Элизабет Бикон

Холодное сердце

Elizabeth Beacon

THE VISCOUNT’S FROZEN HEART

A Novel

Все права на издание защищены, включая право воспроизведения полностью или частично в любой форме.

Это издание опубликовано с разрешения Harlequin Books S. А.

Иллюстрация на обложке используется с разрешения Harlequin Enterprises limited. Все права защищены.

Товарные знаки Harlequin и Diamond принадлежат Harlequin Enterprises limited или его корпоративным аффилированным членам и могут быть использованы только на основании сублицензионного соглашения.

Эта книга является художественным произведением. Имена, характеры, места действия вымышлены или творчески переосмыслены. Все аналогии с действительными персонажами или событиями случайны.

The Viscount’s Frozen Heart Copyright © 2014 by Elizabeth Beacon «Холодное сердце»

© «Центрполиграф», 2017

© Перевод и издание на русском языке, «Центрполиграф», 2017

© Художественное оформление, «Центрполиграф», 2017

Глава 1

Люк Уинтерли, виконт Фарензе повернулся, чтобы помочь своей дочери выйти из кареты, и увидел, что Ив с интересом разглядывает красивый дом, уютно расположившийся среди холмов Уилшира, словно драгоценность на светло-зеленом бархате.

– Папа, если бы я помнила, что Фарензе-Лодж так красив, я бы давно заставила тебя съездить сюда со мной. Но мне вспоминается только, как я упала с лестницы и разбила себе коленку, а тетя Виржиния дала мне леденец. Вот и все, – сказала она.

Подавая руку ее горничной, которая, несмотря на свой крошечный рост, обладала поистине недюжинными достоинствами, Люк невольно испытал острое чувство вины за то, что увез отсюда Ив, не желая оставаться здесь ни одного лишнего дня.

– Неудивительно, что тебе запомнился именно этот эпизод. Но ты права, этот дом действительно прекрасен, – сказал он, еще раз взглянув на виллу, построенную в палладианском стиле, чью лаконичную элегантность нельзя было не оценить.

И все же, чтобы почувствовать этот дом своим, Люку предстояло избавиться от ощущения пустоты, поселившейся здесь после смерти последней виконтессы Фарензе. Он должен был сделать так, чтобы Ив не стала слишком сильно скучать без своей двоюродной бабушки, чье отсутствие ощущалось здесь с особой остротой. И это не говоря уже о той болезненной тоске и разочаровании, которые овладевали им самим под этой крышей и которые ему хотелось как можно лучше спрятать от чужих глаз.

– Теперь он не кажется мне таким огромным, как тогда, – заявила Ив, желавшая поддержать отца ничуть не меньше, чем он ее.

– Конечно нет, ведь, несмотря на все его изящество и классические пропорции, он был построен, как обычный частный дом, – немного рассеянно ответил Люк. И теперь этот дом находился в полном распоряжении пребывающей в печали прислуги и совершенно невозможной экономки.

От одной мысли о том, что внутри этого прелестного тихого дома его ждет миссис Хлоя Уитен, он лишь чудом удержался от того, чтобы не застонать, и снова испытал угрызения совести из-за того, что ему предстояло ее выселить. Люк не мог существовать под одной крышей с Хлоей Уитен, хотя по-прежнему с нетерпением ждал встречи с ней, чтобы понять, чувствует ли она такую же нестерпимо болезненную горечь, что и он, теперь, после десяти лет, в течение которых они тщательно избегали друг друга.

– Виржиния и Виржил очень любили здешний покой, хотя я уверен, если бы он захотел жить в Даркмере, ей бы ничего не оставалось, как полюбить его. К счастью, Виржил всегда чувствовал себя гораздо счастливее здесь, в этом доме, который они сами создали для себя, – пояснил Люк дочери.

Он должен был любым способом отвлечься от мысли, что миссис Хлоя Уитен снова находится рядом. Иначе все кончилось бы тем, что, вопреки здравому смыслу, он снова стал бы хотеть ее. Хлоя Уитен была вдовой с маленькой дочерью на руках, и Люк не имел никакого права желать ее. Не имел права на ту безрассудную непрестанную боль, которую испытывал, находясь с ней в одной стране, не говоря уже об одном доме.

– Я не помню твоего дядю Виржила, папа, но на том портрете, что висит в галерее, он кажется слишком распутным и циничным, чтобы любить кого-нибудь по-настоящему, какой бы прелестной ни была шестьдесят лет назад тетя Виржиния.

– Да, но портрет был написан еще до того, как они встретились, а Виржиния была женщиной с характером и, если верить ее портретам, отличалась необыкновенной красотой. Я убежден, что они были самой преданной друг другу парой, какую я когда-либо встречал. Кроме того, я полагаю, что меня можно считать гораздо большим циником, чем Виржила, – сказал Люк с улыбкой, которая получилась какой-то кривой. Впервые с тех пор, как Виржиния навечно соединилась со своим возлюбленным, Люк понял, как ему не хватает их обоих.

– Я совсем не уверена, что ты такой твердолобый скептик, как тебе кажется. Но это очень милый дом, и в нем определенно чувствуется, что он построен с любовью.

– Я понимаю, что ты имеешь в виду, – отозвался Люк, бросив задумчивый взгляд на живописный вид.

В отличие от прежнего лорда Фарензе, он любил замок Даркмер, любил суровую красоту его фантастических, открытых всем ветрам окрестностей. И все же он не мог не сознавать привлекательности этого более компактного и современного здания, когда нужно было укрыться в такой ледяной январский день, как этот, и если он хочет, чтобы этот дом оставался таким же радушным и элегантным, каким всегда хотели видеть его Виржиния и Виржил, ему придется проводить здесь какую-то часть года. Люк бросил задумчивый взгляд на расстилающиеся вокруг холмы и сочные лужайки и решил, что если бы он сказал, что испытывает по этому поводу смешанные чувства, большинство людей сочли бы его глупцом или лжецом. Да. Если он останется здесь надолго, миссис Хлое Уитен придется уехать во имя их же общего блага.

Как раз в тот момент, когда Люк снова утвердился в правильности своего решения, он увидел стройную женскую фигуру, появившуюся за полуопущенной маркизой в одном из высоких окон спальни Виржинии. Он почувствовал, как сердце, дернувшись, забилось в два раза чаще, когда под его пристальным взглядом молодая экономка Фарензе-Лодж заметно вздрогнула. Хотя в остальном она встретила его с гордо вздернутым подбородком и ледяным самообладанием, которому Люк мог только позавидовать.

Люк ответил ей яростным голодным взглядом, и вспышка непрошеного желания пронзила низ живота, словно острые когти хищной птицы. Ему захотелось выругаться, но он не мог позволить себе даже этого, стоявшая рядом Ив услышала бы каждое слово. Похоже, милорд Фарензе хотел эту треклятую женщину ничуть не меньше, чем прежде. Но так же как прежде он не мог получить ее.

Он здесь, шепнул безумный голос сирены, когда Хлоя увидела, что перед ней стоит причина всех ее проблем. Она изо всех сил старалась делать вид, что не замечает его. Он наконец вернулся к тебе, томительно шептал голос. Хлое так хотелось навсегда заглушить его, но виконт Фарензе тревожным фантомом снова и снова возникал в ее жизни, отказываясь отступить в темноту небытия, куда она старательно пыталась отправить воспоминания о холодном джентльмене с тяжелым характером, каковым считала лорда Фарензе. С тех пор как болезнь Виржинии усугубилась настолько, что они утратили надежду на ее выздоровление, мысль о возвращении виконта, который непременно должен был приехать оплакать любимую бабушку, только добавляла ей горечи.

И все же, стоило ему ступить на мягко поскрипывающий гравий дороги, как в воздухе повисли невысказанные обвинения. Хлоя прекрасно помнила, как стала предметом неуместного проявления его инстинктов в его первый приезд в Фарензе-Лодж. Тогда почему она стояла и, не отрываясь, смотрела на него, как идиотка? Лорд Фарензе надменно поднял бровь, словно спрашивал, по какому праву она так пялится на него. Так или иначе, он был хозяином Фарензе-Лодж, а она всего лишь экономкой. Но ее глупая душа так изголодалась, что, даже дав ему понять, что не собирается прятаться и дрожать от одного его вида, Хлоя не могла отвести глаз.

– Ненормальная, – тихо обругала она себя.

Виконт выглядел властным, решительным и своенравным, как обычно. Когда он сдернул с головы шляпу, отвешивая ей насмешливый полупоклон, Хлоя заметила, что его не по моде длинные волосы цвета воронова крыла еще не тронула седина. Темные брови резкой линией оттеняли глаза, которые вовсе не были обычного серого цвета, как ей виделось отсюда. Вблизи они являли собой такое же сложное сочетание, как и весь он: серебристо-серые, иногда казавшиеся холодными как лед, но с тщательно скрываемыми золотыми нотками поэзии и с зеленью страсти в самом центре. Хлоя невольно задумалась, могли ли эти чувства умереть в нем после того, как этот человек так долго отказывался признавать их существование.

Вспоминая время, когда неистовый вихрь его желаний и страсти едва не привел их к катастрофе, она, как могла, старалась сделать вид, что ее дрожь вызвана холодной погодой и последними печальными событиями, а не воспоминанием о Люке Уинтерли, которого никто в Фарензе-Лодж не узнал бы в холодном лорде, стоявшем на повороте подъездной дороги. Сердитая влюбленная девочка, которой она была десять лет назад, тосковала о нем, как потерявшийся щенок, но повзрослевшая миссис Уитен содрогалась от одной мысли о том, что могла поддаться пылким, но ложным посулам молодого и чувствительного лорда Фарензе, и точно знала, что была права, сказав ему «нет».

– Кто это, дорогая? – спросила со своего кресла, стоявшего возле роскошной огромной кровати, Калдроуз, старая камеристка ее почившей хозяйки.

– Это лорд Фарензе, Калли, – ответила Хлоя с невольным вздохом и тут же почувствовала на своей спине пристальный взгляд старушки.

– Это очень хорошо, что он успел. Но почему ты назвала его «ненормальным»? Едва ли он мог добраться сюда быстрее.

– У тебя отличный слух, Калли. Но я не имела в виду лорда Фарензе, – ответила Хлоя, пообещав себе на будущее, что освободится от завораживающего действия его неотразимого взгляда.

– Может быть, я седая старуха, но мой разум еще не отправился на покой. Любая женщина, имеющая два глаза, не может не заметить, что его высочество видный мужчина. И ты сделаешь очень большую глупость, если потеряешь из-за него голову.

– Не потеряю, – буркнула Хлоя и отвернусь в сторону, предварительно с достоинством кивнув виконту, как будто хотела сказать: я видела вас, милорд. И в ответ на ваш любезный поклон скажу, что отныне буду избегать вас, как чумы.

Что такого особенного было в этой женщине, что, даже взглянув на нее издалека, он почувствовал, как внутри вспыхнуло обжигающее пламя? – спрашивал себя Люк, когда, обменявшись с ним долгим взглядом, Хлоя наконец отвела глаза. Он больше не хотел, чтобы ему напоминали, как он оказался с ней в свое время на краю пропасти. Взбудораженный и рассерженный чувствами, о которых теперь ему не хотелось даже думать, Люк не нашел ничего лучше, чем дать ледяному январскому ветру остудить пробудившегося внутри зверя, и содрогнулся от мысли о том, как жестоко было бы погубить репутацию порядочной женщины и вовлечь ее в скандал, лишив тем самым ее маленькую дочку надежд на достойное будущее.

