Надин Бисмют

Вы замужем за психопатом? (сборник)

(…) у родителей наших был бы немыслим такой разговор, как вот у нас теперь; по ночам они не разговаривали, а крепко спали, мы же, наше поколение, дурно спим, томимся, много говорим и всё решаем, правы мы или нет.

А. П. Чехов («Случай из практики»)

Книга издана при поддержке Канадского Совета по искусству.

L'ouvrage publié avec l'aide du Conseil des arts du Canada.

We acknowledge the support of the Canada Council for the Arts for this translation.

© Editons du Boréal, Montréal, 2009

© Л. Пружанская, перевод, 2016

© ИД «Флю ид ФриФлай», 2016

Предисловие переводчика

Острое и вместе с тем лирическое и нежное перо монреальской писательницы Надин Бисмют российский читатель открыл для себя в начале 2000-х годов. Ее произведения публиковались в журнале «Иностранная литература» и выходили отдельным изданием в Москве. И вот новая книга – сборник из десяти рассказов с почти провокационным названием «Вы замужем за психопатом?».

Надин Бисмют родилась, живет и работает в Канаде, о которой прекрасный поэт и бард Александр Городницкий, прибывший к ее восточным берегам в начале 60-х годов на паруснике «Крузенштерн», написал ставшие впоследствии хрестоматийными следующие строки:

Над Канадой небо сине,

Меж берез дожди косые…

Хоть похоже на Россию,

Только это не Россия

И пояснил позже: «На заснеженном холмистом берегу стояли столь милые нашим стосковавшимся глазам берёзовые рощи, сменявшиеся сосняком. Пейзаж настолько напоминал родное Подмосковье, что у всех защемило сердце».

То же ощущение географической родственности, близости возникает и при чтении прозы Надин Бисмют. И дело не только в сходстве природных и климатических условий, которое ощущается, например, в новелле «Дикое озеро», действие которой разворачивается на лоне канадской природы в летнем детском лагере. «Вообще-то я больше всего люблю березу», – признается юная повествовательница, alter ego Надин Бисмют. Самым ярким образом эта связь проявляется в описании внутреннего состояния ее героинь, которые испытывают те же чувства, что и их российские современницы.

Не случайно Надин Бисмют выбрала для эпиграфа к своей книге фразу из рассказа «Случай из практики» А. П. Чехова: «…у родителей наших был бы немыслим такой разговор, как вот у нас теперь; по ночам они не разговаривали, а крепко спали, мы же, наше поколение, дурно спим, томимся, много говорим и всё решаем, правы мы или нет».

Этот рассказ, в фокусе которого – образ молодой страдающей девушки, был написан Антоном Павловичем без малого 120 лет назад, однако поставленные в нем вопросы, главный из которых – о праве на личное счастье и возможности его осуществления, и в XXI веке для многих остается нерешенным, а потому продолжает волновать и ум, и сердце. И так же, как и раньше, кажется, что у «родителей наших» было все яснее и проще.

Описанные в сборнике события и коллизии, в центре которых всегда стоят ОН и ОНА, разворачиваются сегодня. Место действия – Монреаль с точным указанием районов и улиц, ресторанов и кафе. Как получается, что жительницам этого динамичного и разноликого города – образованным Беатрисам, Ребеккам, Бенедиктам, занятым в большинстве случаев интересной работой и следящим за модными трендами, – не удается устроить то, что раньше называли словосочетанием «личная жизнь»? Почему, вопреки всем их достоинствам и прилагаемым усилиям, счастье практически каждый раз ускользает из рук? И достижимо ли оно вообще? И как согласовать высшую ценность победившего на Западе феминизма – равенство полов – с зависимостью от своих чувств к любимому?

В поисках ответа на эти непростые вопросы Надин Бисмют использует широкую палитру красок. Задор, с которым ее героини смотрят на жизнь, зачастую переходит в черный юмор и сарказм («Вам уже скучно?», «В очереди», «Вы замужем за психопатом?»), местами сменяется растерянностью и сомнениями в себе («Сентиментальный риск», «Несовпадение», «В гостях у Мадам Тротье»), а то и вовсе приводит к опустошению и отчаянию («Вернись, Жюльен!», «Мужчины изменяют, женщины грустят»).

Живя более двух десятков лет в Монреале, по личным обстоятельствам и роду деятельности имея возможность видеть перед собой будни молодого поколения, автор перевода и этих строк может засвидетельствовать: книжка Бисмют верно отражает ожидания и умонастроения нынешних 30-летних.

И хотя писательница подчеркивает, что многое было ею литературно переосмыслено, переработано, основа была взята из жизни и нравов, царящих в хорошо знакомой среде. Да и когда сочинялись эти рассказы, Надин Бисмют было примерно столько же лет, сколько ее героиням.

И все же пусть не пугаются читательницы: ни в одной новелле, даже если у нее грустный конец, никогда не поставлена финальная точка: дверь всегда полуоткрыта и, как у А. Чехова, всегда есть некое ожидание, а значит, надежда…

Монреаль, 21 августа 2015

Вам уже скучно?

Нас можно встретить повсюду. В офисе, магазине, лифте, на мостах, когда мы ведем свои машины или мчимся на велосипедах, а еще – в музеях, метро, у себя дома на балконе, в банках и аэропортах. И не имеет значения, окончили ли мы вуз или самоучки, брюнетки мы или рыжие, полненькие или худышки, служим ли в государственных учреждениях, занимаемся ли ювелирными поделками, работаем ли адвокатессами или ведущими на радио. Все это не имеет значения: главное, что мы – одинокие женщины. Говорите: вам уже скучно? А мы-то вот так кукуем миллионы лет.

Между прочим, в далекие заповедные времена мы сводили с ума олимпийских богов. Из-за нас, божественных русалок, сбивались с пути покорители морей. Впрочем, от той поры не осталось и следа: мы давно превратились в девственниц, ведьм, монашек, куртизанок, гувернанток, вечных курильщиц, молодых матерей-одиночек и старых дев-кошатниц. Сегодня о нас сочиняют сентиментальные или комические (ха-ха!) романы; снимают фильмы, действие которых происходит в «большом городе»; телесериалы о нас конечно же идут в «прайм-тайм»; нам посвящены трактаты о самоусовершенствовании и разные блоги; нашими именами даже называют новые сорта «мартини». Но главное – в другом: мы вызываем жалость. А ведь мы – нежные и добрые, порой даже хорошенькие, и не дуры, и с чувством юмора, так в чем же дело? Почему мы одиноки? Неужели все это – из-за нерешенного конфликта с любимым папочкой? Или виновата дородовая травма, заработанная нами в мамочкином чреве? Если вам есть что сказать, ради бога, поскорее сообщите, потому что услуги психоаналитика нам становятся не по карману.

Наша самая большая мечта – встретить Его, единственного и неповторимого, и ради этого мы готовы на многое. Мы сообщаем это всем – братьям, сестрам, сотрудникам, друзьям и соседям; мы уведомляем мясника из углового магазина и нашу маникюршу, а уж психоналитик и так давно в курсе! Растеряв последние остатки гордости, мы готовы обсуждать больной вопрос даже с нашим Бывшим. Но, конечно, не для того, чтобы он подумал, что мы просимся к нему обратно. Просто нам нужен ОН – Единственный и Неповторимый. Однако никому до нас дела нет, вот мы и барахтаемся в одиночку.

В какой-то момент мы регистрируемся на сайтах знакомств, создаем себе интересный и притягательный образ и заявляем, что хотим познакомиться с серьезным мужчиной для серьезных отношений. И что в итоге? В ответ мы получаем поток ответов вроде: «А ты, сучка, с… ешь?», или «Бабло-то у тебя хоть есть?», или «Вышли фотку своих шаров», да при этом еще орфографических ошибок полно. Вы скажете: но это же ужасно! А мы, между прочим, еще вас пощадили и не процитировали те, от которых уши вянут. Вот почему мы все же предпочитаем более старомодный метод, который за последние лет сорок – пятьдесят хотя и не дал ощутимых плодов, и все же! Мы идем в бары. Нам, конечно, известно, что в этих пристанищах для алкашей кандидаты, прямо скажем, не лучшего качества, но, по крайней мере, их можно увидеть воочию. Не исключено, что, накачавшись как следует спиртным, мы проведем остаток ночи с первым попавшимся. По-вашему, это опрометчиво? Возможно, вы просто насмотрелись дурных телесериалов. «Первый попавшийся» прижимается к нам, не церемонясь, срывает с нас трусики (платье-то его не интересует!), но вскоре убеждается, что от выпитого пива у него ослабли не только мозги. Впрочем, подобный сценарий, скорее, – исключение: обычно наша ночь завершается в одиночестве за тарелкой la poutine[1]. И при этом плевать нам на перспективу прибавить лишний грамм: ведь на следующее утро никто не помешает нам заголодать на три дня или, в крайнем случае, сесть на зверскую диету из грейпфрутового сока. Если только нас не отвлечет наш любимый котик. Или вы, может быть? На самом деле – никто, и уж конечно не мужчина, которого мы ждем (а он все не идет и не идет!), и это очень обидно, потому что, судя по всему, проходят-пролетают «наши лучшие года», а ведь так хочется, чтобы Он появился до того, как даст о себе знать закон земного притяжения.

И все же мы не падаем духом, так как если ЭТО случилось с другими, то почему не произойдет с нами? А узнаём мы вот что: в одной юридической фирме в самом центре города работает адвокат, который разместил на экране компьютера фотографию своей невесты; в самом дорогом районе Монреаля, на горе Мон-Руайаль, живет человек, который пригласил свою подружку переехать к нему в свой роскошный дом; недалеко от Северного полюса один мужчина заказал на сайте www. Amazon.сом кулинарные книги Джэми Оливер, чтобы готовить вкусненькое своей бесценной половине. Вот, пожалуйста, значит, судя по этим случаям, не перевелись еще мужчины, способные на поступок! И хотя такие рассказы возбуждают воображение, приходится все же признать, что больше они смахивают на красивые сказки. Ситуация напоминает дезодорант, который не должен оставлять следов на темном платье: повсюду его рекламируют, и похоже, что он и впрямь существует и очень даже эффективен. Но только где его найти? Вы как будто сомневаетесь? А ведь есть такое, есть! Честное слово!

Потому что невероятное, нежданное и негаданное – черт возьми! о чудо! – все же наступает. Мы знакомимся с мужчиной и сразу чувствуем: вот оно! Свершилось! Да! Наконец-то! Хорхе (именно Хорхе, произносим раскатистое «р») – это наш тренер по серфингу в Мексике. В его обществе мы проводим пять-шесть дней на пляже, потягивая «пина калада», и занимаемся любовью в его хибарке, где нет электричества, зато навалом скорпионов, которых он проворно отгоняет от нас. По возвращении в Монреаль мы бежим за телефонной карточкой, чтобы звонить ему в любое время дня и ночи. Наш роман с Хорхе – это сильно! Это – в полном смысле слова любовь с первого взгляда! И он, конечно, мечтает переехать на постоянное местожительство в Канаду. Мы, конечно, понимаем, что это слегка опрометчиво – на что будет жить Хорхе, окажись он здесь? Однако мы звоним в посольство, чтобы узнать, как надо действовать, чтобы ему получить визу. По-вашему, мы слегка того? Какие же вы, право, подозрительные! Вы просто не знаете Хорхе! Такого второго не найдешь! И когда вдруг он перестает нам звонить, а ведь клялся в любви, у нас каменеет сердце. Вы-то, конечно, в таком исходе и не сомневались, ну спасибо вам! И все же, можно или нет познакомиться с мужчиной, который бы жил с нами в том же часовом поясе?

Конечно же да! И вот мы попадаем под обаяние Андре (только, пожалуйста, без раскатистого «р»!). Андре – это наш бывший однокурсник, с которым мы случайно встретились на улице, или наш новый коллега по работе, или, в конце концов, официант нашего любимого ресторанчика. С Андре-то мы проводим гораздо больше, чем какие-то пять-шесть ночей: мы с ним проводим целых пять или шесть недель. Невероятно, но факт! Мы названиваем ему по десять раз на дню, посылаем ему игривые эсэмэски, пока он заседает на важных совещаниях, на всех парах мчимся к нему домой в час ночи и уединяемся с ним на уик-энды, в результате чего наши не на шутку встревоженные родители объявляют нас в розыск. Да, с Андре у нас – полная идиллия, как вдруг – все: конец! Вы говорите, ЧТО вас это не удивляет? Странно, однако. А вы не задумывались до этого, почему Андре был одинок в момент, когда вы его встретили? Вот-вот! Оно самое! Просто он, как огня, всегда боялся серьезных отношений. Да! Андре – нарцисс, невротик, алкоголик и меланхолик, короче – патологический тип, которому необходима медицинская помощь. Поэтому лучше нам держаться от него подальше, чтобы вдруг не прикипеть душой, правда ведь? Ну, да. Это правда, что Андре не все время так уж невыносим. В жизни, однако, может случиться и так, что расставание происходит не по причине психического расстройства. Иногда отношения портятся на исходе нескольких недель, потому что Он не понимает, что нам не нравится, когда он лезет в наш холодильник и съедает, например, все оливки, а сохнущие косточки от них оставляет на кухонной стойке. Нас трясет, когда, выходя из душа, он вытирается нашим банным полотенцем, в то время, как ему было сказано взять другое в стенном шкафу. И нас бесят его смешки по поводу лучшей соли в мире – марки «Геранд» (послушать его, нет никакой разницы с «Сифто»), но извините, разница-то между ними есть и еще какая! И если бы не его нерешительность и если бы он действительно захотел меняться, он бы эту разницу обязательно почувствовал. Вы скажете: но какая в этом трагедия?! Однако есть замечание посерьезней: проблема Андре (мы ее сразу не заметили, так как шли на поводу собственных феромонов) в том, что в нем не хватает размаха. В нем нет «умпф». Вы не знаете, что такое «умпф»? Это трудно описать. Это нечто, что нас возбуждает, притягивает, возносит к высотам, и когда в мужчине отсутствует «умпф», это, может, звучит и жестоко, но приходится признать, что с ним как-то скучно. Согласны, нет в мире совершенства! А Андре всего лишь мужчина. Но он мог бы быть поярче, поживее, не так ли?

По-вашему, уж больно многого мы хотим, притом что сами мы – порядочные зануды? Ну да, нам-то заранее известно, что вы нам скажете: вы считаете, что нужно хватать первого встречного, раз уж такие у нас отчаянные дела? Вы считаете, что раз мы одиноки, у нас нет права выбора? Ваша бабушка не говорила вам, что, прежде чем встретить принца, нужно перецеловаться с кучей жаб? Вы скажете: вот именно, разве с вас недостаточно жаб, которых вы встретили в Интернете, в барах, в Мексике и здесь, на месте? Разве беда не в этом? Вы нас приперли к стенке. И мы думаем: а может, и вправду, бедолага Андре был не так уж плох? Может, мы слишком много требуем? Носимся с каким-то идеалом! А вдруг и такого никогда больше не встретим? Мы звоним в панике Андре, но тут нас ждет облом: он уже встречается с Амели. От неожиданности у нас отвисает челюсть. Затем мы берем себя в руки и говорим себе: «Амели Андре быстро надоест: в нем не хватает размаха». Но первое, что мы узнаем, что в его мобильнике уже закачано 100 фотографий их последней поездки в Нью-Йорк, что они уже успели купить квартиру и что он готовит ей на ужин в субботу fettuchine alle vongole. Вы скажете: это ли не «умпф»? Да вы просто ничего не поняли: «умпфу»-то Андре научился благодаря нам! Это мы его изменили, можно даже сказать, перевоспитали, вот и все. Да и, к слову сказать, fettuchine alle vongole, посоленное «Сифто», это прямо скажем, не бог весть что!

Вы считаете, что уж больно мы все усложняем. Впрочем, мы и сами о себе того же мнения. Вы постепенно разочаровываетесь в нас. Вы уже почти готовы поверить, что наш удел – одиночество до конца наших дней и что если наша жизнь – сплошная мука, то на это есть причины. Мы и сами постепенно приходим к этой мысли. Мы уходим в себя, анализируем свои мысли и чувства и решаем наконец, что пора справиться с одиночеством. И мы находим себе увлечения: поливаем укропно-помидорную рассаду на балконе, завешиваем холодильники раскрасками любимых племяшек, замораживаем остатки говядины по-бургундски, принимаем ароматизированные ванны, разгадываем кроссворды, судоку, паззлы, состоящие из двух тысяч кусочков, мы рано ложимся спать, мы даже не отвечаем на звонки непонятно по какой причине вновь объявившегося Хорхе, но, собственно, так всегда и бывает! Обо всем этом нас еще раньше предупреждали наши старые тетушки: и заметьте, насколько они были проницательнее наших бабушек: «Ты найдешь в тот момент, когда перестанешь искать».

Так вот мы вам и заявляем: мы его нашли, и на сей раз это то самое. Он живет в городе, он не извращенец, не алкаш, к нему не приставишь суффикса «ик» (параноик, меланхолик), а только «ика»: фантастика! В нем такой размах, и «умпфа» в нем хоть отбавляй! Нет ничего сильнее нашей любви! Никогда в жизни мы не испытывали ничего подобного! Как его зовут? А зачем вам знать? Ну если вам так интересно, назовем его Жаном-Марком. Как его фамилия? Ну, и любопытные же вы! Может, вы хотите его портрет? Да нет же, не стесняемся мы, и он – не 90-летний старик. Ему только что стукнуло 40. И никакой он не урод: если бы вы его увидели (о, если бы такое случилось!), вам бы сразу стало ясно – он как две капли воды похож на Хьюга Гранта. И хватит вам гадать на кофейной гуще. Да расслабьтесь же вы наконец, никакой он нам не родственник, долго же до вас доходит! Да, у него кто-то уже есть. Вы, конечно, злорадствуете? Действительно, Жан-Марк не вполне свободен, это правда, вы все правильно поняли. Ну, конечно, эта ситуация далека от идеальной, но вы же сами видите, куда нас завел поиск этого самого идеала. Сидеть скукожившись в ванне, при свете свечей, изготовленных с использованием зеленого чая, убеждая себя, что это и есть счастье? Но это же не так! Счастье – оно сейчас, счастье – это Жан-Марк. Впрочем, он и раньше им был, даже до нашего знакомства. Что-то подсказывало нам, что не напрасно же мы ошибались, что наши неудачи должны были подвести нас к чему-то уникальному, исключительному, и вот он явился, этот супермужчина! Жан-Марк бывает у нас после обеда по воскресеньям и несколько раз по вечерам в будни, и нам вместе так весело! Боже, до чего же с ним весело! Мы любим его – и это впервые в жизни, и ничто на свете не может помешать нашему чувству. Конечно, это сплошная мука: мы бы хотели видеть Жан-Марка гораздо чаще, и как было бы хорошо, если бы он отвечал на наши звонки, даже когда другая маячит где-то рядом. Но не беспокойтесь, это скоро кончится, так как он от нее скоро уйдет, он сам нам это сказал. Вы не верите? Что ж… Вы только что считали нас дурочками, вы даже сочувствовали нам, когда мы рассказывали о помидорах и судоку, а теперь вы убеждены, что мы являемся полными идиотками? Господи, да ваша беда в том, что вы никогда не испытывали сильного чувства, да и к тому же смотрели на жизнь через шоры! Да он точно уйдет от нее: если бы он любил ее по-настоящему, как любит нас! А иначе что он делает в нашей постели, пока его мадемуазель берет уроки тенниса или развлекается с подружками? Секрет нашего успеха у Жана-Марка: не торопить его, сохранять легкость отношений и чувство юмора. Она и так его достает беспрестанно со своими вопросами типа: «Где ты был?» или «Ты не забыл забрать мои вещи из химчистки?». Можно подумать, она сама за ними съездить не может! Эта девица просто понятия не имеет о том, что такое быть одной. Форменная зануда, да еще и вцепилась в него как! Но вы, наверное, думаете, что мы готовы на все ради Жана-Марка. Ошибаетесь! Всему есть предел, и мы не собираемся выплясывать вокруг него бесконечно! Это правда, что мы постепенно привыкли ждать его с вазочкой мороженого у телефонного столика. Конечно, мы не можем не замечать смены времен года, кстати, именно на них мы указываем, когда выдвигаем перед Жаном-Марком ультиматумы, то вслух, но в основном про себя. То мы кричим: «Если до Рождества ты от нее не уйдешь, все: конец!», то заявляем: «Если ты до лета с ней не порвешь, можешь меня забыть!» Но вы-то думаете, что даже если он делает вид, что внимательно слушает нас, наше дело заранее проиграно? Потому что эта клоунада Жан-Марка продлится всю жизнь и он непременно будет изменять нам с другой? Да вы не знаете, о чем говорите, но, если угодно, имейте в виду, что такая мысль уже приходила к нам в голову и она повергает нас в ужас. Так, может быть, и нет ничего плохого в том, что наша мечта не сбывается и, судя по всему, ей и не сбыться? На прошлой неделе Жан-Марк сообщил нам, что Она беременна. Это случайность, неожиданность, короче, подлянка какая-то. Да к чему подробности? Но поскольку из-за этого мадемуазель вынуждена прекратить уроки тенниса и развлечения с подружками, визиты Жан-Марка делаются все реже, а нам все труднее дозвониться до него по мобильнику. И все же позавчера мы оставили ему сообщение: «Ау! Мудак-осеменитель, где ты?» Честно говоря, мы и не рассчитываем, что он нам перезвонит.

А о чем мы, собственно? Ах да… Нас можно встретить повсюду: в магазинах, на улице, в банках и музеях. Мы – ваши сестрички, подружки, коллеги, соседки. У вас никого нет на предмет знакомства? Мы – незамужние женщины. Мы – женщины-одиночки. В старые добрые времена надо всем царили боги и герои, а мы были богинями и русалками. А потом от всего этого не осталось и следа…

Несовпадение

Серым апрельским днем Жером прибыл к нам на такси. Мы с мужем ждали его у окна гостиной. Наш гость еще вытаскивал из багажника свой чемодан, а Бенуа побежал открывать ему дверь.

– Сколько лет, сколько зим!

– А ты совсем не изменился!

Разгладив стопку простыней на диван-кровати и убрав из подушки высунувшееся перышко, я пошла в коридор встречать Жерома.

Жером – друг моего мужа. Двенадцать лет назад он уехал жить во Францию, где нашел работу монтировщика сцены. Я видела его лишь на фотографиях. В жизни он выглядел старше. Бенуа нас представил друг другу:

– Жером. Каролина.

Мы расцеловались, и Бенуа потащил чемодан в гостиную. Я повесила кожаную куртку Жерома на вешалку.

– Добро пожаловать в наш дом, – гостеприимно заворковала я, при этом потихоньку сминая перышко в руке.

Жером ответил «Спасибо!» и, бросив взгляд себе под ноги, тут же заявил, что у нас великолепные полы. Это банальное замечание, высказанное несколько секунд спустя после его прибытия, навело меня на мысль, что Жерому, судя по всему, было бы куда приятнее провести недельку в обществе одного Бенуа. В тесной мужской компании они могли бы поесть так, как им хочется, попить пивка и обсудить нас, женщин, – врагов рода людского. Жером-то приехал на десять дней в Монреаль, чтобы прийти в себя от разрыва с его девушкой. В Париже ему никак не удавалось ее забыть. Он донимал ее телефонными звонками. Ночью он мчался на своем мопеде через весь город ради того, чтобы позвонить ей в дверь. Беатриса работала пресс-атташе у одной популярной певицы. Она свела его с ума, так что он, чтобы не дойти до самоубийства, был вынужден ходить к психологу. Обо всем этом минувшей осенью он поведал Бенуа по электронной почте, и именно это повторял мне мой муж в последние три недели, предшествующие его объявлению о том, что к нам приедет Жером.

– Это полы из сосновой доски, – сказала я. – По ночам они скрипят. Днем тоже, но днем не так заметно.

Бенуа включил кофеварку и стал мыть на кухне чашки. Я выбросила перышко в мусор, вытащила из холодильника сырые овощи на закуску и затем пошла в свою комнату, вертя в руке веточку сельдерея. Я перевожу рекламу, и у моего компьютера всегда высится гора срочных заказов. В тот день речь шла о рекламном проспекте производителя автомобильных шин, выпустившего модель, которую невозможно проколоть. Благодаря абсолютно новой технологии укрепления боковых поверхностей, даже сдувшаяся шина могла продолжать свое движение на расстоянии более двухсот километров. Мне не слишком было ясно благодаря чему, при этом сам принцип я усвоила.

Бенуа заказал столик в углу ресторана, но, когда из полураскрытой двери гостиной до нас донесся храп Жерома, мы решили его не будить, а я приготовила бутерброды с яйцом.

– Это из-за разницы во времени, – пояснил Бенуа.

– Или из-за волнения. А куда делся майонез?

Бенуа открыл бутылку чилийского столового вина и разлил его по бокалам.

– Я действительно никогда его таким не видел.

– Мне кажется, ему как-то неловко со мной.

– Он даже не хочет ехать к своим в Сент-Адель. Говорит, что ему ничего неохота делать, разве что гулять по городу, ходить в кино, короче, без всякого напряжения чтобы…

Я задумалась на минуту.

– Ты ему сказал?

Я сполоснула тарелки, и Бенуа, сделав вид, что не слышал моих слов, вновь разлил нам вино в бокалы.

– Я знаю, что ты ему сказал.

– Ну да, сказал. Он же мой друг. А что это меняет?

– А то, что он меня стесняется.

– У Жерома своих проблем хватает. И в чужие глупости ему некогда вникать.

– Ах, это были глупости? Да ты едва ли не ушел с ней. В ее убогую однушку, где еще и за отопление плати отдельно. Романтичная была бы жизнь!

– А с тобой она какая, моя жизнь?

Прежде чем пойти лечь спать, я вытащила из шкафа полотенце и положила его на кухонный стол для Жерома.

Пароль в компьютере моего мужа я нашла лишь с третьей попытки. Мое и его имя не подошли, зато имя любимого писателя открыло мне доступ к его личной переписке. Ее звали Кати. Она писала с большим количеством орфографических ошибок, и, если судить по неумеренному использованию знаков препинания, эта Кати, видимо, полагала, что знаки препинания созданы для изображения улыбок, гримас и дурного кокетства. Я представляла ее похожей на юных девушек, которые порой встречаются мне в метро: что-то вечно щебечущая, в джинсах с заниженной талией, из-под которой виднеются трусики-стринги в горошек, а наверху – свитерок в обтяжку, закрывающий только грудь и при этом доходящий до розового пупка. В мейлах, адресованных Жерому, инфантильные признания моего мужа явно компрометировали его статус преподавателя литературы. Он говорил о Кати, как «о сладком наркотике». Жером пояснял: с его точки зрения, любовная страсть – это настолько темная тайна, что она вгоняет его в убийственный раж, особенно когда некий Арно отвечал с мобильника Беатрисы. За несколько дней до Рождества, когда дирекция колледжа отстранила от работы моего мужа, он объяснил мне причину и рассказал обо всем в деталях.

– У тебя любовная связь с семнадцатилетней студенткой, – закричала я, грохнув три стакана и две тарелки о кухонный пол.

Мой муж пошел за веником и совком, но на следующий день я обнаружила мелкие осколки стекла в горшках с цветами.

Я сделала вид, что сплю, в то время как Бенуа одевался в своей комнате, и, прежде чем встать, дождалась полной тишины в квартире. В кухне приятно пахло кофе. Бенуа оставил мне записку: они уехали погулять по центру, а во второй половине дня, скорее всего, пойдут в кино. Они потом мне позвонят. На кухонной стойке остались две бутылки «бордо», и, когда я доставала из холодильника молоко, я заметила на тряпке следы фуа-гра. В ванной комнате на стиральной машине остался несессер с туалетными принадлежностями Жерома. Я оглядела гостиную. Диван-кровать была идеально убрана, полотенце сушилось на спинке стула, а на чемодане лежала книжечка с загнутыми страницами. Интересно, подумалось мне, оставил ли Жером все в порядке, потому что Бенуа поведал ему, что вначале я была против его приезда и поэтому ему хотелось как можно меньше напоминать о себе. И дело вовсе не в том, что я любой ценой хочу сохранить свой брак. Но не бывает ли так, что супружеская пара, у которой дела и без того плохи, принимает у себя разбитое сердце ради того, чтобы при помощи особого гостеприимства излечить свои собственные душевные раны? Да и вообще, как Жером, осведомленный о нашей ситуации, мог рассчитывать на умиротворение в нашем доме? У меня в голове засел образ бомжа, пришедшего просить милостыню в самый захудалый район большого города. И это было еще не все: поселилась бы я у людей, сознавая при этом, что обманута своим мужем? Мне бы совсем не хотелось, чтобы мой некий двойник проживал у меня в гостиной. Но мой муж настоял: «Нам сейчас лучше не быть один на один». Он также добавил что-то насчет необходимости всем нам абстрагироваться от своих эмоций, а затем заключил: уже слишком поздно, так как Жером купил билет на самолет.

Поскольку непрокалываемые шины были тем самым изобретением, которое позволяло водителям избегать опасных ночных простоев на обочине дороги, во время которых они пытались заменить колесо, главным преимуществом их была безопасность. Зазвонил телефон.

– Алло.

Молчание.

– Слушаю вас.

– Бонжур, – ответила женщина с явно французским акцентом. – Извините за беспокойство, но я… подружка Жерома. Можно его?

– Нет. Он уехал на весь день с Бенуа.

– А вы – кто?

– Я – жена Бенуа.

– А можно мне позвонить Жерому на мобильный вашего мужа?

– У него нет мобильного.

– Правда?..

Я уловила в ее голосе нотки недовольства.

– Это говорит Беатриса. Вы можете передать Жерому, чтобы он мне перезвонил?

– Беатриса?

– Да. Мне нужно, чтобы он перезвонил. Это возможно? И пусть не обращает внимание на разницу во времени. Это не имеет значения. Передадите?

Я сказала Беатрисе, что передам ее сообщение, но после этого я уже не могла продолжать свою работу. Я приняла душ, а затем пошла по магазинам. На улице светило яркое солнце и продавщицы цветов выставили на тротуар горшки с тюльпанами. В угловой кафешке я купила стакан лимонада с соломинкой, а затем пошла обратно, не выпуская соломинку изо рта. «Да, – думала я, – после всего, что случилось, мне нужно было уйти от Бенуа. Нужно было поступить, как Беатриса, которой был не нужен Жером, пока он жил в Париже, но которая теперь названивает ему в Монреаль. Бенуа бросился бы за мной, искал бы меня повсюду. Он скучал бы по мне, волновался бы, мучался бы угрызениями совести».

Сидя на полу у диван-кровати, я смотрела по телевизору документальный фильм о потеплении климата на планете: в фильме говорили о необходимости потребления горючих материалов. Господи, но я-то тут при чем? В настоящий момент уйти от Бенуа будет выглядеть дешевым трюком. Уж если так поступать, то раньше надо было! Пока шли титры, мой взор упал на книжку Жерома. Она была написана неизвестным мне японским автором. Сами собой мои пальцы потянулись к молнии его чемодана. Его брюки, майки и трусы были аккуратно сложены. Внутренний карман оттопыривался: в нем лежал флакончик с антидепрессантами. Положив все на место, я закурила сигарету.

– Что значит «он встретил девушку»?

Мой муж пил воду из-под крана.

– Я только что тебе объяснил. Мы сидели после обеда под зонтиками в баре на улице Сен-Дени. Светит солнце. У людей – прекрасное настроение. Жером познакомился там с девушкой.

– С девушкой, говоришь. И он так просто бросает тебя и удаляется с ней? Не к ней ли домой? Я-то думала, что вы в кино собирались.

– Понятия не имею. Я попытался его отговорить, но он не реагировал. Он, скорее всего, пошел с ней в «Холлидей Инн». Он купил авиабилет, к которому прилагаются две бесплатные ночи в этом отеле.

Я представила себе гостиничный номер: цветастое покрывало, стены пастельных тонов и двойные, непроницаемые для шума окна.

– А тут, кстати, Беатриса звонила.

– Ага. Они, кажется, случайно пересеклись где-то на прошлой неделе. Когда он сказал ей, что собирается на десять дней в Монреаль, ей аж поплохело.

Мой муж выпил второй стакан воды, а затем двинулся ко мне с поцелуем. Его рука проскользнула мне под блузку и погладила мою грудь. За желтыми шторами спальни садилось солнце. Мы задели бедрами угол стола и начали в спешке раздеваться.

– От тебя пахнет пивом, – сказала я, но мой муж ответил, что они пили только «сангрию», правда, пару графинов…

Остальное произошло при полной тишине. Затем он пошел за бутылкой «бордо», паштетом из гусиной печенки и пачкой сухариков. Он уже вновь запрыгивал в постель, когда зазвонил телефон.

– Это наверняка она, – заметил он.

– Ну что, ответим ей и скажем все как есть? Мой муж нахмурился.

– Лучше пусть оставит сообщение на автоответчике.

– Она что, страдает бессонницей? Сейчас там у них во Франции два часа ночи.

– Она – классная девица. Очень хорошая. Когда я был у Жерома два года назад в Париже, она пригласила нас в Нормандию к своим родителям. Уверен, что она тебе бы понравилась.

– Но она глупо как-то себя повела по телефону. А если бы ответил Жером?

– У него есть ключ от нашей квартиры. Я сказал, чтобы он чувствовал себя как дома.

Звонки стихли. Мой муж покачал бокалом вина и понюхал его, прежде чем отхлебнуть глоток.

– Знаешь что, Каро? Мы сегодня обсуждали все с Жеромом и пришли к выводу, что я явно промахнулся. Бессознательным образом я, возможно, специально совершил грубейшую ошибку, из-за которой начальство колледжа пошлет меня на все четыре стороны. Учитывая расход времени, которое у меня отнимает работа в колледже, я бы мог закончить свой роман только через пять лет.

Это высказывание мне явно не понравилось. Так, значит, в основе ухудшения наших отношений находились литературные амбиции моего мужа? Я натянула простыню себе на грудь, но телефонный звонок заново разорвал квартирную тишину.

– Она, видать, не в себе?

– Она просто по-своему любит его.

– Ты за нее заступаешься, потому что вы с ней похожи. Только ты-то подлее ее. Ты не бросил меня из-за твоей киски Кати. А она-то, по крайней мере, ушла с другим.

Мой муж намазывал ножом паштет на сухарик. Где-то в саду соседи открывали шашлычный сезон, и легкий ветерок доносил в спальню дымок от жареного мяса. Когда же наконец телефон затих, я проглотила застрявший комок в горле и отхлебнула вина.

– Да она просто свихнутая. Вот поэтому он ее и любит. Вам, мужикам, только такие и нравятся.

– Может, хватит? До сих пор все у нас вроде было нормально.

– Ты за себя говори. А я уверена, что твоя Кати в свои семнадцать лет – уже законченная истеричка. Выпить целую бутылку шнапса вечером, потому что ты не пришел к ней из-за того, что в последнюю минуту нам достались билеты в театр… Во всяком случае, это будет та еще стерва!

Бенуа положил нож на край своей тарелки. Он прищурился, челюсти его сжались. Я торжествовала.

– А тебе откуда знать?

Я хрустнула сухариком и, прежде чем сделать глотательное движение, выпалила:

– A-U-S-T-E-R. Мог бы выбрать пароль пооригинальнее. Почему ты тогда просто не взял годовой отпуск за свой счет? Я узнала обо всем за две недели до того, как вы начали обжиматься в спортзале колледжа. Я же читала все ваши мейлы. Я знаю, что ты приволок ее сюда, а я-то в это самое время ухаживала за своей сестрой после того, как ей удалили матку. Как вообще ты на такое был способен?

Бенуа надел трусы.

– Ты влезла в мою почту? Ты и впрямь это сделала?

– А ты что, не мог пойти с ней в отель? Или тебе тоже нужны были бесплатные ночевки в «Холлидей Инн». Да ты еще и скряга!..

Дверь его комнаты захлопнулась, и мне стало ясно, что он пошел менять пароль на своем компьютере. На улице также громыхнули дверьми, и вскоре запах жареного мяса улетучился. Телефон все еще звонил. Я перенесла тарелки со стаканами на кухню, затем проверила автоответчик: никаких сообщений. Сидя на краю диван-кровати в гостиной, Бенуа смотрел по телевизору новости. Сообщали, что одна крупная американская компания объявила о банкротстве.

– Я буду спать здесь, – заявил он.

Жером вернулся на завтра в полдень, тут-то Бенуа и явился наконец из своей комнаты. Наш гость имел сияющий вид, он явно приободрился. Он принес из булочной багет, ветчины и шоколадные эклеры. Оставив все это нам на кухне, он ушел переодеваться в большую комнату. Думаю, перед этим он сполоснулся под душем в отеле «Холлидей Инн».

– Ты хоть убрал его постель?

Мой муж пожал плечами, а я ничего не добавила. В любом случае, подумалось мне, – к чему делать хорошую мину при плохой игре? Тем хуже, если простыни на диван-кровати так и остались не убраны. Я приготовила бутерброды и сделала салат. Жером вернулся на кухню, одетый в черные брюки и серый свитер, который обтягивал его мускулистую грудь.

– Вчера часа в три звонила Беатриса, – заявил за едой мой муж.

Жером вздохнул.

– Я перезвоню ей из автомата.

– Можешь отсюда, – сказал мой муж. – Минута стоит всего лишь восемь центов.

Жером выстроил в тарелке маленькую горку из огуречных долек.

– Я оставил ей ваш номер только на крайний случай. Извините, а?

– Ей, видимо, страшно тебя потерять. Она же обещала тебе, что будет стараться изо всех сил, чтобы ваши отношения наладились, разве не так?

– Слова, слова, – прошептала я, пока мы вынимали из коробочки эклеры.

Мой муж чуть не убил меня своим взглядом.

Полистав кинорасписание на неделю, они пошли на американский фильм, который еще не вышел в Париже и в котором, судя по всему, было полно автогонок и выстрелов.

Оставшись одна, я закончила перевод рекламной брошюры о производстве шин и, приняв ванну, завернулась в халат. Когда я поливала на кухне цветы, зазвонил телефон.

– Алло.

– Можно Жерома?

Это была девушка.

– Его нет дома.

– Это Камилла. Вы можете передать ему, чтобы он перезвонил. Мы с ним познакомились вчера, у него есть мой номер.

Повесив трубку, я задумалась: а может, и мне нужно было сделать то же самое? Изменить мужу, ради утешения. Или ради мести за себя, или чтобы забыться. В конце концов, не важно зачем. Но с кем? С толстым соседом с третьего этажа? С официантом соседнего кафе, который по возрасту мне годится в сынки? С кем? Я случайно пролила воду на пол. Никого вокруг не было.

В тот вечер, сидя в ресторане, мой муж погладил меня под столом по ляжке, а Жером признался нам, что его психотерапия пошла ему на пользу. Впившись зубами в говяжий антрекот, он утверждал, что отныне способен отделить ложь от правды в своих взаимоотношениях с другими, а также осознать свои глубинные желания.

– А что, есть желания не глубинные?

Мой муж бросил мне упрек: зачем задаешь дурацкие вопросы? Я пожала плечами и сказала Жерому, что я уже думала начать сеансы психотерапии, чтобы излечиться от моей органической неспособности быть счастливой, но потом решила, что это ничего не даст.

– У меня, наверное, возникло бы ощущение, что кто-то роется в моем мусорном ведре.

– В любом случае, – сказал мой муж, – в этой области полно шарлатанов.

Они стали спорить, кому платить счет за ресторан, и Жером в результате взял верх. Стояло полнолуние. Мы дошли пешком до одной модной таверны на бульваре Сен-Лоран, пол в ней был усеян скорлупками от арахиса. За биллиардным столом висел телефон, освещенный красной лампочкой, и Жером пошел звонить Камилле. Полчаса спустя она появилась на пороге. Эта высокая брюнетка беспрестанно курила, что, впрочем, никак не портило цвета ее ярко накрашенных губ. Немного пошептавшись, Жером с Камиллой изобразили несколько па там, где уже танцевали другие парочки. В какой-то момент Камилла объявила, что уходит, так как завтра с утра ей рано на работу. Она работала стилистом в каком-то модном журнале. Жером пошел проводить ее за дверь, и я увидела, как они поцеловались на прощание.

– Беатриса гораздо ее красивее, – шепнул мне мой муж, покачав головой.

– Не всегда это главное, – ответила ему я.

Он заказал еще три пива.

Как образцовый турист, Жером целую неделю гулял по городу, иногда в одиночку, иногда с Бенуа. Как-то вечером, когда он выпил, мы сопроводили его в казино. Час спустя, когда Жером уже спустил четыреста долларов в джек-пот, Бенуа дернул его за рукав, чтобы оторвать от стула.

– Пошли вы все, – огрызался Жером в такси, на котором мы возвращались домой. – Я бы все отыграл.

Наконец в субботу вечером позвонила Беатриса. Растянувшись на диван-кровати, Жером читал своего японца. «Может, он по-прежнему ищет внутреннее равновесие, что-то вроде в духе «дзен», – подумалось мне.

– Это тебе звонят.

Жером взял трубку и тут же закрыл за собой дверь. Я трижды постучала в комнату моего мужа. Он сидел за своим компьютером, на экране высвечивалась черно-желтая шахматная доска.

– Я играю против одного крутого хорвата.

Из усилителей неслись электронные звуки. Я села на старую кушетку и сказала Бенуа, что Жером сейчас разговаривает по телефону с Беатрисой.

– И что тут такого? Что она, исчадье ада, по-твоему?

– Но ведь именно из-за нее он пытался вскрыть себе вены.

– Это Жером тебе такое сказал?

– Это было в его электронной почте.

Мой муж нахмурился.

– Ты и его мейлы читала?

– В том состоянии, да…

Я перелистнула старый литературный журнал, который валялся поодаль.

Десятью минутами спустя хорват выиграл партию, и Бенуа смачно выругался, поставив свой компьютер в «режим энергосбережения». Я уставилась на черный экран, пестрящий металлическими искрами.

– Если бы для пароля ты хотя бы взял мое имя, я могла бы подумать, что ты меня любишь…

Мой муж опустился на кушетку и притянул меня к себе так, чтобы я могла сесть ему на колени. Пока он был внутри меня, полы заскрипели в коридоре за дверью и мы прекратили наши движения. Но когда шаги удалились в сторону кухни, мы начали опять. Застегивая брюки, мой муж спросил меня, действительно я думала о том, что сказала накануне в ресторане, то есть о моей органической неспособности к счастью.

– Все в порядке, любимая, да?

Я ответила ему, что пора бы купить ему новые брюки, ведь старые уже все вытерлись. Когда мы вышли из комнаты, Жером курил сигарету на кухне.

– Она мне клянется, что все будет кончено, если я не вылечу в Париж сегодня вечером.

Его сотрясал нервный смех. Мне захотелось есть. Я поставила кипятить воду, чтобы разогреть томатный соус.

– Она скучает по тебе, – сказал мой муж.

– Ты сообщил ей, что твой рейс – послезавтра?

– Она хочет, чтобы я переехал к ней жить.

Мой муж открыл вторую бутылку «бордо», а Жером помог слить мне макароны через дуршлаг.

– Живи у нас сколько хочешь, – шепнула я ему на ухо.

За ужином, поскольку все молчали, я спросила у них, знают ли они о том, что на рынке теперь появились непрокалываемые шины.

– А для мопедов они тоже выпускают? – поинтересовался Жером.

– Не думаю.

Мой муж, который, чтобы выручить немного денег, собрался в конце января продать свою «Джетту», сказал, что не верит во всякие гаджеты, которые к тому же противоречат законам физики. По его мнению, шина должна была сдуться, по крайней мере одиножды за свою жизнь, или, что еще точнее, просто оказаться проколотой, что и подтвердило бы, что это шина, а не черт знает что. Короче, шина – это шина. Я пододвинула несколько хлебных крошек к своей тарелке.

– А применима ли эта же теория к мужчинам?

Жером убрал все со стола, добавив затем, что это вопрос сложный для всех.

На следующий день мой муж сказал, что ему нужен тонер для принтера, и Жером поехал с ним в центр города. В квартире было темно, когда я вышла из своей комнаты. На кухне стояла тишина, предвечерняя тишина, от которой не остается никакой надежды на прогресс, пусть даже и цветы на подоконниках зелены как никогда. Я лежала в ванне, когда в квартире послышались шаги. Я надела халат. Мой муж был занят установкой нового тонера.

– Ты хочешь распечатать твои главы?

– Может, попробую первую.

На кушетке валялся разноцветный пакет магазина «Бенеттон».

– Ты купил брюки?

– Нет, это Жером выбрал свитер для Беатрисы.

Я заглянула в пакет и раздвинула упаковочную бумагу. Это был свитер из синтетики бирюзового цвета. Вырез буквой V, a манжеты отделаны белыми жемчужинками. На круглом столике завибрировал принтер и начал выплевывать листы бумаги с черными и цветными полосами.

– Жером поехал встречаться с Камиллой, – продолжал Бенуа, довольный тем, что ему удалось наладить принтер.

– Ему не хочется, чтобы пропала вторая ночь в отеле.

Я поправила упаковочную бумагу, и мы сели перед телевизором есть пиццу с шампиньонами. Затем мой муж вернулся к себе в комнату, прихватив баночку пива. Я вымыла тарелки и закурила сигарету. Пуская кольца дыма, я думала, сколько еще времени я проживу с Бенуа. Буду ли я через год сидеть за столом на той же кухне? В десять часов я постучала в дверь его комнаты. Черные от текста страницы теперь лежали на поддоне принтера, а сам Бенуа был занят игрой в шахматы.

– Ты идешь спать?

– Сейчас. Я как раз сейчас уделаю хорвата.

Я увидела пакет «Бенеттона» на кушетке и сказала мужу, что он мог бы и мне купить подарок, как это сделал Жером своей Беатрисе. Я сказала ему, что он – элементарный эгоист, который изменял жене со своими студентками, который к тому же предпочитает играть в шахматы, вместо того чтобы писать дурацкий роман, ради которого он, между прочим, поставил под удар свою карьеру.

– Дурацкий роман?

Я расстегнула блузку и надела свитер Беатрисы.

– Да ты просто старая сдувшаяся шина, – сказала ему я.

– Ты что? Сними сейчас же, это – не твое.

– А что, померить нельзя? Может, я такой же куплю. Может, я стану некой Беатрисой, которая бросит тебя ради некоего Армана. И что ты на это скажешь, а?

Я повернулась направо, затем налево. Ткань была свежей и удобной.

– Послушай, бирюзовый – явно не твой цвет, – выдохнул мой муж.

Я хлопнула дверью.

Когда спустя несколько минут вдруг зазвонил телефон, мое сердце забилось еще быстрее. Я сняла трубку дрожащей рукой.

– Жерома нет, – объявила я Беатрисе.

– Передайте ему, пожалуйста, чтобы он мне перезвонил, когда вернется. Мне нужно ему кое-что сказать.

– Хорошо, я только не знаю когда. Вы вообще как, когда-нибудь спите ночью?

– А он – что? Поехал к родителям в Лаврансьены?

Я расхохоталась.

– Нужно сказать «Лаврентиды», «Лаврентийские горы».

– Так он там? Где он? У вас уже десять часов вечера. Он вам наверняка рассказал о нас двоих. Допустим, я тогда сглупила. Но с кем не бывает? Он для меня много значит.

Я задумалась: а есть ли мне смысл говорить правду Беатрисе? Так ли нужна мне была жертва? Когда вообще всему этому придет конец? Я пыталась наладить дыхание и почувствовала, как от выступившего пота начали влажнеть мои подмышки, а с ними и намокал свитер Беатрисы.

Около одиннадцати утра Жером приехал за вещами. Камилла вызвалась довезти его в аэропорт. В окно гостиной я увидела, как она ждет его в своей изъеденной ржавчиной хондочке. Она курила и выпускала дым наружу, похлопывая при этом пальцами другой руки по рулю. Мы помогли Жерому дотащить его грузный чемодан до багажника и сказали на прощание: «Наш дом для тебя всегда открыт».

– Было бы здорово, – заявил мой муж, – провести каникулы вчетвером, с Беатрисой.

– Кстати, – вмешалась я, – она думает, что вчера ты ночевал у родителей.

Бенуа вытаращил на меня глаза: он был явно удивлен.

– Спасибо, – ответил мне Жером с улыбкой – Но я как-нибудь разберусь.

– Как знаешь.

Бип, бип. Камилла нажала на гудок. Жером сел в машину, и машина тронулась с места. Мы с мужем остались на тротуаре. Он обнял меня за талию, а машина уже исчезла из виду. В этот момент я ощутила покой.

Вернись, Жюльен!

Понедельник, 18 час. 40 мин.

Сегодня утром я проводила Жюльена в аэропорт. Его машина останется у меня на неделю: по его просьбе я должна отвезти ее в гараж, чтобы поменять зимние шины. На прощание Жюльен чмокнул меня в щеку и пообещал позвонить, как только прилетит в Лондон. А вдруг он погибнет во время теракта, тогда как? Он растворился в толпе, а меня пронзила мысль, ясная как хрусталь фирмы «Баккара», который запрещено класть в посудомоечную машину: без Жюльена я элементарно пропаду. Мне захотелось крикнуть: «Вернись, Жюжю! Не бросай меня! Неделя разлуки – это слишком долго!» В желудке у меня образовался ком. А вдруг я эмоционально зависимая личность? Или меня снедает тревога? Или это вчерашний гусиный паштет дает себя знать? Но этот чертов ком точно застрял где-то внутри!

Пока я предавалась размышлениям, случилась неприятность: у меня никак не получалось завести «лексус» Жюжю. Нетерпеливые водители, застрявшие по моей вине на дороге, начали сигналить изо всех сил, а я тем временем яростно крутила ключом, но мотор все равно не заводился. Тогда один высунувшийся из окна таксист выкрикнул мне, что у гибридной машины – мотор бесшумный. Спокойно, мосье! Откуда мне такое знать, а? Я-то обычно вожу «мини-купер». Взбудораженная происшедшим и, чтобы не опоздать на йогу, я припарковалась в спешке под табличкой «доставка грузов». К этому моменту моя майка из бамбукового волокна уже была влажной. «Honey, are you are okay?»[2] – полюбопытствовала Джэнет. До чего же все-таки она проницательная женщина! Мы стали разучивать «приветствие солнцу», и Джэнет меня похвалила: не прошло и трех месяцев, как я освоила эту позу. Тем лучше! Потому что, если я так до сих пор и не уловила связь между поднятой ногой, двумя руками на весу и внутренней гармонией, то, по крайней мере, я продолжаю надеяться, что у меня будет такая же плотная и упругая задница, как у Джэнет.

В суши-баре в двух шагах от бульвара Сен-Лоран я съела суп «мизо» и стала вызванивать Веро: мол, приходи на ужин! «Ты как насчет сырного суфле с зеленым салатом?» Она не могла говорить, у нее шло совещание. Совещания – ее основное занятие! Вот уже три месяца, как Веро работает «ведущей проекта» на каком-то кинофестивале. Короче, она обещала мне перезвонить, но так этого и не сделала, а было уже почти семь часов, и я на нее немного обиделась. Я-то заранее сообщила ей, что Жюжю уезжает, а ведь ей известно, что я не выношу одиночества. Дом, в котором мы живем, велик для двоих, отовсюду в нем доносятся скрипы и шорохи, и мне все время кажется, что какой-нибудь убийца сейчас возьмет и вломится через подвал, гараж, террасу или (почему бы и нет?) потолочное окно. Если бы Жюжю не страдал астмой, я бы завела кошку или собаку – хоть какая-то охрана была бы!

Чтобы отвлечься, я стала листать поваренную книгу – надо продумать субботнее меню. Я раздумывала, что лучше подать: баранье рагу или раков. Но и на последний момент оставлять такое дело все не хочется. Вечером в субботу все должно быть безупречно, ой! Звонит телефон!

19 час. 20 мин.

Жюльен благополучно приземлился в Лондоне. Он не позвонил, так как сразу пошел ужинать с клиентами. Там льет дождь. «А ты как?» – спросил меня он. «Что я?» (Я скучаю, разве это не ясно?) Я сообщила ему, что на этой неделе собираюсь сделать новую стрижку, с челочкой. Как у продавщицы бутика m5081, в который я только что заходила. «Тебе должно пойти», – заметил Жюльен, так что я подумала: «А что, так я тебе не нравлюсь?» Он, конечно, посмеялся бы над моими вечными сомнениями в себе. Я предложила ему заняться телефонным сексом, но он был без сил: все же сказывалась разница во времени. А я не стала настаивать. Зато я попросила его объяснить, как включить телевизор. Делая вид, что он мне уже показывал это двадцать раз, а я все не могу запомнить, он приказал мне взять листок бумаги и ручку, а я еще раз отчеканила, что терпеть не могу эту новую систему. И это было правдой. С тех пор, как мы перешли на высокочастотное изображение, стало видно, что у актрис – усы, а у дикторов – на лице рытвины от угревой сыпи. И мечты – нет как нет! Жюжю издал едва ли не предсмертный вздох, когда я попросила его повторить: так мне нажимать на красную кнопку серого пульта или на синюю у черного? На какую первой-то нажимать? Мы поругались. Это так обидно! Ладно, ставлю точку. Иду готовить кексы.

Вторник, 20 час. 30 мин.

С Веро трудно поддерживать отношения, т. к. она помешана на своей работе, а я для нее – просто клапан для выпускания пара. Сегодня утром она позвонила мне и пригласила на ланч, и это меня вполне устраивало, так как мне нужно было в центр города: к субботе я должна любой ценой где-то откопать хрустальные бокалы «Баккара», иначе мадам Тардиф может поинтересоваться, куда делись те, что она подарила нам на Рождество. Короче, не знаю, с чего это вдруг Веро, что называется, «прорвало». Ой, нет! Поняла! Это потому, что после того, как я заказала капуччино, я позвонила Фатиме. «Ты кому звонишь?» – поинтересовалась Веро. «Прислуге». В этот момент, попивая свой чаек из вишневых хвостиков (Веро хочет похудеть), она скроила такую мину, впрочем, по правде говоря, ничего выдающегося в ее гримасе не было: Веро вообще часто впадала в дурное настроение безо всякой причины. И никакого средства противостоять этому нет. Просто не стоит реагировать. Я рассказала ей, что мы с Жюльеном сняли на три недели виллу в Аргентине. Это будет в июле. А известно ли ей, что Буэнес-Айрес – это южноамериканский Париж? А вдруг ей захочется, в наше отсутствие, пожить в нашем доме? В ее распоряжении будет бассейн, сад, сауна, машины, гимнастический зал и кинозал с высокочастотным изображением. И прочие прибамбасы. Я действительно старалась изо всех сил, но через пять минут, поскольку она так и сидела со своей кислой миной, я спросила ее, все ли в порядке, а она скрипнула зубами и процедила: «Это у тебя надо бы спросить». Она утверждает, что с тех пор, как я встречаюсь с Жюжю, я утратила чувство реальности. По ее словам, я превратилась в девицу, которая лишь шляется по торговому центру «Рокленд», занимается йогой и договаривается об очередной уборке со своей прислугой, и в этом во всем нет ничего конструктивного. «Ты живешь за счет мужика. А что ты будешь делать, когда он возьмет тебя и бросит? Сырное суфле готовить?» Я, как учила меня Джэнет, постаралась дышать животом, представить себе журчание волн океана и расслабиться. Но ничего не вышло, и, разозлившись, я спросила у Веро: может, она считает меня богатой бездельницей? Веро ответила, что ничего такого она не говорила, но, если подумать, может быть, это и так, потому что, если я и не ношу меха и не разгуливаю в туфлях на шпильках в 13 см, всем известно, что в наше время иметь свободное время – роскошь, а у меня его – навалом. К тому же по всему видно, что у меня есть все возможности его тратить как хочется, но на самом-то деле ничего своего-то у меня нет. Моя связь с Жюльеном не более чем средство уйти от действительности, ни за что не отвечать, и что там еще?.. Я забыла, потому что меня вдруг зло разобрало: я что? виновата, если я влюбилась в сына президента самой крупной авиакосмической компании страны, а она – единственного, кого смогла закадрить, это помощника управляющего районной пиццерии (да и к тому же, по слухам, он и не хотел с ней затевать ничего серьезного!). Веро сказала, что фирма, которую возглавляет отец Жюльена, не авиакосмическая, а по аэронавтике. «Это одно и то же!» – закричала я. Она бросила на стол пятнадцать долларов и ушла, обозвав меня полуклоном Карлы Бруни.

Вот стерва, а? Пойду печь банановый торт. Вчера-то кексики у меня подгорели.

Среда 11 час. 15 мин.

Я так плохо спала, что утром взяла и позвонила мадам Лин Гуно, начальнице отдела кадров Музея изобразительных искусств. «Кто это? Мирь ям Буажоли?» Вот те на! Ну и везет же мне: у нее болезнь Альцгеймера: память отшибло. Я сказала: «Я вам еще давала рецепт яблочного пирога на приеме, организованном фондом Генерального госпиталя» (это было осенью). Молчание. «На вас еще было платье фирмы «Мисс Сиксти», как и на мне», – добавила я. Может быть, мне надо было сказать, что это я была одета в такое же платье, как ОНА, но я сразу не сообразила. Однако она наконец очнулась: «А! Мирьям! Вы – сожительница сына господина Луи Тардифа, не так ли?» Я тогда выпалила: мне нужна работа. Она задала вопрос о моем образовании и трудовом стаже, и я ответила: бакалавр по искусствоведению и два года работы в качестве ассистентки в Черной галерее на ул. Сен-Поль (на самом деле работала я там всего восемь месяцев, но при таком дебильном начальнике, какой был у меня, стаж можно было запросто удвоить). Она заметила, что, к сожалению, свободных вакансий в музее сейчас нет, но, если я сдам экзамен по общей культуре, мое имя может быть занесено в список команды волонтеров. Завидная перспектива! Я сказала, что подумаю.

Я так и могу написать: если вчера я наорала на Веро, это потому, что у меня в голове крутится один и тот же вопрос: что я буду делать, если Жюжю меня бросит? То есть, кто я такая, если не бездетная домохозяйка, а значит, без всяких прав? Жюжю, Жюжю… Я пыталась дозвониться ему в отель, но его не было на месте.

Черт! Я опаздываю в гараж. Шины-то от «лексуса» я еще не поменяла!

19 час. 30 мин.

Я пообедала в ресторане «Лемеак». После того, как мне пришлось провести два часа в вонючем гараже за чтением доисторических номеров журнала «People» (типа Дженнифер и Брад на отдыхе!), надо было прийти в себя. А я-то считала, что оклемалась! На самом деле это было только начало. Меня усадили к окну, на солнышко. Вокруг галдели завсегдатаи ресторана – бизнесмены и накачанные ботоксом дамочки пенсионного возраста. Но за два столика от моего сидела девица примерно моего возраста. Лет тридцати. Она была с парнем. Несмотря на весьма затрапезный вид, он был явно богат, это точно, потому что в какой-то момент он пошел за телефоном, оставленным в машине, припаркованной на ул. Лорье, и это был «мерседес» той же самой модели, которую водил Жюжю, когда мы с ним познакомились. Эта девушка напомнила мне себя саму: я была уверена, что она – тоже без работы, а иначе почему она среди бела дня в будний день сидит здесь и лакает крем-брюле? И я подумала: ну, вот не одна я такая. Есть и другие вроде меня. В состоянии… Каком? Относительной свободы? Зависимые от бойфренда? Ну и что? Что в этом преступного? Никто ни у кого ничего не отнял. Что в этом плохого? Только то, что все вокруг, и наши лучшие подружки в первую очередь, умирают от зависти. Я думаю, что до сих пор все шло нормально. Но пока в вестибюле ресторана небрежно одетый буржуйчик говорил по телефону, официант положил на край стола счет и, уставившись на черный кожаный переплет, как на ни с того ни с сего упавшую с неба мертвую птицу, девушка придвинула его к себе, сунула руку в голубую сумку «Рудсак» с электрическим отливом (последний крик моды!) и вытащила оттуда кучу денежных купюр, которые аккуратно засунула внутрь.

Сидя перед тарелкой с утиным конфи (оно, увы! на этот раз было суховатым), я тщетно уговаривала себя: «Каждый живет как может!» Ничего изменить было нельзя. Я вдруг почувствовала себя бесконечно одинокой. И вдруг у меня учащенно забилось сердце, во рту пересохло, в ушах зазвенело. Мне надо было бы выйти в туалет, но я боялась рухнуть на пол у всех на глазах. Не знаю, как я дотащилась до кассы и протянула официанту, похожего очками на Элтона Джона, кредитку Жюжю. Как только я оказалась на улице, я поймала такси, опустила стекло и так с закрытыми глазами доехала до Виль-Мон-Руайаль. А голова кружилась, кружилась. Я чувствовала, что меня сейчас вырвет. Или со мной случится инсульт. Или инфаркт. Короче, я умру на месте. Уже дома я представила себе, как мой бедный Жюжю, вернувшись двумя днями спустя, обнаруживает с порога мой полуразложившийся труп и до конца своих дней будет мучаться и страдать, что оставил меня тогда одну-одинешеньку. Я действительно была не в себе и не знала, что делать. Позвонить Веро? Ну нет уж! Маме? Да она с ума сойдет! В 9–1–1? Соседи засекут карету «скорой помощи», как это уже случилось, когда Жюжю улетел в Женеву и, по его возвращении мне, чтобы замять дело, пришлось срочно сочинять что-то про желудочные колики. Потому что всегда может быть хуже. Какой-нибудь сосед с утра пораньше встретит Жюжю в соседнем магазинчике и спросит: «С Мирьям тогда ничего страшного не случилось? Мы видели, как санитары выносили ее на носилках». Только не это! Если Жюжю узнает, что я бросила принимать лекарства, он расстроится. Тогда я позвонила Фатиме. Я знала, что она на меня обозлена, так как я заставила ее три раза выковыривать корку, присохшую к формочкам для кексиков, которые изрядно подгорели у меня вчера днем, – дело в том, что я обожаю эти формочки, а таких уже больше нет в продаже. Но ради 60 долларов Фатима все же прискакала, подавив в себе враждебность. У меня была температура, мне было так жарко, что я разделась догола и так и лежала на диване гостиной. Когда она пришла, я завернулась в плед, а она направилась наливать мне теплую ванну. Если бы не моя коробочка с противозачаточными таблетками, которая не меняет места в ванной комнате, Фатима могла бы подумать, что я беременна. Но этого не было. А впрочем, почему? Потому что каждый раз, как заходит разговор на эту тему, Жюжю говорит, что он не готов. Но когда, когда мы будем готовы? В один прекрасный день, пусть это и не очень честно, я возьму и не приму таблеточку, чтобы доказать ему, что он неправ. Сидя в ванне, я попросила Фатиму постоять за шторкой за компанию. Это я здорово придумала! Просто здорово! Фатима начала рассказывать мне про свою сестру, которая пока еще живет в Марокко и у которой нашли рак груди. Мне хотелось заорать: «Ой, Фатима, ради бога! Не хочу всего этого я слушать! Лучше какой-нибудь рецептик дайте, ну кускус или еще что-нибудь в этом роде». Неужели она не видела, что я едва прихожу в себя от жуткого приступа паники? Или она таким образом отыгрывалась на мне за формочки для кексов? Сидя за шторой, я пробормотала несколько стандартных фраз, мол, «все будет хорошо, это лечится», не в силах при этом прощупать себе грудь и найти в ней затвердения. Потом, не помню, что было. Мне захотелось спать. Я попросила Фатиму не рассказывать Жюжю о том, что со мной было. Если же он поинтересуется, почему я дала ей лишние 60 долларов, она должна сказать, что это я попросила ее сделать большую стирку. «Вы понимаете, Фатима? У меня бывают временами приступы слабости. Но сейчас уже все нормально». Фатима, должно быть, считает, что я человек со странностями, но я-то что могу сделать? А впрочем, она имеет дело с людьми покруче моего, вот, например, мадам Грей, она живет через три дома от нас, Фатима тоже у нее убирает. Так та просто с бутылкой «Джони Волкер» не расстается. Я подписала Фатимин чек, и она ушла. Было пять часов, кажется…

Сейчас восемь. На автоответчике – голос моей парикмахерши Дейзи: оказывается, я забыла прийти в назначенное время. А ведь я еще мечтала о челке! Дай бог, чтобы у нее нашлось для меня время на этой неделе! Ну и что в итоге осталось от этого кошмарного дня, кроме отрыжки от утиного конфи? Завтра сяду на голодную диету, чтобы к приезду Жюжю иметь плоский живот. Я уверена, что он разлюбит меня, если я поправлюсь. Но кухне еще есть банановый торт, который к тому же я покрыла творожно-сметанной глазурью. Отказаться от такого удовольствия трудно. Пока я писала эти строчки, я вылизала все дно тарелки.

Четверг, 19:45

Жюжю позвонил мне сегодня утром. Вообще-то зря я взяла трубку. Да его нужно было замучать жалобами. Сам он, видите ли, не желает готовиться к поездке в Аргентину и заниматься танго: с его точки зрения, это вроде как по́шло. «Но если хочешь – можешь записаться», – говорит он. «Проехали», – отвечаю я. Он по-прежнему несгибаем в отношении детей, еще больше – в вопросе нового дизайна в доме. «И что! – не выдерживаю я. – Так мы и будем просиживать вечерами у экрана и любоваться усатыми артистками?» Вот и поговорили о совместных планах. Жюжю заключает, что у меня тяжелый характер и, вообще, он зря позвонил. «У меня, Мими, сегодня четыре важные встречи, и я просто хотел сказать, что тебя люблю». Ну, вот только мне чувства вины еще не хватало!

Я вся дрожу. Нет, все не так! Я пропустила урок йоги и поехала на ул. Лорье забирать его «лексус». На стекле маячило три штрафа, если добавить тот, что получен в понедельник, хорошенький подарочек ждет Жюжю! Поскольку ком в животе еще не прошел, я прикатила на работу к Веро. Веро была мне необходима, но где она? Ага, на совещании! Ожидание в приемной показалось мне вечностью, сидя в кресле, я успела перелистать все журналы на круглом столике и представила себе журчание морских волн, от количества которых мог пойти на дно «Титаник», когда наконец появилась Веро. Она встретила меня приветливее, чем обычно, и тем лучше, потому что, как только я переступила порог ее офиса, слезы брызнули у меня из глаз. Я высказала все, что было у меня на душе: что я не знаю, люблю ли я Жюжю или я с ним потому, что не знаю, как жить самостоятельно. Что я вспоминаю о времени, когда мы с ней вместе снимали трехкомнатную квартирку на Плато Мон-Руйаль. Что все перемешалось в моей голове и сердце. Что я бросила принимать лекарства, но никому об этом не сказала, надеясь, что йога поможет естественным путем, но что-то пока улучшения не видно. Что я ничего не добилась в жизни. Что лишь Господу Богу известно, как я дошла до жизни такой, но мне тридцать два года, а я даже не знаю, как включается телевизор. Я могла бы говорить часами, от этого делалось легче на душе, но Веро нужно было бежать на другое совещание. Она, однако, оставила мне ключ от своей квартиры и добавила, что, если мне хочется, я могу переночевать у нее. И обдумать свое положение. Я подумала. Мне кажется, это хорошая идея. Пойду собирать чемоданы.