В свои тридцать шесть лет Люк уже не был зеленым юнцом, думающим только о женщинах и постоянно рвущимся утолить свою похоть. Если она могла отвернуться от него с таким холодным презрением, то и он сможет пережить свое пребывание здесь, не стремясь заполучить в свою постель ее великолепное тело. Хлоя была старшей, но все же прислугой. Люку вспомнились незавидные судьбы подобных женщин, чьи любовники желали их с такой силой, что в отчаянии женились, несмотря на разницу в положении. Возможно, теперь Хлоя Уитен уже не так нравилась ему, но, даже вопреки тому невероятному наслаждению, которое они могли бы доставить друг другу, не будь ее сопротивление таким твердым, он не мог желать такой судьбы для женщины, которую уважал за силу характера.

– Интересно, что это значит – любить кого-то так глубоко, как Виржиния? – в задумчивости пробормотала Ив, возвращая Люка к реальности. Его сердце испуганно екнуло при мысли, что его дочь унаследовала нелепые романтические представления своей матери.

– Могу себе представить, как это опасно и болезненно, – резко бросил он в ответ.

– А я думаю, что это изумительно и восхитительно, любить правильного человека и чувствовать ответную любовь, папа.

– Твоя мать только и делала, что подтверждала эти слова, – предостерег дочь Люк, с дрожью вспоминая бесконечные «влюбленности» своей жены, после того как она в конце концов решила, что ее молодой супруг не является воплощением ее идеала.

Временами отголоски взбалмошных выходок Памелы в поведении дочери пугали его, когда она упрямо надувала губы или очертя голову вылетала из комнаты. Но его Ив была слишком добра, чтобы обращаться с человеком как с бесчувственным деревянным чурбаном, и Люк часто удивлялся тому, что в таком несчастливом браке мог родиться такой любящий ребенок.

– Прошу тебя, Ив, когда соберешься замуж, выбери кого-нибудь достойного тебя, – предупредил он. – Не останавливайся на первом попавшемся кавалере, который скажет, что любит тебя. Да и на втором тоже.

– Я не глупая, папа. Я непременно найду себе хорошего человека, с которым смогу прожить всю жизнь. А ты, если не позаботишься о себе, окончишь свою жизнь старым одиноким циником.

– Прежде чем я найду себе подходящую жену, мне хотелось бы устроить твою жизнь.

Ив сделала круглые глаза и поморщилась.

– Подходящую? – с сомнением повторила она. – Тете Виржинии было бы противно слышать, что ты это говоришь. Звучит так, будто ты собираешься выбирать жену в лавке и ждешь, что тебе доставят ее прямо к алтарю в полном свадебном облачении и с необходимым сопровождением.

– Несмотря на всю вашу дерзость, юная мисс, должен признать, что Виржиния была бы не в восторге от этой идеи, – сказал Люк. Ему слишком живо вспомнился последний разговор с двоюродной бабушкой по поводу его возможной женитьбы.

– Ты женился на этой дуре только потому, что твой отец и мачеха вбили тебе в голову, что это хорошая мысль и как раз ко времени, – негодовала Виржиния, когда он имел неосторожность поделиться с ней своими планами о повторной женитьбе после того, как Ив будет пристроена. – Если ты намерен жениться на «подходящей» молодой леди, то, по крайней мере, будь любезен влюбиться в нее.

Заметив скептическую улыбку, появившуюся у него на лице при мысли, что он должен полюбить женщину, на которой женится, чтобы обзавестись наследником, Виржиния устало вздохнула.

– Нет, – сказала она, будто говорила сама с собой. – Ни одна женщина не заслуживает того, чтобы выйти замуж за холодную рыбу, которую ты из себя изображаешь, а потом смотреть, как ты влюбишься в какую-нибудь развязную девицу. Ты страстный мужчина, хоть и скрываешь это под своими чопорными манерами, черт бы их побрал. Еще один брак вроде предыдущего, и тебе придет конец. И не воображай, что тебе удастся во второй раз получить хорошего ребенка от какой-нибудь дурехи. Такой удачи не заслуживает ни один смертный.

– Я не из тех мужчин, которых любят, – хмуро отозвался Люк. Судя по энтузиазму его супруги, он был достаточно хорошим любовником, но похоть еще не любовь.

– Значит, мы с твоей Ив втайне тебя недолюбливаем, верно? – возразила Виржиния. – А твои прислуга и арендаторы тоже ненавидят тебя, как я полагаю? Очевидно, когда они имеют с тобой дело, ты либо пребываешь в задумчивости, либо рычишь на них, потому что ты достаточно хорошо платишь им, не поджигаешь их дома ради потехи и не охотишься за их женщинами, когда тебе приспичит удовлетворить свои желания. Ты женился на пустоголовой кокетке, посвятившей всю свою жизнь тому, чтобы влюбляться в каждого мошенника, которого ей удавалось увлечь, в то время как у нее был добрый красивый муж. Но это не твоя вина, Люк. Твой отец знал, что умирает, и заставил тебя жениться слишком молодым. И к счастью для этой старой ведьмы, твоей мачехи, Памела родила дочь, прежде чем сбежать с первым попавшимся мерзавцем.

– Это и для меня счастье. Я нежно люблю Ив, – сухо сказал Люк.

– Да, да, я знаю, и случись что, твоим наследником будет Джеймс. Но ему нужно не это, он должен сам встать на ноги. А твой второй брак станет еще большим кошмаром, чем первый, если только ты женишься на «подходящей» женщине, – для большей уверенности предупредила она с нарочитой серьезностью.

– Если бы я знал, что Джеймс будет блюсти интересы Уинтерли с такой же самоотверженностью, с которой он предается пьянству, гонкам на колясках и игре, он получил бы от меня безоговорочное благословение. Если бы я знал, что, когда придет мое время встретиться с Создателем, я оставлю своих арендаторов в надежных руках, мне не было бы нужды снова жениться.

– Возможно, но Джеймс не может всю жизнь ждать, когда придет время занять твое место, он заслуживает лучшего.

– Неужели? – резко возразил Люк, удивившись, неужели даже Виржиния не догадывается, какая глубокая пропасть пролегла между братьями.

– Папа? – снова прервала его раздумья Ив, и он невольно подумал, как Хлоя Уитен одним своим появлением в окне обратила в дым всю его решимость.

– Мне надо было заставить тебя остаться дома, Ив. Виржиния не хотела, чтобы ее кто-нибудь оплакивал, а прислуга слишком любила ее, чтобы вести себя так, будто ничего не случилось.

– Но это ведь жизнь, а не красивая сказка, папа, – пожурила его дочь, словно это она была взрослой, а он шестнадцатилетним юношей.

– Тогда, раз уж ты приехала, нам лучше пойти и посмотреть, как встретит нас этот дом без Виржинии.

– Да, пойдем. Я тоже ее любила.

– А она тебя просто обожала с того самого дня, когда взглянула на крикливого ребенка, каким ты была, моя Ив. В то время никто кроме нее не был на это способен, потому что ты орала, как банши, из-за резавшихся зубов, и все остальные не знали, куда деться. А пока ты не выросла настолько, что мы смогли поехать с ней в Брайтон подышать воздухом и походить по магазинам, Виржиния каждое лето проводила по три месяца в Даркмере. Учитывая, насколько ей не нравилось это место, ты должна понимать, как она тебя любила.

– Я знаю, – сказала Ив с таким потерянным взглядом, что Люку захотелось обнять ее и тут же отправить назад в Даркмер. Но он знал, что она права: его дочь была почти взрослой. Он должен позволить ей самой решать за себя, даже если это идет вразрез с его инстинктивным желанием оберегать ее от всего, что может ее ранить. – Почему мы не приезжали сюда, когда я была маленькой, папа? – спросила она. – Ты никогда не оставался в Фарензе-Лодж дольше, чем на несколько дней, хотя, кажется, любишь его не меньше, чем Даркмер.

– Так было проще, – осторожно ответил Люк.

Проще для него, потому что он мог либо остаться здесь и, подливая масла в разгоравшийся между ними огонь до тех пор, пока Хлоя не сдалась бы, сделать ее своей любовницей, либо старательно тушить его, избегая общения с ней. Тогда, много лет назад у этой дамы нашлось много что сказать, когда он предложил ей это. Осада грозила быть долгой, но что-то подсказывало Люку, что она завершилась бы победой.

Так о какой любви могла идти речь? Да он и не любил эту женщину, а она уж точно не любила его. Он подождет год-другой, а когда Ив определится со своим будущим, найдет себе подходящую жену. Ему прекрасно подойдет какая-нибудь миловидная покладистая молодая вдова или приятная особа, незаслуженно засидевшаяся в старых девах, на которой он сможет жениться, чтобы завести наследника. Но даже теперь, когда здравый смысл укрепил его более чем разумный план, в сознание Люка проник образ миссис Хлои Уитен, совсем непохожий на ту женщину с печальными глазами, которую только что видел, и он с трудом сдержал проклятие.

В тот летний день, когда Хлоя впервые ворвалась в его жизнь, она казалась такой живой, такой открытой, такой до смешного юной и поразительно красивой. Та Хлоя Уитен пробудила в его душе нечто такое, для чего в свои двадцать шесть он считал себя уже слишком усталым и циничным. Люк нахмурился, как и тогда, потому что знал, что люди, ощущавшие в себе эту живость, обречены страдать. Ему не хотелось бы узнать, что пылкое юное существо с золотисто-рыжими локонами, выбивавшимися из-под ленты, которой она пыталась их завязать, стало таким же зажатым и разочарованным, как он сам. И все же в женщине, которую он только что видел, не было ничего похожего на ту неотразимо светлую девочку, которую он встретил в тот далекий день.

Ему каким-то образом удалось тогда заставить себя отойти в сторону, и она, помахивая шляпкой, которую несла за ленты, отправилась к себе домой, унося в сердце самые невероятные мечты, которые ему так хотелось бы сделать реальностью. Но нет, он с сожалением подумал, что слишком ожесточен и испорчен для такой наивной юной леди, даже несмотря на то, что, встретившись взглядом с ее удивительными фиалковыми глазами, он едва удержался, чтобы, забыв обо всем на свете, не утонуть в них, словно знал их всегда. Сесть на лошадь и ускакать от нее показалось Люку самым трудным из всего, что он когда-либо делал. Но в этот раз разочарование наступило даже быстрее, чем когда-то растаяли его иллюзии насчет Памелы.

Уже через пару часов он узнал, что эта девочка – новая компаньонка Виржинии и ее будущая экономка – возвращалась домой от няни, где навещала свою маленькую дочку. Что она вдова, и ей двадцать два года, хотя он не дал бы и восемнадцати. Виржиния рассказала, что ей очень хорошо известна печальная история миссис Хлои Уитен. И все же за последнее время ей никогда не было так весело. Как он мог покуситься на эту девушку, когда Виржиния и в самом деле снова была полна жизни, как и до смерти своего любимого Виржила?

Гневный отказ, последовавший десять лет назад в ответ на его предложение вступить с ним в связь, до сих пор звучал у него в ушах. Хлоя назвала его отвратительным надменным ловеласом. Если она до сих пор испытывала то же дьявольское возбуждение, которое ревущей волной накатывало на Люка каждый раз, когда она попадалась ему на глаза, то очень хорошо научилась его скрывать.

Люк тряхнул головой и возблагодарил небеса, что надел длинное пальто, скрывавшее тот факт, насколько рьяно его тело противилось строгим приказам разума в отношении экономки. Оторвав взгляд от опустевших окон, он молча послал очередное проклятие собственной глупости.

Глава 2

– Кто это был, папа? – спросила Ив.

– Кого ты имеешь в виду? – сдавленным голосом, словно мальчишка-школьник, пойманный на вопиющем вранье, переспросил Люк, подумав о том, в какого еще неизвестного зверя превратит его эта проклятая женщина.

– Та леди в окне.

– Наверное, горничная, взбудораженная прибытием скорбящих родственников.

– Скорее она похожа на экономку, хотя, если так, она выглядит очень молодо для такой ответственной роли.