21 час.

Да вот беда: Жюжю взял в дорогу самый большой «Луи Вюиттон».

Пятница, 16:10

Выхожу из ванной: Жюжю там все еще отмокает. До чего же здорово встретиться вновь! Поскольку он подписал серьезный контракт в Лондоне, у него отличное настроение. Он даже не стал возмущаться при виде четырех штрафов, лежавших на кухонной стойке. Но разница во времени отбивает у него память: потому что, когда я его спросила, что он предпочитает завтра на ужин: баранину или омаров, у него, как выяснилось, вылетело из головы, что к нам должны были прийти его родители. А я-то носилась по городу в поисках бокалов «Баккара»! «Да это не важно, – заверил меня Жюжю, пока я намыливала ему спину. – Маме не в чем тебя упрекнуть: она сама недавно разбила на даче хрустальную люстру!» А я подумала: неужели и со мной будет такое? Кто его знает? Жюжю привез мне ларчик с разными сортами английского чая. Я-то больше люблю кофе, но ничего, я угощу им гостей. Или утешу им Фатиму, страдающую из-за болезни своей сестры. Или подарю Веро, если среди них есть сорт «вишневые хвостики». Вообще-то надо ей сегодня позвонить, чтобы успокоить ее и сказать, чтобы она больше из-за меня не переживала. На самом деле все у меня отлично. А то, что жизнь видится мне в черном свете и порождает сомнения, когда Жюжю уезжает, так это нормально. Я надеюсь, что Веро сейчас на совещании и что я смогу оставить ей сообщение на автоответчике, потому что, если она сейчас снимет трубку, я заранее знаю, что она мне ответит. Она без энтузиазма в голосе скажет что-то вроде: «Это твой выбор, Мими».

Ну да. Именно так.

Черт! Боюсь, что опоздаю в парикмахерскую!

В гостях у мадам Тротье

Дело было на Пасху. Мадам Тротье поставила передо мной тарелку: два ломтя вареной буженины, а на гарнир – порезанный кубиками ананас вперемешку с плавающими в растопленном масле стручками зеленой фасоли. Меня сразу замутило. По дороге на кухню мадам Тротье напомнила:

– Ешь, пока не остыло, Карина!

Я посмотрела на Стива, тот опустил глаза. Его сестра Мелани прыснула со смеху, а парень, которого она с собой привела, спросил, в чем дело.

– Кариной звали подружку моего брата, – пояснила Мелани. – Между прочим, отличная была деваха, но уехала жить к отцу в Штаты. А эту (она двинула вилкой в мою сторону) зовут Жюли, и к тому же она не ест мясного.

«Вот стерва», – подумала я. Поскольку Мелани не удосужилась представить своего кавалера, он сам протянул мне руку через стол: «Бенжамен». «Очень приятно», – ответила ему я. И это было правдой: парень был симпатичным, чего не скажешь о бывших бойфрендах моей золовки. В последний раз она явилась на празднование Рождества со спортсменом-любителем: он нас, помнится, извел в тот вечер своими рассказами о хоккейной лиге своего колледжа. В час ночи, когда мадам Тротье уснула на диване, он сказал Мелани: «Ну что, двигаем в мамину спальню?» Мелани была уже наготове. Из коридора донесся ее радостный гогот: «Берем букву С, берем букву Е, берем букву К, берем букву С, и что у нас получится?» Мелани работает на подтанцовке в футбольной команде своего колледжа.

Стив схватил мою тарелку.

– Я сейчас все тебе организую, – заверил он меня, прежде чем скрылся в кухне.

Мелани опустила вилку: «Ой, ой, ой, я сейчас все тебе организую», передразнила она Стива. Бенжамен украдкой улыбнулся мне, а затем спросил у Мелани, где тут туалет. Как только он скрылся, Мелани обратилась с вопросом:

– Здоровый мужик, а?

– Что надо, – кивнула я.

Мадам Тротье поменяла тарелки.

– Я тебе сейчас разогрею суп из брокколи, Жюли, – сказала она, нажимая на оба слога моего имени.

Стив вновь уселся рядом, положив руку мне на ляжку.

Как всегда, я помогла Стиву убрать со стола. За ужином его мамаша без посторонней помощи выпила две бутылки вина, после чего опять стала называть меня Кариной. «Ты уверена, что сыта, Карина?» или «Может, мне открыть тебе еще баночку супа, Карина?» – говорила она. Каждый раз при этих словах Мелани заливалась смехом, утыкаясь лицом в Бенжаменову грудь.

Я вымыла на кухне тарелки.

– Мадам Тротье, наверное, скучает по Карине! – заметила я.

– Да она просто выпила, – сказал мне Стив и стал укладывать стаканы в посудомоечную машину. – Это она не специально, о'кей?

Я пожала плечами.

Три дня назад, когда мы готовились к экзамену у Стива, позвонила Карина. Она просила, чтобы на Пасху он отправил ее бабке в дом престарелых двенадцать нарциссов. После этого звонка Стив явно занервничал. Рассказывая мне об этом, он то и дело отводил глаза в сторону. Интересно было узнать, каждый ли вечер Карина звонит Стиву и о чем еще его просит. Но я лишь плечами пожала: у меня всегда такая реакция, если что-то не так.

– Мать не специально, – повторил Стив.

Я передала ему тарелки и пошла покурить.

Вообще-то в связи с тем, что мадам Тротье была в сильном подпитии, я могла бы покурить и в квартире, она бы ничего и не заметила. Однако, взяв с кровати пальто, я пошла по привычке на балкон, который примыкал к ее спальне. На улице начинало моросить, но наверху был другой балкон, так что на меня не капало. Я посмотрела на два белых пластмассовых горшка, прикрученных к железной решетке. Из земли торчали одинокие травинки пожелтевшего за зиму укропа. Панорама города в огнях завораживала. Во влажном воздухе зависли звуки автомобильных сирен. Я подумала: «А вдруг Стив все еще любит Карину, и если да, то что дальше?» Она должна была пробыть в Чикаго, по крайней мере, еще три года. А я и понятия не имела, где этот самый Чикаго: далеко ли, за морями, за горами, к западу, востоку или еще где? В моих книжках по медсестринскому делу о Чикаго не было ни слова. Я задумалась: а я-то сама люблю Стива? Никому, кроме меня, этого знать было не дано.

– Смотри-ка, дождь, – отметил Бенжамен, выйдя на балкон.

Он чиркнул спичкой и сделал первую затяжку. Оказалось, что он учится в университете в Труа-Ривьер на врача-травматолога и сейчас у него стажировка в одной монреальской клинике. Я рассказала, что мне еще два года учиться на медсестру.

– Тебе сколько лет? – поинтересовался он.

– Двадцать. А тебе?

– Двадцать пять. Но я бы тебе дал максимум семнадцать.

– Во-во. Меня и в бары-то без документов не впускают.

В этот момент на балконе появилась Мелани. Стрельнув сигаретку у Бенжамена, она бросила на меня острый взгляд: «Берем Ж! Берем Ю! Берем Л! Берем И. Что получается?»

Я потушила сигарету о затвердевшую землю в горшке с увядшим укропом и быстро ушла.

Стив тем временем рыскал по кухонным шкафам:

– Где у нас кофе?

Мадам Тротье говорила по телефону из большой комнаты. Я прямо двинулась к ней, но она продолжала разговор, меня в упор не видя. Из ее бессвязных речей я поняла, что кого-то из ее знакомых около мусорного ящика обрызгал скунс.

– Может, соку томатного, – повторяла мадам Тротье.

– Извините, – вклинилась я.

– Что, моя дорогая? – Она сощурила глаза, прикрыв рукой трубку. – Тебе еще овощей?

Кофе оказался в морозилке.

Я вернулась на кухню.

– Нашли место! – выдохнул Стив.

Пока булькал кофейник и первые капли стали стекать в стеклянный сосуд, я спросила у Стива, скоро ли мы пойдем домой. Он чмокнул меня в лоб: «Не волнуйся! Скоро!» На пороге появились Мелани с Бенжаменом. Мелани придвинулась к Стиву и стала целовать его в шею и щекотать: от всего этого ей было явно весело. Бенжамен не вынимал руки из карманов джинсов. Было видно, что его смущали ласки Мелани: все же Стив – ее старший брат!

Ну, а для меня были привычными забавы моей золовки. Одно было непонятно: и что хорошего в ней нашел Бенжамен? Я опять пошла покурить.

На самом деле курить мне не хотелось. Я разлеглась на кровати мадам Тротье. Это была кровать на водяном матраце. Интересно, о чем мадам Тротье думает перед сном, когда лежит на нем одна-одинешенька: вспоминает ли свою молодость, когда работала стюардессой, или сожалеет о своем бывшем муже? Над кроватью был установлен вентилятор с четырьмя неподвижными лопастями. За окном усиливался дождь. Откуда-то из глубины квартиры донесся полувой-полухрап мадам Тротье, напоминавший звук бракованной скрипки. И так почти всегда в гостях у мадам Тротье: или она пускает слезу, или просто засыпает на месте. Редко бывает что-то иное.

Бенжамен вошел в комнату. Увидев, что на балконе – никого, он так и застыл у балконной двери. Я закашлялась: мол, я здесь. Он подошел к кровати.

– Мелани так себя ведет, потому что завтра утром им вдвоем идти на бранч со своим отцом? – спросила я.

– Понятия не имею.

Поскольку наши пальто заняли почти всю кровать, Бенжамену пришлось сесть рядом со мной, и по кровати пошли волны. Он очень удивился, а потом сказал, что водяные матрацы вредны для позвонков. Но заботилась ли мадам Тротье о здоровье своего позвоночника? Ее храп доносился все громче и громче сквозь приоткрытую дверь, через которую просачивалось немного света. Бенжамен посмотрел на часы, затем на пол.

– Я уже год встречаюсь со Стивом, а она все путает мое имя, – вздохнула я.

Я повернулась лицом к Бенжамену. Он был плечистым, и у него был могучий затылок. Я вцепилась руками в матрац. В квартире хлопали двери, а в желудке у меня забурчало. С некоторых пор мне был известен термин для этого нежелательного явления, называется оно «борборигмы». Я положила руку на живот, чтобы было не так громко.

– Ты, наверное, есть хочешь. Супчиком-то сыта не будешь. Почему ты не ешь мяса?

– Почему? Почему? Не люблю, и все.

Он протянул руку к курткам, сваленным в кучу, и стал искать свою, но это еще больше повело кровать. Меня стало слегка укачивать, и я вспомнила, как на Рождество Мелани, выйдя со своим дубарем из спальни, объявила: «Здорово мы побултыхались!» Бенжамен порылся в карманах и достал пасхальное яйцо в позолоченной фольге. Он протянул его мне.

– У нас в клинике на этой неделе целую банку с ними выставили. Вот одно я и взял.

– Спасибо, – сказала я, разворачивая фольгу.

Скорлупа была из молочного шоколада, а начинка – сладкий желтый крем. Я разом проглотила его. Затем я скомкала упаковку и сжала ее в руке.

– Мне кажется, что Стив все еще любит свою прежнюю подружку.

Бенжамен ничего не ответил, тогда я продолжила:

– Я немного волнуюсь: а вдруг она вернется сюда на летние каникулы? Чикаго этот где находится?

– Мне кажется, это по другую сторону Великих озер.

Мне это ни о чем не говорило. Я закрыла глаза. Дождь стучал о балконную дверь. В квартире громко плакала Мелани, Стив просил ее успокоиться, а мадам Тротье и вовсе была безутешна. Я открыла глаза и уставилась на висевший на потолке вентилятор.

– Поцелуй меня, Бенжамен. Пожалуйста…

Его дыхание словно застряло в его грудной клетке. Он повернулся и посмотрел мне прямо в глаза. Я тихонько качнулась, а он все не сводил с меня взора, а потом опять повернулся к полоске света в приоткрытой двери. Он сказал, что я ни на кого не похожа. А я перестала терзаться вопросами. И так мы сидели на водяной кровати мадам Тротье до тех пор, пока не послышались шаги в коридоре.

В очереди

В то лето стали ходить настойчивые слухи о том, что все разводятся. Одни объясняли это расположением звезд, другие – исчезновением традиционных устоев, в общем, у каждого была своя версия распада любовного союза. Ужины с друзьями затягивались допоздна, обувные магазины заполнили утомленного вида девушки, что-то все время бормотавшие в свои мобильники, удлинились очереди в бары на улицах. Последнее обстоятельство побуждало жителей округи к составлению коллективных жалоб. На улице Лорье, в нескольких шагах от входа в Бар Х, дверь которого охранял здоровенный негр с гнездом из косичек на голове, стояли Бенедикта и Розали.

– Я явно переела, – сказала Бенедикта. – Три кило уж точно прибавила.

– Да ладно тебе, – прервала ее Розали.

После того, как они отучились в университете по весьма туманной специальности, которая называлась «коммуникацией», подружки потеряли друг друга из виду, но в последнее время они провели шесть совместных субботних вечеров: их объединило общее убеждение, что «все мужчины – подлецы». Однако, если, разодевшись в пух и прах, они и ходили в Бар Х, то исключительно рассчитывая на встречу, которая бы заставила пересмотреть их взгляды. Но чуда все не наступало. Бенедикте удалось затащить к себе домой некоего адвоката по имени Жан-Филипп, который, однако, во время любовного акта упорно называл ее Валерией. «Так звали твою бывшую? – не выдержала утром Бенедикта. – Она что, ушла от тебя к другому? Ты все еще переживаешь? Может, тебе сделать кофе?» Жан-Филипп пукнул под одеялом, после чего необходимость в последующих уточнениях сразу отпала. «Ой, извини, пожалуйста». Он ушел, не оставив номера телефона. Что касается Розали, она согласилась, чтобы некий Норман, который был совладельцем магазина спортивных товаров (или это был спортзал?), довез ее до дому, но, пока он вел свое сверкающее новизной «вольво», Норману позвонили на его навороченный мобильник. Завершив разговор, Норман спросил у Розали, не обидится ли она, если остаток пути ей придется проделать на такси. «Тут недалеко как раз есть стоянка, – уточнил он, притормозив на углу бульвара Мон-Руайаль и улицы Сент-Юрбен. – Тебе дать деньги?» И все же, несмотря на малоутешительные выводы, Розали с Бенедиктой не теряли надежду. «Уж лучше иметь дело с парнем, который бросает тебя среди дороги. Не отдаваться же тому, кто не в состоянии справиться со своим кишечником или не может вспомнить в постели, как тебя зовут!» – заявляла Розали. На что Бенедикта отвечала: «А мне, если честно, – наплевать, лишь бы не куковать одной в субботу вечером!» Короче, дела были так себе. Впрочем, оно бывает и хуже.

Бенедикта попросила у Розали зажигалку. Она закурила сигарету и с отчаянием выдохнула дым. Ее нахмуренные брови выражали смесь нетерпения и превосходства. При этом Бенедикта выщипывала свои брови с таким остервенением, что с некоторого времени их вовсе не было видно на ее временами сморщенном лбу, отчего весь верх лица казался единой гладкой и розовой поверхностью, продырявленной двумя карими глазками.

– И сколько раз мы уже здесь были! Он мог бы уже нас запомнить, – заметила Бенедикта. Отступив на шаг от очереди, она качнулась на своих тонких ногах в надежде быть замеченной охранником. Тот бросил на нее отвлеченный взгляд. Но не задержал его. Розали сунула зажигалку в сумку и заодно проверила светящийся экран своего мобильника, лежавшего на дне сумки: почему, скажите, вместо того чтобы показать пропущенные звонки или эсэмэски, он тупо показывал время?

– Да чувак этот – просто близорукий, – заметила она и закрыла свою сумку.

Стояла чудная августовская ночь. Лунный полумесяц освещал небо, а на тротуаре орудовал влажный ветерок, унося с собой уличный мусор. Из дверей Бара X то и дело выходили клиенты: они курили, кучкуясь вокруг большой глиняной вазы. Парни имели расхристанный вид, декольте у девушек были нарочито открыты, разговоры – бессвязны.

– Стефан запросто мог добить тебя в теннис.

– Да иди ты, он и пить-то не умеет!

Бенедикта вернулась в очередь, дернув ногой так, что разом прикончила валявшуюся на земле упаковку от печенья с мороженым.

– Или у него память отшибло, – вздохнула она. – У меня, кажется, что-то между зубов застряло, нет?

Бенедикта осторожно вывернула губы, продемонстрировав эмалевый блеск своих зубов. Розали взглянула на них и, ничего не обнаружив, попросила у Бенедикты одну затяжку. И долго им еще вот так бестолково маячить у входа? Вообще-то можно было заранее предположить, что после двенадцати очередь в Бар X будет долгой. Им, конечно, нужно было раньше выкатиться от Женевьевы. Женевьева работала корректором в одном журнале. Но как уйдешь? Женевьева так нудно пересказывала события, вынудившие ее расстаться с ее любимым Матье, что не было никакой возможности ее прервать. Они обсуждали невразумительное поведение Матье, разбитые надежды Женевьевы, их неровные отношения, вечное желание Женевьевы обрести твердую почву под ногами, и наконец-то, что стало последней каплей, бесконечную неуверенность Матье по поводу совместной жизни. В итоге не выдержала Бенедикта: доедая клубничный торт, который был подан после фрикасе из баранины по-провансальски, она воскликнула: «Если наш бедный мальчик, как ты говоришь, так задыхался, купила бы ему кислородную подушку. Ладно, кончай». Но Женевьева отказалась под предлогом, что перепила в тот вечер, не считая того, что у нее было назначено свидание с неким Юбером, с которым она познакомилась по Интернету. И Женевьева побежала за своим компьютером, чтобы продемонстрировать им его фото. «Ну, и как он вам?» – спросила она. И добавила в качестве оправдания: «Говорят, что, когда падаешь с лошади, нужно сейчас же вскочить в седло». В течение несколько секунд Бенедикта и Розали пристально изучали экран компьютера, на котором был изображен блондинистый тип с курносым носом, в темных очках и майке «Барт Симпсон». «По-моему, это какой-то вечный подросток», – поставила диагноз Бенедикта. «Только не тащи его сразу домой», – посоветовала Розали. Однако Женевьева, похоже, не придавала значения их словам. При этом она нажала на иконку своей электронной почты, чтобы проверить, нет ли страстного письма от Матье, в котором он выражал бы свое глубокое раскаяние. Но нет, ничего такого не было. Женевьева опять впала в уныние. Она проводила до двери своих гостей – вяло передвигая ноги по паркету своей квартирки в Майл-Энд, пахнувшей помидорами, тмином, ориганом и базиликом. «Ты уверена, что тебе не нужно помочь помыть посуду?» – спросили подруги для проформы. «Не надо, – с о вздохом ответила Женевьева. В глазах ее стояли слезы. – Спасибо, что пришли. Я ценю ваше внимание, девочки!»

Бенедикта затушила сигарету босоножкой, из которой вылезали пальцы с ярко накрашенными ногтями:

– К часу ночи попадем, не раньше. Ребята уже или сильно наберутся, или к тому времени всех девчонок расхватают. Или и то, и другое.

К этому моменту Розали, которая намазывала губы новом блеском, едва не проглотила тюбик от него. «Ну не проклятье ли?» – раздосадованно вскрикнула она.

И отвернулась от улицы, прижавшись к Бенедикте, которая, вытянув шею, заприметила за ее силуэтом трех парней, высаживавшихся из «тойоты матрикс». Полы их не заправленных в брюки рубах с короткими рукавами развевались на ветру, задние карманы джинсов топорщились от мобильников и пачек сигарет, они перешли на другую сторону улицы и двинулись к охраннику, который сразу впустил их, невзирая на недоумение полуприсыщенной-полуобиженной очереди.

– Это и есть Тьерри? – поинтересовалась Бенедикта, одновременно пытаясь распутать волосы, прилепившиеся к блеску Розали. – Класс! И это твой бывший? Да? Он или нет? Так, он уже внутри. Но вообще-то это полный бред: если ты его знаешь, он мог бы провести нас с собой.

Очередь двигалась черепашьим шагом, и Розали вместе с ней. От приторного запаха духов стоявшей рядом Бенедикты ее постепенно начинало мутить и отвращение наступило быстро. Она оглядела «тойоту матрикс», которая оказалась не «металликой», а белой. И выдохнула с облегчением:

– Я думала, что это Захарий, брат Тьерри. Но, слава богу, нет. Это даже не его тачка.

– Ну и ладно, – согласилась Бенедикта. – В любом случае, что такого, если ты его даже и встретишь, а?

Розали скривилась и вновь стала наносить блеск для губ. Как Бенедикта могла задать подобный вопрос? Ведь Розали ей все давно рассказала. Четыре месяца назад, когда Розали и Тьерри уже осознали (но не Тьерри), что будни убили их страсть, и пришли к выводу (особенно Розали), что никакие альтернативные методы не способны эту страсть заново разбудить, Тьерри поехал ночевать к своему брату Захарию. «Мне нужно время, чтобы подумать, – пояснил он. – Ты не будешь обижаться?» В течение пяти дней Розали старалась не обижаться, и самое главное (все ее подруги считали, что она – героиня) не звонить ему. «Необходимо время, чтобы подумать, – уговаривала себя Розали, – что может быть естественнее для будущего пары, которая неразлучна целых три года?» Розали разобрала свой гардероб и другие шкафы в их квартире, разложив повсюду пакетики лаванды, известной своим успокаивающим действием. И все же в ее душе росла тревога. Не выдержав, Розали позвонила Тьерри, но наткнулась на автоответчик его мобильника. На седьмой после того, как Тьерри не ответил на тридцать восемь оставленных сообщений, Розали явилась домой к Захарию. Тот открыл, держа в руках две двадцатидолларовые купюры. «А, это ты, Розали?.. – проронил он, невольно повернувшись в сторону Тьерри, сидевшего на диване в большой комнате. – А я думал… извини, пожалуйста, нам тут жареную курицу должны привезти». Проникнув в вестибюль, даже если никто ее туда и не приглашал, Розали вытянула шею: «Тьерри! Где ты?» Тьерри еще не успел снять свой служебный костюм, лишь галстук на шее был развязан. Увидев Розали, он вымученно улыбнулся и отхлебнул большой глоток пива. В гостиной работал телевизор, Розали не видела экрана, но слышала взволнованный голос комментатора: речь шла о хоккейной тройке и применении силового приема. Захарий скрылся на кухне, а Тьерри приблизился к входной двери. «Привет», – сказал он, вяло чмокнув Розали в щеку. «Привет? И это все, что ты можешь мне сказать? – возмутилась Розали. – И долго все это будет продолжаться? – орала Розали… Ты обратно-то домой не собираешься?» Тьерри отвел взгляд в сторону. «Не знаю, – пробормотал он. – Только что хоккей начался, я могу тебе завтра перезвонить?» Розали встретилась взглядом с Захарием, который уже тащил из кухни две бутылки пива: две двадцатки торчали из кармана его джинсов. «Номеру 17 на сей раз надо будет доказывать, что он не новичок на льду», – не унимался телекомментатор. Розали стояла как вкопанная, не зная, что ей делать. Даже если прошла неделя с тех пор, как отчалил Тьерри, она все еще не поняла, что это было окончательно и бесповоротно. Получалось, что «затор» (это было словечко Тьерри) взял верх над их совместной жизнью. Смириться с происшедшим Розали была не в силах. Впрочем, когда позже она описывала эту сцену своим подругам, она определила ее как twilight zone[3]. «Марш домой! – отчеканила Розали, но в голосе ее слышались нотки отчаяния. – Марш домой! Домой, слышишь?»

Тьерри обнял Розали: «Не усложняй, пожалуйста. Я к тебе хорошо отношусь. Но поверь мне: мы с тобой – разные люди». Розали резким движением отпихнула от себя Тьерри и понеслась по лестнице вниз. Когда она садилась в свою машину, появился доставщик жареной курицы: он вылезал из ярко-желтого автомобильчика. «Извините», – промолвила Розали. «Что?» – отозвался он. Это был крепкого вида парень лет тридцати, с отличным цветом лица и приятными манерами, но Розали в тот момент была не в том состоянии, чтобы оценить его достоинства. Она выхватила из его рук две связанные веревкой картонные коробки с курицей, их цвет хорошо сочетался с цветом автомобильчика. Розали швырнула коробки наземь и начала яростно их топтать, не реагируя на отчаянные крики доставщика. Тьерри и Захарий с испугом наблюдали за происходящим. «У меня слов нет! – проорала напоследок Розали, нанося последний удар каблуком по картонному стаканчику с томатным соусом. – Нет, нет, нет!» «Во, бля, влип», – продолжал сокрушаться доставщик. Уже в машине Розали вытащила из сумки салфетку и стерла со своих каблуков-шпилек остатки соуса, жареной картошки, куриной шкурки и капустного салата со сметаной, а потом разрыдалась. Три дня спустя, после того как она отчистила туфли натуральной щеткой, обдала силиконом и вдобавок натерла лавандовым маслом, они все равно продолжали пахнуть курицей, что дало ей замечательный повод купить себе новую пару, еще более красивую – из итальянской кожи. Розали нравились ее новые туфли, и ей казалось, что и они отвечают ей тем же. Они никуда от нее не уходили, им не нужно было время на раздумье, и они не требовали от нее непонятно каких подвигов в спальне.

Розали убрала свой блеск для губ в сумочку и закурила.

– Хорошо, что мы с ним не встретились, – ответила она, выдохнув дым. – Мне и сказать-то ему нечего.

Бенедикта понимающе подмигнула:

– Ты могла бы ему сказать: «Привет, а ты какое мясо больше любишь в курице: белое или темное?»

Бенедикта аж захрюкала от смеха, и лицо ее вновь исказилось до такой степени, что ее брови опять уехали куда-то со лба. Розали, однако, было не смешно. Она улыбнулась, но скорее из сочувствия к Бенедикте, которая по части истерики была еще покруче ее самой, если вспомнить ее собственную ночную разборку с Николя. В апреле, когда тот как-то вернулся под утро, Бенедикта ждала его в гостиной. Николя объяснил ей, что провел вечер с клиентом из Ванкувера и они, когда закрылся бар, пошли в пиццерию обсуждать индексы на биржах «Доу Джонс» и «Насдак». «Понимаешь, чувак-то свеж как огурчик, у них-то там, в их Скалистых горах, времени на три часа меньше, чем у нас здесь…» Николя упорно настаивал на том, что все сказанное им – правда, пока Бенедикта не спросила, почему, в таком случае, не хватало двух презервативов в пачке, и в подтверждение замахала ярко-зеленой крупноформатной упаковкой «Лайф Стайл». «Ты их что, теперь пересчитываешь что ли? Или делать тебе нечего?» – о треагировал Николя, при этом переменившись в лице. «Так это Сандрина? – завопила Бенедикта. – Которая новенькая у вас в офисе? Я так и знала». Видя, что Николя не реагирует, Бенедикта приподняла обеими руками дубовый обеденный стол, подаренный когда-то ее дедом, и двинула изо всех сил этим бесценным объектом наследства о кирпичную стену. Бенедикта заорала так, что ей самой было страшно, потому что ей стало казаться, что ее вопли выходят не из горла, а прямо из живота. Николя набрал 9–1–1. Несколько минут спустя на пороге появились двое полицейских – мужчина и женщина. Свернувшись в калачик, Бенедикта в это время лежала в ванной на кафельном полу. «Мадам? Ваш сожитель говорит, что ваше поведение внушает ему страх», – заявили полицейские. Бенедикта начала было оправдываться, завершая каждую фразу словами: «в коробке недостает двух презервативов». Но, похоже, это не произвело на них должного впечатления. К тому же полицейская тем временем не сводила восторженных глаз со стиральной машины из нержавейки с боковой дверью, которую Бенедикта купила несколько месяцев назад. В итоге полицейские ушли, так и не составив протокола, а на следующей неделе Бенедикта въехала в квартиру своей двоюродной сестры, уехавшей работать за границу. Таким образом ей ничего не осталось, как перетащить свою мебель и бытовую технику на мрачный склад, расположенный в юго-западной части города.

Из окна четвертого этажа здания с другой стороны улицы Лорье, в низу которого располагался цветочный магазин, высунулся какой-то лысый мужчина с волосатым торсом. Рубашки на нем не было. Он тряс кулаками.

– Заткнетесь вы наконец, – вопил он. – Тут, между прочим, люди спят. Давайте по домам, мать вашу!

И он исчез, громыхнув ставнями. Стоящие в очереди обменялись удивленными взглядами, полусмешками, фразочками вроде «это что еще за дикарь?» или «больной, а не лечится». Охранник бара спустился с крыльца на тротуар и направился к группке курильщиков, собравшейся вокруг цветочной вазы.

– Федереру в этом матче копец! Не быть ему чемпионом!

– Это да, но парень он – крутой!

Охранник сказал им несколько слов. Затем обошел очередь и пробормотал: «Потише, пожалуйста. Потише! Please, keep it down!»

И вернулся на место.

– У него и впрямь проблемы со зрением, – вздохнула Бенедикта и скроила охраннику рожу.

Но Розали ее не слышала. Не сводя глаз с захлопнувшихся в ночи ставен, она вдруг вспомнила один прошлогодний эпизод. Тьерри пришел к ней зимним вечером, когда она, корчась от боли, взывала ко всем святым, чтобы те избавили ее от приступа радикулита. Он пошел ругаться с двумя студентками из театрального института, которые жили этажом ниже: мол, можно приглушить вашу ямайскую музыку, а то все «бум-бум-бум». Розали вспомнила, что как только Тьерри вышел и она осталась в спальне одна, волшебный жаркий воротник, повязанный вокруг шеи и обещавший, вслед заверениям производителя, ей мгновенный сон, музыка сразу замолкла. Боже, как же ей стало хорошо! И Розали стала ждать возвращения Тьерри в спальню, чтобы сказать ему спасибо, сказать ему, что он – ее герой, ее Тарзан, ее супермен, но, вместо того, чтобы вернуться к ней, Тьерри уселся в большой комнате читать журнал. И Розали уснула под шорох шелестящих страниц, так и не успев выразить ему свою благодарность. Вот почему и по нынешний день в моменты самого острого отчаяния ей случалось думать, что дело было не в его «заторе», из-за которого, собственно, Тьерри ее бросил, но в ее неспособности объяснить ему, насколько она его любит и как он дорог ее сердцу. «Может быть, дело было в том, что его мужское начало давно было ущемлено», – иногда делилась она своим предположением с Бенедиктой. Но та явно не соглашалась: «Да хватит тебе винить себя, Розали. Вот возьмем меня, например. У меня никакого «затора» с Николя и в помине не было, к тому же я ему разве что олимпийскую медаль не вручала, когда он вспоминал, что нужно вынести мусор. И что в итоге? Ты же знаешь, как он со мной обошелся!»

Розали и Бенедикта замолкли на несколько минут. Утомившись от ожидания, полдюжины девушек вышли из очереди, громко стукнув своими высокими каблуками на проезжей части, что-то вскрикнули, хохотнули, а затем вскочили в такси-микроавтобус, звеня своими сережками и браслетиками. Очередь продвинулась на несколько сантиметров. Наблюдая за группой девушек, набившихся в машину, Розали задалась вопросом: а куда, собственно, они направляются? Может, в другой бар или, кто знает, на дискотеку с липким полом, где они будут вихлять всеми частями тела, попивая при этом дешевую водку, которой их будут угощать парни с остекленевшими глазами? Розали очень бы хотелось узнать, где, с тех пор как он переселился к брату, Тьерри проводит субботние вечера. Ее волновало, скучает ли он, подобно ей самой, по тому времени, когда они летними вечерами вместе готовили лососину в фольге на гриле, плавали в бассейне у его сестры в монреальском пригороде Пьерфон, катались на роликах вдоль канала Лашин или вместе читали последнего «Гарри Поттера», расположившись валетом в гамаке на балконе. Как будто поймав мысли Розали, Бенедикта вдруг выдохнула:

– У меня ужасное настроение!

Розали наконец очнулась от мечтаний.

– И у меня тоже.

– А знаешь, что меня больше всего убивает?

– Что?

– Даже если бы сейчас Николя приполз ко мне обратно и сообщил, что у него ничего не вышло с этой самой Сандриной, даже если бы он умолял меня вернуться к нему, даже если бы он сделал мне предложение, он мне уже больше не нужен. Я его больше не люблю.

– Ну вот и хорошо!

– Как раз-таки наоборот. Я чувствую себя опустошенной. По крайней мере, боль и ярость заполняют пустоту.

Поколебавшись несколько секунд, Розали наконец решилась:

– Ты, конечно же… да, я полагаю… хотела бы завести кого-то другого?

Потому что возникал вопрос: учитывая, что Бенедикта как-то по-новому стала выщипывать себе брови, не означало ли это надежду на новую встречу? Розали не была уверена, должна ли она была, как подруга, имеющая сторонний и доброжелательный взгляд, сказать ей что-то по поводу бровей. Конечно, Бенедикте бы явно не повредило узнать, что она себя просто обезобразила. Но Розали боялась, что ее подруга может рассердиться и что в результате она будет вынуждена – в том темпе, как разворачивались события, – коротать субботние вечера в полном одиночестве, а ведь такое может продолжаться до конца ее дней. И поэтому она повторила, стараясь сказать более отчетливо:

– Ты еще найдешь себе парня!

– Ну да, – согласилась Бенедикта. – И ты тоже найдешь. Скоро, очень скоро появится тот, кто без памяти в тебя втрескается.

Розали помрачнела:

– Но хочу ли я этого? Знаешь, что написал Буковски[4]: «Любовь высыхает быстрее, чем сперма». Может быть, лучше нам здраво посмотреть на жизнь, пусть на душе и тревожно?

Бенедикта засунула два пальца в глубь рта.

– Бр-р-р! Меня тошнит от этого Буковски. Когда я знакомлюсь с парнем, который тащится от Буковски, всегда выясняется, что он – тяжелый шиз, да еще и с немытой головой вдобавок.

– Что правда, то правда, – согласилась Розали. – Это всегда проблемные парни!

– Проблемные парни! – повторила Бенедикта. – Как «масло масляное» звучит.

Розали улыбнулась этому замечанию, а потом рассмеялась во весь голос, поскольку Бенедикта заново захрюкала, и это ее хрюканье звучало очень выразительно. В очереди несколько человек, на лица которых упал желтый свет уличных фонарей, повернулись, чтобы взглянуть на них, и подруги загоготали еще громче, поскольку теперь, когда все абсолютно уставились на них, им хотелось, чтобы так было и дальше. Но потом любопытные отвернулись и продолжили свои разговоры. Розали и Бенедикта постепенно успокоились.

– У меня тушь-то не потекла? – спросила Розали.

Бенедикта уверила ее, что все в порядке, но Розали усомнилась, потому что, пока та отвечала, ее подруга, вместо того чтобы внимательно посмотреть на ее ресницы, уставилась на четверку парней, которые только что пристроились к очереди, и самый крепкий из них был не кто иной, как тот самый Жан-Филипп, который три месяца до этого, в наивысший момент их интимной связи, выкрикнул: «О, Валери! Вал!» При этом Розали сразу забыла о своем макияже, и на то были основания: на дне ее сумки, которую она тщательно прижимала под мышкой, она услышала вибрирующий звук мобильного телефона, и это в свою очередь вызвало в ней цепную реакцию. Она пришла в волнение. «Кто мог звонить мне в столь поздний час?» – думала она, в то время, как ее пальцы с обкусанными ногтями поспешно тянулись к застежке-молнии. Само собой разумеется, выбор был небольшой, поэтому она задрожала от волнения, внутренне радуясь, что не поддалась соблазну оставить сообщение на автоответчике Тьерри в прошлый четверг под предлогом, что на ее адрес приходят письма, которые адресованы ему, и что – почему бы и нет, раз так вышло – не сходить ли им вместе попить кофейку, ведь они столько времени не виделись. Поразмыслив хорошенько и взвесив все за и против, Розали пришла к следующему выводу: правильнее было бы не теребить Тьерри и дождаться, когда он запросится к ней сам, что в любом случае должно произойти очень скоро. Поскольку ясно, что за прошедшие четыре месяца у него было достаточно времени для разнообразных похождений и он уже попробовал все, о чем мечтал, это должно было подвести его сознание к выводу, что ту духовную близость с Розали, которая сформировалась в результате трех лет их совместной жизни, заменить было нечем, и она, эта бесценная близость, должна была прекрасным образом компенсировать тот самый «затор», с которым (Розали много по этому поводу прочитала в Интернете) сталкиваются от 40 до 75 процентов женщин. Значит, это звонил Тьерри. Он возвращался с вечеринки. Конечно, он был в легком подпитии, и это снимало с него все комплексы и отправляло его к самому глубинному желанию: вновь обрести ее, умолить о прощении, а она должна его понять и благословить. Розали порылась в сумке: она наткнулась на коробочку с блеском для губ, проверила связку ключей, прикоснулась к флакончику капель для контактных линз, а также нащупала свалявшиеся в комочки старые бумажные носовые платки. И наконец, достала телефон. Вот и конец всем ее страданиям! Прощайте, все эти туповатые Норманы, бросавшие ее посреди улицы в четыре часа утра. Прощайте, очереди, прощай, здравомыслие, порождающее тревогу, прощайте, циничные шуточки насчет проблемных парней. Все это, если хорошенько подумать, было ей чуждо, а что касается Бенедикты, то та легко найдет себе другую подругу для ночных походов в бар X. А Розали больше нравится лососина в фольге, и гамак, и даже, в крайнем случае, боль в шейном позвонке.

Она вытащила телефон из своей сумки, открыла его и прижала к уху:

– Алло?

От волнения у нее сперло дыхание и заалели щеки. Бенедикта вопросительно посмотрела на нее, не забыв при этом поправить на своей шее застежку серебряной цепочки. В течение нескольких секунд Розали таращила глаза, глядя на тротуар.

– Это пройдет, – сказала она наконец в телефон. – Нет, нет. Никакая ты не идиотка. У тебя элементарная ломка. Это так же, как бросить курить. Особенно тяжело бывает в первые недели.

Потом она замолкла и были слышны только ее «хм» и «да». Она закончила разговор и покачала головой: Женевьева, к которой они ходили на ужин, пребывала в слезах. Бедняга не могла уснуть после их ухода, в результате она села на велосипед и прямо в домашнем халате помчалась в ресторан в центр города, где официантом работал ее Матье. И все это ради того, чтобы узнать, что он больше там не работает.

– Мудак, – ответила непоколебимая Бенедикта, а потом добавила в задумчивости: – Но на велосипеде в халате – это круто! Просто отпад!

Прежде чем засунуть свой мобильник обратно в сумку, Розали проверила время на светящемся экране. В ее груди застрял глубокий выдох. Был почти час ночи, и ей казалось, что это лето не кончится никогда.

Аперитив

За окном декабрь, а снега все нет. По случаю тридцатилетия Жозианы Мартэн забронировал двухместный номер-люкс в отеле на улице Сен-Поль. План такой: в пятницу они отмечают день рождения Жозиан вдвоем, а в субботу – с нами.

Вот и суббота! В шесть часов вечера Кароль поднимает в квартире немыслимую суету. Она примеряет платья и все время спрашивает: «Ну как тебе?» А я сижу себе в большой комнате со стаканчиком семечек, жую свой ежедневный полдник. «А это тебе как? А это?» На самом деле, Кароль не дает мне возможности ответить. Она то и дело убегает в спальню, где, роясь в ящиках, попутно громко жалуется на зиму, из-за которой ей нужно надевать нейлоновые чулки, «самый неудобный из всех дамских аксессуаров».

– Зато банковским грабителям самое оно, – замечаю ей я.

Кароль делает гримасу: она – девушка, привыкшая к комфорту. Кароль не переносит ткани, в которых можно вспотеть, ни те, что колются, ни те, что прилипают к телу. Может быть, это как-то связано с ее профессией бухгалтера: бухгалтер получает удовольствие, взирая на прямые столбики цифр – все ровненько и аккуратно. А может, и не в этом дело? Но если по правде, то меня это не сильно волнует. Я уже давно не пытаюсь понять Кароль. Вот у меня очистки от семечек налипли на руки, пойду-ка выброшу их в мусор и смою с ладоней соль.

– Ну, а это тебе как? Ой, да ты аппетит себе отобьешь своими семечками!

Я выхожу из квартиры, чтобы глотнуть свежего воздуха. На улице какая-то певческая группа, одетая в колпаки с бубенцами, пытается создать праздничную атмосферу. Я останавливаюсь и закуриваю. Фальшивят они страшно, результат: стоящий перед ними стеклянный аквариум, в который нужно бросать деньги, пуст. Вот и на автоответчике моего мобильника нет ни одного сообщения. Эта пустота объединяет меня с уличными артистами, хотя гордиться-то нечем. Я раздумываю мгновение, глядя на кнопки телефона. В ночи они блестят, как русалочки, готовые усладить слух своей волнующей мелодией, но близится вечер, и я убираю свой мобильник в карман. Я продолжаю прогулку, размышляя о том, что вышедшие из холодных вод океанов русалки из далекого прошлого переселились в мобильные телефоны, которые управляются ныне загадочными цифровыми сетями и спутниками. Это во мне говорит склонность к поэзии: я все же учился в университете. Пора возвращаться домой. За то время, что меня не было, Кароль решила одеться в джинсы и легкую маечку на тонких бретельках, так что никогда не надо отчаиваться по поводу рода человеческого. Она упаковывает подарок для Жозиан: это серый кашемировый шарф. Я должен ей помочь. Все на месте: клейкая лента, легкая, как шелк, оберточная бумага, ленты, розанчики – выглядит замысловато! Но это еще не все: в придачу – открытка. Вот какую выбрала Кароль: на открытке изображена худосочная девушка верхом на мотоцикле, она прижимает к груди здорового кота лилового цвета. Кароль написала в открытке целую диссертацию – в которой идет речь, если кратко изложить, – о мечтах, любви, счастье, процветании, о лучшей подруге на всю жизнь, о гармонии. Я исправляю ошибки в этом потоке затертых слов и на оставшемся местечке подписываю: «Бруно ххх».

Уже половина восьмого. Я говорю: «Ну что, идем?» Я больше не могу ждать. Кароль отвечает: «Идем!» Готовый выйти, я одеваю куртку, но проходит десять минут, а Кароль все еще в ванной. «Мне жарко», – стоя в дверях, говорю ей я. А она все еще орудует своими тюбиками с макияжем. Я вижу свое отражение в зеркале и заодно поправляю волосы. Кудри у меня как у Маленького принца, короче – смотрюсь я недурно. В такси Кароль прижимается ко мне и просит прощения. От ее поцелуя у меня липко во рту. Она объясняет мне, что это из-за медового блеска для губ и протягивает мне носовой платок.

Мартэн открывает нам дверь. Сигара в зубах, расстегнутый ворот рубашки – он явно хочет выглядеть стильно. Я жму ему руку, он подхватывает наши куртки. Франсуа и Мириам уже там. Сидя на кожаном диване, они дымят сигаретами и потягивают из бокалов кир[5]. Мартэн спрашивает нас, что нам подать на аперитив. Мы говорим, что будем пить то же, что и все. Словно подросток, живущий в подвале дома своих родителей, Мартэн организовал себе бар в углу комнаты, поставив выпивку на обычном столе. Ведерки со льдом забиты бутылками бургундского алиготе. Есть также и крепкий алкоголь, и сироп из черной смородины.

– А где же виновница торжества? – вопрошает Кароль.

Хорошо бы узнать где, но я предпочитаю помалкивать. Я обхожу помещение, делаю вид, что мне интересно, что мне все в диковинку. Внутри – кирпичная стена и три больших окна, задрапированных шторами из грубой ткани. Окна выходят на внутренний дворик, покрытый ковром из замерзшей травы. На сайте одного отеля я видел фотографию террасы, увитой цветами, которую летом обставляют в таком стиле, впрочем, здешний жалкий пейзаж имеет мало общего с исходным образчиком. Я видел также фотографии «двухкомнатных номеров-люкс», однако Мартэн, несмотря на свое тщеславие, выбрал отнюдь не самый роскошный. И все же я готов поспорить, что с тех пор, как его назначили директором по маркетингу компании, торгующей пончиками, Мартэн будет тратить свои денежки именно так, как мы и думали. По-моему, нет ничего хуже скупого хвастуна, коим в действительности является этот торговец фабричной выпечки. Потолок пересекают деревянные балки и металлические трубы, в них отражается пол из вишневого дерева. Гигантская кровать для двоих утопает в декоративных подушках и валиках. Кароль присаживается на краешек. Я тоже.

– Она на подходе, – говорит Мартэн и несет нам два кира. – Просто она в массажном центре задерживается.

– Ого! В массажном центре! – воркует король и кладет мне руку на бедро. Пять минут назад она так же действовала в лифте, когда заметила фотографию девушки с голой спиной, лежащей на животе, с полотенцем на упругой попе. На лице девушки – полный экстаз, а внизу надпись: «Восхитительный салон красоты с великолепным видом на реку: 2-й этаж». Этот отель явно не для простых. Я задумываюсь: а в курсе ли Мартэн, что раньше здесь была ветеринарная лечебница для лошадей? С некоторых пор в моду вошли отели-бутики, мои коллеги из разделов «Тренды» и «Выходим в свет» (в сущности, это об одном и том же!) посвящают им целые страницы. Но стоит приблизиться, и видно, что это какие-то бесхозные руины, куда зазывают поспать за триста долларов ночь, а раньше-то там умертвляли старых коняг.

Раздался слабенький звоночек. «Room service!» Входят два официанта, толкают перед собой тележку, на ней – тарелки с разноцветными суши. Мартэн дает им чаевые, и тут появляется Жозиана. На ней – голубые спортивные брюки для джоггинга, бесцветная обтягивающая майка. Волосы отливают блеском, на ногах – кроссовки с незавязанными шнурками. Не девушка, а электрический свет! Она заявляет, что только что ей сделали шоколадный массаж и поэтому, извините, ей сейчас нужно под душ. Она исчезает за тяжелой дверью с зеркалом, осмотрев себя в котором Мартэн сразу расстегивает дополнительную пуговицу на вороте своей рубашки. На краю губы у него родинка. Кто-нибудь когда-то должен сказать ему, что, когда смотришь на него мельком или издалека, можно подумать, что это лихорадка.

Направляясь к тележке с суши, Мириам слегка задевает меня. Из-под иссиня-черных волос виднеется ее длинная шея. Своей мини-юбкой и глубоким декольте Мириам как бы заявляет: ходить в таком прикиде ей осталось недолго! Она расставляет тарелки на журнальном столике. Мартэн ставит последнюю запись группы «Морчиба», Франсуа скручивает косячок, а Кароль обращается в мою сторону:

– Она сказала: «шоколадный»?

Ноздри ее дрожат. Я целую ее, но не потому, что хочу. Просто чтобы она заткнулась на время, и еще для того, чтобы избавиться от впечатления, которое на меня произвела Жозиана. К чему оно?

Кароль вновь продолжает болтать о том, как она в апреле следующего года будет праздновать свое тридцатилетие. Я делаю вид, что слушаю ее щебет о маленьких отельчиках на лоне природы, о столиках с четырьмя вилочками, о шмотках-брендах. И тут из ванной наконец является Жозиана, одетая в обтягивающее черное платье с легкомысленными оборками. Мартэн угощает ее аперитивом, а мы все спешим расцеловаться с ней и поздравить с днем рождения. Когда подходит моя очередь, я шепчу ей на ушко: «Встретимся в гостиничном холле», а затем заявляю в пустоту, что для суши не хватает палочек. Когда я выхожу из двери, я слышу, как Мириам клянется, что они лежали в бумажном пакете, но Франсуа отвечает, что она слишком «курнула». «Как всегда», – замечает Мартэн, а потом я уже не знаю, что было дальше, так как дверь за мной захлопывается.

Я вхожу в лифт и приветствую стоящих там мужчину и женщину лет пятидесяти, затем вытаскиваю из трусов пакеты с палочками – все же они мне мешают.

– Вам нравится здесь? – спрашиваю я.

Мужчина улыбается. По нему видно, что он в своей жизни тоже наворотил всякого.

– A bit cold, but very pleasant (Вообще-то холодновато, но очень симпатично).

Они – из Торонто.

– Hope you don’t plan to eat with those (Надеюсь, вы не собираетесь ими пользоваться за столом), – замечает женщина.

У нее наверняка есть сын моего возраста. Двери открываются на первом этаже, я освобождаю им проход и кладу палочки по обе стороны очага в камине. Их быстро охватывает пламя. Я усаживаюсь на кожаную кушетку, она той же модели, что и в номере, и закуриваю. Наверное, на моих губах остался этот дурацкий блеск с медом: фильтр сигареты становится липким. Я вытираю рот рукавом свитера. Жозиана выходит из лифта и устремляется ко мне. Со своей красотой она могла быть манекенщицей или актрисой. А вместо этого работает редактором на радио. Подбирает материал для дурацкой передачи на тему потребления, в которой ведущий сообщает вам о том, что на этой неделе будет дешевле: лук-порей или редис.

– У тебя всего три минуты, – тараторит она. – Я сказала, что забыла свой кошелек в салоне красоты.

Я прошу ее сесть рядышком. Я понятия не имею, с чего начинать. Мне страшно, что у меня не хватит слов в присутствии этой девушки, что я не смогу их связать между собой. Она затягивается моей сигаретой, а я погружаю свою руку в ее еще влажные волосы.

– Послушай, Жози. Я знаю, что мы договаривались, что между нами – все кончено, но у меня не получается. Я не могу отделаться от мысли о тебе.

Она опирается на кушетку и закидывает ногу на ногу. Она смотрит на огонь. От палочек осталась горка пепла.

– Я тоже думаю о тебе, Брюно.

У нас с ней дико сложные отношения. В данный момент Жозиана позволяет мне гладить ей шею, волосы и лицо, и это, несмотря на присутствующий в холле гостиничный персонал, который наверняка еще вчера вечером засек ее с Мартэном. Жозиана обожает риск, но он у нее хорошо просчитан. Первое наше свидание состоялось после полудня у нее дома. Мартэн был на работе. Поглощенный судьбой своих пончиков, он никогда не возвращается раньше шести. Жозиан дождалась пяти часов и только тогда выставила меня за дверь. Один раз, когда я был особенно в ударе, мы продлили нашу встречу до половины шестого. И так все и шло до начала осени, пока Жозиана мне не призналась две недели назад, что «она ни в чем не уверена». Глупость какая! Сейчас, когда она была передо мной, я могу по зрачку угадать, как бьется ее сердце. Я вижу, что она сожалеет. Звонит мой мобильный.

– Белый дом вас слушает.

– Ты все еще в ресторане?

Это Кароль.

– Ага.

– Можешь принести три-четыре бутылки «Перье»?

Я говорю «да» и заканчиваю на этом разговор. Я поворачиваюсь к Жозиане и смотрю ей прямо в глаза. Она приказывает мне не делать этого, но как может мужчина смотреть на женщину, которая лишает его сна, ради которой он готов стать специалистом по ботанике, только чтобы вывести сорт розы того же голубого оттенка, что глаза его любимой, ради которой он готов провести воскресенье не на футбольном матче, а на кухне с суповой шумовкой? Жозиан возражает, что я и банку консервов открыть не умею, ну, пусть так – говорю я, да, потом начинаю злиться, это все не более, чем примеры. Я меняю тему разговора.

– Что это за история про шоколад?

– Понятия не имею. Говорят, что он проникает в поры и от этого возникает прилив сил.

Я спрашиваю:

– И каков результат?

Она пожимает плечами и утыкается лицом в мою шею. От ее дыхания по моим волосам бежит легкий ветерок, эта девушка сама чувственность, что ни говори! Ее ресницы щекочут меня, но я стараюсь не реагировать, это было бы как-то не по-мужски. Мы еще никогда не обсуждали возможность того, что я уйду от Кароль, а она от Мартэна. Может быть, настал момент заговорить об этом? Как только я открываю рот на эту тему, она словно каменеет:

– Ты с ума сошел?

Она добавляет, что у нее с Мартэном все хорошо, и она вовсе не хочет менять свою жизнь. Ни с того ни с сего я вспоминаю восседающую на мотоцикле худосочную девицу в обнимку с котом, и думаю, что этот рисунок напоминает наши с Жозианой отношения. С точки зрения символики, если говорить в переносном смысле, ясно, что я – это мотоцикл, а Мартэн – это кот. И вновь звонит телефон:

– Джеймс Бонд!

– Ты все еще в ресторане?

Это Мириам.

– А что тебе?

– Лучше принеси минералки «Сан-Пеллегрино», в ней пузырики помельче.

– Десять-четыре.

Я уже готов закончить разговор, как она заявляет:

– Мне нужно с тобой вечером увидеться.

– По-твоему, это удобно?

Тут звонит телефон Жозианы, и начинается полная неразбериха. Она встает и отвечает только, когда отходит на несколько шагов, встав за пушистой рождественской елкой, ветки которой украшены огоньками, звездочками, ангелочками и тросточками-леденцами.

– Хватит с меня, – выкрикивает Мириам в трубку, – я это от тебя уже последние три месяца слышу.

Я советую ей успокоиться, если, конечно, она не хочет испортить этот вечер. Она сообщает мне, что она сидит в ванной с третьим бокалом кира, чтобы не видеть, как все остальные пьют уже четвертый. Она описывает мне джакузи и душ с разными насадками. Мне кажется, она прямо намекает на что-то. Я ее прерываю:

– У меня батарейка в телефоне садится.

– Подожди, я сейчас спущусь!

– Не надо!

Я отключаюсь, Жозиана идет ко мне.

– Мартэн нашел мой кошелек на ночном столике. Мне пора.

– Ты могла бы захватить его с собой, Жози!

Она вызывает лифт и скрещивает руки на груди. Она говорит, что все смешалось в ее голове. Она упрекает меня за мою настойчивость и обвиняет в том, что я еще больше все усложняю.

– Это все же мой день рождения как-никак.

Она улыбается мне с грустью в то время, как двери лифта закрываются. Я размышляю: любовь приносит страдание, любовь доводит до безумия, а затем в итоге любовь заканчивается разочарованием. Я щелкаю по рожку ангелочка, висящего на елке. В ресторане мне указывают место. «Для курящих или нет?» Свет приглушен, и клиентов не так много. Я направляюсь к бару, где заказываю четыре бутылки «Перье» и одну «Сан-Пеллегрино», шесть пар палочек для суши и один кир, почему бы и нет? Около окна за столиком сидит пара, которую я до этого встретил в лифте. Женщина изучает меню, теребя свои жемчужные бусы. Мужчина – карту вин, одетую в кожаный переплет. Решено: сегодня вечером я стану героем. Я бросаю всех этих дев. Я сброшу с себя удушающие цепи, я узнаю, что такое покой и воля. Все, решено! «43 доллара», – говорит мне девушка за стойкой бара. И что еще? Мне хочется ответить «Номер 505» и расплатиться со счета Мартэна Дероше. Конечно, моя зарплата журналиста из рубрики «Проишествия» не сравнится с его зарплатой, но я человек с достоинством. Я плачу наличными. Мириам усаживается на табурет рядом со мной. Ее мини-юбка сминается сама собой и обнажает ее выпуклые бедра.

– Я сказала, что забыла мой мобильник в машине. А ты вот не хочешь меня видеть. Почему?

Есть люди, которым нужно повторять все по три раза. Мириам, всегда уверенной в своей правоте, нужно умножить это число на четыре. Ну что ж! Начинаю. Включаю кассету. Как каждый раз, когда мы с конца лета оказываемся с ней один на один, я объясняю ей, что не могу больше врать Кароль. Я сделал свой выбор: я хочу строить жизнь с Кароль. Вложить свою душу, превзойти себя, размножиться и все такое. Мириам отхлебывает от моего кира, не сводя с меня глаз, она хлопает ресницами и открывает рот. Она начинает разыгрывать номер под названием опечаленная «женщина-дитя». Благодаря учебе на психологическом факультете эта девушка довела до совершенства технику сокрушительной манипуляции. Иными словами, она проводит целые дни, разъезжая по городским тюрьмам, где слушает признания заключенных. Она питает слабость к асоциальным личностям, это точно. Иногда я думаю, что поэтому ей и трудно меня забыть, но все же придется. Я стараюсь ее приободрить: Франк, например, отличный парень. Он к ней внимателен. У них общая профессия. Это очень важно, моя милая, когда есть общие интересы. Когда нам будет семьдесят лет, помимо общей пенсии, у нас останется именно это или почти это.

– Не надо мне говорить, что я должна делать. Мне хорошо только с тобой, и хватит уже меня истязать, когда я и дозвониться-то до тебя не могу.

В этот момент звонит телефон.

– Говоря о волке.

– Я думал, что у тебя села батарейка!

Я прижимаю палец к губам.

– Пентагон, здравствуйте!

– Мы тут с голоду умираем, где ты там?

Это Мартэн. Я говорю, что иду, но забыл номер комнаты. Он тоже не помнит. Мириам обхватывает губами мой палец и начинает его обсасывать, покусывать, втягивать в себя. Кароль берет трубку.

– У тебя – Альцгеймер! Комната 505. Давай же!

Я отключаюсь.

– Отпусти же!

Мириам спокойно качает головой. Она его не отдает. Ее нёбо и язык уверенно обрабатывают мой указательный палец. Она работает уверенно, видно, что ей это нравится. Когда она наконец его отпускает, палец весь красный и весь в ее слюне. Я вытираю его о джинсы. Мириам соскакивает с табуретки и берет шесть пакетов с палочками, а я забираю пять бутылок минеральной воды и бегу в ее номер. В лифте я прижимаю ее к стене и крепко целую в открытый рот. Упругая попа девицы, которую массируют в великолепном салоне красоты, смотрит прямо мне в лицо. Меня охватывает возбуждение. На четвертом этаже Мириам начинает вибрировать всем телом и стонать. Лифт останавливается на пятом, я говорю ей, чтобы она поднялась до восьмого, чтобы не входить в комнату одновременно. Она говорит, что я – подлец, и тычет мне палочками в рот. Я не могу ей ответить.

В коридоре пахнет эвкалиптом. Перед дверью номера 505 я закрываю глаза и жду. Я думаю о том, что может снять мое возбуждение. Например, о певцах в колпаках с бубенцами. О городе Торонто. Вернувшись в спальню, я выкладываю палочки на кровать.

– Ты что, в Китай за ними ездил? – острит Кароль.

– Ты хочешь сказать: в Японию, моя дорогая.

– Надеюсь, ты вписал бутылки в счет за номер, – говорит Мартэн.

– Не важно, – отвечаю я.

Мириам возвращается двумя минутами спустя.

– Ну как, нашла? – спрашивает у нее Франсуа.

– Между двумя сиденьями, – отвечает она, демонстрируя свой мобильник.

Бутылки с бургундским алиготе перевернулись в ведерках для льда. Мартэн швыряет бутылки в мешок и заменяет их на бутылки шардонне. Оставленный мною бокал с киром так и стоит на ночном столике. Я допиваю его, хоть он утратил холодную свежесть. Жозиана – в ванной, она споласкивает стаканы после аперитива, поскольку их не хватает для ужина. «Мартэн допустил оплошность, – объясняет мне Кароль и одновременно наносит себе свой медовый блеск для губ, – он хотел зажечь свечи на столе, но задел стаканы рукавом незастегнутой рубахи. В результате – у нас на три стакана меньше».

– Но что это у тебя с пальцем? – вдруг вскрикивает она.

На моем указательном пальце – следы атаки Мириам. Он даже приобрел фиолетовый цвет. Я гляжу на него с растерянностью. Краем глаза я смотрю на Мириам, которая дымит сигаретой, в то время как запрокинувший голову Франсуа пускает себе в глаза освежающие капли. Мартэн ищет новое СД. Я нахмуриваю брови. И не думая, говорю:

– Надеюсь, что это не из-за семечек.

Кароль округляет ротик.

– Ты что, купил их в том дурацком магазине, где продают черте что?

С тех пор, как она обнаружила среди сухой клюквы обломок чьего-то ногтя, мы дали себе слово, что никогда ноги нашей не будет в этой дешевой лавке. Впрочем, я этому обещанию не изменил.

– Говорила тебе, что покупать можно только в магазине «Овощи – фрукты».

Я вновь хмурю брови. Я нервничаю.

– Думаешь, это какое-то тропическое насекомое-паразит или что?

Поскольку она не в состоянии рассеять мои сомнения, я заявляю, что срочно иду искать дезинфицирующее средство. В ванной Жозиан вытирает бокалы туалетной бумагой. Я замечаю ей походя, что хозяйка из нее – так себе. Она спрашивает, что мне надо. «Мазь мне нужна», – говорю я ей и показываю свой палец. Она отходит на полшага, затем ставит стакан и берет мою ладонь:

– Ой, что это?

Я вздыхаю.

– А как по-твоему? Аллергический отек на нервной почве. Видишь, до чего ты меня довела?

Она бросает взгляд на незакрытую дверь. Бретелька на ее платье сползла с плеча. Я поднимаю бретельку и глажу ее щеку своей нетронутой рукой. И читаю по ее губам: «До среды». Она отдает мне тюбик увлажняющего крема и выходит с тремя плохо вымытыми стаканами из ванной. Я выдавливаю немного крема на свой палец, но дальше то, что происходит со мной, становится подозрительным. В какой-то момент я думаю, что у меня действительно возник аллергический отек из-за переживаний на любовной почве. Но очень скоро я вспоминаю, что я подхватил какое-то вредное насекомое из мешка с немытыми семенами, или ядовитого червя, или патогенную бактерию. В течение нескольких секунд, кажущихся мне вечностью, я пытаюсь вспомнить огромный рот Мириам. Мне срочно нужно облокотиться на прилавок поскольку от груза лжи у меня кружится голова, и сознание мое словно четвертовали. Мне звонят, вопят, что голодны, я беру себя в руки. Я обдаю лицо холодной водой, вытираюсь полотенцем и, не задерживаясь, иду к ним.

Дикое озеро

Подготовка к празднику в субботу вечером шла полным ходом. Зал украшали цветными гирляндами, на столах расставляли тарелочки с чипсами, проверяли микрофон: «раз-два, раз-два» и извлекали CD из больших коробок. Когда все вожатые отвернулись, я, согласно нашему уговору, показала большой палец Флавии, а затем мы с Анни удалились, вначале по-тихому, а затем быстро спустившись с лестницы. Мы миновали дверь – вокруг ни души! пересекли стоянку и пошли по тропинке.

– Говорить будешь ты, – сказала Анни. – Ты! понимаешь? Мамуля не сможет отказать своему «пупсику».

Я ответила Анни, что я уже давно не «пупсик», и в доказательство начала напевать песню, которую мы готовили с Флавией на праздник в субботу вечером: «If you want my love, nananana… For me, nanan… han!»

Я не знала всех слов наизусть, но не в этом суть. Флавия предупредила меня, что самым главным у нас будет чечетка.

– Можешь идти побыстрее? – спросила Анни.

Вот уже две недели, как мы отдыхали в туристическом лагере и завтра нужно было уже уезжать, но Анни и слышать не хотела об отъезде, так как она по уши влюбилась в Габриэля, парня из группы «Тянучки», которая заехала сюда на все лето. Утром моя сестра изложила мне свой план: мы выждем момент, а потом тайком пойдем к телефону-автомату на обочину шоссе. Накануне Анни спросила у вожатой Стрекозы, можно ли ей позвонить из кабинета, но Стрекоза ответила, что отдыхающим запрещено звонить, если, конечно, это не ЧП какое-то. Анни спорить не стала. Она не любила Стрекозу, потому что неделю назад до этого, она заставила ее взбираться на высокую стенку, а у Анни закружилась голова, она и на балкон своего дяди Анри, живущего на пятом этаже, поэтому никогда не выходит. Во всяком случае, если бы мама позволила нам остаться, ей бы нужно было только позвонить хозяйке лагеря, чтобы попросить ее разрешения пожить нам здесь еще недельку, но не больше, потому что после этого папа должен был повезти нас на море.

Тропинка, по которой мы шли, была усеяна мелкими камешками. Вдоль нее росли кусты, клены и березы. Вообще я больше всего люблю березу. Почему? Потому что у нее нет коры, а всего лишь гладкая кожица, белая или бежевая, иногда розоватая. Как только я приехала в летний лагерь, сразу стала собирать березовую кожицу. Я потихоньку тянула маленькие сухие пленочки, которые завивались на стволах, и они отрывались сами собой. Иногда кусочки кожицы были довольно крупными, они могли растянуться на весь объем дерева. Флавия говорила, что я плохо поступаю с деревьями, что им от этого больно. Она была в курсе, что всю собранную кожицу я разглаживала, поместив ее под матрац, но Флавия спала на кровати, находившейся под моей. Желая ее успокоить, я говорила ей, что березовая кожица вырастает заново очень быстро, впрочем, правда ли это, я не знала.

Анни шла быстрее меня, и я едва за ней поспевала.

– Может, подождешь?

Но Анни, похоже, не желала терять времени.

И это при том, что моя родная сестрица вначале совсем не горела желанием сюда ехать. Как-то раз, когда мы делали уроки на кухне, мама повесила на дверь холодильника рекламную брошюру с фотографиями детей, играющих в воде, и сказала нам: «Смотрите, девочки, этим летом вы поедете в этот лагерь». Сделав вид, что она ничего не слышит, Анни спросила: «Мама, а в каком году произошла Французская революция?» Я, чтобы от нее не отстать, громко повторила свой урок: «Морская свинка – это морское млекопитающее». Мама рассердилась: «Так вы что, недовольны?» Анни сказала, что да, недовольны, и все последующие дни она ходила с надутым видом, потому что считала, что это будет вроде детского сада. Однажды утром она сорвала рекламный проспект с дверцы холодильника, и мы вместе его разорвали. «Мама не сможет найти адрес», – сказала Анни, но в итоге он ей и не понадобился, поскольку мы расстались с ней на стоянке торгового центра, а довез нас до лагеря желтый автобус.