– Так оно и есть, – хмуро отозвался Люк. – Должно быть, она познакомилась с Уитеном прямо в школьном классе.

– Ради бога, кто такой Уитен? Папа, похоже, январский воздух затуманил тебе голову, вместо того чтобы освежить ее, как ты заявлял, когда просил нас считать церковные шпили и серых кобыл, а сам почти всю дорогу сюда проскакал верхом.

– Я думал, у вас достаточно много вопросов по поводу того, кто, что и когда будет делать здесь в течение недели, и вам нужно время, чтобы их обдумать.

– Клевета! Мы совсем не собираемся здесь командовать, правда, Брэн? – Ив бросила внимательный взгляд на свою миниатюрную бывшую няню, ставшую теперь ее горничной.

– Но даже если мы этим занимались, то уже давно успели наговориться, – отозвалась преданная дуэнья, бросив на Люка острый взгляд, говоривший ему о том, что, в отличие от его невинной дочери, она прекрасно поняла дуэль характеров, только что состоявшуюся между ним и Хлоей Уитен.

– Ладно, раз уж мы здесь, то у вас будет скорее слишком много, чем слишком мало собеседников, с которыми придется общаться, – предупредил он, пока они поднимались по невысоким ступеням.

Висевшая над дверью мемориальная табличка с гербом скорбно напомнила им о цели их приезда, и Люк почувствовал, каким странным и неправильным стал этот дом без той женщины, которая так долго жила и любила в нем, всегда с радостью встречая его здесь. Люк вздохнул и сказал себе, что пройдет несколько дней и безжалостная жизнь пойдет дальше, что бы он об этом ни думал.

– С его высочеством приехала мисс Уинтерли, – заметила Хлоя, отвернувшись от окна и желая лишь одного – как можно дольше избегать встречи с хозяином дома.

– Не сомневаюсь, что она долго упрашивала мистера Люка, чтобы он взял ее с собой. Он очень заботлив. Хороший отец и добрый человек, что бы ни говорила о нем его мачеха.

– Полагаю, он вряд ли обращает внимание на то, что она говорит, – рассеянно пробормотала Хлоя.

Испытав на себе оборотную сторону его заботливой натуры, она чувствовала, что недоверие, с которым Люк Уинтерли относился к ней все эти десять лет, ранит ее сильнее, чем должно бы. Можно подумать, его удивляло, что она давным-давно не сбежала отсюда, прихватив драгоценности Виржинии и деньги на хозяйство.

– Эта женщина превратила жизнь бедного мальчика в сущий кошмар. Не понимаю, как мастер Освальд мог жениться на ней. Мистер Окем слышал, как она говорила мистеру Джеймсу, что теперь, когда семья собралась здесь, чтобы «зарыть в могилу старую потаскуху» – так эта отвратительная старая ворона выразилась, – надо сделать все что угодно, лишь бы очернить имя мистера Люка. Если бы леди Виржиния была жива, она не пустила бы ее на порог, но у мистера Люка слишком доброе сердце, и я не сомневаюсь, что он позволит ей остаться.

– Я уверена, что теперь, когда его светлость здесь, миссис Уинтерли будет держать себя в руках, что бы она ни говорила своему сыну. Похоже, лорд Фарензе внушает ей настоящий ужас, к тому же я слышала, что от него зависит размер ее содержания.

– Тогда я надеюсь, что в один прекрасный день он его урежет, потому что она не заслуживает ничего другого.

– С меня довольно проблем и несчастий, так что прошу тебя, Калли, не вздумай подложить ей в суп какую-нибудь гадость. Если она вообразит, что очень больна, то может вообще никогда не убраться отсюда. Ты только представь, как будет ужасно, если она вдруг здесь приживется.

– Я подсыплю ей в кофе слабительное, и она быстренько уберется. Скатертью дорога.

– Нет, уж лучше потерпи неделю, пока все гости не разъедутся и не оставят тебя в покое, – поспешила сказать Хлоя, пытаясь не задаваться вопросом, где к тому времени будет она сама.

– Пожалуй, ты права, – нехотя согласилась Калдроуз, – но так тяжело молчать, слыша подобные высказывания, когда мы так любили ее высочество. Я не хочу, чтобы ее имя порочили теперь, когда она не может постоять за себя.

– Никто не станет делать этого на похоронах. Это было бы слишком бессердечно и неблагородно.

Калдроуз громко фыркнула.

– Вчера я застукала эту женщину, когда она прокралась в будуар ее светлости. Она рылась в ее письмах и личных вещах, как будто имеет право делать здесь все, что ей нравится. Хорошо еще, что мы заперли в кладовке драгоценности леди Виржинии, после того как Окем поймал эту мисс Карботл с бриллиантовой брошкой ее светлости, которую она хотела взять якобы на память. Нечего сказать, на память. Да она настоящая сорока-воровка.

– У нее действительно есть привычка тащить что-нибудь красивое, блестящее, что плохо лежит. Ее сестра всегда приносит это назад, но я рада, что ты избавила ее от конфуза. А теперь мне надо спуститься вниз, поприветствовать мисс Уинтерли, раз уж теперь она новая хозяйка этого дома. Обещай, что не будешь настраивать прислугу против нее, Калли? Нам и так достаточно тяжело.

– Ты знаешь, я всегда привыкла говорить им то, что думаю, и советоваться с ними, но я ни слова не пророню перед господами. Но помяни мое слово, миссис Уинтерли не понравится, что мисс Ив будет хозяйкой этого дома, пока его светлость снова не женится.

– Я запомню, – сказала Хлоя, направляясь вниз, чтобы исполнить свои обязанности.

Она думала, как глупо было чувствовать себя так, словно ей в сердце вонзили нож, при упоминании о повторной женитьбе лорда Фарензе. Ему нужен наследник. И лучше не думать о том, куда она пойдет, когда разъедутся гости. Лорд Фарензе не оставит ее здесь, да она и сама бы не осталась, даже если бы он захотел. Но у нее и в самом деле было еще много дел, прежде чем она сможет уйти, отдав последний долг своей бывшей хозяйке.

Люк сделал лакею знак закрыть за ними двери, чтобы не впускать внутрь ледяной восточный ветер, и с сожалением подумал, что не слышит повелительного голоса Виржинии, приказывающей немедленно войти, чтобы ей не пришлось дышать холодом с улицы.

– Благодарю вас, Окем, – сказал он, увидев, что дворецкий поставил кресла у зажженного камина и подал Ив и Брэн горячий пунш, чтобы они согрелись. – Я был бы очень рад сказать «добрый день», но, как мы с вами знаем, наши дела обстоят иначе.

– Определенно, милорд, – ответил старый слуга, печально покачав головой, что было красноречивее всяких слов.

Даже сквозь негромкую возню прислуги Люк уловил шуршание и мягкий шелест нижних юбок миссис Уитен, спускавшейся по парадной лестнице, и попытался сделать вид, что ничего не замечает. Значит, она скрепя сердце решила поприветствовать нового хозяина дома? Люк восхищался ее мужеством, хотя ему хотелось, чтобы оно ей изменило. Все его чувства обострились. Даже в наглухо закрытом траурном платье Хлоя казалась неотразимо прелестной, однако вблизи она выглядела еще более усталой и опустошенной. Чувство гораздо более опасное, чем простое желание, шевельнулось где-то в глубине, и Люку захотелось, чтобы она как можно скорее очутилась где-нибудь за сотни миль отсюда.

– Добрый день, миссис Уитен, – деревянным голосом произнес он. – Пожалуйста, покажите моей дочери и ее горничной их комнаты, а потом проследите, чтобы туда отнесли их багаж.

– Добрый день, милорд. Мисс Уинтерли, – ответила она, сделав вежливый реверанс.

– Добрый день, миссис Уитен, – произнесла Ив с улыбкой, которая, похоже, несколько смягчила обиженное напряжение упрямой женщины. – Я так много слышала о вас. Бабушка Виржиния постоянно передавала забавные высказывания вашей дочери и рассказывала о ее проделках, когда она была совсем маленькой. А теперь, когда уже ходит в школу, я слышала, она стала очень живой и смышленой девочкой.

– Под «живой и смышленой» местные жители обычно имеют в виду исчадие ада, портящее вокруг все, что подворачивается под руку. Если девочка похожа на вас в ее годы, мисс Ив, можно только посочувствовать миссис Уитен. Я могу написать целую книгу о том, что вы вытворяли, когда были ребенком, – сурово сказала Брэн.

Люк сделал вывод, что по какой-то причине миссис Уитен явно приглянулась Брэн. И если говорить о фактах, то с момента рождения из всех окружавших Ив миссис Брэнди Браун больше всех приблизилась к той, кого принято называть матерью. За неистовую любовь к его дочери виконт был благодарен этой миниатюрной дуэнье, лишившейся мужа и потерявшей собственного ребенка вскоре после рождения. И все же он предпочел бы, чтобы сейчас Брэн продемонстрировала свое обычное недоверие, которое испытывала ко всем слугам, которые смотрели сверху вниз на эту необычную горничную и камеристку. Меньше всего ему хотелось, чтобы его домашние сблизились с Уитенами, хотя, если бы это отвлекло Ив от ее печали, он готов был потерпеть.

– Моя Верити ждет не дождется, когда познакомится с вами, мисс Уинтерли. Леди Виржиния рассказала ей столько самых невероятных сказок про замок, в котором вы живете, и про дикого Бордера Рейверса, который когда-то напал на него. И поскольку Верити удалось убедить учителей в том, что мне нужно, чтобы она вернулась домой, она будет здесь, как только за ней пошлют экипаж, – грустно сообщила Хлоя.

Улыбка смягчила ее крупный рот и самым очаровательным образом зажгла фиалковые глаза. Какой-нибудь поэт наверняка задрожал бы от восхищения, услышав, как она говорит о своем единственном ребенке. Даже небогатое воображение Люка пришло в волнение, когда золотисто-рыжий локон выбился из-под кружевного, с черной отделкой, чепца экономки, как будто хотел обнять ее лицо. Если бы дали свободу ее непокорным рыжим кудрям, они прильнули бы к ее лбу в жарком огненном поцелуе. А может быть, они свободными кольцами легли бы вдоль изящной линии ее длинной шеи на белые плечи, видневшиеся из-под платья, скроенного так, чтобы подчеркнуть ее женские прелести… Будь проклята поэзия! Эта женщина манила совершить самый откровенный грех, а вовсе не предаваться романтическим вздохам этих тупоголовых мечтателей, которым следовало бы проснуться для настоящей жизни.

– Возможно, она права, – мягко настаивала Ив, и Люку пришлось напрячь мозги, чтобы вспомнить, кто такая она и в чем она права. – Если бы я осталась в Нортамберленде и не поехала на похороны тети Виржинии, как хотел папа, я бы только сильней тосковала о ней. Ваша дочь потеряла хорошего друга, миссис Уитен.

– А вы очень мудрая юная леди, мисс Уинтерли.

– О, сомневаюсь, но вы должны называть меня просто Ив, мэм.

– Едва ли я смогу это сделать, если вы будете так обращаться ко мне. К тому же экономке не пристало обращаться к вам по имени.

– Но вы ведь можете называть меня так, когда мы будем одни? А сейчас, я думаю, мы могли бы отдохнуть в моей комнате и попросить, чтобы нам подали чаю, верно? Нам надо обсудить, как лучше справиться с грядущими днями, и я бы предпочла, чтобы меня не называли мисс Уинтерли, когда мы будем это делать.

Слушая, как его замечательная дочь сделала то, что ему так и не удалось, и уговорила миссис Уинтерли подняться с ней наверх, чтобы выпить чаю и немного посплетничать, Люк тяжело вздохнул и обрел мужскую солидарность в глазах старого Окема. Они не понимали живительной силы чая и легкой болтовни и, возможно, никогда не поймут ее.