Теперь, когда Анни во что бы то ни стало хотелось задержаться, я тоже делала вид, что и мне нужно то же, но на самом деле я была готова вернуться хоть завтра. Мне не терпелось разложить по альбомам все мои березовые кожицы, да и двухъярусная кровать мне изрядно надоела: я все время боялась упасть с нее ночью. Кроме того, в столовой старшая по питанию – мадам Долорес – подавала горячее какао не на воде и даже не на молоке. Один раз доставшийся мне йогурт оказался просроченным на три дня. Я ей его отнесла в надежде на свежий, но она мне сказала, что и этот вполне съедобный, и что вообще в третьем мире дети умирают с голоду. Можно подумать, я без нее этого не знала! В итоге я с этим йогуртом вернулась на свое место и скормила его Флавии.

Может быть, мне бы захотелось остаться здесь подольше, если бы я, к примеру, начала тонуть в озере, а мой красавчик-тренер Уапити стал бы делать мне искусственное дыхание, а затем бы влюбился бы в меня. Но такому плану не суждено было сбыться! Каждый раз, когда мы садились в лодку, нужно было надевать спасательный жилет, и Тарантула, так звали другую вожатую, немедленно делала нам замечание, если видела, что мы не застегнули молнию на нем до самого подбородка. Те несколько раз, когда нам не надо было надевать спасательный жилет, это когда нам разрешили искупаться в озере, но я туда и соваться не стала, так как Жасмен, который ездит в этот лагерь уже четвертый год, рассказал мне, что одну девочку рвало с кровью четыре дня подряд, после того как ее укусила ядовитая пиявка, которая живет где-то в песке. На даче моей тети Моник в озере тоже есть пиявки, но мы купаемся там в старых сандалиях, и уж если даже и будет какой-то укус, достаточно посыпать на это место соль, и тогда пиявки скукоживаются и умирают. Но здесь-то совсем другое дело! Жасмен объяснил мне, что это дикое озеро, поэтому-то пиявка и выпускает свой яд.

На лодке я всегда плавала вместе с Жасменом. Он всегда давал мне возможность сесть в нее прямо на траве, а сам толкал ее на воду, и таким образом мне не нужно было идти по мокрому песку и бояться, что в ногу мне вопьется пиявка. Я бы, наверное, хотела бы задержаться, если бы Жасмен не уехал, но в начале недели, когда мы пошли в поход на гору, его укусила оса. Его сразу раздуло, и Тарантуле пришлось на руках нести его в медицинский пункт. Вечером приехали его родители, и больше о нем мы ничего не слышали. Я надеюсь, что с ним все в порядке.

Анни стянула на затылке конский хвост. Она сказала, что, если мама не разрешит ей остаться, она уже никогда в жизни не увидит Габриэля, потому что он живет ужасно далеко, еще дальше, чем наш дедуля, а до того дома, где он жил и играл в карты с другими старичками, на машине надо было ехать целый час. В конце дедуля писал прямо в пижаму, а теперь его уже нет в живых. Мама говорит, что он всегда был вроде нашего ангела-хранителя: и что вроде мы и сейчас можем с ним поговорить, но я еще не пробовала, так как я боюсь.

Я остановилась, чтобы сорвать в кустах несколько малинок, и предложила их Анни:

– Хочешь?

Она сказала, что не голодна, тогда я сама их проглотила. Затем я вытерла о брюки испачканные малиновым соком руки и подумала, что все же мне не хватит одежды, чтобы остаться еще на неделю.

– Если кто-то осознает, что мы уехали, что скажет твоя подруга Флавия?

Это был не праздный вопрос. Я сказала Флавии, чтобы она прикрыла нас, если вожатые начнут нас искать, при этом никакой уверенности в ней у меня не было. Я знала, что Флавия если и врала, то как-то неумно.

Она была достаточно простодушной, поэтому-то я в свое время ей без труда скормила свой просроченный йогурт. Мне было ясно, что она этого и не заметит вовсе. Единственное, что занимало Флавию, так это ее волосы. Именно о них мы и начали разговор. Мы только приехали и размещались в палате. Флавия занимала спальное место как раз подо мной. Пока я разворачивала свой спальный мешок, она двинулась ко мне по лесенке: «Ты не могла бы расчесать мне волосы? А то они у меня запутались на ветру, пока мы ехали в автобусе». Я спустилась, а она протянула мне расческу. Я села на ее кровать, а она опустилась на колени, повернувшись ко мне спиной. Ее длинные черные волосы местами спутались в узелки. Тогда мне пришлось дернуть. Флавия испустила крик. И объяснила: «Ты сначала разберись с одним пуком, а потом принимайся за другой, и держи высоко каждую прядь, прежде чем ее расчесывать». Вся эта процедура заняла минут пятнадцать. Я заметила также, что у нее были накрашены ногти на пальцах ног и подумала: «Ну и воображала!» – но все же я выбрала в подруги Флавию, тем более что другие девочки в нашем отряде выпендривались еще больше.

С тех пор, как уехал Жасмен, лодку на воду спускала добровольно Флавия, так что по песку идти мне было не нужно. Беда была, однако, в том, что у нее это получалось не так быстро, как у Жасмена, и лодка каждый раз переворачивалась еще до того, как оказывалась в озере. Рассерженная Флавия требовала тогда, чтобы я вылезала из лодки и ей помогала, но мне было достаточно сказать ей, что я больше не буду расчесывать ее гриву, и она начинала толкать. У нее, кажется, была коллекция резиночек для волос, но она не все взяла их с собой, потому что боялась, что цветные шарики и другие украшения на них могут сломаться. Она сказала, что в надежде на продолжение нашей дружбы после лагерной смены она вышлет мне резиночки, которые у нее есть в двойном экземпляре. А я могу подарить ей березовые кожицы, ведь они такие разнообразные!

Я подняла глаза к небу. Обычно облака что-то мне напоминают: или животных, или предметы, или людей, но на этот раз у меня не было никаких ассоциаций. Это были просто облака, и все, потому что я старалась идти за Анни, но она шла слишком быстро и у меня не было времени их детально рассматривать.

– Ладно тебе, Веро!

Перед нами еще не видна была дорога, а вот лагерь исчез. Я подошла к деревьям: нет ли на них интересной кожицы на стволах берез, но вдруг заслышался странный шум, как будто кто-то закашлялся. Я побежала прижаться к сестричке.

– Ты слышала?

– Что?

Если только у Анни кружится голова, ей все нипочем.

В прошлую субботу наш отряд, «Камыши», пошел сдавать спортивные нормы на пересеченной местности. Нужно было забраться по канату на стену, пройти по шатающемуся деревянному мостику, проползти с мешками цемента и выполнить еще более сложные задания. Я сильно отставала, не говоря о том, что мне вообще все это очень не нравилось. Я спросила у Флавии, готова ли она сократить расстояние, обойдя рощицу, и таким образом догнать всех остальных. Я бы могла тем временем собирать свою березовую кожицу. С лужайки мы двинулись в сторону леса, как вдруг из-за могучего ствола показался какой-то дядька. Он спустил брюки и обнажил свои причиндалы. Флавия заорала так, что Уапити примчался тотчас же, однако дядька с причиндалами уже исчез в лесной чаще. Флавия бросилась в объятья Уапити, не оставив мне даже маленького места. Все тут же прервали сдачу спортивных норм, и мы вернулись в лагерь. Хозяин лагеря вызвал полицию. Флавия плакала: ей хотелось позвонить маме, но это было невозможно, поскольку ее мама была в это время в круизе со своим новым мужем. Когда полицейские прибыли, они показали нам портреты-роботы, на которых были изображены лица разнообразных мужчин, и спросили, нет ли среди них того, которого мы видели в лесу. Флавия по-прежнему плакала и ничего не отвечала. А я тоже молчала, потому что я тогда смотрела на дядькины причиндалы, а не на лицо.

Вечером Анни вернулась из лодочного похода с отрядом «Тянучки», и пока мы ели китайский паштет, приготовленный Долорес, я рассказывала ей о случившемся. Анни заволновалась: «Надеюсь, ты не стала звонить родителям? Если они о таком узнают, сразу нас отсюда заберут». Она объявила мне, что не собирается уезжать, так как любит Габриэля. «Мы почти поцеловались за палаткой». Она показала мне его на другом конце столовой. А он даже не был красивым. На расстоянии двадцати метров были видны его острые и оттопыренные уши. Я ей сказала: «Ты что? У него же ухи как у Спока!» Она посмотрела на него пристально, а потом, повернувшись ко мне, сказала: «Глупая, у него нормальные уши, а ты – дура!»

Мне не нравится, когда моя сестра называет меня дурой. Тогда, чтобы ее напугать, я ей сказала, что позвоню папе и скажу ему, что мы лишней минуты здесь не останемся, что место это очень даже опасное, что здесь ядовитые пиявки в озере и по лесу ходит дядька без трусов. Анни стала умолять меня этого не делать, она трижды извинилась и угостила меня рисовым пудингом, но мне есть его совсем не хотелось, потому что он как-то странно пах.

Гравий на дорожке перешел в асфальт, и мы увидели шоссе.

– В итоге, – сказала Анни, – я сама думаю все сказать. А то ты расскажешь неизвестно что.

Анни была поглощена своим планом. Мы подошли к телефонной будке. Мы часто проезжали мимо нее, когда желтый автобус отвозил нас за территорию лагеря, на верховую езду. Горизонт был чист. Анни толкнула дверь, и я вошла за ней. И так мы стояли несколько секунд в этой будке, прижавшись друг к другу, как шпротины. На полочке лежала обертка от плитки шоколада. Анни сняла трубку и набрала ноль. Она продиктовала наш номер телефона и дала наши имена. Анни в нетерпении вертелась на месте и грызла ногти – именно это ей не разрешал делать папа.

– Надо, чтобы все получилось, – повторила она, по крайней мере, раз десять.

Вдруг она вытянулась в струнку и после нескольких секунд молчания произнесла сладким голоском: «Алло? Мамочка?» В кабине было слишком тесно, и я вышла, все равно можно было услышать, что она говорит. Мимо пронесся грузовик. Завидев меня, он просигналил: тю – тю! И я помахала рукой ему в ответ.

Стоя в кабине, Анни опять начала вертеться. Ее конский хвост ходил туда-сюда. Единственный раз, когда я видела Анни в таком возбуждении от того, что ей что-то разрешили, это когда у соседской кошки родились котята, а Анни хотела взять одного. Она умолила маму за ужином: «Можно мне котеночка?» Мама тогда согласилась. Анни назвала котенка Бородатеньким, потому что хотя он и был крохотным, но шерстка у него была длинной. Я думаю, она бы еще удлинилась, но пять дней спустя после того, как его взяли, он умер. Ветеринар объяснил это пороком сердца. Мы вырыли ямку во дворе и положили туда Бородатенького. Мы-то к нему уже стали привыкать. То же было и с дедулей, только похоронили его на кладбище.

Я не слышала, что говорила Анни, но она кричала в трубку и вдруг резко ее повесила, так что обертка от шоколадки упала на пол. Она посмотрела на меня через стекло. У нее было красное от ярости лицо, и было видно, что она делала усилие, чтобы слезы не хлынули из глаз и чтобы не дрожал подбородок. Она вышла из телефонной будки, и мы тихо побрели с ней по дороге, усаженной деревьями. Анни теперь шла медленнее, наверное, потому, что слезы катились у нее из глаз.

– Дыши глубже, – сказала ей я.

Такой совет дал мне Уапити, когда я упала с ходуль. Анни сделала усилие, но это не помогло. Я погладила ее по щеке. Если бы щека не была такой мокрой, ее кожа была бы такой же гладкой, как у березы.

– Завтра уезжаем, – сказала, икая, Анни.

Я держала ее за руку, вначале тихонько, потом стала сжимать сильнее, когда посреди дороги мы завидели двух разъяренных вожатых, мчавшихся нам навстречу.

Сентиментальный риск

Луи вызвался пойти со мной к зубному, хотя я его об этом и не просила. Вот это парень! Не то что мой бывший бойфренд Ришар, того и в магазин за продуктами вытащить было невозможно. Впрочем, к чему сравнения?

В вестибюле, украшенном искусственными фикусами, Луи снимает с себя кожаную куртку и бросает ее на диванчик. Я наклоняюсь над приемной стойкой:

– Здравствуйте. Я к доктору Жигеру. Меня зовут Карина Симар.

У секретарши седые волосы с лиловым отливом, а на лице старческие пятна. Она с остервенением стучит по клавиатуре компьютера, но в конце концов обращает на меня свой взор.

– Вы по-прежнему проживаете на ул. Сен-Доминик?

– Да.

– Номер телефона тот же?

– Тот же.

– В случае экстренной необходимости звонить Марлен?

Марлен – моя лучшая подруга. Я исподволь бросаю взгляд в сторону Луи. Он читает журнал. Я по-прежнему смотрю на него, а ответ сам слетает с моих губ:

– Нет.

– Нет? – повторяет секретарша.

Луи поднимает голову: я улыбаюсь ему и поворачиваюсь лицом к секретарше:

– Она переехала.

Это правда, прошлым летом Марлен водрузила свои многочисленные вещи на грузовик, а затем вывалила их в квартире Брайана. Везет же ей! Боковым зрением я заметила, что Луи вновь погрузился в чтение. Я наклоняюсь еще больше над стойкой:

– Не могли бы вы вписать «Луи»?

Мне не по себе от мысли, что свое пожелание я выразила в вопросительной форме: с какой стати спрашивать разрешение секретарши? Но она и не замечает моего состояния, продолжая барабанить по клавиатуре, а я тем временем диктую ей номер телефона Луи. В окно, у которого она сидит, виден центр города. Апрельское небо пасмурно, а линия горизонта достигает реки. По воде плывут неровные куски льда. Романтичная картинка!

– Вы присядьте. Доктор Жигер сейчас выйдет. Луи листает журнал Гольф Дайджест. Я вытаскиваю из той же пачки обтрепанный «Шателен» и усаживаюсь рядом. Положив руку на колено Луи, я шепчу ему, что ужасно боюсь уколов. Он отвечает, что ему нужна новая клюшка для гольфа. С Луи чувствуешь себя защищенной, как будто тебя накрыли стеклянным колпаком: попробуй притронься, а я меж тем бросаю приветливый взгляд сидящему у аквариума седобородому старичку. Он любовно поглаживает край своей шляпы. Старик, наверное, вдовец, а потребность в ласке осталась. Меня вызывают в кабинет дантиста.

Два дня спустя я сообщаю Луи новость, которая облетела наш банк: молодая румынская официантка из «Кафе Сюпрем», что у нас на первом этаже, подала жалобу на директора по маркетингу: он якобы приставал к ней, домогался, короче. Бывает же такое! Вдруг ни с того ни с сего Луи мне заявляет:

– Карина, нам нужно поговорить.

Если когда-нибудь мне представится случай написать трактат об искусстве общения, я первым делом наложу запрет на этот речевой оборот. После него непременно жди какой-нибудь подлянки, так что паника вам обеспечена. Я кладу вилку: «Давай». «Его атакует его бывшая. Фирма, где он работает, обанкротилась» – проносится у меня в голове. Угроза может прийти отовсюду.

– Боюсь, что наши отношения создают у тебя ощущения чрезмерного комфорта, – изрекает он.

Мы сидим в ресторане, это уже хорошо. Общественные места и были созданы для того, чтобы люди могли подавить в себе желание заорать в ответ на ахинею, которую несет ваша бесценная половина. А вообще-то как можно упрекать человека в том, что он стремится к комфорту? Достаточно побродить по рядам мебельных магазинов, чтобы убедиться, какое значение придают люди удобству диванов, проверяя их своими собственными задницами. Огуречная долька застревает у меня в горле. Я сжимаю пальцами лист латука и прошу Луи выразиться яснее. Не переставая жевать паштет из форели, он объясняет мне, что в последнее время стал замечать, «но, может, я и заблуждаюсь», – добавляет он, не сильно веря в то, что говорит, что я как будто бы «тороплю события».

Я облизываю пальцы.

– Тороплю, говоришь?

– А не надо спешить.

Мой взгляд плывет в сторону зала. Одна посетительница ресторана накручивает на вилку макароны в сметанном соусе. Другой посетитель, как дитя малое, накрошил в тарелку мелко нарезанные кусочки бифштекса. Стоящая у барной стойки официантка пристально изучает свои ногти. От приглушенного света лица у них у всех кажутся розовыми, в глазах – блеск.

Я отхлебываю вина:

– Мне казалось, что тебе было хорошо со мной.

– Зачем во всем видеть плохое? Да, мне хорошо с тобой. Но я не хочу жить под грузом будущего, в котором все заранее расписано.

Помощник официанта устанавливает свечу рядом с хлебницей посреди стола. Момент самый что ни на есть подходящий. Я устремляю взгляд на язычок пламени и смотрю на него до тех пор, пока оно не начинает меня слепить.

– Ты считаешь, что я на тебя давлю?

– Ты дала мои координаты на случай экстренной необходимости твоему зубному.

Я недоуменно хлопаю глазами:

– Но это же формальность, Луи!..

– А сколько раз в год ты к нему ходишь?

– Один.

Словно желая подтвердить свою правоту, он простирает руки к небесам:

– Вот именно. А для меня – это прессинг. Получается, что ты уверена, что мы и через год будем вместе.

Руки у Луи трудовые: местами в мозолях. Ладони красные, кожа сухая. Я ему уже дарила восстанавливающий крем на основе масла каритэ, но некоторое время спустя обнаружила его в отделе для хранения перчаток его грузовика: тюбик так и остался нетронутым. Я недоумеваю:

– А ты как считаешь? Разве через год не будем вместе?

– Кто знает? Я-то очень надеюсь, что да. Но для тебя как будто все уже решено. Все наперед ясно.

К моменту, когда официантка приходит убрать со стола тарелки из-под закуски, мне делается так плохо, что впору уцепиться за ее руку. Может, спросить ее мнение: он надеется, что мы будем вместе, но отказывается заранее рассматривать подобную перспективу. В итоге я жду, когда она отойдет, а потом начинаю бормотать, что завтра же позвоню зубному и попрошу, чтобы секретарша вычеркнула его номер телефона. Луи удаляется в туалет. Я наливаю себе вина и начинаю размышлять: а правда ли, что я все заранее решила? Надо признать, что с некоторых пор я увлекаюсь одной идей, которую легко визуализировать. Мне хочется верить, что по прошествии двенадцати, максимум четырнадцати недель взаимоотношения между мужчиной и женщиной начинают походить на человеческий зародыш: риск выкидыша к этому моменту уменьшается.

Эта теория, конечно, никем не проверена, да я сама толком не знаю, откуда я ее взяла. Может быть, потому что мне уже тридцать три года и я время от времени задаюсь одним и тем же вопросом: а суждено ли моему чреву выполнить его главную функцию? Закономерным был бы положительный ответ, но, наверное, не надо использовать визуальное мышление.

Позднее Луи рассказывает мне, что во время ремонта кухни у себя в Вердене он обнаружил под слоем старых обоев газеты 20-х годов. Он замечает, что я еще не притронулась к еде. Он проявляет беспокойство:

– У тебя что, нет аппетита?

Я продолжаю тыкать вилкой в тарелку. Я делаю ямку в картофельном пюре. Я корчу рожицу. Вздыхаю. Пора поставить точки над i.

– Я тебя по-прежнему возбуждаю?

Луи закатывает глаза к потолку и гладит меня по плечу своей грубой ручищей.

– Карина, да я от тебя без ума. Ладно, ешь давай.

Я принимаюсь за тресковое филе.

* * *

– Нельзя, категорически нельзя допускать подобное отношение! – говорит мне на другое утро моя коллега Марлен.

Кое-кто из моих коллег уходит курить на перерыв, а я, пользуясь правом отлучиться в туалет, беру с собой мобильник. В коридоре за лифтом туалет для сотрудников закрывается на ключ. Оттуда я могу говорить сколько угодно. Мусорное ведро выносят не каждый день, и в нем можно обнаружить доказательства того, что не мне одной требуется уединение Один раз я, например, заметила среди мусора тест на беременность с отрицательным результатом, в другой – электронное послание на листе бумаги, порванном в мелкие клочья. Но сегодня ведро пустовало. Однако в туалете плохо пахнет: кто-то, видимо, только что опорожнил свой кишечник. Закрыв рот рукавом, я шепчу в телефон:

– Ну и что я, по-твоему, должна делать, Марлен?

– Устрой ему сцену.

– Ты думаешь, это поможет?

– Тебе необходимо поставить определенные рамки.

– Каким образом?

– Мне еще учить тебя читать между строк! Из его речей ясно, что он явно в чем-то не уверен. Может быть, в вас обоих, может быть, в тебе, может быть, в будущем. Не так по-твоему?

В отражении зеркала я вижу, как вытягивается мое лицо. Марлен повторяет свой вопрос:

– Не так по-твоему?

– Тебе кажется, что я что-то выдумываю?

– Поставь его перед выбором.

– Но как?

– Скажи ему, что пора определяться. Вы уже пять месяцев вместе, и ты вправе потребовать прочности. Ты заслуживаешь прочности, Карина. А всякого рода тревоги, это уже доказано, порождают рак. Так что считай, что ты на пределе.

Рак? Я задумываюсь: а не перегнула ли я палку?

– Но он все же не сказал, что хотел бы притормозить наши отношения.

– Нет. Но он предельно ясно выразился, что не хотел бы, чтобы отношения развивались слишком быстро. И не ищи ты ему оправданий. Ты три года вела себя так с Ришаром и вспомни, чем все кончилось. Если существуют определенные взаимоотношения между двумя людьми, они должны развиваться. Они не должны стоять на одном месте. Скажи ему, что ждешь от него серьезных обязательств. Так и говори: или все, или ничего. А потом, пусть подумает! Надо его малость помариновать. Вот увидишь, он зашевелится. Ну, а нет – так тем хуже.

Я представляю себе Луи сидящим перед банкой свеклы, вроде той, которую каждое лето на даче мариновала моя бабушка, и вздрагиваю:

– Может, это как-то уж совсем по-гестаповски?

– Если он готов потерять тебя только потому, что не хочет взять на себя ответственность, то зачем он тебе нужен?

В дверь туалета начинают стучать. Я говорю Марлен, что увижу Луи в субботу, а за это время всерьез подумаю над ее словами. В правоте ей не откажешь: и действительно, как можно думать о совместной жизни с мужчиной, который не решается оставить свой номер телефона вашему зубному врачу? Это и впрямь как-то дурно выглядит.

– Мне пора.

– Поверь мне, Карина. Если ты так поступишь, потом не пожалеешь. Я понимаю, что это риск. Но кто не рискует, тот не пьет шампанского. Так что полный вперед!

Я открываю дверь и натыкаюсь на переводчика Себастьяна Шарбонно, которому в прошлом году я регулярно отдавалась после корпоративных коктейлей «От 17 час. до 19 час.», и это несмотря на то, что в его любовницах числилась также помощница директора.

– Эй, Карина! Что тут происходит?

– Ничего!

Он сжимает пальцами нос и вытягивает язык:

– Охренеть! Тут явно кто-то кучу навалил…

У Себастьяна Шарбонно мерзкий характер, поэтому-то я и прекратила наши с ним шуры-муры.

– Что ты пристал? Это не я…

– Жаль, однако.

– Ладно, хватит.

Я засовываю свой мобильник к себе в карман и на этом удаляюсь.

Готова ли я пойти на риск? Многие люди, оказавшись в новой для них ситуации или перед серьезным жизненным выбором, ищут ответы в гороскопах. Или же, как моя коллега Женевьева, которая, когда шесть месяцев назад у нее обнаружили предраковые клетки в шейке матки, – бегут к гадалкам. Я же погружаюсь в семантику. Прочесав весь этаж в поисках словаря «Ле Пети Робер» и бормоча себе под нос, что не зря нас считают безграмотным поколением, раз на каждые тридцать сотрудников отдела коммуникации приходится по одному лингвистическому словарю, я нахожу определение:

«Риск: готовность оказаться в опасности (в надежде на извлечение выгоды)».

«Рискнуть: попробовать нечто, что требует отваги, при этом без гарантированного результата».

Дома вечером я нахожу в Интернете сайт, на которым объясняют, что риск – это «потенциальная потеря, которую можно обозначить и количественно измерить», и в этом смысле он противостоит неопределенности, не подлежащей количественному измерению. Нужно признать, что больше всего в жизни я не выношу неопределенность. Сомнение. А на борту самолета вообще-то есть летчик? Не знать, куда летишь, – сомнительное удовольствие. Если Луи не видит нашего совместного будущего, это потому, что он не уверен в нас обоих. Но когда он будет уверен? Если неуверенность количественно неизмерима, может быть, она и не имеет конца? От этой мысли меня дрожь пробирает. Пойду закрою окно. С улицы доносится запах свежей и влажной весны.

У нас с Луи выработались общие привычки. Чистить ногти под душем. Не забывать перед походом в супермаркет захватить с собой матерчатые продуктовые сумки-авоськи. Бродить по книжному магазину «Рено-Брэй», он – в поисках новых комиксов, я – в отделе журналов, а если потеряемся, звонить друг другу по мобильному, чтобы встретиться у кассы. А еще у нас есть суббота, которая в действительности начинается в пятницу вечером, когда я закрываю на ключ свою двухкомнатную квартирку в районе Вилльрей и с сумкой наперевес еду к нему в район Розмон. Утром он дает мне поспать, а сам идет в булочную-кондитерскую, чтобы купить там два круассана и булочку с шоколадом. Потом он заходит в магазинчик на углу, где покупает газету «Ла Пресс» и четвертьлитровую упаковку однопроцентного молока, чтобы приготовить мне кофе. Сам-то он пьет только черный и никогда не добавляет молока, даже в утренние хлопья. По неведомым мне причинам Луи предпочитает их есть с густым ливанским йогуртом, имеющим весьма специфический запах, в результате чего он вынужден каждый раз выслушивать мой вопрос: «А йогурт твой часом не прокис?»

В эту субботу, когда я встаю, Луи уже изучает за чашкой кофе раздел «Мой дом». На столе, в маленькой плетеной корзинке, лежит мой круассан и половинка булочки с шоколадом, рядом – баночка с клубничным вареньем. Все как обычно, кроме того, что происходит в моей голове.

– Хел-ло, – говорю я.

Его рука скользит под ночной рубашкой по моей попе.

– Выспалась?

Я усаживаюсь к нему на колени, и газета сминается между нашими животами. Сегодня утром я обязательно должна с ним поговорить. Вчера я не знала, с чего начать. И дело не только в том, что мы увлеклись фильмом «Уехавшие», который взяли в видеотеке. Мы еще заказали суп по-тонкински и имперские рулетики в ресторане «Пекин Дели», открыли бутылку белого, а между этим трижды позанимались любовью, так что у меня было целых пять оргазмов. Вообще-то не в моих правилах вести учет наших любовных соитий, с описанием испытанных ощущений, Это было бы чересчур! Но вчера вечером, может быть, потому, что я была перевозбуждена, я это зафиксировала.

Луи жалуется, что я его подавляю. Я делаю вид, что его не слышу. Уткнувшись в его теплую шею, я вдыхаю побольше воздуху. Он побрился, и от него хорошо пахнет. С какой стати в такой приятный момент мне устраивать ему сцену? Это как-то очень жестоко. Он отталкивает меня и кладет газету на стол. Я спрашиваю:

– Ну что: опубликовали твое объявление?

Я медленно сползаю на стул рядом с ним. Он говорит:

– На следующей неделе будет.

Я доедаю свою половинку булочки с шоколадной начинкой, рассеянно разглядывая смятую страничку газеты: «Деревянные рейки на все вкусы. Украсьте ваши стены!»

– Я думала, что сегодня утром опубликуют.

У него влажные волосы в завитушках, напоминающие шерсть на спине у мокрой собаки.

– Ты принял душ?

– Да. А что?

Догадывается ли он, что мои дурацкие вопросы не что иное, как разминка перед диверсией. А вдруг и для него все уже давно не так? Может быть, этим и объясняется его вчерашний приступ страсти? Ну да, все ясно: секс для Луи – способ освободиться от своих страхов. На самом же деле, больше всего ему не терпится узнать, перезвонила ли я зубному, чтобы поменять контактный номер телефона. Но я-то, честно говоря, этого еще не сделала.

– Да ничего. Я просто не расслышала.

– Тебе налить кофе?

– Давай!

Суперсовременная кофеварка-эспрессо Луи сделана не где-нибудь, а в Италии: она вся посверкивает яркими огоньками. Через несколько недель с начала нашего романа я захотела продемонстрировать свою самостоятельность и самой приготовить себе кофе, но у меня ничего не вышло: чашка так и осталась пуста, только механизм в агрегате перегрелся, создав дикий шум. Луи в это время стирал внизу белье, и я по лестнице понеслась к нему: «Луи! Луи! Я лишь нажала на оранжевую кнопку, как все загрохотало». Он налил средство для смягчения ткани в отверстие стиральной машины. Выругался и понесся на кухню, где кофеварка-эспрессо явно не проявляла признаков жизни. «Да, но клянусь тебе, что из нее шел дым!» – утверждала я, после чего посоветовала ему запрограммировать два-три цикла дополнительного полоскания, если, конечно, он не хочет заработать аллергию от плохо выстиранных вещей. «Да она у меня от тебя начнется, если ты и дальше так дурью будешь маяться», – ответил он. От обиды у меня навернулись слезы. Такое уже случалось и раньше. Когда, например, «его бывшая» позвонила в час ночи и потребовала, чтобы он срочно шел к ней убивать паука в ванной. Тогда-то я не сдержалась: «Она что, совсем трехнутая или как?», а он объяснил мне, что девушка всерьез страдает страхами. Я ответила на это, что, мол, пусть полечится гипнозом или купит себе распылитель против насекомых фирмы «Рид». Короче, это была одна из наших самых крупных ссор. С тех пор, однако, я больше не прикасаюсь к этой дурацкой кофеварке, а Луи никогда и не пытался мне объяснить, как она работает.

– На улице вроде холодно?

– Да не очень.

Луи продолжает суетиться вокруг кофеварки, нажимает на нужные кнопки, промокает специальной тряпочкой капли апельсинового сока с кухонной стойки и вытирает свои огрубевшие руки о хлопчатобумажную майку. Я вспоминаю слова Марлен: «И зачем он тебе?» Конечно, с тех пор, как она переехала в квартиру к своему шефу Брайану, ей легко так говорить! Но если бы, в начале романа с ним, она применила столь же радикальный метод, какой советует мне в отношении Луи, ей бы еще долго пришлось куковать одной за стаканом джина с тоником под песни Сержа Гейнсбура, сидеть в ее крохотной квартирке Макгилл-гетто, и переругиваться с соседями, которые исправно накачиваются пивом под истошные вопли группы «Аркад Файер». А вместе с тем прошло лишь пять месяцев, и вот заботливый Луи каждую субботу готовит мне кофе с молоком. При этом Брайан, который до этого провел с Марлен времени в два раза больше, отличился лишь тем, что раз в десять дней сбагривал ее в какой-то отель в Бушервиле, где ей приходилось в одиночестве предаваться своим грустным думам. После каждой такой поездки Марлен заявляла: «Эта будет последней». «Я второй скрипкой быть не желаю! – возмущалась она. – В следующий раз я ему покажу!» Но у Марлен пороху не хватало привести в исполнение свои угрозы, и пока я иду к балконной двери, чтобы прилипнуть носом к стеклу, я думаю: а вдруг категоричные советы Марлен – не более чем способ замаскировать собственную слабость? Ведь она уже больше двух лет ждет момента, когда Брайан наконец будет принадлежать только ей одной.

В безлюдном переулке порывом ветра снесло крышку от мусоросборника.

– На, – протягивает мне Луи большую чашку кофе.

Я говорю ему «спасибо», но он уже вновь погружен в изучение раздела «Мой дом». Я скольжу в своих носках по бежевому кафельному полу и опускаю палец в кофе. Он горячий. Я слизываю с указательного пальца пузырик из молочной пены, усаживаюсь поудобнее, и в памяти встает моя самая первая встреча с Луи. До чего же это было давно и как все это было странно! Моя мама задумала отпраздновать уход на пенсию отца, и я приехала к ним среди полудня, чтобы помочь приготовить еду, выбрать музыку и расставить мебель в гостиной таким образом, чтобы гостям было не тесно. Я пыталась придвинуть к стене массивный трехместный диван, как в этот момент на пороге появился Луи. На нем тогда были защитного цвета штаны, вылинявшая розовая майка «Вюарнет», на голове – кепка «Сико». «Тебе помочь?» – сразу спросил он и, не дав мне очухаться, одним махом переставил диван к окну. Я слегка разволновалась и стала затирать кончиком тапочка один из четырех кружков на ковре, образовавшихся от ножек дивана. Это был темно-зеленый ковер, который мои родители привезли из поездки по Египту. «Это ты ремонтируешь кухню в квартире на втором этаже?» – спросила его я. «Я. Я пришел узнать, можно ли на несколько минут перекрыть воду». Вкрадчивым голосом, который возникал у нее лишь в особо ответственные моменты, мама мне уже до этого замолвила словечко: «У меня тут новый рабочий. Очень приятный парень и работает хорошо. Это сын Нормана, того самого Нормана Дюпюи, который преподавал в колледже вместе с папой». Поняв, что след с египетского ковра уже не стереть, я лишь пожала плечами: «Мне кажется, это уже въелось. Меня зовут Карина». Он протянул мне руку «Луи. Очень приятно». В этот момент в гостиной появилась моя мама, в руках у нее был диск с популярными песнями Шарля Азнавура. «Надо бы поставить «Богему», – сказала она. – А еще, Кариночка, мне очень понравился твой мусс из лосося, у него такой необычный вкус». Мне стало приятно от ее слов. «Это благодаря хрену, мамочка». Рискуя предстать дурой, я все же была рада, что Луи оказался в курсе моих кулинарных талантов. Мама поправила цветы в вазе, стоявшей на пианино. «Пожалуйста, Луи, можешь отключить воду минут на двадцать».

Потом она стала уговаривать Луи принять участие в нашем празднике, напомнив при этом, что среди гостей будет и его отец. Луи вернулся к семи часам с бутылками «бордо» и ледяного сидра, он был одет в черные джинсы и белую рубашку со стоячим воротничком нараспашку, и все это возымело должный эффект. Все гости, даже те, которым было за шестьдесят, сразу решили, что им самое время ремонтировать кухню. В уголке гостиной мы с Луи говорили о кино, путешествиях и музыкальных группах. «Проводить тебя?» – предложил он мне, когда стрелки часов перевалили за полночь. «Давай».

«Но как же давно это было!» – думала я. Я отвинчиваю крышку от баночки клубничного варенья и запускаю в нее ножик, чтобы намазать содержимое на круассан. Я откусываю, но аппетита нет как нет. Луи теперь читает первый раздел газеты «Ла Пресс». И так это и будет продолжаться? Я наблюдаю за ним, крошу круассан на салфетку. Когда я убираю варенье в холодильник, я замечаю все тот же микропакет молока и меня охватывает уныние. Я спрашиваю:

– Почему тебе бы не покупать молоко литрами вместо этих лилипутских упаковок?

– Что? – не поднимая головы отвечает Луи. – Но я-то вообще не пью молока.

Мои пальцы испачканы жирным круассаном. Я споласкиваю руки теплой водой над раковиной, затем вытираю их кухонным полотенцем.

– Да нет. Это ты просто таким образом самоутверждаешься. Ты отказываешься оставить свое имя в моей медицинской карточке, ты хочешь, чтобы в будние дни следа моего не было в твоем холодильнике. Но это же оскорбительно!

В этот момент Луи морщится так, как будто ему дали понюхать гнилой фрукт. Он встает, толкает перед собой стул, хватает пустую чашку и поднимает ее до уровня моей головы. Я говорю:

– Мне хотелось бы узнать о твоих планах и что у нас впереди.

– У меня сегодня выходной. Слушай, не начинай, а?

Он наливает себе кофе. Я стою около холодильника. Я смотрю на него, он же уставился на коричневую струйку, вытекающую в чашку, и от всего этого мне не по себе. Мы чужие друг другу люди, и каждый как будто под мутным колпаком.

– И все же скажи. А иначе меня многое не устраивает в наших отношениях.

Он смотрит на меня недоуменно. Затем выключает кофеварку-эспрессо, садится на место с недовольным видом. Я думаю: «Карина, если после твоих слов он опять погрузится в свою газету, ты встанешь и уйдешь». Когда Луи открывает раздел «Искусство и театр», я выбегаю в спальню. Я выдергиваю из-под одеяла смятые трусики и лифчик, подобранные под цвет постельного белья, выхватываю из кучи нестираной одежды, устилающей пол, свой свитер и джинсы. Я думаю: как тридцатишестилетний мужчина, зарабатывающий на жизнь тем, что расхваливает разборные кухонные и разноразмерные ящики, оборудованные сепараторами, может не знать о таком изобретении, как плетеная корзина, в которую сбрасывают перед сном грязное белье? А потом понимаю: это очередной обман с его стороны, очередной! Вот и все.

Я в спешке одеваюсь и перед зеркалом закалываю волосы. Тут в двери появляется Луи:

– Карин, ты что?

Я стягиваю волосы резинкой.

– А ты вспомни лучше историю с зубным. У нас с тобой разные пути. Довольно, с меня хватит.

Он подходит ближе и садится на край постели. Натянутая на матрац простыня сползает: он старательно поправляет ее.

– Просто я терпеть не могу, когда меня хотят захомутать, вот и все.

Я запихиваю ночную рубашку и косметичку в свою сумку-мешок. В ней лежит чистая одежда, та, в которую я бы переоделась, будь все хорошо, чему, впрочем, как я понимаю, не суждено было случиться.

– Я тебя хочу захомутать? Но вот теперь радуйся, я ухожу.

– Так это конец?

Я не в состоянии ответить на этот вопрос. Чтобы дать ему шанс спасти положение, я начинаю делать вид, что роюсь в сумке в поисках неведомого предмета. Луи нужны объяснения? Но он молчит.

– Не выношу неопределенности, – говорю ему я.

Он кивает головой.

– Понимаю.

Я думаю: «Ну, это предел всему!»

Я подхожу к нему, чтобы забрать с прикроватной тумбочки свой блеск для губ. Он хватает меня за руку:

– Жаль, что я тебе не подхожу. Ну ты хоть поцелуй меня на прощание!

Я сжимаю губы, чтобы не расплакаться. Я втягиваю щеки. Мне совсем не хочется уходить. Почему мы не пошли сегодня позавтракать в кафе? Сидели бы мы в общественном месте – не произошло бы нашего кораблекрушения. Я беру себя в руки, хотя вопросы по-прежнему будоражат сознание. Я впадаю в панику. И жму его руку.

– Поцеловать?.. А ты хочешь, чтобы я осталась?

– Это тебе решать. Но если ты меня бросаешь, то хотя бы поцелуй меня в последний раз.

Я бегу в коридор. Натягиваю пальто и туфли, на которых еще нужно завязать шнурки. Почему Луи не устремляется вслед за мной в надежде меня удержать? Неужели мне самой возвращаться в комнату? Прибитый, он не двинулся ни на пядь. Я думаю: все это обрушилось на него так неожиданно! В конце концов, я готова дать ему последний шанс:

– Но тогда почему все же ты надеешься, что и через год мы будем вместе?

Не глядя на меня, Луи качает головой и произносит что-то нечленораздельное.

Я жду. Не сдвигаюсь с места.

Опять то же мычание.

Затем я заново пересекаю коридор. Дверь за мной с шумом захлопывается, и я чувствую, как меня бьет лихорадка.

Позвони! Позвони! Позвони!

Всю субботу-воскресенье, лежа в гостиной на диване с телефоном на животе, я повторяю без остановки эту священную фразу. Иногда я добавляю «пожалуйста», иногда – «подлец». Обращение зависит от моего настроения, а оно все время меняется. Может, я сама повинна в моих несчастьях? Может, это я дура из дур? Ничего не понимаю. Телефон молчит. У меня желудок сводит от боли.

Я все чаще бегаю из офиса в туалет: я прячусь там, чтобы выплакаться. Мои коллеги думают, что у меня острый цистит. Начальница покупает мне клюквенный сок и отказывается взять за него деньги. На самом деле люди просто проявляют деликатность. Глаза-то у меня распухшие от слез.

А за окном – оттепель, но она совсем не соответствует моему настроению. Когда я замечаю первого муравьишку, который ползет по кухонной стене, я звоню Луи: пусть придет его раздавить. Но после первого гудка я вешаю трубку. Я покупаю в хозяйственном магазине средство против муравьев, но только не марки «Рид».

Ко мне приходит Марлен. Она приносит индийские блюда в алюминиевой фольге, из которых сочится жир. Она гордится мной и одобряет мой поступок. С хитрой улыбкой она начинает что-то рассказывать мне о Чарльзе: он – близкий друг Брайана и к тому же процветающий адвокат. Марлен хочет устроить небольшой пикник на солнечной террасе с видом на гору Мон-Руайаль. Я удивлена.

– Чарльз? Ты разве мне о нем уже не говорила? Это тот еврей, который ест свинину, но считает при этом, что обязан жениться на девушке своей веры?

Я сосу рисинки «басмати», а Марлен кивает: «Ну да». Потом, пережевывая креветку «тандури», она просит стакан воды и вдруг изрекает: в субботу после обеда они с Брайаном отправились за новой теннисной ракеткой, и в магазине «Спорт Эксперт» на ул. Сент-Катрин встретили Луи. Марлен рассказывает и негодует одновременно:

– Я в общем-то не хотела тебе говорить, но если тебе это пойдет на пользу… Короче, через два часа после того, как ты от него ушла, он, как ни в чем не бывало, шлялся по магазинам в центре города!

Я думаю, что это все же лучше, чем в свое время Ришар, который сразу же бросился в объятия барменши. Но зачем теперь сравнивать? У меня в животе сводит. Я говорю:

– Да он давно хотел купить себе новую клюшку для гольфа.

Я назначила встречу с мамой в винном баре на Авеню дю Парк. Новость о моем разрыве с Луи ее приводит в ужас. Ни за что в жизни она не хотела бы принадлежать моему поколению: почему у нас вечно все не так с молодыми людьми? То же и у ее студентов в университете: им и то надо, и это! Она кудахчет: нельзя парковать машину забесплатно, когда-то все равно придется заплатить по паркомату. Я пытаюсь понять ее метафору: так это я – паркомат? Но это слишком сложно. Этим летом она обязательно свозит меня в спа в Эстри, а пока дай, доченька, дай своему зубному мои координаты. Я отвечаю:

– В этом-то и весь абсурд! Ты когда-нибудь слышала, чтобы человек получил инфаркт от чистки зубов?

Но она, как всегда, настаивает на своем: раз они требуют номер телефона на случай экстренной необходимости, значит, знают зачем.

Ее интересует, сколько белка я потребляю в день. Я говорю ей, что это мне действует на нервы. Но ей-то все равно. Она платит за два наших бокала вина, осведомляясь при этом у официанта, что было добавлено в фаршированные оливки. Это кумин. По дороге домой она никак не может успокоиться: ей все кажется, что это была укропная приправа.

Я уже потеряла счет дням. Сколько их пролетело? Пятнадцать? Двадцать? Теперь уже я, вынося мусор, не беру с собой мобильник из страха пропустить звонок. Теперь у меня на нем высвечиваются номера и есть автоответчик, но от этого не лучше! Впрочем, сегодня днем в офисе я искренне хохотала вместе с моей коллегой Женевьевой: Себастьян Шарбонно переслал нам мейлы, которые наш директор по маркетингу отправлял той самой румынской официантке из «Кафе Сюпрем». В них он расхваливал на все лады установленное в его доме «джакузи», восхищался ее акцентом и формами, и приглашал поехать с ним на конгресс в район Шарлевуа. По одним слухам, его уволили, по другим – официантка забрала свою жалобу. Как бы там ни было мы с Женевьевой продолжаем веселиться по этому поводу и в лифте, и в метро. И так вот, хихикая про себя, я сворачиваю за угол на свою улицу: на деревьях набухают почки. Лучи заходящего солнца ласкают мне шею и лицо. Я думаю: «Что бы ты сказал по этому поводу, Луи Дюпюи? Мне лично дико смешно. Интересно, а как бы ты на это все отреагировал?» И в этот момент я останавливаюсь как вкопанная. На тротуаре, под моими окнами, стоит ОН у своего грузовика. Руки скрестил на груди, темные очки на лбу.

– Привет, Карина! – говорит он мне. – Давай поговорим?..

Мужчины изменяют, женщины страдают

Отправитель: Бианка Лариве

Предмет письма: Привет!

Дата: 24 июня

Кому: Маризе Ганьон

Привет, Маризочка!

Вот мы и на месте. Долетели прекрасно, отель замечательный, современный, полный комфорт, жарит солнце, 32 градуса в тени, на душе легко и привольно. Ты, конечно, не поверишь и, наверное, не могла бы простить подобную выходку Мартэну, но мой Филипп мне во всем признался. Ну, а мне просто нужно было излить душу, а теперь я жалею, что посвятила тебя в мои дела, потому что мне не хочется, чтобы ты плохо думала о Филиппе. Еще я хочу тебе сказать, что когда ты придешь ко мне кормить Бориса, не выпускай его из квартиры, иначе он убежит и тебе придется остаться на ночь, пока он не явится обратно. И еще. Если бы ты еще смогла полить базилик (он в горшках на заднем балконе), это было бы супер!. Спасибо тебе большое, дорогая моя подруга! На этой неделе писать тебе не буду, так как мы собираемся отключиться от цивилизации.

Бианка Х.

PS: Филипп передает Мартэну, что он готов с ним сыграть в гольф 15 июля. Если хочешь, мы можем с тобой провести этот день вместе, а вечером уже с ними двумя пойдем на шашлыки.

PPS: Надеюсь, что ты прочтешь мой мейл. Приемщик здешнего «Бизнес-центра» малость лопочет по-английски. Но, как я поняла, у них часто бывают затыки с кодировкой.

Отправитель: Бианка Лариве

Предмет письма: Черте что!

Дата: 26 июня

Кому: Маризе Ганьон

…кляча! До чего же ты была права, Маризочка! Ну и дура же я! Как я могла поверить, что его приглашения в четырехзвездочный отель (с питанием и т. д.) будет достаточно, чтобы все забыть? Вчера я явно перепила (но это единственный способ переварить здешнюю пищу, которую здесь подают в апельсиновом липком соусе, пахнущем мерзким «табаско»). Воспоминания нахлынули сами собой, а с ними и вопросы типа: «Как ты мог так поступить?» Когда я об этом думаю, у меня аж внутри все переворачивается, и я вижу это словно наяву. Филипп утверждает, что и фамилии-то ее не знает и до этого никогда ее не видел. Но кто, скажи на милость, в наше время будет спать с женщиной, не дав перед этим ей номера своего мобильника или не отправив мейла, хотя бы для проформы? Он говорит, что я вообразила себе бог весть что, а та девица – полная дура, и это все не в счет. Это инстинкт, не более! Но я-то унижена! На самом деле, лучше бы я всего этого не знала, потому что в основе его лжи – простой аргумент. Он заявляет: «Стал бы я тебе об этом рассказывать, если бы имел малейшее желание с ней еще раз увидеться!» Он надеется, что я ему поверю! Послушать его, я вообще ни в чем не разбираюсь, потому что, по его словам, у нас, женщин, не успели мы переспать с кем-нибудь, в мозгу сразу что-то защелкивает и мы начинаем предаваться глупым мечтаниям и рассказывать себе дурацкие сказки. Короче, я такой глупости еще никогда не слышала! А вот для мужчин, продолжает он, переспать с бабой – нормальное дело, а «после этого – баста»! Так вот, мне так хочется показать ему это ««баста». Кстати, приемщик в «Бизнес-центре» мне все подмигивает, делает какие-то знаки, а помещение закрывается через 5 минут на сиесту, но в любом случае здесь – полная тишина. Только я одна, как полная дура, прихожу сюда поплакаться тебе в жилетку, вместо того чтобы наслаждаться морем и солнцем… Самое главное, что я хотела тебе сообщить – это называется «хоть стой, хоть падай»: Филипп признался мне, что, если бы я так страстно не хотела всех себе подчинить и не проявляла бы свой собственнический инстинкт, у него бы, вполне возможно, и не возникло желание «сходить на сторону», а происшедшее – не более чем результат деятельности его подсознания. Конечно, он говорит это, чтобы снять с себя вину, а заодно перевалить всю ответственность на меня! И так мне еще терпеть все эти словесные выверты до воскресенья! Сейчас, обиженный, он ушел на пляж, прихватив с собой последнюю книжку Фредерика Бегбедера. Ничего удивительного, что после такого чтения все мысли его только об одном, ну, сама понимаешь… Короче, я решила с ним расстаться. Мне нужно его бросить! Почему всегда и всюду мужчины должны изменять, а бедным женщинам приходится страдать? Мужчины изменяют, женщины страдают. Мужчины изменяют, женщины страдают. Как старая заезженная пластинка. Ты никогда об этом не задумывалась? А я вот все не решалась тебе сказать, потому что это вроде как не мое дело, но это было еще в прошлом году. Возвращаемся мы с Филиппом как-то вечером после гольфа, и он говорит мне, что у Мартэна в агентстве есть одна девица, которая к нему все время клеится. Я вообще-то не очень в курсе, может, тебе и напрягаться по этому поводу не стоит, но, если ты захочешь все же у него выяснить подробности и вдруг дело зайдет далеко, имей в виду: у тебя есть ключ от моей квартиры, дорогая подруга, поэтому если что – переезжай ко мне и чувствуй себя как дома. Я выгоню Филиппа в воскресенье вечером, и мы с тобой будем жить под одной крышей! А почему бы и нет? Не ты ли рассказывала мне, что этой зимой после служебной гулянки Мартэн не пришел ночевать и якобы остался у главного бухгалтера (да-да!) под предлогом, что слишком много выпил и не хотел садиться за руль? Лично я бы на твоем месте занялась расследованием этого вопроса. (Теперь, когда я об этом думаю, в сознании всплывает одна деталь: девица та вроде бы похожа на Николь Кидман.) Черт, приемщик вертит ключами, короче, бегу! И последний вопрос. Вот ты хорошо меня знаешь: по-твоему, у меня действительно слишком развит собственнический инстинкт и я всех себе подчиняю? Скажи по-честному, в конце концов я – человек реальный и готова что-то в себе изменить. Боже, до чего мне не везет! Пошла в бассейн: там учат упражнениям «кардио-латино».

Отправитель: Бианка Лариве

Предмет письма: Расслабься

Дата: 28 июня

Кому: Маризе Ганьон

Маризочка, дорогая,

Мне так стыдно за свой позавчерашний мейл! Ну и панику же я нагнала! У меня лишь одна надежда, что кодировка здешняя опять не сработает! Уф! Буря вроде затихла! Мы с Филиппом решили, что нам нужно завести детей, для начала двоих, но, если все будет хорошо, заведем и третьего. Не знаю, может, из-за этого, может, еще почему-то, но со вчерашнего дня я больше не думаю о том его поступке. В конце концов, один инцидент за четыре года, бывает и хуже, правда? Все-таки нужно быть объективной! И потом, он же честно признался мне во всем, этого нельзя отрицать. Я очень надеюсь, что и у тебя с Мартэном все тип-топ. Знаешь, я искренне считаю, что ты не должна его бросать из-за того, что я тебе написала в последнем письме. Если мне память не изменяет, была там одна юная выпускница Высшей коммерческой школы, которая его заменяла в отделе кадров, – она вроде ему понравилась, но не более. А история с Николь Кидман – так это просто потому, что она на последний бал-маскарад явилась в костюме танцовщицы френч-канкана из Мулен-Руж, ну и пошли слухи… вплоть до генерального директора агентства, но… Но это не повод, чтобы рвать отношения.

Спасибо тебе еще раз за Бориса и за базилик.

Бианка Х.

PS: Что касается выезда на шашлыки 15 июля, надеюсь, ты не будешь против, если мы возьмем с собой маму Филиппа? Она на уик-энд приедет со своим новым бойфрендом, инженером. Кстати, очень приятный мужчина!

Отправитель: Бианка Лариве

Предмет письма: Что делать?

Дата: 30 июня

Кому: Маризе Ганьон

Слушай, мне плохо. Сегодня утром в бюро обмена Филипп уставился на задницу одной туристки, и меня опять прорвало. Он по-прежнему утверждает, что «это» случилось всего один раз, в смысле с той девицей из бара. Он по-прежнему клянется своей мамой, а я не выдержала и за-орала: смени пластинку, в любом случае, мамаша твоя уже давно умом тронулась и мужики ее – полные придурки с сайтов Интернет-знакомств. После этого такое началось!.. И тогда я ему все высказала: как, мол, я могу заводить с тобой детей, когда ты – подлый обманщик, лицемер и безответственная личность? Он тогда взял и один отчалил в море на рыбацкой лодке, а ведь вначале-то мы собирались поплыть вдвоем… Окончательно сбитая с толку, я примчалась сюда, чтобы тебе написать. Приемщик спросил, почему я плачу. Он сказал, что у меня красивая улыбка, smile, smile, senorita… Я рассмеялась. И пошло-поехало. Он закрыл на ключ свой «Бизнес-центр» и задернул шторы. «ЭТО» случилось так быстро, я и сама не знаю, со мной ли это было. Потом я сразу же вернулась в свой номер. Уау! Как странно! Я ничего не соображаю. Антонио. Так его зовут. А фамилия? Понятия не имею. Он не оставил мне ни номера мобильника, ни электронного адреса, и вот теперь я думаю: а как Филипп мог совершить то же самое с этой клячей (ясное дело, что она – кляча)? Но если честно, мне хотелось бы увидеться с Антонио до отъезда – мы уезжаем завтра утром. Но впервые за неделю его нет на месте, его кто-то другой заменяет… Я и не знала, что он еще работает тренером подводного плавания. Я действительно витаю в облаках. Но с Филиппом вроде бы постепенно все налаживается… Короче, сейчас прощаюсь с тобой, так как я должна уделить внимание Филиппу, а то он там, бедненький, один киснет в номере: у него после заплыва на рыбацкой лодке голова кружится. И сегодня вечером он вряд ли будет в форме, потому что, если сравнить с тем, что я испытала сегодня утром, Рикки Мартин – это просто слон, да и только. Как бы мне тебе его описать? Мне аж жарко внутри делается, когда я о нем думаю. О-ля-ля! Как только мы прилетим, я тебе позвоню, но прошу тебя, ни слова об этом Мартэну, а то мало ли о чем они между собой говорят в перерыве между партиями гольфа, мужички наши?

Бианка Х.

PS: Если тебе хочется отдохнуть, мы можем вместе приехать сюда этой осенью. А насчет здешней еды я переборщила.

Вы замужем за психопатом?

Когда я заявила Пьеру, что поеду к Ребекке, он удивился, почему не к Валери. Моя старшая дочь жила на Южном Берегу[6] через две улицы от нашей, в ее доме была гостевая комната, и к тому же я могла бы посидеть вечером с ее детьми. Марк как раз работал в ночную смену: хоккейный финал, который привел в возбуждение весь центр города, был в разгаре. А Ребекка жила в маленькой трехкомнатной квартирке в центре самого модного района Монреаля – Плато Мон-Руайаль, что в двух десятках километрах от нас. Таким образом мне придется ночевать на диван-кровати в большой комнате, закрыв глаза на то, что у Ребекки нет твердого рабочего графика, а значит, если она будет возвращаться слишком поздно или вставать чересчур рано, мое присутствие вполне может начать действовать ей на нервы.

– И к тому же попробуй припаркуйся в этом районе! – заключил Пьер.

Вот почему в то утро я воскликнула «Бинго!», когда, дав задний ход и развернув колеса моей «джетты» так, что мне все же удалось втиснуться между стоявшими там «джипом» и «плимутом», на бампере которого красовалась наклейка «Fuck Bush»[7], я пристроилась у подножья крутой лестницы, огибавшей триплекс на улице Ментана. Там моя дочь снимала квартиру на втором этаже. Но беспокойство Пьера передалось и мне. Пока я ехала, в голове у меня вертелась единственная мысль: долго ли мне придется кружить по соседним улицам в поисках стоянки? И если я ее не найду, нужно ли мне будет разворачиваться, ехать в обратную сторону по мосту вплоть до Южного Берега, а значит, мой план рассыплется в дым? План состоял в том, чтобы провести немного времени с Ребеккой, но самое главное, организовать ей встречу с другом детства Рафаэлем, который был сыном моей ближайшей подруги Мюриель.

Утренний апрельский ветерок дул прямо в лицо. Пока я вытаскивала свои вещи из багажника, на противоположной стороне улицы один высокий мужчина, одетый в костюм в полосочку, поторапливал своих детей, не желавших садиться в его «субару». Его доводы – «не получите видеоигр», означавшие предел его терпению, – однако не могли перекрыть дружный ор двух девчушек, в знак протеста швырнувших на землю коробки со школьным завтраком. Я подумала: и как это я не договорилась с Ребеккой о конкретном времени, что, впрочем, вроде не сильно ее озаботило. «Хорошо бы ты приехала до шести, я бы тебе отдала запасной ключ», – такова была ее единственная просьба. Пока я карабкалась на балкон второго этажа с явно подгнившими перилами, от «субару» уже почти след простыл. Мне открыла Ребекка. Завернутая в зеленое полотенце, с красным тюрбаном на голове и мобильником, прижатым к уху, она чмокнула меня в щеку, прикрывая рукой телефонный микрофон.

– У-я, цветы!.. воскликнула она.

Она крепко обняла меня и тут же заметила, что цветы ей не дарили уже миллионы лет. «Однако мой расчет – правильный», – подумалось мне. Ее тело было жарким и по-прежнему гибким и упругим. Дверь за мной захлопнулась, а она исчезла в глубине коридора, подпрыгивая на кончиках пальцев, – причиной тому был гулявший по квартире сквозняк. Ребекка тем временем ворковала в трубку:

– Да, да, моя мама. Надолго?.. На пару дней…

Я поставила свой чемодан в гостиной, к которой примыкала крохотная прихожая, заваленная туфлями и сапогами моей дочери, а букет тюльпанов положила на журнальный столик, где он занял место между треснутой кофейной чашкой, банкой с яблочным пюре, кучей книг, большая часть которых была открыта и повернута вверх тормашками, так, чтобы можно было всегда найти нужную страницу. Если моя дочь читает запоем, то это потому что она работает журналисткой в отделе культуры крупной монреальской газеты и каждую субботу, в секции Д, публикует свои литобзоры, хотя, по ее словам, всем на них наплевать. «В лучшем случае, – утверждает она, – люди считают звездочки в сноске». Ну, а мне-то приходится ее все время разуверять: «А я, моя дорогая, всегда с большим вниманием читаю все, что ты пишешь». Но это ладно! Больше всего, конечно, меня интриговал ее роман, своеобразная сага, в которую она посвятила меня еще в пору своей учебы на филфаке. Но когда наконец он будет завершен, я понятия не имела. Из уважения к тайне, которая, как говорят, сопровождает любой творческий акт, я уже давно не задавала вопросов, отчего, впрочем, никак не ослабевал мой интерес к повествованию, действие которого разворачивалось в конце XVII века. Героиней романа была одна из «королевских дочерей» Новой Франции по имени мадемуазель Анна, положившая жизнь на алтарь просвещения. Должна сказать, что я всегда питала слабость к персонажам-педагогам, ведь сама я до ухода на пенсию год назад работала преподавателем.

– Будь как дома, мамуля! – донесся из сумрака коридора Ребеккин радостный голос. – Я пошла одеваться.

Чтобы в комнате было посветлее, я резко отдернула хлопчатобумажные шторы, и в этот момент случилось нечто. По привычке я пошла поправить прическу, и, поскольку в гостиной не было зеркала, мне пришлось проследовать в ванную. По ней разносились фруктовые запахи мыла и шампуня, и тарахтел вентилятор. Мне нужно было торопиться: влага могла превратить мою укладку в пошлые кудряшки. И вдруг, стряхивая с расчески волосы в мусорное ведро около унитаза, я обомлела. Среди брошенных «клинексов» я увидела смятый резиновый цилиндрик песочного цвета, наполненный сероватой жидкостью. Я схватилась за горло. В этот момент в комнате Ребекки включился фен. Никогда в жизни я не видела так близко презерватив, а тем более, имевший отношение к моей дочери, и я не знала, что меня потрясло больше: факт, что Ребекка не сказала мне, что с тех пор, как рассталась с Симоном, у нее кто-то есть, или то, что, не решившись стряхнуть волосы на этот презерватив, который показался мне, клянусь, – еще влажным, я запихнула их во внутренний карман моей сумочки. Но и это еще было не все: еще один презерватив с жидкостью, который виднелся из-под «клинекса», завис на краю мусорного ведра!

Повертев туда-сюда ручкой двери, которой бы явно не помешала смазка, я наконец выбралась из ванной. Ребекка уже была готова: в джинсах и белой кофточке с широкими рукавами, светлые волосы стянуты на изящной шее.

– Я иду вечером на выставку фотографий Рафаэля, – объявила я, стараясь не выдать своего волнения. На этот раз Индии посвящается.

Явно думая о чем-то своем, Ребекка взяла букет тюльпанов с журнального столика.

– Слушай, а стебли надо подрезать?

Я сказала, что нет, и она пошла наливать воду в вазу для цветов. Ей нужно было на пресс-конференцию. Вернется она к ужину. Из ванной донеслось щелканье коробочек. Это косметика – подумала я: компакт-пудра, румяна, губная помада. Но как после только что увиденного быть с моим планом? – спрашивала себя я и все же решила: раз об этой связи она мне ничего не сказала, значит, нет ничего в ней серьезного! Так, интрижка, не больше. Но, о боже, подумалось мне вскоре, а вдруг этот мужчина уже женат? Он явно не ночевал здесь, иначе бы Ребекка попросила меня приехать в любой момент после определенного часа, но ни в коем случае до десяти часов.

– Если на вечер будут макароны, ты как? – донеслось вновь из коридора.

И тут еще более страшная мысль пронзила мое сознание: раз там было два презерватива, может быть, было и двое мужчин? Неужели?.. «Но нет, – успокаивала себя я, – это уж слишком». Я полезла в чемодан за тапочками и, стараясь при этом, чтобы голос мой звучал бодро и весело, ответила:

– Обожаю макароны! Может, мне сходить в магазин? Я и белье постельное привезла на вся кий случай. Да, еще возвращаю тебе твой диск с пилатес. Знаешь, это все же не мое! А известно ли тебе, что у твоих племянников в детском саду ввели йогу? Невероятно, правда?..

Стуча по паркету высокими каблуками, она вернулась в гостиную, чтобы извлечь какой-то листок из лежавшей на письменном столе папки «Клерфонтэн» в голубую клеточку. Стол был старинный, из орехового дерева и принадлежал когда-то ее отцу. От запаха духов – мандарин с лавандой – у меня защекотало в носу. Ребекка вручила мне ключ со словами: – Если проголодаешься, в морозилке есть круассаны, а в холодильнике – ветчина с перцем.

– Если только потом, попозже…

– Черт, где же там такси застряло?..

Пока я смотрела, как она мечется у окна гостиной, мне хотелось воскликнуть: «Детонька, да этот мужик уже занят, зря ты с ним связалась!..» Конечно же, – ради этого я, собственно, и приехала, – моя дочь заслуживала заботливого и любящего человека. Как минимум, он бы починил ее прогнивший балкона и смазал бы ручку двери. Разве это уж так невыполнимо?

Когда почти два года назад Ребекка рассталась с Симоном, я ни секунды о том не пожалела. За первый месяц романа с этим 42-летним киноплейбоем моя доченька похудела на шесть килограммов: мне-то сразу стало ясно, что счастья с ним не жди. В этом я убедилась в день ее тридцатилетия. Для работы над очередным киносценарием Симон снял на лето загородный дом в Сент-Адель[8] и Ребекка ездила к нему на субботу-воскресенье, а потому она и предложила отпраздновать там свой день рождения. Воскресное августовское утро выдалось на славу, и все мы: Пьер и я в нашей «джетте», Валери и Марк с детьми в их мини-фургоне – радостно покатили по шоссе в Лаурентийские горы. Приехав на место, мы обнаружили Ребекку одиноко сидящей в шезлонге на террасе с видом на озеро. Пейзаж был восхитительным, журчала водичка, гигантские ели шелестели под порывами легкого ветерка, а по небу плыли легкие облачка. Но моя дочь, нахлобучив на голову какую-то старую соломенную шляпу, одетая в задрипанную майку, оставалась неподвижной. В стакане воды, стоявшем рядом, плавала куча окурков. Мы подошли к ней поближе и тут же почувствовали себя непрошеными гостями со своими сумками продуктов и аляповатой бумагой, в которую были упакованы подарки. Ребекка тупо взглянула на нас, а затем разразилась слезами. «Да что с тобой, мать-перемать?» – вырвалось наконец у Марка, и в кои-то веки прямота моего зятя-полицейского не оскорбила моего слуха. Ребекка вытерла слезы растянутым рукавом своей майки и промолвила: «Мы поссорились». И вот так моя дочь отпраздновала свое тридцатилетие: с опухшими глазами, скрытыми под темными очками, вся бледная, она не прикоснулась к еде. «Просто как зомби», – сказал Пьер, когда мы вернулись к обсуждению этой темы несколькими днями спустя. Только Моргану и Матиссу удалось на какой-то миг вызвать у нее слабую улыбку, когда они вручили ей огромную карту из красного картона, украшенную наклеенными на него волшебницами и машинками. Когда кто-нибудь из нас решался зайти в дом, на кухню или в ванную, возвращение сопровождалось тяжелыми взглядами, в которых читалось: «Вы его видели? Он там? Он выйдет?» После обеда Валери спросила у Ребекки, не хочет ли она, чтобы мы уехали, но та резко замотала головой: «Нет, нет, останьтесь! У меня, кроме вас, – никого». Чуть позже она пояснила: «Симон говорит, что я чокнутая». За столом все нахмурили брови, некоторые даже подавились от вздохов и восклицаний. «Меня жизнь научила, что не стоит всерьез относиться к подобным словам», – заявила в итоге Валери, стирая с щек детишек засохший кетчуп. Моя старшая дочь в университете изучала психологию, и потому мы все примолкли в ожидании продолжения. Намочив кухонную рукавицу в стакане воды, Валери продолжала: «Когда нас обвиняют в чем-то, это не более чем проекция. Это воплощение старой истины: «Тот кто обзывается, сам так называется». На самом деле, это у него самого с головой не все в порядке». Мы с ней были полностью согласны. В конце-то концов, подумалось мне, с какой стати этот Симон заставляет страдать мою дочь в день ее рождения, да еще на глазах у всей семьи? Почему этот хам не выйдет из своего укрытия хотя бы для того, чтобы разрядить обстановку, от которой и так всем не по себе? И только к вечеру, когда я помогала Матиссу отловить бабочек на каменистой аллее, которая огибала загородный дом, я услышала Симона сквозь подвальное окошко. Там, в подвале, как говорила мне Ребекка, он, спасаясь от жары, оборудовал к тому же себе кабинет. «Ха-ха-ха. Напророчила мне овечка». Разобрать то, что он себе бормотал под нос, было невозможно. Скорее всего, он «пробовал» вслух реплики своего сценария. Мне захотелось подойти к его окошку и проорать: «Свинья ты самая настоящая! Фигляр несчастный! Моя-то дочь – нормальная, и был бы здесь Жан-Клод, тебе бы такое с рук не сошло!» Но что бы подумал мой внучок Матисс, который и так был расстроен тем, что его бабуле вместо красивых бабочек удалось накрыть сачком лишь каких-то кузнечиков? Не говоря о Пьере, которому явно было бы неприятно мое упоминание Жан-Клода: он-то, кстати, с присущим ему нахальством, нашел бы иной выход из положения. Ну, а что касается Пьера, то его единственная инициатива за весь день проявилась в том, что он зажег жаровню. Впрочем, какое все это имело значение? В скором времени Ребекка выехала из утремонского особняка Симона и вернулась в свою квартирку на ул. Ментана, которую она до этого пересдавала одной парижской студентке, приехавшей учиться по классу виолончели в университет Макгилл. И я подумала: ничего! Свято место пусто не бывает! Я-то, после автокатастрофы Жан-Клода, нашла же себе пару, а она что – хуже? Вот такие мысли проносились у меня в голове.