– Я наполнил графины в библиотеке, милорд, но, если хотите, я подам в вашу комнату лучшего Канарского вина из запасов старого хозяина. Мне кажется, мистер Слифорд и его тесть заняли бильярдную.

Уловив предостережение, скрывавшееся в этом бесстрастном сообщении, Люк пробормотал слова благодарности и отправился наверх. Он вошел в отдельные покои, которые занял по настоянию Виржинии, как будущий хозяин дома, через год после смерти дядюшки Виржила, и обрадовался тому, что миссис Уитен, готовясь к его возможному приезду, приказала разжечь камины во всех трех комнатах.

Сегодня он чувствовал благодарность за то тепло и уединение, которые давали ему эти покои, хотя поначалу сомневался, стоит ли соглашаться на них. Учитывая, как много народу съехалось на похороны тетушки, ему следовало радоваться любой возможности спокойно отдохнуть, которая представится ему в ближайшие дни.

Пока они потягивали чай и обсуждали приготовления, которые необходимо будет сделать в ближайшие дни, Хлоя гадала, почему мисс Эвелине Уинтерли разрешили находиться здесь в те десять дней, что Хлое оставалось жить под этой крышей. Лорд Фарензе с дочерью регулярно присоединялись к леди Виржинии в Брайтоне или в Рэмсгейте на несколько летних недель, но его визиты в Фарензе-Лодж всегда были короткими. Люк редко задерживался здесь больше чем на одну ночь, не говоря уже о том, чтобы остаться надолго или привезти с собой дочь. Хлоя почувствовала, как ее охватывает ярость от привычного понимания, что это она была причиной того, что он держал Ив подальше отсюда.

Правда, когда много лет назад Хлоя впервые появилась здесь в качестве компаньонки Виржинии с маленькой дочкой и без видимых признаков мужа, по окрестностям поползли скандальные слухи. Если бы соседи знали… мрачно подумала Хлоя, и ей показалось, что усталость вот-вот снова накроет ее с головой. Она постаралась пересилить ее, направив свой гнев на нового хозяина дома, чтобы придать себе сил. Возможно, ей и придется покинуть этот дом, но она намеревалась сделать это с достоинством.

– Леди Виржиния говорила, что вы мне понравитесь, если представится возможность узнать вас, миссис Уитен, и теперь я уже чувствую это, – сказала Ив Уинтерли, снова наполняя чашку для камеристки, даже не спросив, хочет ли она вторую, вместо того чтобы отдохнуть после долгого путешествия.

Такая близость между хозяйкой и горничной не должна удивлять, подумала Хлоя, ведь, зная обращение лорда Фарензе с теми, кто стоял ниже его, она не могла не заметить, что с дочерью он держался гораздо более либерально. После некоторых колебаний она пришла к выводу, что спокойствие, с которым он принимал роль миссис Браун в жизни его дочери, характеризует его с хорошей стороны.

– Я очень рада познакомиться с вами, мисс Уинтерли, даже несмотря на этот печальный повод.

– Вы будете скучать по леди Виржинии, как и все мы. Вы ведь так долго были ее компаньонкой и другом, – искренне сказала Ив, и все три женщины задумались над тем, как странно чувствовать, что ее больше нет. – Папа никогда не стремился получить этот дом, хотя он очень красив. Он всегда говорил, что Лодж – это дом тети Виржинии. Он даже слышать не хотел о том, что она переедет отсюда после того, как умер дядя Виржил. Дом действительно очень милый, правда? – спросила Ив, бросив на Хлою простодушный взгляд, которому та не слишком поверила.

– Он прекрасен, – осторожно ответила она.

– Неудивительно, что тетя Виржиния не смогла уехать отсюда после смерти дяди Виржила, хотя папа очень волновался за нее, когда пошли слухи о том, что она лишилась рассудка от горя, верно, Брэн?

– Конечно, он волновался. Бедная леди.

– Папа говорит, он сомневался, стоит ли ей оставаться жить здесь, но она терпеть не могла Даркмер, а про наш дом в Кенте сказала, что ноги ее там не будет. К тому же ему едва ли удалось бы выселить из вдовьего дома миссис Уинтерли, поэтому он бросил свои попытки, а когда Виржиния купила дом на Хилл-стрит, мы стали ездить туда как можно чаще. По крайней мере, так мне говорили, потому что тогда я была еще слишком маленькой и ничего не помню.

– Ее светлость считала вдовий дом в Кенте старым и мрачным. Она говорила, что все камины там дымят, так что я сомневаюсь, что она захотела бы там жить, даже если бы вдовий дом пустовал, – заметила Хлоя, надеясь, что ее неприязнь к миссис Освальд Уинтерли не слишком заметна.

Будь у нее выбор, она ни на один день не хотела бы оказаться под началом этой дамы. А раз уж миссис Уинтерли хоть и неохотно, но согласилась переселиться во вдовий дом Хаслет-Холл из роскошного дома в Лондоне, который, как она неизвестно по какой причине считала, Люк Уинтерли должен был оставить ей, то Виржиния шарахалась от Хаслет-Холл как от чумы.

– Папа переделал несколько каминных труб, когда поместья Фарензе перешли к нему, поэтому я не думаю, что сейчас они дымят. Он не хотел, чтобы туда лазили мальчишки-трубочисты, и, если печник говорил, что трубы слишком узкие или кривые, чтобы прочистить их щеткой, он переделывал их так, чтобы не нужно было заставлять бедных маленьких мальчиков лезть в эту черноту, где они могут застрять и задохнуться.

– Моего младшего братишку отправили чистить каминные трубы, едва он начал ходить, и у него даже не успели вырасти зубы, когда он умер. Его светлость добрый человек, – настойчиво повторила миссис Брэнди Браун, а Ив Уинтерли, согласно кивнув, с интересом посмотрела на Хлою.

– Должно быть, так, если он это делает, – как можно тактичнее ответила она, пытаясь сделать вид, что виконт значит для нее не больше, чем любой другой добрый человек.

Ложь, шепнул более правдивый внутренний голос Хлои, хотя каким-то образом она заставила себя сделать вид, что это правда. Десять лет назад все ее существо тянулось к угрюмому, озлобленному Люку, лорду Фарензе. И хотя в свои семнадцать она мало чем отличалась от сердитого упрямого ребенка, маленькая дочка заставила ее быстро повзрослеть и понять, что она не может всегда получать то, что хочет, и должна вести себя достойно.

Хлоя вздохнула, вспомнив, что даже сегодня ощутила знакомый прилив жара, как в тот день, когда она впервые увидела виконта. Но нет, это уже неважно. То, что она чувствует, ничего не меняет. Ей оставалось только не попадаться ему на глаза в ближайшие несколько дней и подавить своенравные желания, оставшиеся от того безумного времени, а потом она навсегда освободится от него.

И все же дьявольская внутренняя усталость не покидала ее, угрожая вернуть Хлою к запретным мечтам, если она хоть на миг потеряет контроль над собой. И прежде всего к старым фантазиям о том, какой стала бы Хлоя, если бы жизнь была устроена справедливо. Ей виделась прелестная обольстительная молодая леди, которая могла завоевать страстное поклонение угрюмого лорда Фарензе, и они, танцуя, отправлялись прямиком в розовое будущее. А он? Она представляла, каким невероятно нежным становилось его лицо, когда он говорил ей, как отчаянно стремится к ней каждой частицей своего существа, и его циничная оболочка таяла, словно мираж.

Хлоя в ужасе подняла опущенную голову, покрепче взяла пустую чайную чашку, которая едва не выскользнула из ее ослабевшей руки, и вздрогнула. О господи, неужели я сказала что-то из этого вслух? Но, видимо, к счастью, нет, потому что, когда она набралась храбрости, чтобы взглянуть в глаза своей новой подруги, она увидела в них только сочувствие.

– Надеюсь, вы не обидитесь на меня за то, что я скажу, миссис Уитен, но вам надо немного поспать, – посоветовала ей миссис Брэнди Браун.

Хлоя содрогнулась от мысли о тех коротких, наполненных ночными кошмарами урывках сна, которыми она довольствовалась после смерти своей любимой хозяйки.

– Миссис Браун, вы же наверняка сами знаете по опыту тех лет, когда мисс Эвелина была маленькой, насколько долго женщина может обходиться без сна, – заставила она себя сказать, чтобы не признаваться в том, какой сонм пробудившихся старых воспоминаний набрасывался на нее во сне, пока она не стала избегать своей постели, как будто в ней пророс чертополох.

– Да, бывали ночи, когда бедная малютка кричала так, словно у нее сердце разрывается, и единственное, что я могла сделать, – это не расплакаться вместе с ней, – согласилась эта сильная маленькая женщина, бросив печальный любящий взгляд на девушку, которая выглядела теперь такой спокойной и уравновешенной, что в это трудно было поверить.

– Я прекрасно понимаю, о чем вы говорите, – сказала Хлоя, вспоминая собственные старания успокоить неугомонного ребенка, каким становилась Верити, когда у нее резались зубки, или она болела, или просто капризничала.

– Его высочество приспособился сажать маленькую мисс в заплечный мешок и проходил с ней много миль по торфяникам, пока она, наконец, не засыпала. А я оставалась дома и уговаривала себя, что с ними ничего не случится, что он видит в темноте как кошка и знает свои земли как собственные пять пальцев, пока тоже волей-неволей не засыпала. А вам приходилось одной справляться со своими делами и одновременно с этим вести хозяйство в таком большом доме. Похоже, вы стойко держались все эти годы. Но теперь мы здесь и, если вам нужен отдых, вы можете себе его позволить, – добавила Брэн с таким искренним обезоруживающим кивком, что Хлоя невольно подумала, а не является ли Божьим благословением то, что она может переложить свое бремя на другие плечи.

– Конечно, вы просто обязаны, миссис Уитен, – произнесла Ив с некоторой важностью, позаимствованной у отца, что выглядело весьма забавно при ее хрупкой внешности. – Что касается меня, то сон – это последнее, что приходит мне в голову после многочасовой дремы в закрытой карете, где больше просто нечем было заняться. А что ты скажешь, Брэн?

В маленькой комнате, примыкавшей к гардеробной, стояла удобная кровать для горничной, на случай если хозяйке захочется иметь ее под рукой. Ив бросила на нее красноречивый взгляд, и Брэн ответила на эту невысказанную мысль одобрительным кивком. Кровать как будто специально стояла для того, чтобы Хлоя могла немного отдохнуть.

– Я отлично вздремнула сегодня утром по пути в Бат, о чем вам очень хорошо известно, мисс Ив, поскольку вы постоянно меня в этом упрекали.

– Возможно, с моей стороны это нетактично, но нам надо закутаться в плащи и шали и пойти прогуляться в тот чудесный зимний сад, который я видела из окна на лестничной площадке. Мне хочется размять ноги, да и голову освежить, пока не стемнело. Я распоряжусь, чтобы багаж не распаковывали до нашего возвращения, и вас никто не побеспокоит, миссис Уитен. А когда мы с Брэн придем назад, мы быстро сделаем все дела. Если надо, я могу быть очень придирчивой насчет того, как раскладывают мои вещи, так что никто не посмеет сюда войти.

– Она может, это уж точно, миссис Уитен, – самодовольно согласилась Брэн.

Хлоя почувствовала, как усталость давит на нее, и подумала, что один раз в жизни можно рискнуть осуществить свою мечту.

– Вы разбудите меня, когда вернетесь? – спросила она и поняла, что от усталости у нее заплетается язык, как будто Хлоя слишком долго сопротивлялась ей и теперь усталость наконец побеждала.

– Если вы сможете уснуть, когда мадам начнет здесь командовать, то вы крепче, чем я, – сказала Брэн, выходя их комнаты за своей юной госпожой.

Хлое едва хватило сил, чтобы снять башмаки, расстегнуть платье и дать ему соскользнуть на пол, и в тот же момент, когда ее голова коснулась подушки, она уснула.

– Она держалась из последних сил, вот что я вам скажу, – тихо прокомментировала Брэн, как только они с ее юной госпожой наконец незаметно выбрались из дома и смогли говорить свободно.

– Несчастная леди, – заботливо вторила ей Ив.

– Да, мне тоже так кажется, – пробормотала Брэн и, заметив любопытный взгляд Ив, нахмурилась.

Брэн не верила, что история, которая заставила леди пойти в экономки, могла быть похожа на красивую сказку. Даже если она начиналась с гирлянд и роз, то, по опыту Брэн, редко заканчивалась тем же самым при ярком свете дня.

Глава 3

Люк дождался, пока его камердинер в сопровождении лакея поднялись наверх с багажом, который они несли так аккуратно, словно это сокровища короны, а затем, тяжело вздыхая, вышли из его приватной гостиной. Он задумался, зачем ему нужен такой дотошный камердинер: Люк был достаточно взрослым, чтобы самому справляться с одеванием, и умел завязать галстук так, чтобы не испугать лошадей. Впрочем, через год или около того, когда ему нужно будет выглядеть элегантно в связи с дебютом Ив и собственной компанией по поиску жены, это будет вполне разумно.

Услышав резкий голос мачехи, доносившийся из гостиной, и рокот мужских басов в бильярдной, Люк попытался найти покой в библиотеке. Там в кресле у камина устроился крестник Виржинии маркиз Мантень, но Люк вздохнул с облегчением. Аура усталого вселенского цинизма, окружавшая Тома, по какой-то странной причине приводила женщин в страстное исступление, но не мешала ему быть хорошим товарищем и верным другом.

– Том, негодник! – воскликнул виконт и, несмотря на этот грустный день, искренне улыбнулся, крепко, по-мужски пожимая маркизу руку. – Когда ты приехал?

– Сегодня утром. Ты наверняка всю дорогу глотал мою пыль.

– Если не считать того, что ты ехал из Дербишира, а там уж скорее грязь, чем пыль.

– Какой я невнимательный, – растягивая слова, произнес Том.

– Только не пытайся убедить меня в том, что тебе нет дела до того, что тебя окружает, Том. Я слишком хорошо тебя знаю, чтобы ты мог заморочить мне голову своим напускным цинизмом, которым ты пользуешься, чтобы ставить всех в тупик. Лучше, как подобает доброму другу, расскажи, кто приехал сюда, чтобы порадовать наши скорбящие сердца, и сколько, по твоему мнению, мне придется их обхаживать.

– Тот, кто сказал тебе, что я добрый друг, очевидно, нуждается в том, чтобы его лишили иллюзий.

– Когда речь идет о моих друзьях, я не склонен обращать внимание на мнения других людей, мой дорогой маркиз, – возразил Люк, с улыбкой принимая бокал отменного бургундского, которое маркиз налил ему из стоявшего рядом с ним графина.

Ощутив расслабляющий эффект прекрасного вина и выслушав от Тома Бенбурга краткие, но проницательные характеристики собравшихся у него гостей, виконт оставил приятеля наедине с бургундским и, избегая показываться на глаза собравшимся в бильярдной и в гостиной, отправился наверх, чтобы собственными глазами убедиться, что после всех тягот и неудобств долгого путешествия Ив и Брэн благополучно устроились.

* * *

Хлоя проснулась с тяжелой головой и, с трудом открыв глаза, попыталась сообразить, сколько времени она проспала. В первое мгновение она не могла понять, где находится, и ей пришлось приложить усилия, чтобы удержать глаза открытыми и снова не опуститься на постель. Однако мысль о Виржинии приказала Хлое вставать, чтобы снова встретиться с миром лицом к лицу, поэтому она несколько раз поморгала и постаралась стряхнуть с себя тяжелое покрывало сна, грозившее снова накрыть ее с головой.

Даже прислуга высшего ранга могла позволить себе роскошь как следует потянуться, поэтому Хлоя зевнула, с силой вытянула ноги, скользнувшие по тонкому хлопку узкой постели Брэнди Браун, и высоко подняла руки, чтобы снова ощутить их силу. Она тряхнула головой, так что рыжие локоны упали вниз спутанной копной, и только тогда наконец поняла, как долго она спала, в то время как ей полагалось быть на ногах и заниматься делами.

– Брэи? – вопросительно произнес низкий мужской голос из-за слегка приоткрытой двери, и Хлоя почувствовала, что ее сердце забилось со скоростью гончей, бегущей за кроликом. – Не делайте вид, что вы спите, потому что пять минут назад я видел вас в саду. Где Ив и почему ваш багаж до сих пор находится в ее спальне?

Если бы Хлоя не была в одной нижней сорочке и с растрепанными волосами, она могла бы выйти и, ответив ему что-нибудь резкое, заставить уйти. Хотя в любом случае стоило попробовать. Если она будет говорить уверенно, может быть, он уйдет, боясь, что его застанут средь бела дня наедине со служанкой?

– Миссис Браун пошла с вашей дочерью подышать свежим воздухом, лорд Фарензе. Она постаралась сказать это таким голосом, как будто очень занята и ей недосуг отвечать на вопросы.

На какое-то мгновение воцарилась гробовая тишина. Хлоя почти почувствовала, как виконт вздрогнул, услышав из комнаты ее голос. Но, к несчастью, она не услышала, что он уходит. Но действительно ли она хотела этого? Как обычно, внутренний голос Хлои выбрал самый неудачный момент, чтобы взбунтоваться. Она приказала ему молчать и возвращаться в отведенную для него клетку. Хлоя действительно хотела, чтобы виконт ушел. Сидя на аккуратной маленькой кровати, она вся натянулась как струна в напряженном ожидании и в надежде, что Люк это сделает. И хотя что-то в той тишине, которая царила по ту сторону двери, говорило ей, что он по-прежнему там, женщина продолжала надеяться.

– Почему, черт возьми, вы занимаетесь вещами Ив, когда их могла распаковать любая другая горничная, если Брэн занята?

– Я… – Хлоя запнулась и сказала себе, что если бы не имела глупости так глубоко уснуть посреди дня, то в ее дурацкой голове наверняка нашелся бы какой-нибудь ответ, способный его удовлетворить.

– Вы что, проглотили язык? – спросил он. Ей показалось или в его растянутых словах и вправду слышались смешливые нотки?

Нет, не может быть. Кроме того, в ней нет ничего смешного. Они были не в тех отношениях, чтобы в его голосе мог звучать намек на игривость. Она сама вообразила себе это, и теперь ее внутреннее «я» снова занялось выдумыванием того, о чем ей нельзя было мечтать. Например, каково было бы проснуться в его постели с головой одурманенной сном и любовью, и разделить с ним любовную близость. Хотя в это самое время его насмешливый голос возвращал ее к тому, где она, кто она и с кем.

– Нет, мой язык в полном порядке, – выдавила в ответ Хлоя, как будто ей было просто некогда препираться с ним.

– Тогда идите сюда и разговаривайте со мной лицом к лицу. Я отказываюсь продолжать разговор через дверь.

– Я не могу. Я слишком занята сегодня, милорд, – с трудом выговорила Хлоя, услышав в собственном голосе панические нотки, когда почувствовала, что виконт подошел ближе к двери и мог в любую секунду обнаружить ее сидящей на кровати в непристойном виде.

– Не сомневаюсь, но, раз уж я теперь здесь хозяин, вам рано или поздно придется иметь со мной дело. Нужно как можно быстрее определить, что и как мы будем делать в ближайшие дни, и постараться справиться с этим наилучшим образом, а не ходить вокруг до около, а потом всю неделю заставлять прислугу метаться в попытке исполнить наши противоречивые указания.

– Хорошо, милорд, сейчас я закончу здесь и сразу спущусь к вам вниз, – ответила Хлоя, слыша, как неуверенно звучит ее собственный голос.

Нежелание спорить с ним и то, что она сидела здесь полураздетая, вкупе с тем, кем он мог бы стать для нее, если бы жизнь сложилась иначе, – все это она слышала в своем дрожащем голосе. Хлоя не смела пошевелиться из страха, что он услышит шуршание накрахмаленных простыней и догадается, что она в постели. Хлоя сидела застывшая, безмолвная и с ужасом затаила дыхание, когда виконт в конце концов потерял терпение и распахнул дверь.

Казалось, время замедлило свой ход, когда он, стремительно ворвавшись в маленькую комнатку, замер как вкопанный, словно его пригвоздило к месту заклинание злой ведьмы. Люк стоял и пожирал ее голодным взглядом. Как она могла так глупо обманывать себя, думая, что теперь между ними все кончено?

Конечно, он мог повернуться и уйти, оставив ее краснеть от смущения и злиться на саму себя за то, что она поддалась усталости и уговорам его дочери остаться здесь и уснуть. Но Люк не уходил, и в его глазах Хлоя видела все, что могло произойти. И это уже не казалось ей таким невероятным.

А в это время вторая сущность Хлои глядела на них откуда-то сверху и недоумевала, как могут два разумных человеческих существа, замерев, пялиться друг на друга, как будто все годы разлуки только и мечтали о том, когда же это случится. У другой ее сущности не хватило ума даже на то, чтобы скользнуть в постель и накрыться одеялом.

Теперь виконт выглядел так, будто в нем воплотились все те бароны-разбойники, которые когда-то основали его династию. Одним своим присутствием он, казалось, поглотил в комнате весь воздух вместе со здравым смыслом Хлои. Совсем как хорошо одетая статуя принца-воина, заметила распутная сущность Хлои. Вот только если бы он не был так неподвижен и так тщательно одет…

– Молчи, – шепнула Хлоя и тут же закрыла рот рукой. Боже, неужели она произнесла вслух обрывок спора, который вела со своей второй, порочной сущностью. И он был в комнате. Может, она и вправду сошла с ума?

На мгновение у Хлои мелькнула надежда, что сейчас она проснется и поймет, что видела его во сне, и ее мышцы слегка расслабились. Но нет, могучий пугающий лорд Фарензе стоял перед ней живьем. И этот живой человек пристально смотрел на нее, как будто был охвачен той же бурей противоречивых чувств, что и она.

– Я, кажется, ничего не говорил, – хрипло произнес он, как будто слова давались ему с трудом.

– Это не вы.

– Вы прячете под кроватью любовника?! – рявкнул виконт, как будто считал, что такой женщине, как она, не пристало этого делать, если она хочет сохранить чувство собственного достоинства.

Его горящий взгляд остановился на жарко вспыхнувших щеках Хлои, на ее затуманившихся от смущения глазах и копне спутанных ярко-рыжих кудрей.

– Нет, здесь слишком мало места, – задумчиво и более мягко произнес Люк, окинув взглядом крошечную комнатку, как будто никогда не видел ничего подобного. С выражением, подозрительно похожим на удовлетворение, он осмотрел пустое место под высокой, но узкой кроватью. – И нет запасной двери, куда мог бы скрыться трусливый любовник, если бы возникла опасность быть пойманным. Да и шкаф для этого маловат.

– У меня нет любовника.

Теперь Хлоя говорила голосом театральной героини, а про себя думала: как хорошо, что одеяло скрывает ее напрягшееся тело. Черные брови виконта приподнялись вверх, а на губах появилась циничная одобрительная улыбка, как будто он был рад тому, что она наконец пришла в себя. Хлое захотелось ударить его по губам, чтобы смахнуть ее с его лица и хотя бы на миг заставить не быть таким неотразимым.

– Любой мужчина, который застал бы вас в таком виде, стал бы вашим рабом с той самой минуты, как ему удалось бы заключить вас в объятия. Одно слово, и мы перенесемся по коридору в мои покои, где бродит лишь одинокое эхо, – полушутя предложил он.

– Нет, никогда, никогда! – торопливо воскликнула она, выпрямив спину и вздернув подбородок.