На улице просигналили, и Ребекка на прощанье чмокнула меня в щеку.

– Вот и мое такси!

– До вечера, заинька!

Дверь за ней захлопнулась. Я пошла на кухню. И, обнаружив под мойкой мусорное ведро, бросила туда комок волос, которые с утра держала у себя в сумке.

* * *

Посреди просторного помещения со светлым деревянным полом, на застекленных стеллажах, где были выставлены украшения в африканском стиле, выступала девушка лет двадцати:

– Вам известен этот художник?

Она говорила с английским акцентом и смотрела на меня чуть свысока. В какой-то момент я пожалела о том, что пошла пешком в эту галерею в Старом Монреале. Одевшись ради удобства в спортивную форму и кроссовки, я выглядела по-туристически. С недавних пор пешие прогулки стали моим любимым занятием. Каждое воскресенье, в составе небольшой группы, я совершала прогулку по тропинкам горы Сен-Илер. Среди нас были энтузиасты, собиравшиеся совершить паломничество в Сен-Жак-де-Компостель. При этом они всячески показывали, что чужды религии. Мне это казалось странным: если это действительно правда, почему тогда не совершить восхождение на гору Трамблан или в Адирондак? Но, в конце концов, это было не мое дело, а сама я решила, что не буду робеть под величественным взглядом той барышни. Я уставилась на ее серебристую тунику из шелка, которая была надета поверх ее черных леггинсов. Пусть думает, что мне не нравится его одеяние!

– Он – друг нашей семьи, – заметила я.

Ее лицо вдруг потеплело.

– Правда? Он сейчас должен прибыть. У него такие красивые работы. Хотите зеленого чаю?

Я согласилась, и через несколько секунд девушка вынесла откуда-то из подсобки фарфоровую чашку с блюдцем. И я продолжила осмотр, дуя на горячую жидкость.

В память о моей близкой подруге Мюриель, которая умерла три года назад от стремительно развившегося рака, я считала своим долгом посещать все выставки ее единственного сыночка, на которые по Интернету он рассылал приглашения еще сотне человек. За два с половиной года «На краю света» была уже его третьей выставкой, и то, как живут индусы, производило еще большее впечатление, чем нравы и обычаи Боливии или Таиланда, где до этого он делал свои снимки. В Индии тощие бородачи шлялись по улицам в голом виде (Садху, фото номер 4), женщины стирали белье в мутных водах Ганга (Сумерки, фото номер 18), и ребятня возраста моих внучат плела из жасмина гирлянды в усладу туристам (Заработок, фото номер 22). Рафаэль заснял все это на пленку, и, судя по красным этикеткам[9], наклеенным с правой стороны фото, его творческий метод был успешным.

Новости о Рафаэле я узнавала от его отца Антуана, когда мы с Пьером приглашали его к нам на ужин, что, впрочем, случалось гораздо реже с тех пор, как он начал встречаться с некоей Марией. Мария была из Латинской Америки, носила накладные ногти и занималась торговлей недвижимостью. «Видела бы все это Мюриель!» – в сердцах воскликнула я, когда эта дамочка появилась у нас на пороге. «А тебе какое дело?» – резко возразил Пьер, так что я подумала, что Антуан-то мог вполне сравнить его с Жан-Клодом, когда впервые увидел меня с ним. Последнее, что Антуан сообщил нам о Рафаэле месяц назад, – это то, что он расстался со своей подружкой Маржори. В тот вечер, пока Мария расхваливала нам достоинства сауны а la toscana, которую она установила в своем саду в Репантиньи[10], я начала разрабатывать свой план.

Конечно же, мы с Мюриель уже сто раз думали о такой возможности: как было бы здорово, если бы однажды Рафаэль с Ребеккой поженились! Поскольку их разница в возрасте исчислялась несколькими месяцами, для нас, двух молодых мамаш, такая перспектива казалась естественной. Мы катали коляски бок о бок, мы укладывали их в одну постельку в тихий час, и бывало, что, когда мы шли их будить, они спали, прижавшись своими тепленькими тельцами друг к другу. Не говоря о летних отпусках в Кейп-Мэй или Кейп-Код, когда Мюриель убеждала Антуана оставить пациентов на несколько дней, а мне удавалось уговорить Жан-Клода отложить на время его «сверхсложные» досье? На пляжах, оккупированных отдыхающими, достаточно было плеснуть воды в лицо Ребекке или пнуть ногой домик из песка, как Рафаэль превращался в Хулка, своего любимого супергероя, и в результате обидчик оказывался поверженным. Конечно же, в отроческие годы они отдалились друг от друга, с тех пор много воды утекло, но, поскольку обоим было сегодня по тридцать, оба были одиноки и не имели детей, не значило ли это, что они были созданы друг для друга?

«По-моему, Мюриель, об этом стоит подумать». Ведь при жизни я привыкла вести с ней долгие беседы и после смерти продолжала обращаться к ней в своих мыслях. Конечно, я ходила попить кофе с моей бывшей коллегой Линдой Генетт или на аперитив с Брижитт Леметр, которая состояла в том же клубе пеших прогулок, но все это было не то.

Девушка поставила компакт-диск в стереосистему, стоявшую на задней полке, и из усилителей понеслись гитарные аккорды. Я пошла поставить на место пустую чашку, а девушка исчезла в глубине. Она еще не вернулась, когда на пороге появился все еще по-юношески безбородый Рафаэль. Одет он был в рваные джинсы и черную рубаху, из-под которой виднелась красная майка, на носу темные очки в серебряной оправе. Я двинулась прямо к нему.

– Рафаэль, лапочка, поздравляю! Потрясающе!

Он снял темные очки.

– Эй, Люси! Рад тебя видеть, ты в отличной форме!

Это было то самое, что мне так нравилось в Рафаэле: несмотря на свой вроде бы подростковый вид, он всегда умел ввернуть нужный комплимент. Я чмокнула его в щеку:

– Так, значит, торговля бойко идет?

– В основном покупают туристы. Им сувениры нужны. Но я не жалуюсь. Шарон на месте?

– Продавщица-то? Вроде бы, да.

Он попросил меня подождать, а сам удалился на время.

– Ты получил мой мейл? – заквохтала я ему вслед. – Не хочешь со мной выпить кофе?

Дверь за ним осталась открытой. Из-за нее доносились обрывки разговора, но из-за гитарных аккордов я не могла разобрать, о чем шла речь. Один семидесятилетний дядечка с бананом наперевес толкнул дверь в галерею, бросил взгляд на пустующие стены и закрыл дверь, продолжив путь рядом с полной женщиной, которая ела мороженое в стаканчике, несмотря на прохладную погоду.

Чайный салон на улице Сен-Поль, куда привел меня Рафаэль, благодаря обилию цветов на подоконниках, напоминал теплицу. Поскольку Рафаэль еще не обедал, то наряду с кофе с молоком он заказал еще и панини с жареной свининой и маринованными баклажанами. Я попросила к чаю печенье с клюквой.

Из своей поездки в Индию Рафаэль вынес, по его словам, обостренное ощущение момента, являющегося единственным барометром счастья.

– Смысл моих фоторабот есть не что иное, как уловить некий миг, – заметил он.

Его замечание показалось мне весьма поверхностным, но я ничего не ответила. Он утверждал также, что полюбил там медлительность, и, кстати, стал довольно нудно описывать индийский храм, расположенный в трех часах от Калькутты, фотографию которого он отправил во французский журнал. Когда моему терпению пришел конец, я спросила:

– Не хочу тебя перебивать, зайчик мой, но ты как завтра: свободен?

– По-моему, да.

– Тогда приходи к нам на ужин с Ребеккой. У нас в Броссаре на кухне ремонт, и я на несколько дней переехала к ней.

Рафаэль нахмурил брови:

– Ты имеешь в виду твою дочь?

Я чуть со стула не упала:

– Ну а кого же?

Он в задумчивости откусил панини, прожевал и наконец изрек:

– Я ее уже лет десять как не видел.

Мне не хотелось будить в нем тяжелых воспоминаний, но все же я поправила его, сказав, что они виделись на похоронах Мюриель.

– Возможно, – вздохнул Рафаэль. – Я в тот день был сам не свой. И наглотался транквилизаторов.

– Я тоже.

– Но сейчас, кажется, вспоминаю. Она, кажется, была с артистом Симоном Уалеттом?

– Да, но это все в прошлом. Давнем прошлом! Симон был таким эгоистом!

У него искривилось лицо.

– Моя бывшая говорила мне то же самое…

Я смахнула со стола крошки печенья.

Рафаэль продолжал пережевывать кусочек маринованного баклажана.

– Я-то газет не читаю. В них одно вранье, а еще возможность манипулировать массами.

Его губы, вымазанные растительным маслом, зарозовели. Он вытер их столовой салфеткой, и я решила, что о Ребекке пока хватит. Я также спросила его, могу ли я купить у него фото 3, Лакомка, на которой была изображена обезьянка, засунувшая лапу в мешок с лакомствами. В эту минуту раздался телефонный звонок. Пробормотав что-то нечленораздельное в телефонную трубку и поскребя в затылке окольцованным серебром пальцем, Рафаэль завершил разговор, объявив мне, что ему нужно обратно в галерею – там его ждала одна американская пара, проявившая интерес к его творчеству.

– Так что я тебе говорил? Ну, да только на туристов и можно надеяться.

– Как бы твоя мама была бы за тебя рада!

Рафаэль вышел через увитую плющом дверь.

Позднее вечером, когда на тесной кухонке со сломанной вытяжкой мы доедали макароны «а ла путтанеска», наступила очередь Ребекки нахмурить брови.

– Мы завтра ужинаем с Рафаэлем? Это еще в честь чего?

– Я подумала, что тебе будет интересно с ним увидеться. Он, между прочим, с некоторых пор холост.

Мне хотелось найти в Ребеккином лице знак заинтересованности. Она объедала черную оливку.

– А хоккей он посмотреть не хочет? Финал все-таки.

Она выплюнула косточку в руку, а затем положила ее на край тарелки.

– Рафаэль – художник, ты же это прекрасно знаешь. Он даже не заикался на эту тему. Я назначила ему встречу в ресторане после коктейля. Я думала, тебе будет интересно.

Она скривилась.

– Я бы предпочла завтра вечером побыть с тобой вдвоем…

Ее слова меня тронули. Я погладила ее по руке.

– Но мы с тобой вдвоем сегодня, не так ли?

По возвращении из Старого Монреаля я заметила, что мусорное ведро в ванной было уже пустым. Догадалась ли она, что я увидела его содержимое? И удобно ли было поднимать этот вопрос? Ее мобильный телефон завибрировал на столе, и это оказалось для меня столь неожиданным, что я качнула свой стакан с вином и несколько капель попало на блузку. Ребекка раскрыла мобильник и после того, как она прочла что-то на экране, на ее губах появилась улыбка.

– Что-то смешное? – поинтересовалась я по пути за солонкой на кухню.

– Да это одна эсэмэска…

Голос ее словно отдалялся. Какое-то время назад я видела репортаж на тему этого нового и процветающего вида коммуникации: молодые, презирая орфографию, писали как бог на душу положит, и я поняла, почему мне так хорошо быть на пенсии. Я посыпала соль на рукав блузки. Сидя перед своей тарелкой макарон, моя дочь не сводила глаз со своего телефона.

* * *

Несмотря на Ребеккину готовность уступить мне свою спальню, я предпочла разместиться в гостиной. Я была вовсе не против поспать на диван-кровати со скрипучими пружинами: возникало ощущение, что ты в отпуске, в палатке. Чуть за полночь я проснулась от уличных отголосков. Встав с кровати, накинув халат и нырнув в тапочки, я побежала к окну. На улице был мрак, но было видно, что на крыльце триплекса стояло трое молодых людей. Они курили и пили пиво из банок. Это было даже забавно. Когда, мучаясь бессонницей, я вставала ночью в нашем доме в Броссаре, чтобы сделать себе на кухне успокоительный отвар, тишина лишь усиливала мое ощущение одиночества, а во дворе было не на что смотреть, кроме кормушки для птиц.

Вдруг появилась Ребекка. На голове у нее была красная повязка в белый горошек, а одета она была в штаны для йоги, которые я подарила ей на Рождество.

– Твои соседи, похоже, пьяненькие, – сказала я. – Ты тоже из-за них проснулась?

– Да нет. Я читала, – со вздохом ответила она, разглядывая стоявших на крыльце разгоряченных парней. – Это у них конец семестра. Или хоккейная лихорадка. Видишь того блондина, в расстегнутой куртке и на шее – трусики? Он проходит ординатуру по гинекологии.

В темноте было трудно различить детали. Я сощурила глаза, чтобы тот самый молодой человек зашатался в луже света, который излучал фонарь у крыльца.

– Деточка, и вправду… Это трусы…

– Да они скорее всего вернулись из стрипака.

Я покачала головой, в то время как один из парней затушил сигарету о жестяное ведро, стоявшее у двери.

– Ты, надеюсь, не забываешь о ежегодном медосмотре у мадам Бриссетт?

– Ну мама!

– Что: мама! Это важно, я тебе говорю.

Трио весельчаков удалилось, и мы обе пошли спать.

* * *

Прежде чем у нее осыпались волосы, Мюриель любила повторять, что в пятьдесят лет женщины должны сосредоточиться именно на них, поскольку из всех частей тела волосы более всего не подвластны времени, важно только поддерживать нужный цвет.

На следующий день, во время утреннего туалета, я думала о Мюриель и любовалась своей шевелюрой. Я как бы спрашивала: «Ну, и как они тебе?» Мне нравились мои волосы: одновременно прямые и пышные, блестящие, кончики завивались вокруг щек, челка волною лежала вдоль лба. «Я хотела бы прическу как у Джекки Кеннеди, в ту пору когда она была first lady, вы понимаете, что я имею в виду?» Именно так я сформулировала свою просьбу парикмахеру из салона на бульваре Сен-Лоран. Там меня уже ждала Ребекка. В салоне громко играла музыка, и парикмахер нахмурил брови, поджав пухлые губы. «Джекки Кеннеди! Джекки Кеннеди!» – стараясь перекричать музыку, громко повторила я. Но результат превзошел все ожидания. Я была в восторге: не каждый день присутствуешь на презентации журнала, и не каждый день идешь на встречу своей дочери и ее друга детства в надежде разжечь любовную искру, а кто знает, может, и любовный фейерверк?

Я накладывала тени на веки в ванной комнате, когда раздался звонок в дверь. Я пошла открывать. Стоявший у порога мужчина с невозмутимым видом начал рассматривать прогнившие деревянные перила. Мне понадобилось несколько секунд, чтобы сообразить, кто это был: ну да, тот самый высокий брюнет в костюме в полосочку, который накануне загонял своих детей в машину. Разница была лишь в том, что он был одет в джинсы и кожаную куртку.

– Да? – отозвалась я.

Вблизи он выглядел старше. На его лице можно было разглядеть сетку морщин вокруг глаз, а тень от бороды затемняла его серые щеки. Он протянул мне руку:

– Мадам Леклер? Меня зовут Венсан, я Ребеккин друг. Моя квартира как раз под вами.

Я почувствовала, как холодок побежал по моему телу.

– О, – забормотала я, пожимая ему руку. – Очень приятно.

– И мне. Я видел, как вы приехали вчера утром. Ребекка говорила мне, что вы к ней на несколько дней. Это ваша машина здесь припаркована?

Мне пришлось вытянуть шею, чтобы увидеть улицу через балконные перила. Венсан указывал на мою «джетту». Поскольку с тех пор, как я приехала, я ходила пешком, она так и стояла на том же месте.

– Да, да. А что?

Он вытер кончик носа рукавом своей старой кожаной куртки, после чего сообщил, что с первого апреля муниципальные служащие убирают правую сторону улицы между пятью с половиной и шестью с половиной часами вечера по вторникам и что мне нужно переставить машину, если я не хочу получить штраф.

Пока Венсан объяснял мне все это, я и впрямь смогла убедиться, что на правой стороне тротуара осталась только моя «джетта». За ней еще стояла «тойота». Я взглянула на часы, стрелки которой показывали пять двадцать пять, и чертыхнулась. Я собиралась уйти от Ребекки в половине шестого и взять такси, чтобы избежать толпу на отборочный хоккейный матч, из-за которого, как было сказано в новостях, на улицах образовались пробки.

– Вот не везет! – воскликнула я, расстроенная неожиданно возникшей проблемой и забыв на миг о присутствии Венсана.

– Мое дело – предупредить, – заключил он. – У Ребекки-то нет машины, она поэтому и не в курсе.

Пять минут спустя, надев кроссовки поверх нейлоновых чулок (на войне как на войне, решила я), я плюхнулась в свою «джетту» и начала объезжать соседние улицы. В большинстве из них запрет на стоянку распространялся на каждую вторую улицу, так что там, где можно было припарковаться, машины стояли впритык бампер к бамперу. Единственные свободные места сохранялись лишь за владельцами наклеек со специальными разрешениями. Заприметив наконец местечко под серебристым кленом, я нажала на газ. Но, как только поравнялась с ним, обнаружила пожарный кран на тротуаре. Черт, вот черт! Все улицы были односторонними и вдобавок ко всему с одной полосой движения. Машины едва ползли, останавливаясь при этом на каждом перекрестке, уступая дорогу пешеходам, большинство из которых, судя по одежде и сумкам для ноутбуков, возвращались домой. И в этот самый злополучный момент раздался звонок мобильника. Это был Пьер.

– Ты где?

– В машине. Мне нужно ее переставить. Тут улицу убирают. Это кошмар какой-то, кручусь на месте уже пятнадцать минут. Только, ради бога, не говори, что ты меня предупреждал.

– Я предупреждал.

– Я вешаю трубку.

– Слушай, где чек для водопроводчика?

Сколько улиц проехала я таким образом, сказать трудно. Время бежало на циферблате моей «джетты» и, словно этих бесполезных поисков, как в легенде о Святом Граале, не хватало, чтобы я и так опоздала. На углу улиц Буайе и Мон-Руайаль я оказалась зажатой в пробке: у входа в супермаркет двое полицейских задержали какого-то бомжа. Мужчина был сгорбленным, одет черт-те как, лицо серое, глаза остекленевшие, словно две дыры, в которые вставили зеркала. Обычно, если я вижу полицейских в действии, я сразу вспоминаю своего зятя Марка: может, он с того же участка? Знают ли они друг друга? И не у них ли он научился грубым анекдотам? Но на сей раз я думала не об этом. Глядя на бомжа, который был настолько не мыт, что полицейские предусмотрительно натянули на руки перчатки, я подумала: «Почему этот вонючий попрошайка, этот отморозок живет на свете? Почему он не умер в автокатастрофе или от рака? Кого бы это огорчило?» Пока один из полицейских скомандовал ему открыть рюкзак, я размышляла о том, что человечество явно выиграло бы, если бы были пересмотрены критерии естественного отбора. «Ну, кому было бы хуже, если бы он сдох?» – вертелось в моей голове. Я понимала, что моя точка зрения была социально неприемлемой, поскольку в ней отсутствовало всякое сочувствие и она противоречила принципу любви к ближнему, который я, однако, в течение тридцати лет пыталась привить своим ученикам. Вот почему, стараясь отогнать от себя эти мысли, я нажала на сигнал, чем вызвала панику у автомобилистов. При этом один возмущенный пешеход – парень лет двадцати – постучал по багажнику моей машины и повертел пальцем у виска. Он что-то прокричал мне вслед, но я не разобрала его слов.

Несколько минут спустя я вернулась на исходную позицию. «Тем хуже, – решила я, – схлопочу штраф». Было почти шесть часов. «Тойота» куда-то исчезла, так что моя «джетта» была отныне единственной машиной, не отвечающей нормам муниципального регламента. В тот момент, когда я двинулась к крутой лестнице, из дома показался Венсан. Лицо его изобразило удивление, когда он увидел, что моя машина стоит, как и раньше, на том же месте.

– Что поделать, везде все занято! – закричала ему я с лестницы.

Мне нужно было зайти к Ребекке, чтобы надеть туфли на каблуках и вызвать такси. Едва я закрыла дверь, в нее позвонили. Это опять был Венсан: своими толстыми пальцами он поигрывал ключами.

– Послушайте, мадам Леклер, – мы вот как сделаем. Я сейчас еду на хоккей, а сам я припарковался справа. Так что можете занять мое место.

Я чуть было не вскричала: «Слушай, парень! Ты что, раньше об этом подумать не мог?»

– Но вам еще труднее будет найти место в центре города. В новостях уже прошла информация.

Венсан объяснил мне, что он работал в одном из небоскребов на бульваре Рене-Левек и у него там было свое круглосуточное место на стоянке.

– Тогда я спускаюсь. Сейчас только такси вызову.

Он почесал висок концом ключа:

– А вам, собственно, куда?

– В «Ритц», на улице Шербрук.

Несколькими минутами спустя он сел в свою машину, а я – в свою, и после пары необходимых разворотов моя «джетта» встала на разрешенной стороне улицы, и, сев в его «субару», мы вместе понеслись по улице Рашель. Я объяснила Венсану, что мне нужно было на презентацию нового журнала, в котором работала моя дочь. «Очень вам благодарна», – щебетала я без остановки, в то время как он мчался на желтый свет. Это меня слегка возбудило. А может быть, я втайне пожалела о том, что в последние годы жила без приключений. Это правда, что, если бы все зависело лишь от меня, я бы предпочла куда-нибудь поехать, а не ремонтировать кухню. «Может, купить тур в Марокко? – подкинула я мысль Пьеру. – Я видела по телевизору один репортаж. Экзотика!» Однако Пьер решил иначе. Мы даже поссорились из-за этого. В отместку я пригрозила, что вместе с моими партнерами по клубу пеших прогулок отправлюсь паломником в Сен-Жак-де-Компостель. «Ну и отлично! – заявил Пьер. – Это придаст тебе новых сил!» И пошел насыпать зерна в кормушку для птиц.

Венсан был общительным. Может быть, потому, что раздавленные суфле в шоколаде и шкурки от мандаринов валялись на полу его машины, наполняя ее запахом плесени, в разговоре он особенно нажимал на положение отца-одиночки. Так, мы еще не доехали до Авеню де Пэн, а я уже была в курсе, что две его дочки легко приспособились к раздельной жизни родителей, а у него самого сохранились хорошие отношения с бывшей супругой, которая работала в каком-то ресторане. Когда мы доехали до крыльца отеля «Ритц», я предложила ему двадцать долларов, но он отказался.

– Да возьмите же! – запротестовала я, тряся зеленой купюрой. – Если бы не вы, я бы схлопотала штраф и к тому же была вынуждена вызвать такси!

Венсан по-прежнему отказывался. Он прижался спиной к дверце машины и сложил руки на груди, напомнив позой умирающего лебедя. «Даже и не предлагайте!» Мне было жаль, что наше путешествие закончилось таким образом, однако было бы неблагодарно с моей стороны не вознаградить Венсана за его помощь. В конце концов, он мне не был ничем обязан. Я бросила купюру на руль.

– Купите тогда что-нибудь вашим дочкам!

«Пандора» – так назывался журнал, обложка первого номера (на ней красовалось фото скорее нетипичной рыжеволосой полноватой девушки с большими изумрудными глазами) – была выставлена при входе в отель.

Прошло уже пятнадцать лет с тех пор, как мы с Жан-Клодом присутствовали в «Ритце» на бармицве сына адвоката Роберта Левина (он был партнером моего мужа). У меня тогда осталось смешанное чувство: на этом празднике мы оказались немного в стороне от других гостей. Может быть, потому, что большинство из них было англофонами, а мы, возможно, не улавливали всех тонкостей в речах приглашенных, выступавших у микрофона и приводивших своим остроумием публику в восторг. Однако мы имели интересную беседу по поводу Холокоста с франкофильствующей парой, сидевшей за нашим столом. Сами они были из Чикаго, и, если память мне не изменяет, фамилия их была Блюм. На супруге с грубоватыми чертами лица, на вид ей было лет пятьдесят, красовалось две нити жемчужных бус в стиле барокко, а ее муж – теннисист вроде бы – преподавал историю в университете. Мне показалось, что наше общение с ними в какой-то мере компенсировало ощущение одиночества, которое мы ощутили в тот вечер. Но по дороге домой Жан-Клод изложил мне свое видение вещей, которое заметно отличалось от моего. Он утверждал, что «эта развалина Блюм» элементарно клеился ко мне. Только слепой этого бы не увидел, а мне нужно было вести себя не как дурочка-студентка, которая внимает каждому слову первого попавшегося преподавателя. Я попросила Жан-Клода заткнуться, но он добавил: «А вообще-то, Люлю, тебе не хотелось бы переспать с евреем? С обрезанным-то? Ха-ха-ха!» Я терпеть не могла подобные речи! «Жан-Клод, да ты просто пьян! – возмутилась я. – Следи лучше за дорогой».

Надо сказать, что в тот период мой муж раздражался по малейшему поводу, а я не понимала, в чем дело. Касалось ли это прогноза погоды, того, как приготовлено в ресторане говяжье филе или опаздывал электрик – любая мелочь вызывала в нем не только желание противоречить, но едва ли не черную ярость. Все это наводило на мысли, которые рано или поздно посещают всякую замужнюю женщину. Наверное, у него неприятности на работе? А не потерял ли он деньги? И нравлюсь ли я ему? Может, у него другая женщина? К такому выводу привела меня квитанция отеля «Ширатон» на более чем триста долларов, найденная в кармане его пиджака. Я показала ее Мюриель. Но она посоветовала мне не обнаруживать находку. «Забудь!» – сказала она.

По ее мнению, если бы было что-то мало-мальски серьезное, события бы не заставили себя ждать. Прошло несколько месяцев, но ничего выдающегося не произошло, хотя настроение Жан-Клода так и не улучшалось, что в конце концов стало вызывать во мне большее беспокойство, чем мысль о том, что у него интрижка на стороне, – впрочем, эту гипотезу не отвергала я никогда.

И все же, даже если мы с Мюриель часто поговаривали о том, как хорошо было бы попить чайку на террасе в «Ритц», я так больше там не появлялась со времен бармицвы младшенького Левина. Люстры в холле излучали мягкий свет, мраморные полы были отполированы так, что казалось, на них разлили масло. Вдоль каждой стены высилось зеркало, отчего возникала иллюзия, что букеты цветов в вазах-луковицах, стоявших на изящных столиках, комодах, секретерах и старинных столешницах, были еще более пышными. Я проследовала в направлении, указанном стрелкой. При входе в зал, где происходила презентация, толпились телеоператоры и журналисты с микрофонами, проводами, прожекторами и прочим хозяйством.

– У вас есть приглашение? – поинтересовалась девушка в платье с декольте, украшенным зелеными кружевами.

Я полезла за ним в сумку, и в обмен на приглашение девушка вручила мне журнал. Я свернула его в трубочку и сунула под мышку. Так же я поступила и с пальто и пошла через толпу на поиски Ребекки. Приглашенные в основном перешептывались между собою, пряча лица за бокалом вина. Они явно не обращали внимания на речи некоего худосочного создания, которое, стоя на сцене перед окнами, завешанными темно-зелеными шторами, что-то вещало в микрофон. Дрожащим от волнения голосом создание объясняло, что «Пандора» «является новым журналом, который обращен к молодой современной женщине», и оставалось лишь надеяться, что читатели подключатся к этому новому концепту женственности, суть которого – не бояться называть вещи своими именами. После того, как оратор подчеркнула, что гордится своей должностью шеф-редактора «Пандоры», она стала благодарить щедрых партнеров – спонсоров, которые поддержали ее в стремлении поставить перед обществом насущные вопросы. Затем последовало их перечисление, и я узнала известную марку средства для мытья посуды, потом шампуня, который, впрочем, в свое время не произвел на меня никакого впечатления, затем – туалетной бумаги и, наконец, витаминизированного сока, а потом я уже и не помню еще чего, так как я наконец заприметила Ребекку и двинулась прямо к ней.

В сапогах до колен, коричневой юбке и бежевой кофточке с закатанными рукавами, волосы, собранные в пучок, моя дочь стояла рядом с пятидесятилетним дядечкой, похожим на летучую мышь, и каким-то мулатом лет тридцати, который, уткнув нос в бокал с вином, внимательно оглядывал присутствующих. Во время аплодисментов, последовавших за выступлением, Ребекка отвесила мне комплимент по поводу моей прически, а также полюбопытствовала насчет парикмахерской на бульваре Сен-Лоран. Я протянула руку к последнему бокалу вина, оставшемуся на подносе официанта, как вдруг перед нами появилась шеф-редактор «Пандоры».

– Ну и как я выступила? Сигаретки ни у кого нет? Курить очень хочется.

– Великолепно, – заверила ее Ребекка. – Это моя мама, ее зовут Люси. А это – Лин.

Я пожала руку женщины. Рука была костистой и холодной.

– Поздравляю с выпуском журнала, – пропела я, не зная, что еще сказать.

В ее глазах, обрамленных густыми ресницами, появился блеск:

– Ваша дочь дала нам потрясающий материал. Ваш бывший зять, судя по всему, не давал вам соскучиться!

Я чуть не поперхнулась.

– Что, что? – переспросила я.

Ребеккка и Лин понимающе улыбнулись друг другу. Редактриса изогнулась всем телом, ухватившись за Ребекку, повторяя неустанно, что, если она сейчас не выкурит сигарету, ей – конец.

– Если я провожу Лин, ты как, ничего, мам? У тебя еще есть вино? Я сейчас вернусь.

В зале раздались музыкальные аккорды. Я смутилась.

– Конечно, конечно… Но имей в виду: у нас назначен ужин с Рафаэлем.

Ребекка с Лин двинулись быстрым шагом к выходу: к ним подошел молодой парень лет двадцати, но, не замедляя шага, Лин дала понять ему, что она вернется через пять минут, помахав своими извилистыми пальцами у себя над головой.

Оставшись одна среди незнакомой толпы, я почувствовала, как у меня начинает кружиться голова. Мне стало казаться, что я барахтаюсь посреди бассейна и не ощущаю под собой дна. И нет там спасительной лесенки, ведущей наверх. И ни вздохнуть, ни выдохнуть.

С пальто и номером «Пандоры» под мышкой, держа в другой руке бокал вина, я двинулась сквозь толпу в обратную сторону и выбежала из зала. В коридоре, который вел в холл, журналисты и телеоператоры собирали свои вещи. Рядом стояло круглое кресло, заметила я и, не раздумывая, плюхнулась в него.

* * *

Ребекка не впервые сотрудничала в журналах. Ей уже удалось опубликовать интервью с некоторыми местными и зарубежными деятелями культуры. Вообще-то она была далеко не в восторге от подобной деятельности. «После их редактуры от моих текстов ничего не остается, они умудряются выбросить из них самое интересное». Но за это неплохо платили. Однако, открывая журнал «Пандора», я не знала, чего ожидать. Почему это самая Лин стала намекать на Симона? Неужто Ребекка опубликовала с ним интервью? Я быстро оставила эту идею, до того она была несуразной, и пролистала журнал до страницы 27.

В предисловии объяснялось назначение рубрики «Вы замужем за психопатом?» – она была адресована женщинам, желавшим рассказать о перенесенных любовных муках. В основе всего лежало убеждение, что многие женщины, собравшись вместе, только и делали, что жаловались на своих спутников жизни, на «их поступки, настроения, дурные пристрастия, разговоры и пренебрежение гигиеной». Теперь же пора дать слово тем, кто хочет письменно проанализировать недостатки своего бывшего или – почему бы и нет? – нынешнего сожителя. В конце года читательницам будет предложено выбрать методом Интернет-голосования, организованном на сайте журнала, лучший рассказ, короче, тот, который принес им наибольшее утешение и развеял горечь. Потому что правда жизни такова, и ничего тут не поделаешь: идеального мужчины не существует. «Поэтому уж раз мы ноем и жалуемся, так почему бы не дать ходу чувствам?» – говорилось в конце.