Виконт не мог знать, что Хлоя вся сгорала от огня, желая, чтобы он прикоснулся к ней. Даже кончики пальцев ног болели от желания поддаться соблазну, обращая в ложь ее убежденность в том, что между ними никогда ничего не будет после того, как десять лет назад в порыве гнева она сказала, что скорее умрет, чем станет его любовницей.

А Люк просто стоял, предоставив своим зовущим серым глазам разглядывать ее, как будто она специально сидела здесь, чтобы доставить ему это удовольствие. Он хотел ее. Желание горело в его взгляде с такой же очевидностью, как прилив жара, охвативший ее живот и ноги. Хлоя сжала их вместе под одеялом и тут же пожалела об этом, потому что это движение привлекло его внимание. Ее груди набухли, торчащие соски выпирали из-под слишком тонкой батистовой нижней рубашки.

– Ох, ну давайте же, мэм. – Люк скрипнул зубами, как будто ее отказ разозлил его больше, чем то, что он обнаружил ее полураздетой в постели Брэн, в то время как ей надо было работать. – У нас было десять лет на то, чтобы держать наши желания по разные стороны двери. Рано или поздно час расплаты настанет. Вы с этим не согласны?

– Ничего подобного нет и не будет. – Хлоя постаралась заявить это как можно более твердо.

Она не могла откинуть одеяло и броситься бежать, потому что ноги отказывались ее слушаться. Да и куда она могла убежать, не опозорившись перед всей прислугой и приехавшими гостями.

– Может быть, я глупец, миссис Уитен, но не настолько, чтобы делать вид, что мы сильнее охватившей нас страсти. Возможно, она причинит нам меньше вреда, если мы признаем ее существование, – хмуро сказал Люк, глядя ей в глаза.

Хлоя едва не произнесла вслух слова, вертевшиеся в голове: почему бы не попробовать, а там видно будет? Вот опять. Ее порочная внутренняя сущность шептала в уши греховные мысли и предлагала соблазны, которые, как ей казалось, Хлоя пресекла еще десять лет назад. Она передернулась, радуясь тому, что, несмотря на сонливость, до сих пор туманившую ее сознание, удержалась и не произнесла этих ужасных слов вслух.

Разве не из-за таких необдуманных фраз они с ее сестрой-близняшкой Дафной частенько попадали в юности в неловкие ситуации? Хлоя, как могла, заставила замолчать свою необузданную сущность. Если Хлоя будет достаточно осторожна, они с виконтом смогут избегать друг друга до ее отъезда.

– Возможно, вам это и не причинило бы особого вреда, – сердито пробормотала она, сложив на груди голые руки, потому что ей невыносимо было знать, что Люк прекрасно понял, как сильно ее влечет к нему.

– Я бы не был в этом слишком уверен, – резко бросил он. Теперь его жаркий взгляд остановился на выпуклостях ее грудей. Хлоя посмотрела вниз и увидела, что, пытаясь скрыть от его зачарованного взгляда свои напряженные торчащие соски, она всего лишь сильнее подалась вперед. – Я всегда знал, что вы способны меня погубить, – прошептал Люк.

– Нет, никогда! – вскрикнула Хлоя, едва не поддавшись порыву скрестить ноги, чтобы сдержать жар желания и тоски, сжигавший ее лоно.

Он стоял перед ней, и это был не лихорадочный бред, с которым она слишком часто просыпалась в первые дни, недели и годы, после того как он умчался из Фарензе-Лодж, как будто за ним гнался сам дьявол. До сегодняшнего дня Хлоя думала, что ей удалось оттеснить свои безрассудные мечты о нем в ночную темноту, но теперь она поняла, что ошибалась.

– Если бы все было иначе, я одним поцелуем заставил бы вас проглотить эти слова. И вы это знаете, – мрачно сказал Люк.

– Но все именно так, как есть, верно? – прошептала Хлоя и чуть не заплакала о тех годах, которые провела в сожалениях из-за этих суровых слов. – Прошу вас, оставьте меня, милорд. Я никогда не позволяла себе заснуть, когда у меня было так много дел, и уверяю вас, такого больше не случится.

– Чушь, – сердито отрезал Люк. – Когда я первый раз увидел вас сегодня, у вас был такой вид, как будто вы вот-вот свалитесь, если в ближайшее время не приляжете. Вы слишком худая и выглядите так, словно всю неделю толком не спали и не ели.

– Я не могу спать, а еда не лезет мне в горло, – нехотя призналась Хлоя.

– Если будете продолжать в том же духе, вы доведете себя до болезни. Вы можете поступать с собой как вам угодно, но своим изнуренным видом вы можете напугать свою дочь. Девочка и без того очень страдает, потеряв Виржинию. Насколько мне известно, они очень сблизились, пока она росла.

– Да, Верити ужасно переживает, – печально согласилась Хлоя, вспомнив, как она прижимала к себе своего рыдающего ребенка в тот день, когда, приехав в Бат, ей пришлось сказать дочке, что леди Виржиния умерла. Верити плакала так, словно ее маленькое сердечко разрывалось на части.

– Так съешьте что-нибудь и отправляйтесь в постель спать, вместо того чтобы бродить по коридорам как привидение и пугать прислугу, которая может подумать, что ее преследует призрак.

Голос виконта звучал неприветливо, но, когда он пристально всматривался в ее лицо, в глазах она заметила что-то похожее на искреннее беспокойство. Его тщательно скрываемая доброта тронула Хлою самым непозволительным образом. Она смущенно потерла глаза, убрала за ухо назойливый локон и попыталась не смотреть на Люка с обожанием.

– Должно быть, я выгляжу, как драная кошка, – неосторожно шепнула она.

Виконт посмотрел на нее, как будто она сказала что-то смешное, но в самой глубине его серебристо-серых глаз блеснуло что-то такое, что Хлое захотелось утонуть в них и очень долго не возвращаться на землю.

– Вы не можете не знать, что красивы, – криво усмехнувшись, сказал Люк, как будто говорил сам с собой, а не обращался к ней.

Хлоя покачала головой и постаралась остаться равнодушной к тому, что он так думал.

– Но все равно вы слишком худая, – настойчиво повторил он, – и под глазами у вас темные круги, которым позавидовала бы героиня готического романа.

– Да, она бы осталась довольна, – опрометчиво согласилась Хлоя, и усмешка, тронувшая его прекрасные губы, расцвела настоящей улыбкой.

Между ними возникло какое-то неожиданно теплое и товарищеское чувство, дающее надежду, что они смогут преодолеть пропасть, разделявшую их в течение десяти лет. Хлоя почувствовала, что они снова балансируют на грани неизбежного. Это было так страшно и желанно, как будто даже их мысли были приговорены двигаться в одном направлении.

Люк протянул руку, как будто хотел смахнуть темные тени с ее глаз. Хлоя почти ощутила его прикосновение к своей коже и затаила дыхание. Она облизнула пересохшие губы и увидела, как он колеблется. И все же его по-прежнему влекло к ней невероятно сильное чувство. В глазах виконта мелькнуло любопытство и нетерпение, но он поспешно моргнул и снова стал прежним лордом Фарензе: холодным, надменным, циничным и таким же далеким от экономки Фарензе-Лодж, каким был всегда.

– Ив и Брэн возвращаются, – хрипло предупредил он Хлою и шепотом добавил: – Сделайте вид, как будто я сюда не входил. Ведите себя так, будто вы проснулись как раз в тот момент, когда они спросят, что я здесь делаю.

Глава 4

Не найдя что сказать, Хлоя кивнула, зарылась лицом в подушки и натянула одеяло на свои озябшие плечи.

– Ну вас! – упрямо пробурчала она в подушку. – Ну вас, милорд Фарензе!

Хлоя не боялась, что он ее услышит. Люк уже вышел за дверь и почти закрыл ее, прежде чем она скользнула глубже под одеяло, чтобы согреть свое дрожащее тело.

Услышав, как мисс Уинтерли громким голосом выражает свое удивление по поводу присутствия отца с явным намерением предупредить ее не вставать, чтобы не выдать себя, Хлоя почувствовала, как ее щеки вспыхнули от стыда. Она была слишком хорошо осведомлена о том, что Люк Уинтерли был здесь, и ощущала его присутствие каждой клеточкой своего тела.

– Ты взяла мою книгу, – пояснил он, и эта неубедительная отговорка, сказанная обиженным голосом, объясняла его присутствие, пожалуй, даже лучше, чем продуманная гладкая ложь, призванная скрыть непристойную тайну.

– Неужели ты не мог найти ничего подходящего в библиотеке, которую собрали у себя тетя Виржиния и дядя Виржил? – спросила Ив, как будто знала, что ее отец наткнулся на экономку, спящую в неподходящем месте, а главное, в самое неподходящее время. Но как она могла узнать?

– Там нет той, которую я читал, пока ты не стащила ее, – сердито ответил виконт.

– Но теперь я ее читаю, и получается, что ты хочешь стащить ее у меня. Папа, мне трудно поверить, что тебе так срочно понадобилась эта книга, особенно средь бела дня, когда у нас гости, а ты должен выступать в роли хозяина. Если же тебе нужен предлог, чтобы не проводить слишком много времени с гостями, которые приехали, чтобы выразить свое соболезнование, у тебя имеется длинный список дел, требующих твоего участия.

– Я не предполагал, что мне так необходимо будет отвлечься, – мрачно пробурчал он.

Хлоя поразилась, услышав, каким угрюмым и смущенным был его голос, и почувствовала, как в груди снова просыпается соблазн.

– Не будь таким упрямым старым медведем, папа, – сказала Ив, и Хлоя услышала шуршание ее юбок, когда она подошла, чтобы обнять отца.

Трудно было не позавидовать той легкости, с которой Ив обходилась с отцом, ее способности пробить брешь в холодной неприступности, в которую он постоянно был облачен, как в латы.

– Постараюсь, моя девочка, но у меня предостаточно причин брюзжать по поводу ближайших дней.

– Да уж, – послышался откуда-то из глубины комнаты голос Брэнди Браун, – вам понадобится терпение, как у святого, пока эти стервятники наконец не разлетятся отсюда.

– Они не стервятники, Брэн, – упрекнула Ив.

– Мы не настолько хорошо их знаем, чтобы судить, моя козочка, – скептически заметила камеристка, и Хлоя подумала, что с таким прекрасным опекуном о благополучии Ив Уинтерли можно не беспокоиться.

– Я прекрасно знаю лорда Мантеня и дядюшку Жиля, и даже дядю Джеймса нельзя назвать дикарем, несмотря на его сарказм. Тетя Виржиния всегда старалась наставить его на путь истинный, так, может быть, он перевернет эту страницу в память о ней.

– Скорее я стану китайским императором, – услышала Хлоя мрачное бормотание лорда Фарензе и с удивлением подумала, почему эти сводные братья так настроены друг против друга.

– Нет, какой же ты ворчун, папа. Не могу понять, почему тебя так волнует книга, с которой ты, судя по всему, и так хорошо знаком, когда рядом находится твой брат, с которым можно в очередной раз поругаться. Осмелюсь сказать, что если начать сейчас, то к обеду дядя Джеймс уже вскипит, а к концу похорон тети Виржинии будет готов вызвать тебя на дуэль.

– Спасибо, дерзкая девчонка. У сплетников есть о чем поговорить и без нашей братской вражды или семейной ссоры. Не уверен, стоит ли после этого позволять тебе читать «Тома Джонса», похоже, он наводит тебя на странные мысли.

– В кабинете есть еще один экземпляр, если ты действительно хочешь читать с того места, где закончил, – сказала Ив вдогонку удаляющимся шагам отца. Хлое не хотелось, чтобы он уходил, и в то же время она была бы очень рада оказаться сейчас где-нибудь в другом месте, где могла бы делать вид, что не думает о нем. – Виржиния рассказала мне, где лежат все ее нескромные романы, на случай если мне когда-нибудь станет скучно в ее отсутствие. А еще она сказала, что все, что они с дядей Виржилом спрятали под замок, считается слишком откровенным, чтобы это читали юные девушки. Но я действительно не понимаю, почему старые девы подняли такой шум из-за чудесной книги мистера Филдинга.

– Тогда смотри, как бы тебя с ней не поймали, – заметил виконт. И будет лучше, если ты не станешь читать ее в светском обществе. Мне бы не хотелось, чтобы тебя стали считать фривольной девицей еще до того, как ты начнешь выезжать.

– Конечно, не буду, и перестань быть таким мнительным. Следующие несколько недель я буду такой примерной, что ты меня не узнаешь.

Единственным ответом, донесшимся до Хлои, было отдаленное мужское хмыканье, после чего Ив, предварительно велев горничной закрыть входную дверь, быстро распахнула ту, что вела в спальню, где в волнении и смущении на кровати сидела Хлоя.

– Та дверь закрыта, – доверительно сказала Ив с озорной улыбкой.

– Нам надо было запереть ее, – заметила Брэн. – Представьте, если бы его высочество открыл ее и обнаружил вас здесь спящей, миссис Уитен.

– Да, только представьте, – глухо повторила Хлоя. Притворно передернувшись, она соскочила с кровати и начала приводить себя в порядок.

– Я помогу, – предложила Брэн, когда Хлоя попыталась влезть в платье и одновременно с этим заколоть непослушные кудри. – Застегивайте платье, а я уложу вам волосы и надену чепец, хотя, на мой взгляд, жалко стягивать в узел и прятать такую красоту. Многие благородные дамы отдали бы все, что угодно, чтобы иметь такие густые и полные жизни волосы.

– Они непослушные и торчат во все стороны. Если бы я дала им свободу, у людей сложилось бы обо мне совершенно ложное впечатление. В любом случае мне уже почти тридцать, я уважаемая вдова, а не какая-нибудь дебютантка с распахнутыми глазами.

– Сейчас вы выглядите не намного старше их, – возразила Брэн, встретившись с Хлоей взглядом в квадратном зеркальце, висевшем над маленьким умывальным столиком.

– Я не могу себе позволить мечтать, – шепнула Хлоя.

– Никто из нас не может, но кого это останавливало?

– А о чем вы мечтаете, миссис Браун?

– О хорошем человеке для моей девочки, который любил бы ее такой, какая она есть, и не пытался сделать из нее светскую миссис, которая доброго слова никому не скажет.

– Кем бы он ни был, я не могу себе представить, что ему это удастся.

– Не можете, мэм? Значит, до сих пор вы были счастливой женщиной.

– Возможно, в этом вы правы, – согласилась Хлоя, вздрогнув от мысли о том, какими способами мужчина может воспитывать свою жену.

– Взять хоть его светлость. Такой человек, как он, позволил бы женщине быть самой собой и только еще сильнее любил бы ее за это, если вы понимаете, о чем я, – сказала Брэн, закончив втыкать шпильки в непослушную копну волос Хлои. Она с неприязнью взглянула на чепец, прежде чем надеть его на Хлою, и со вздохом закончила свою работу.

– Мне кажется, он не похож на человека, ищущего любви, – возразила Хлоя.

– Да ладно. Одно дело – что мужчина говорит о том, чего хочет, а другое – чего он хочет на самом деле. Одно не всегда совпадает с другим, пока не появится нужная женщина, которая вправит ему мозги.

– Если бы я в этом разбиралась, то могла бы поспорить. Но я не разбираюсь, и, поскольку осталось чуть больше часа до того, как подадут обед, у нас нет времени на болтовню, – сказала Хлоя, бросив последний взгляд в зеркало, чтобы убедиться, что все снова в порядке.

– Оно и лучше, раз уж мы с вами никогда не сойдемся насчет его светлости.

– Возможно, – рассеянно согласилась Хлоя и, взяв ключи, повесила их себе на пояс. Едва слышно пролепетав слова благодарности, она вылетела из комнаты.

Люк спустился вниз в кабинет, проклиная бурлившее внутри его неистовое желание. Дело было не только в очаровании экономки. Он устал и слишком давно не навещал свою любовницу. А после долгого путешествия он ослабел и несколько утратил обычный контроль над собой и своими мужскими желаниями.

У Люка вырвалось очередное ругательство из-за болезненного возбуждения, возникшего от одной мысли о Хлое Уитен, сидевшей на опрятной узенькой кровати и смотревшей на него так, будто еще немного, и сбудутся его самые смелые фантазии о том, чтобы сделать ее своей любовницей. Конечно, он хотел ее, хотел с тех самых пор, когда она была до боли юной и неотразимо прекрасной девушкой с маленьким ребенком на руках. Люк почувствовал знакомый томительный жар неудовлетворенного желания, как будто его чувства, несмотря на все уговоры, отказывались подчиняться ему.

Какой-то неведомой частью своей души он понял, что Хлоя там, внутри, еще тогда, когда увидел слегка приоткрытую дверь и вещи Ив, сложенные на абиссинском ковре.

У Ив было достаточно доброе сердце, чтобы пренебречь своим комфортом ради женщины, которую она едва знала, потому что экономка выглядела очень усталой. Люк мог только гордиться своей дочерью, даже если хотел, чтобы она уехала. Ив поступила правильно, но теперь ему хотелось взбежать наверх и, схватив эту упрямую миссис Уитен в охапку, послать весь мир к черту и сделать то, что он считал неправильным.

Если он не собирается еще десять лет обходить Фарензе-Лодж стороной, как будто ненавидит этот дом, она должна уехать. Но он обязан найти место, где оценили бы ее умение, не замечая при этом ее изящной фигуры и прекрасных фиалковых глаз. Интересно, бывают ли экономки в монастырях? Люк с трудом разжал руки, сжавшиеся в кулаки от мысли о том, как на нее с вожделением смотрит муж новой хозяйки или какой-нибудь долговязый олух сынок, и решил, что будет строго присматривать за миссис Уитен на новом месте.

Да, ему следовало доверять своей интуиции, но любопытство или что-то гораздо более опасное заставило его открыть ту дверь. А как только он ее открыл, уже не мог спокойно поклониться и уйти. С таким же успехом он мог бы перестать дышать. Даже теперь ему казалось, что в воздухе витает ее аромат. Хотя это была всего лишь лаванда в небольших мешочках, которую Виржиния всегда требовала раскладывать по комнатам, чтобы сделать воздух более приятным.

Люк подозревал, что Хлоя использовала лавандовую воду для полоскания своего белья. Другим экзотическим ароматом, который он связывал с ней, возможно, был мешочек с пряностями от моли, призванный уберечь ее траурный наряд от нашествия этих ненасытных существ. Значит, это была всего лишь смесь обычных луговых трав, корицы, фиалкового корня и, может быть, гвоздики. Но память затуманила его разум, напоминая, какой соблазнительной была мысль поцеловать молочно-белую кожу у основания ее изящной шеи.

Отвергнув эту мысль, он не стал целовать ее и до сих пор чувствовал на языке этот вкус. Люк провел языком по губам, и воспоминание о том, как она делала то же самое, вспыхнув огнем, вынудило его застонать. После десяти лет отсутствия он по-прежнему хотел ее, хотел даже больше, чем когда увидел впервые. Но теперь они повзрослели, а значит, могли нанести друг другу гораздо больше вреда.

Теперь этот никому не нужный ребенок стал женщиной. Люк ошибался насчет того, что скрывалось под ее простым платьем: нынешняя Хлоя ничем не напоминала худенькую девочку, которой когда-то была. Да, она осталась стройной, возможно, даже худой, потому что от печали и забот забывала есть. Однако все, что он увидел, было мягким и округлым, а кожа казалась такой шелковой и совершенной, что Люк не мог не подумать, каково было бы держать в ладонях ее полные высокие груди. Он поднял руки, как будто хотел удержать их от гнусного преступления. Остальные чувства уже предали его, так почему осязание не могло тоже присоединиться к армии противника?

Потому что он должен как-то противостоять тому, чем они с Хлоей Уитен могли стать друг для друга, со вздохом подумал Люк. Десять лет он делал все, что мог, чтобы не появляться здесь.

Ему не составляло труда устраивать праздник из поездок в Брайтон, где Виржиния и Ив могли с удовольствием проводить время вместе. Он даже каждую весну проводил несколько недель в Лондоне, чтобы они могли поесть мороженое у Гюнтера и сходить в цирк Астлея. Это была самая большая из его благородных отеческих жертв, потому что весной Даркмер был красив, как никогда.

Люк подозревал, что Виржиния знает, почему он избегает Лодж, но она и словом не обмолвилась об этом, потому что не хуже его понимала, к чему это приведет.

Высший свет поднял бы его на смех и с презрением отвернулся от Хлои Уитен, если бы он попытался сделать ее чем-то иным, кроме своей любовницы.

– Вот ты где, – произнес с порога Том Бенбург, и Люк обрадовался его вторжению.

– Думаю, ты не ошибся.

– Если хочешь, я могу снова уйти, раз у тебя дурное настроение. Но мне кажется, страдать лучше в компании.

– Да, черт возьми, я не страдаю.

– С лицом чернее тучи.

Люк заставил себя перестать ходить туда-сюда, как генерал перед решающей битвой, и взял наполненный бокал, который протягивал ему Том уже во второй раз за сегодняшний день. Сделав глоток прекрасного коньяка, который Виржиния всегда держала для избранных, он наконец почувствовал, что ему немного полегчало.

– Мне ее не хватает, Том, – признал он меньшее из двух зол.

– А как иначе? Я полагаю, это Виржиния спасла тебя от убогих радостей твоего семейства. А меня она буквально вырвала из лап моего нелюбимого опекуна, когда я был жалким мальчишкой, до которого никому не было дела.

– Верно, она постоянно подбирала бездомных и беспризорных. Как жаль, что она не смогла подарить Виржилу детей, хотя была прирожденной матерью.

– И это говорит человек, который был бы простым мистером, если бы у нее были дети? Ты либо святой, либо лжец, мой друг.

– Я ни то ни другое, но ты, как и я, прекрасно знаешь, что титул не меняет того, как бьется сердце человека, и не делает его счастливее.

– По правде сказать, не знаю, – равнодушно отозвался Том, и Люк напомнил себе, что его друг с пяти лет носил титул маркиза.

– Ладно, зато я знаю, – возразил он, – и титул не прибавил мне радости.

– Это потому, что к тому моменту, когда ты его получил, тебе уже нечему было радоваться, – глубокомысленно заметил Том.

Люк подумал, удалось бы кому-нибудь другому выйти сухим из воды и не нарваться на вызов, говоря вещи, которые походя позволял себе Мантень. – И ты, я полагаю, не помнишь, что значит не иметь его, поэтому всегда весел и полон радости?

– Ну, это, пожалуй, слишком, хотя я никогда не видел смысла в том, чтобы пребывать в мрачности. Я буду и дальше смеяться над миром, даже теперь, потому что Виржиния не хотела бы видеть унылые физиономии, когда она будет покидать эту юдоль слез.

– Верно, но мы оба знаем, что после смерти дяди Виржила она тосковала по нему, как человек, лишившийся руки или ноги.

– Да, и если рай существует, то теперь она там вместе с ним.

– Думаю, ты прав, потому что ни один из них не мог бы оказаться там без другого.

– Удивительно, не правда ли? – сказал Том.

– Да, для большинства из нас любовь по-прежнему остается мифом.

Люк бросил на приятеля долгий, тяжелый взгляд, подумав о том, что он-то сам как раз одержим мыслями о любви и, еще немного, может проговориться. Хотя то, что он чувствовал к Хлое Уитен, едва ли было похоже на любовь.