«Какой примитив!» – подумалось мне.

– Немного вина, мадам?

По коридору, соединявшему холл и банкетный зал, шел официант. Я утвердительно мотнула головой и отхлебнула вина из наполненного им бокала.

Ребекка Леклер

Портрет Homo vedettus

Я прожила три года с одним юмористом-артистом-сценаристом и телеведущим и т. д. и т. п. Мой бойфренд – звезда, это непреложный факт. Вам уже завидно, дорогие женщины? Однако в наши дни даже с Homo anonymus приходится нелегко. Что уж говорить о Homo vedettus, тем более если вас угораздило в него по уши влюбиться? Так постараемся же освободиться от иллюзий, рожденных этим очаровашкой. Ведь еще Гегель говорил: «У лакея нет героя». Так и девушка, которая проводит ночи в постели с плейбоем, вскоре перестает видеть в нем звезду.

В первый вечер, когда вы заприметили Homo vedettus, он кажется вам еще прекрасней, чем в глянцевых журналах, которые вы листаете, стоя в очереди в кассу в супермаркете. Однако у вас не хватает духа ни подойти к нему, ни улыбнуться, ни опрокинуть на него рюмку водки-клюковки. Тем более что Homo vedettus может запросто принять вас за одну из «стар-сосок» (таково прозвище прилипал, которые, сбившись в стаю, ходят по пятам за звездой и пьют из него соки, против чего звезда, в сущности, не возражает, особенно когда находится в простое).

К счастью, ваш Homo vedettus не торопится проявить инициативу. Может быть, привыкшему к всеобщему обожанию, Homo vedettus неведом пресловутый страх получить отлуп, который так хорошо известен Homo anonymus? Презирая толпу и расталкивая ваших подружек, он обращается к вам:

– А ты красивая. И как тебя зовут?

Ваши первые встречи проходят как того требуют правила хорошего тона. Вы ходите в кино, а вечером вдвоем в ресторан – тет-а-тет. Если вы заняли столик до его прихода, будьте готовы к перепалке с официантками из-за стакана воды. Однако достаточно появиться Homo vedettus и усесться перед вами, как они тут же начнут нежно квохтать: не слишком ли горяч ваш суп и довольны ли промесом бифштекса по-татарски? Вот и верь после этого женскому полу! Homo vedettus будет рассказывать вам о своем детстве, поездках, планах. Не успеете вы произнести слово, как он в задумчивости перебьет вас:

– Какая же ты красивая!

Вы очарованы. Куда бы вы с ним ни пошли, везде вас ждут аперитивы, коктейли и ликеры. И вы теряете голову! Но вам-то двадцать семь лет.

Вскоре вы рассказываете о вашем возлюбленном подругам. Признаемся: это для вас – бальзам на душу, достаточно поглядеть, как они реагируют Однако, как только первое удивление проходит («Да-а-а? Ой, на-а-а-до же! И правда, он?»), ваши подруженьки корчат мину. Каждой есть что рассказать: да с кем он только не переспал, да какую заразу он в результате не подцепил! Вы, конечно, все это отрицаете. Подлые наветы! Однако все же в душу закрадывается сомнение.

– Милый, это правда, что два года назад, в пору, когда ты тесно общался с Б…, то водил домой каждый раз новую телку?

– Я человек публичный. Вот и несут обо мне всякую чушь. Ну, а вообще-то я человек тусовки. Тебе к этому надо будет привыкнуть.

– Угу…

– И не слушай ты этих змеюк…

– Хорошо, не буду. А вообще-то ты давно последний раз был у врача?

Он дарит вам диски с фильмами и телесериалами, в которых он снялся, и зачитывает вам сочиненные им тексты. После своих теле– и радио интервью он возвращается буквально убитым: он конечно же брякнул лишнее или забыл упомянуть самое важное. ваша обязанность – успокаивать его:

– Ты был прекрасен! Это ведущий виноват: задавал тебе дурацкие вопросы…

А вот готовится звездный прием. Будут показывать по телевидению. Вам потребуется новый наряд? Пока повремените. Homo vedettus объявляет вам, что он всегда проводил четкую грань между личной жизнью и профессиональной. И ни в коем случае не хочет, чтобы его видели с вами на столь заметном мероприятии. Он терпеть не может коллег, которые каждый год дефилируют под свет прожекторов со своей бесценной половиной. Он взывает к вашему пониманию: ему нужно сохранить свое «я», но главное для него – поберечь вас, вас как предмет особенного чувства, как его сокровище, как его любименького зайчика, слишком чистого, чтобы быть брошенным в гламурные джунгли, где нет ни одного слова правды. Таким образом вы, облачившись в домашнюю пижаму, смотрите парад звезд по телевизору. На следующий день Homo vedettus просит вас не нервничать, если вам попадется его газетное фото, где рядом с ним стоит резвая на вид девица. Это просто репортеры случайно щелкнули его на красной дорожке с новой ассистенткой его продюсера, – объясняет он. До чего же вас возбуждают противоречия его натуры! Расстроенный, Homo vedettus везет вас в маленький отельчик в Восточных Кантонах[11], где вы, будучи прирожденным социологом, убеждаетесь: в прекрасной провинции и вправду сосуществуют два одиночества, так как никто среди англоязычной обслуги и клиентуры не узнает нашего Homo vedettus!

А он весь в работе. Часто он вскакивает по ночам, чтобы записать свои мысли. Днем он их развивает, уточняет, декламирует, потом посылает по факсу своему агенту. Что происходит за закрытой дверью его кабинета? Он появляется на пороге то в полной эйфории, то в печали, а то ему словно память отшибло.

– Сегодня вечером день рождения твоей сестры? Да нет, зайчик мой, не может быть, чтобы я тебе обещал туда пойти. Мне так хочется покоя. И потом, мне нравится быть с тобой, при чем тут твоя семья?

У вас начинает двоиться в глазах – вам нужно пойти к офтальмологу, который предупредил, что нужно прийти с кем-нибудь, так как, для того чтобы поставить диагноз, он должен закапать вам в глаза капли, от которых мутнеет зрение. Homo vedettus обещает пойти с вами. Но в то самое утро он сообщает вам, что не может.

– Я должен выспаться. Мне во второй половине дня кучу интервью давать. Нужно быть в форме.

– Но я на тебя рассчитывала! Что же мне, полуслепой по центру города пробираться?

– У меня сейчас пиар-кампания началась. Заяц, ты что, не знаешь, что это значит? Какое напряжение! Неужели это трудно понять? В конце концов, попроси пойти маму!

Восемь тридцать утра. Вы должны быть у врача в десять. Вы звоните подруге. Листая журналы в зале ожидания, вы натыкаетесь на фото Homo vedettus, прославляющего любовь и супружество.

– Ну, и как тебе это? – едва сдерживая слезы, обращаетесь вы к подруге. – Ты бы что на моем месте сделала?

– Да он типичный нарцисс, – говорит подруга. – Бросай ты его!

Вы переезжаете к нему. Хотя многие Homo vedettus обожают демонстрировать свои кулинарные таланты в передачах типа Жозе ди Стасио, всяких там Рикардо и т. д., это явно не ваш случай. Ваш-то Homo vedettus не в состоянии яйца сварить. Может быть, потому что он привык питаться в выездных буфетах на съемочной площадке и благодаря этому так и остался инфантилом?

Вечером, пока вы колдуете на кухне, он занят своим любимым делом – смотрит телевизор. Большую часть времени, сидя у экрана, Homo vedettus наблюдает за своими коллегами или, как и все его соплеменники, следит за ходом хоккейных матчей. Но в данный момент все внимание посвящено анализу викторины на тему массовой культуры: Homo vedettus важно понять, насколько его произведение, да и все творчество, стало синонимом его имени, способным обогатить любую встречную на 300 долларов. В один прекрасный вечер такое происходит. Из гостиной несутся его победные вопли. Вы лишь вздыхаете, стоя у кастрюль.

– Иди же, а то остынет!

Вам случается принимать у себя и других Homo vedettus с подружками, которые, вроде вас, моложе своих спутников по меньшей мере лет на пятнадцать. Пока Homo vedettus радостно поздравляют друг друга с последними интервью и обсуждают непроходимую глупость журналистов (вам конечно же «приятно» слышать такое, если учесть, что ваша цель – преуспеть именно в этой профессии), подружки обмениваются кулинарными рецептами и обсуждают предстоящий уик-энд в Лас-Вегасе. Когда вся эта орда выкатывается за порог, Homo vedettus, который еще несколько минут сиял как начищенный самовар, впадает в истерику: у этого совсем крыша поехала, тот, не закрывая рта, трустел о себе, третий не в состоянии признать, что его последний фильм – откровенное фуфло. Он в позе обиженного. Он брызжет слюной. Он покрывается потом. Вы подаете ему остаток пирога и последний бокал портвейна. Он вроде успокаивается.

Имейте, однако, в виду, что право критиковать товарищей по цеху является исключительной привилегией Homo vedettus. Вы убеждаетесь в этом, когда как-то высказываете сомнения по поводу одной актрисы.

– Я что-то не уверена, что она настолько умна, как о ней говорят. Я вчера слушала ее выступление по радио.

– Как вам промес бифштекса по-татарски?

– Все нормально, благодарю вас.

– Да, она очаровательная женщина! Я с ней знаком.

– Может, и очаровательная. Я не против. Но когда она начинает рассказывать, как уроки прыжков на батуте изменили ее судьбу, сразу становится ясно: девушка умом не блещет.

– А ты, что ли, блещешь?

Вы выскакиваете пулей из ресторана, оставив ему счет. И забудьте о чувстве вины, если платить будет Homo vedettus. Во-первых, за одно утро он получает столько, сколько вы за месяц, но самое главное: хорошенько подумайте о том, что пора бы вам начать откладывать деньги на психотерапевта к тому моменту, когда вы созреете для того, чтобы разобраться во всей этой истории.

На голове у него кепочка, лицо закрыто темными очками, но, когда вы оказываетесь с ним в людных местах, Homo vedettus тянет вас за рукав в переулки.

– Меня могут узнать. И пойдут потом до дома по пятам. Им же все нужно знать.

Вы ковыляете за ним на высоких каблуках, вас бесит все вокруг: лужи, переполненные до краев мусорные баки, писающие бродяги. Он говорит, что вы – принцесса на горошине. Ответьте ему, что он параноик, и пронаблюдайте за его реакцией.

– Да если бы мне было надо, я мог бы запросто тебе изменить. Я – известный человек. За мной стаями бегают девчонки. Отбою нет! Но у меня это все уже было. А ты должна ценить, что я с тобой.

– Так, значит, то, что мне о тебе говорили, правда?

– Понимаешь: я – звезда. На меня бабы вешаются.

Все сложно и запутанно. Когда у вас конфликт с Homo anonymus, он просто выбегает из дому – глотнуть воздуха. В крайнем случае, переезжает на несколько дней к друзьям. У Homo vedettus все иначе: он покупает авиабилет в Париж, чтобы провести там четыре-пять дней в пятизвездочном отеле. По возвращении он объявляет вам, что привел свои угрозы в действие, познакомившись в баре с одной парижанкой, понятия не имевшей, кто он такой. И какой же вывод вы должны сделать? Что он впервые в постели был в роли обычного Homo anonymus? И что получал от этого дикое наслаждение?

Вы стараетесь не принимать это близко к сердцу, однако вам все больше очевидна дистанция, которая отделяет вас от него. А вдруг Homo vedettus просто-напросто существо, живущее в одиночку на некой планете, убежденное в том, что все остальные крутятся на орбите вокруг него? И найдется ли когда-нибудь местечко для другого человека, живущего рядом с ним? Вас начинают одолевать сомнения.

Таким образом, скорее всего не случайно, что Homo vedettus все чаще повторяет, что вы его не понимаете. Однажды утром он вас выставляет за дверь. Он доносит ваши чемоданы до такси. Он целует вас на прощание. Вам тридцать лет.

– Ты – красивая, – уверяет вас он. – Но я уже все! Лопнуло мое терпение. Надеюсь, ты не будешь сильно переживать.

Постарайтесь отнестись к этому как к освобождению. Homo vedettus обязательно проявится несколько месяцев спустя и заявит вам такое, что хоть стой, хоть падай: он хочет от вас детей. Постарайтесь его не слушать. И когда вы пойдете за продуктами в вашем новом районе, где длинные очереди в супермаркете позволят вам пролистать очередные журналы у кассы, и случайно вы наткнетесь на фотографию Homo vedettus, больше не приходите в волнение. Слегка погладьте глянцевую бумагу и повторите себе, что это и есть его родная стихия, а супружеское ложе тут вовсе ни при чем.

Ребекка Леклер, род. в 1976 г. Журналистка. Живет в Монреале. Вы замужем за психопатом? Для ваших текстов и откликов – см. сайт www. Pandoramag.ca

Я закрыла журнал и уставилась на овальный узор на мраморном полу, он повторялся на нем, как на трафарете, и у меня стала кружиться голова. Не сходя с кресла, я перечитала текст и, честно говоря, не знала, как к нему отнестись: должна ли я была смеяться после этого весьма актуального опуса, написание которого наверняка имело для моей дочери терапевтический эффект, или мне нужно было сожалеть, что в общем-то сугубо личная история оказалась растиражированной в каком количестве? Пяти, десяти, пятнадцати тысяч экземпляров? Это правда, что я не питала особой нежности к Симону и эпизод на даче лишь выкристаллизовал это чувство (впрочем, задавалась я вопросом, уж если Ребекка взялась описывать проступки Симона, почему она не включила и тот злополучный день?), однако, с другой стороны, какой был смысл возвращаться к истории, которая завершилась больше, чем полтора года назад? И еще один вопрос вертелся у меня в голове: почему она позвонила своей подруге, а не своей маме, когда Симон бросил ее в последнюю минуту? Сердце мое сжималось в груди.

Посетители вываливались из актового зала и устремлялись через коридор в холл, где сбивались в кучу перед крутящимися дверьми, чтобы затем исчезнуть в неизвестном направлении. Я посмотрела на часы: стрелки показывали четверть восьмого. Я вернулась в актовый зал. «Что ж, – уговаривала я себя, – если ей нужно было выпустить пар, то…» Около бара щебетала группка девиц, все, как одна, одетые в платья с вырезом, отделанным зеленым кружевом, наподобие той, что встречала меня при входе. Сотрудников осталось немного, и я легко заприметила Ребекку: она стояла в компании нескольких человек около окон с тяжелыми шторами. Она рассеянно теребила кисть шторы и, казалось, не вникала в разговор.

* * *

В такси, мчавшемся по ул. Шербрук по направлению к авеню дю Парк, Ребекка высморкалась и положила мне на колени экземпляр «Пандоры».

– Мне хотелось сделать тебе сюрприз! – сказала она. – Поэтому я и решила, что лучше нам с тобой сегодня вечером побыть вдвоем. Отпразднуем выход материала, в котором я впервые рассказала о своем, личном. Он все же оригинальнее предыдущих, а?

По радио передавали хоккейный матч. Я задумалась на несколько секунд.

– А твой роман о мадемуазель Анне и ее школе в Новой Франции? Ты его забросила?

Ребекка расхохоталась, и наши с шофером взгляды встретились в этот момент в зеркале такси.

– Мамочка, я тебя умоляю! – выдохнула наконец Ребекка.

– Что?

– Когда мне захотелось написать тот роман, мне было двадцать. Вот глупость была, а?.. У меня в ту пору мозги были заморочены «Девушками из Калеба»[12].

Скроив кислую мину, Ребекка отвернула голову и уставилась в окно. Мне стало ясно, что наше общение временно прервано. Такое, в сущности, случалось с Ребеккой нередко, когда мы оказывались с ней вдвоем. Вначале все шло хорошо, и она была в веселом настроении. Потом вдруг ни с того ни с сего, чаще всего когда заходила речь о чем-то, что касалось ее лично, а порой безо всякой причины, она становилась чужой, далекой, отстраненной, и у меня возникало впечатление, что она начинала смотреть на меня свысока, поскольку все, что я ни говорила, вызывало у нее лишь цоканье языком или вздохи. «Я не понимаю, в какой момент ее замыкает», – часто делилась я своими тревогами с Пьером. «Да она просто манипулирует тобой», – отвечал он, вызывая во мне неприятные чувства. Что он мог понимать в этом во всем? До знакомства со мной он был дважды женат, но детей так и не завел. Но правдой было и то, что, когда Ребекка уходила в себя, я невольно начинала думать, что не оправдала ее ожиданий, и это меня каждый раз огорчало.

Неоновые вывески магазинов на тротуарах ул. Шербрук отбрасывали бледный свет. Я подумала: а с каких это пор Ребекка разлюбила «Девушек из Калеба», эту чудную трилогию, два первых тома которой я подарила ей на Рождество много лет назад? Запершись тогда в своей комнате, она проглотила их в считанные дни. И вот еще воспоминание: Валери, Ребекка и я долгими зимними вечерами сидим все вместе перед горящим камином и наслаждаемся телеэкранизацией романа. Даже Жан-Клод, если не задерживался на работе, присоединялся к нам. Поскольку мой муж провел детство в сельской местности, ему особенно нравилась фактура фильма: дремучие леса, снежные просторы, спящее поле, домашние животные на ферме, сбор урожая – все это вызывало в нем ностальгию, которую мне трудно было понять: в возрасте восемнадцати лет он отчалил из отчего дома и больше туда уже не возвращался, если не считать его последнего пути.

Вдруг такси резко затормозило. Мы с Ребеккой вцепились в сиденье. Шофер выругался в адрес машины, которая подрезала нам дорогу. Я разгладила свое платье по бокам, и Ребекка повернулась ко мне, на ее лице уже не было обиды.

– Ты, мамочка, вполне можешь признаться, что считаешь мой текст глупым, и все тут. Тебе он и не обязан нравиться.

– Я-то считаю, что написано очень хорошо. Он, как это говорится? Убойный?

– Забойный.

– Вот именно. Но я вот чего боюсь: а правильно ли ты поступаешь, выкладывая всем подробности своей личной жизни? Может, стоит умолчать о некоторых интимных моментах, тем более что они порой сомнительны?

Ребекка кивнула головой, отчего развязался розовый шарф на ее шее.

– У меня от газеты отличная страховка, – отреагировала она. – После разрыва с Симоном я была у психолога. Знаешь, что он мне сказал? Одна из причин, по которым я допустила к себе такое отношение, это то, что ты ползала на четвереньках перед папой и при этом служила мне единственным примером для подражания.

Я едва сдержала свое возмущение.

– Какой подлец!

– Ну да! Продолжай дальше прятать голову в песок!

– А твоя сестричка Валери? Она – что? Как ты можешь объяснить, что у нее все в порядке с Марком, а? У вас же один пример для подражания был!

– Ну, мам…

– Что мам?

– Марк – полицейский. Это бык, который всех подавляет и подминает под себя, ты что, так не считаешь?

«A вдруг моя бедная дочь, сама того не желая, хочет вписать всех нас в свой бред?» – пронеслось у меня в голове. Я набрала побольше воздуха в легкие и постаралась продолжить разговор в более ласковом тоне.

– Ты никогда не задумывалась над тем, что тебе просто не повезло с Симоном? Такое с каждой может случиться.

Моя дочь бросила на меня взгляд, полный величия и грусти. Она нервно покусывала свои ярко накрашенные губы. «Вы для меня – всё». Разве не она говорила это в день своего тридцатилетия? Мне захотелось стиснуть ее в объятиях.

– Да считай ты как угодно, – прошептала она.

Ну это уже было слишком!

– У твоего отца был тяжелый характер со всеми вытекающими последствиями, – рявкнула я. – Но ни при каких обстоятельствах, слышишь, ни при каких, он не бросил бы меня одну, полуослепшую, в центре города. Никогда в жизни!

Я почувствовала, как ком из слез подкатывается к горлу, но мне удалось его подавить. В зеркальце я поймала взгляд лупоглазого шофера. Помрачнев еще больше, Ребекка лишь головой качнула. «Вау!» – бросила она мне и устремила свой взгляд вперед. Мне стало ясно, что дискуссия завершена. Я не знала, что означало это «вау». Меня мучил вопрос: а верит ли Ребекка в то, что говорит: будто именно я повинна в ее несчастной любви, будто я ее подвела, подтолкнула к ней? Будто это я наградила ее этим увечьем, которое передала по наследству?

«О Мюриель, – подумалось мне, – как же тебе повезло, что у тебя сын!»

Раньше мне подобная мысль в голову не приходила.

* * *

В ресторане «У Готье» царила веселая обстановка, наполненная звоном столовых приборов, разговорами, приступами смеха, восклицаниями официантов и телефонными звонками мобильников. После того как метрдотель нашел мое имя в книге забронированных мест, он помог нам снять пальто и сопроводил к столику у окна. Я села на банкетку, а Ребекка двинулась в туалетную комнату. Она распустила волосы и, кажется, перестала дуться.

– Я выбираю банкетку, – заявила она, усевшись рядом со мной. – Рафаэль сядет напротив!

Долгожданный момент приближался, и мои мечты могли стать реальностью. И вдруг я занервничала. Боясь, как бы опять не наступило тяжелое молчание, я рассказала Ребекке о ее соседе, который был ко мне столь внимателен.

– Венсан подвез тебя к отелю «Ритц»? – воскликнула моя дочь.

Мой рассказ ее явно позабавил, но в конце она расстроилась. Судя по всему, Венсан был человеком услужливым и мог запросто обидеться на то, что я к нему отнеслась как к обычному шоферу, которому платят двадцатку.

Ребекка сейчас же набрала номер соседа, чтобы извиниться от моего имени, и пока она наговаривала свое сообщение на его автоответчик, а я медленно тянула вино марки «Шардоннэ», я думала: а вдруг тот загадочный «господин Презерватив» и есть Венсан? В конце концов, что мешает этому мужику постучаться в квартиру моей дочери в любое время суток? Даже вечером, когда он сидел с детьми, достаточно уложить их спать, как, имея беспроволочную систему наблюдения, можно спокойненько подняться по ступенькам, отделявшим его от Ребекки, а потом вернуться к себе до того, как девочки проснутся, и никто ничего не узнает.

Ребекка со вздохом положила мобильник на стол.

– Он был слегка ошарашен, но все же не сказать, чтобы сильно, – солгала я, вспоминая жестикуляцию «умирающего лебедя» Венсана. А потом, может он на эти деньги купит тебе цветов, а?

Тем самым я пыталась вызвать дочь на откровенный разговор по поводу ее соседа. И уж раз она поведала о своей личной жизни на страницах журнала, почему не поделиться с родной матерью?

– А это тут при чем? – отреагировала она.

– Ты же говорила мне, что сто лет как тебе никто цветов не дарил.

Моя дочь натужно улыбнулась.

– Ладно, а где этот, который… – заерзала она. – Боюсь, что мы наклюкаемся до его прихода, если так дело пойдет.

Было уже почти четверть девятого, и действительно, поскольку мы пили на голодный желудок, начинала покруживаться голова. Мы уже было собрались попросить у официанта хлебницу, когда наконец появился Рафаэль, и еще до того, как его встретил метрдотель, он заприметил нас и двинулся в нашу сторону. На лице у него была застенчивая улыбка. Он крутил серебряное кольцо, сидящее на большом пальце.

– Извините за опоздание, – сказал он, усаживаясь за наш столик, потом, посмотрев на меня, промолвил: – Шарон, которая работает в галерее – помнишь ее? – позвонила мне в панике час назад. Ее квартиру ограбили, и я поехал к ней, пока не прибыла полиция.

– Но с ней-то самой все в порядке?

– С ней – да. Они только весь дом вверх дном перевернули, не говоря о том, что сперли кучу всего.

Наклонив голову, Рафаэль наконец посмотрел на Ребекку.

– Ну, а ты, – выдохнул он, – у тебя-то как?

– Нормально, – ответила Ребекка, зажевывая соломинку, погруженную в «Блади Мэри». – А у тебя?

– Да тоже все вроде…

– Ну сядь же ты. Садись!

– А то у нас желудок от голода свело, – добавила Ребекка.

Рафаэль заказал кир и сел на стул перед Ребеккой. Пока все мы изучали меню, я заявила, что инициатива ужина моя, а значит, я и плачу за всех. Рафаэль принес мне обещанную фотографию, она была стянута резиночкой, и, поскольку Ребекке очень хотелось ее посмотреть, я развернула ее на столе, и мы смогли полюбоваться обезьянкой, засунувшей лапку в большой пакет с чипсами на фоне пышной листвы.

– Я ее отдам в окантовку и повешу на моей новой кухне, – объяснила я им. – Пьер выбрал белую плитку, и я боюсь, как бы не было в этом шведской скуки. А так все же – разнообразие!

– Почему она ест чипсы? – спросила Ребекка. – Что, не хватает корма в лесу?

– Да это их туристы приучили, – ответил Рафаэль и сразу же спросил, обращаясь ко мне: – Восемьдесят долларов тебя устроят?

Ребекка толкнула меня ногой под столом, но я сделала вид, что не заметила: что мне оставалось делать?

Моя дочь наверняка посчитала, что неприлично Рафаэлю брать с меня деньги за фотографию, тем более что я только что заявила, что оплачиваю ужин, да и сама я была такого же мнения. Ну, а если, участвуя в своем французском фотоконкурсе, Рафаэль сидит на мели? Может быть, административные и почтовые расходы оказались ему не по плечу? И действительно, художнику всегда нелегко выживать, а восемьдесят долларов ничего не изменят в моей жизни. Вчера в галерее его фотографии стоили больше ста долларов, правда, они были большего размера и в цену была включена рамка из эбенового дерева, но чего считаться? Я вспомнила Мюриель: в конце концов, Рафаэль был ее сыном.

– Конечно, зайчик, никаких проблем.

На лице Рафаэля появилась довольная улыбка.

– Good. Ты вроде изменила прическу. Вчера как-то по-другому было…

Я положила фотографию на банкетку рядом с сумкой. Пока Ребекка испытывала терпение официанта раздумьями на тему, что подойдет лучше к ее антрекоту: жареная картошка или салат, Рафаэль с интересом оглядывал ее лицо, руки и декольте. И я подумала, а может быть, не случайно Ребекка распустила волосы? Видимо, чтобы понравиться Рафаэлю. Так, значит, мы на верном пути? Извинившись, я направилась в туалет, но не решилась им воспользоваться, т. к. один из унитазов был забит, а другой не работал, что, с моей точки зрения, всерьез компрометировало ресторан, который мне так усиленно расхваливала Брижитт Леметр. Эта разведенная дама свободных нравов утверждала, что в «У Готье» она встречала массу известных личностей и политиков. Однако я не спешила выйти из туалета, решив перед зеркалом приколоть по-иному серебряную брошь. «Оставшись один на один, Ребекка и Рафаэль наверняка найдут, что сказать друг другу», – думала я.

Вернувшись, я обнаружила за столом лишь Рафаэля. Перед ним, поверх вилок и ложек, лежала открытая «Пандора» на хорошо известной мне странице.

Он грыз горбушку.

– Она пошла покурить, – объявил он, прервав чтение. В его взгляде было недоумение. – Не хотел бы я быть на месте того парня!

– Ты же знаешь нашу Ребекку! – забормотала я. – С ней не соскучишься!

– Как?

Я отхлебнула вина.

Овощной суп прибыл к тому моменту, когда Ребекка вернулась за стол. От нее пахло куревом. Пока не принесли второе, шел более-менее оживленный разговор на разные темы: что в новом районе, в котором с недавних пор живет Рафаэль, практически нет видеоклубов, а там, где живет Ребекка, бешеные цены на жилье. Я время от времени вставляла свое словцо. И только к середине ужина Ребекка вроде бы расслабилась от выпитого вина и спросила, что Рафаэль думает о ее тексте.

– Тебе действительно интересно мое мнение? – ответил он, оторвавшись от кровяной колбасы.

– Ну да. Вот моя мама, например, считает его полным бредом.

– Я этого никогда не говорила!

Ребекка закатила глаза и ткнула вилкой листик салата.

– Во-первых, – продолжил Рафаэль раздраженным тоном, – в этом ничего нового нет. Я знаю кучу девиц вроде тебя. И какой вам толк от этих вечных жалоб на нас, эгоистов, повергающих вас в непрерывные страдания?

Ребекка приняла удар, не поведя бровью. Я дрогнула, рассекая ножом жареную баранину.

– Видимо, есть какой-то толк, коль скоро меня взяли да опубликовали! – парировала моя дочь.

Вдруг из холла ресторана донеслись какие-то крики. Здоровый парень и девушка, оба одетые в рубахи хоккейной команды «Монреаль Канадиенс», на лицах – красная и белая краска, орали: «Нан-нан-нан, уе-хе, гуд бай!» Кое-кто из посетителей ресторана зааплодировал и двинулся с бокалами вина в их направлении. При поддержке двух официантов метрдотелю все же удалось выставить непрошеных гостей за дверь.

Когда воцарилась тишина, Рафаэль продолжил:

– Могу добавить, что в Индии женщины ведут себя скромнее, чем здешние.

– Неужели? Так почему бы тебе не жениться на одной из них? Когда в следующий раз туда летишь?

– Ребекка! – вмешалась я.

– Что?

Рафаэль отхлебнул побольше вина:

– Если бы моя бывшая выкинула подобный номер, я бы засудил ее по полной!

Такого я, конечно, не ожидала. Они оба стучали по клавиатуре своих мобильников, отправляя свои любимые эсэмэски, когда я предложила заказать на десерт профитроли в шоколаде. Официант тут же напомнил о счете. И я, не откладывая, расплатилась. После того как я выписала Рафаэлю чек, он тут же ретировался: ему нужно было к Шарон, которая боялась ночевать одна в своей ограбленной квартире.

– Конечно, – согласилась я. – Держим связь по электронке, да?

Пока я провожала его взглядом, а он протискивался между уже частично опустевшими столиками, в моей памяти всплыл образ мальчугана, который на пляже доблестно оборонял от мальчишек мою малышку Ребекку, защищая ее с ее домиками из песка в придачу. Но, может быть, он был таким же защитником для той, к которой сейчас ушел?

– По-твоему, он не в своей тарелке? – поинтересовалась Ребекка.

– Не знаю.

Мы допили «Ле Гран Маринье».

– Я-то думаю, что да. И сегодняшний вечер тут ни при чем. Мы встретились с ним как-то на одной студенческой вечеринке восемь лет назад, понимаешь, да?

– Что-то не очень.

– Мы целовались.

– Ой!

– А две недели спустя он оставил мне сообщение на автоответчике. Представляешь, и двух недель не прошло! Он, видите ли, приглашает меня в кино! Но я ему не перезвонила.

Мы встали. У меня двоилось в глазах, и метрдотель помог мне надеть пальто. «О Мюриель, – думала я, – вот что значит давать детям полную свободу!»

– Вам у нас понравилось?

– Да, все очень хорошо, за исключением туалета, – вякнула я на прощание.

Пока Ребекка, повернувшись ко мне спиной, под звуки сирен ловила такси среди потока машин, мчащихся в сторону авеню дю Парк, я чувствовала, что почва уходит у меня из-под ног. Мне пришлось прислониться к фонарному столбу. Из-за чего, собственно, у меня кружилась голова? Потому ли, что рухнул мой план, с которым, теперь мне было это ясно, я явно припозднилась? Потому ли, что мадемуазель Анна канула в небытие, а вместо этого Ребекка предпочла излить перед всеми свою душу, или потому, что я так и не узнала имя мужчины, который, уходя от нее рано утром, оставлял презервативы в ее мусорном ведре? А может быть, я подсознательно ощущала, что частично повинна в дочкиных неудачах? Но что будоражило сознание еще больше, так это желание поставить на этом точку, перестать волноваться и вернуться к себе домой. И мне захотелось ей это сказать, выкрикнуть, пристукнув каблуком и опустив руки: «Ребекка, я хочу домой! Позволь мне отчалить!»

И все же, как объяснить это мое состояние дочери так, чтобы она не почувствовала себя одной-одинешенькой, брошенной всеми на произвол судьбы?

Я повернулась к ней лицом.

– Но вы всего лишь только целовались?

– Мама, умоляю тебя…

– Что?..

Мы сели в такси, и оно тронулось с места, разрезая мрак ночи.

Примечания

1

Квебекское национальное блюдо: жареная картошка с овечьим сыром, обильно политая томатно-мясным соусом.

2

«Лапочка, с тобой все нормально?» (англ.)

3

Зона неопределенности.

4

Чарльз Буковски – американский писатель (1920–1994), представитель «грязного реализма».

5

Традиционный французский напиток для аперитива: бургундское алиготе, смешанное с сиропом из черной смородины.

6

Монреальский пригород.

7

«Долой Буша!»

8

Курортный городок в полутора часах езды от Монреаля.

9

Знак «продано».

10

Пригород Монреаля.

11

Живописное монреальское предместье.

12

Популярный в Квебеке исторический роман Арлетт Кутюр.

Content

Надин Бисмют
Вы замужем за психопатом? (сборник)

Предисловие переводчика

Вам уже скучно?

Несовпадение

Вернись, Жюльен!

В гостях у мадам Тротье

В очереди

Аперитив

Дикое озеро

Сентиментальный риск

Мужчины изменяют, женщины страдают

Вы замужем за психопатом?

Примечания