– Самое интересное в мифах то, что в них многие верят, – заметил Том. Его пристальный взгляд озадачил и встревожил Люка.

Неужели приятель хотел предупредить его не пытаться играть с объектом своих желаний? Но Люк не мог отказать себе в этом. Он был уверен, что влюбиться в него могла именно горделивая и скептически настроенная миссис Хлоя Уитен. Потом ему вспомнилось, какой беззащитной и уязвимой она выглядела при последней встрече, и он снова задумался, так ли это.

– Я не верю, – буркнул он себе под нос.

– Ты просто идеал юных мечтательниц, настоящий герой-разбойник, сошедший со страниц готического романа, чтобы какая-нибудь девица поместила тебя в свой альбом.

– Что за бредовые мысли тебя одолевают сегодня, мой друг? Ты что, читаешь роман в трех частях, который публикует какая-нибудь дешевая газетенка? Или уже одолел все три части? – недоверчиво спросил Люк.

– Ни то ни другое. А ты, похоже, ни о чем не догадываешься, верно?

– О чем я не догадываюсь?

– О том, что твои длинные темные кудри, задумчиво сдвинутые брови и неприступный вид способны с первого взгляда свести с ума дебютанток, как только они заметят твое появление в бальном зале. В тот момент, когда ты появишься в каком-нибудь лондонском собрании, свирепо глядя на каждого храброго юношу, который решится пригласить на танец твою Ив, все юные прелестницы разом не попадают в обморок только потому, что им просто не хватит места.

Люк почувствовал, что бледнеет от одной мысли об этом, поэтому неудивительно, что Том засмеялся.

– В самом деле? – глухо спросил Люк. – Мне столько лет, что я гожусь им в отцы.

– Как и все эти мрачные задумчивые разбойники из готических романов, которые они глотают пачками. Кто знает, на какой полет фантазии способны в своих мечтаниях эти глупые девчонки. Но если ты появишься в Лондоне без виконтессы, то тут же станешь главным объектом притяжения для них и их амбициозных мамаш.

– Я не намерен озадачивать себя выбором новой жены, пока не выдам замуж Ив.

– Оставь Ив в покое. Она сама найдет себе мужа, когда будет к этому готова. Ты просто обязан это сделать, учитывая сколько лет она была вынуждена жить рядом с таким отшельником.

Люк покачал головой. Неужели Мантень прав? Он не находил особой привлекательности ни в своем хмуром лице, ни в черных волосах, которые носил слишком длинными только потому, что у него не хватало терпения выносить частые визиты парикмахера и суетливые старания нового камердинера приодеть и приукрасить его. Что касается его черт, то он был рад, что Ив не унаследовала фамильного римского носа Уинтерли, а одобрительные взгляды, которые бросали на него женщины, приписывал своему титулу и обширным земельным владениям.

– Я не собираюсь навязывать Ив мачеху вроде моей, – передернувшись, сказал он.

– Все в твоих руках, – ответил Том, пожимая плечами.

– Что это значит, тайный сговор с целью женить меня?

– Для этого нужна как минимум еще одна персона, милорд. А я не сваха.

– Значит, вы с Виржинией и моей дорогой Ив еще никого не присмотрели?

– Мы ни о чем не сговаривались, но невозможно, чтобы все мы ошибались.

– Нет, возможно. Втроем вы можете быть не правы втройне.

Том только поднял брови и бросил на Люка скептический взгляд, прежде чем спокойно плеснуть себе в бокал еще коньяка.

– Это Виржиния тебя надоумила? – недоверчиво спросил Люк.

– Уж не думаешь ли ты, что я сам не в состоянии увидеть то, чего не видишь ты? Если бы она не умерла, я бы своими руками задушил ту избалованную ведьму, на которой ты женился очертя голову. Она вышла за тебя, потому что питала какие-то надежды, потом отвергла тебя ради так называемой любви, как будто ты был виноват в том, что она родилась тщеславной, пустоголовой и взбалмошной.

– Я не должен был соглашаться жениться на ней, – пожав плечами, сказал Люк, с содроганием вспоминая длинную череду горьких лет, проведенных в браке. Осознав, что его бокал пуст, он направился к графину за коньяком.

– Твой отец и злобная мачеха – это они виноваты в том, что подтолкнули влюбленного глупца к скоропалительной женитьбе. Но теперь ты уже не мальчик, и тебе непременно нужна жена, мой друг. Хотя бы для того, чтобы избежать безжалостного преследования со стороны целой банды дурех, которые будут окружать тебя в Лондоне на каждом балу, когда Ив начнет выезжать.

– Разве это не тебе нужно проявлять озабоченность по вопросу о наследнике, раз уж ты последний из Бенбургов, тогда как у меня есть еще младший брат?

– Уверен, что Бенбурги могут и подождать, а вот Джеймса не стоит держать в неопределенности, кто он, твой наследник или запасной в команде Уинтерли, который вступит в игру, если «случится что-нибудь ужасное». Он скучает, беспокоится, возможно, чувствует себя не у дел, и кто знает, на что он может пойти у тебя за спиной.

– Ты прекрасно знаешь, что Джеймс никогда не откровенничает со мной, – ответил Люк и с горечью подумал о том, как это больно, когда собственный брат тебя ненавидит, даже если у тебя тоже есть причина ненавидеть его.

– Если бы в юности он был предоставлен самому себе, то ходил бы за тобой повсюду, как потерявшийся щенок.

Люк насмешливо фыркнул при мысли о том, что красивый искушенный Джеймс Уинтерли мог рабски следовать за кем бы то ни было, и уж тем более за старшим братом, которого презирал.

– Это яблоко точно не упадет далеко от яблони, – мрачно заметил он.

– И ты считаешь, что его жребий намного лучше твоего? – никак не унимался Том.

– Я считаю, что не стоит торопиться жалеть Джеймса, потому что его мать любит его и ненавидит меня.

– Смотри, как бы ни было поздно, – предупредил Том, глядя на Люка твердым взглядом, что заставило того задуматься, не знает ли его друг о темных и запутанных делах Джеймса больше, чем говорит. – Пойду побеспокою своего камердинера, раз до обеда есть еще час. Как знать, может, несмотря ни на что, нам удастся приятно и мирно провести этот вечер. – С этими словами Том спокойным шагом вышел из комнаты.

– Маловероятно, что под этой крышей нас ждет что-то подобное, – хмуро пробормотал Люк и, допив свой коньяк, отправился наверх.

Глава 5

Январские сумерки уже спустились на землю, когда Люк твердым шагом поднялся по изящной лестнице. Дойдя до своей спальни, он тут же приказал приготовить ванну и уже через несколько минут услышал, как принесли горячую воду. Не успел Люк расслабиться в ванне, как образы Хлои постепенно заполнили все его сознание.

Почему она? Почему именно Хлою Уитен он хотел каждый раз, когда видел ее? Она была очаровательной женщиной, несмотря на свои убогие платья и чепец, скрывавший волосы, но Люк встречал и других красавиц. Но вопреки его желанию, ни одна другая женщина на земле не могла одним своим недоверчивым взглядом ввергнуть его в состояние тщетного томления.

Если бы он так страстно желал ее только потому, что ему нужно было иметь в своей постели красивое женское тело, но Люк с болезненным отчаянием не хотел делать ее просто своей любовницей. В Хлое было что-то особенное, от чего он не мог избавиться даже после десяти лет тщетных стараний. Ему снова вспомнился тот роковой день, когда они впервые встретились: он заметил ее в лесу неподалеку от дома, когда она играла со своей маленькой дочкой, и, остановившись поодаль, где она не могла его увидеть, просто стоял и смотрел.

В конце концов, летняя жара утомила ребенка, и Хлоя, взяв девочку на руки, стала ее укачивать и петь нежную песенку, пока маленькая Верити не заснула у нее на руках. Люк вспомнил, какая жгучая зависть охватила его, как ему захотелось, чтобы эта любовь и нежность досталась детям, которых они могли бы подарить миру, если бы все было иначе.

Но его место занял Уитен, опрометчиво женившийся на школьнице и сделавший ей ребенка. По крайней мере, так Хлоя однажды рассказала ему. Люк почувствовал, как его руки сжимаются в кулаки от мысли об Уитене, обрекшем женщину, которую он мог бы любить, на такую жалкую и тяжелую жизнь.

Люк уже собирался повернуть назад, но тут июньское солнце высветило на лице Хлои следы слез, когда она, опустив голову, посмотрела на спящего ребенка. Даже теперь сердце Люка болезненно сжалось от этого воспоминания. А тогда его охватило такое нестерпимое желание подойти и обнять ее, что он, стиснув кулаки, с такой силой впился ногтями в ладони, что у него пошла кровь.

Весь следующий день Люк провел строя самый безумный план, который помог бы сделать Хлою Уитен своей любовницей. Он представлял себе, что Хлоя будет вести жизнь добропорядочной жены, муж которой уплывает за семь морей, а когда возвращается, не хочет ничего другого, как только проводить все время с ней, не выходя из дома. Но нет, он не мог обрекать на такую жизнь ни ее, ни маленькую Верити, ни других детей, которые могли у них родиться. Это была бы полужизнь, и Люк не смел предложить ей так мало.

Проклятье, он не может позволить, чтобы страсть снова завладела им, лишив воли. Чтобы справиться со своей одержимостью, Люк вызвал в памяти образ своей бывшей жены, укорявшей его в том, что он черствый, бесчувственный чурбан. Однако видение обнаженной тетушкиной экономки, лежавшей на большой постели, которая ждала за дверью, мгновенно вытеснило его. От одной этой картины Люк ощутил, как вскипела кровь, и ничем не прикрытое физическое проявление возбуждения заставило его почувствовать себя глупо.

Реакция на вызов, который бросила его мужскому естеству Памела, отказавшись спать с ним после возвращения из свадебного путешествия, напомнила Люку о том, с какой легкостью он мог хотеть женщину, не испытывая к ней никаких чувств. Тогда он дал волю своей злости на себя и свою жену, и она с наслаждением восприняла его гневное обещание заставить ее отдаться ему, а потом со стоном требовала близости еще, чего он никогда не мог добиться от нее любовью и нежностью. Исполнение этого обещания привело ее в восторг, а его примирило с самим собой.

Их брак худо-бедно продержался шесть месяцев. Памела то вспыхивала, то остывала, и постепенно Люку стало тошно и от нее, и от себя самого. Характерно, что о своей беременности она сообщила ему в тот день, когда окончательно ушла от него. Письмо, отосланное с лондонского адреса ее сестры, где говорилось о том, что она разрешилась дочерью и ему следует приехать, Люк получил в день своего двадцатилетия. До сегодняшнего дня он не вспоминал о том, как поехал туда и в ярости забрал Ив – единственное ни в чем не повинное существо в этой проклятой истории.

– Добро пожаловать к вашему негодному орущему ребенку! – крикнула Люку жена, когда он промчался мимо нее в мансарду, куда сослали его дочь за то, что она кричала несколько громче, чем полагалось. – Пришлось убрать ее отсюда, чтобы она не свела меня в могилу. Я больше не желаю ее видеть! – поспешила она крикнуть ему вслед.

– Разве вы не чувствуете в себе потребности вырастить из нее героиню по своему образу и подобию?

– В любом случае ничего вашего в ней нет, и я вообще не уверена, что она действительно ваша дочь. Вы не единственный из Уинтерли, который пригоден к случке, как кабан во время гона, – самодовольно ответила Памела.

Его злобный крик разбудил ребенка, и из пустой чердачной спаленки, которую Люк счел бы непригодной даже для приюта, выскочила разъяренная няня, накинувшаяся на них обоих.

– Если бы в ваших черных сердцах была хоть капля жалости, вы бы замолчали! – воскликнула она хриплым голосом, как будто его худенькая обладательница большую часть своей жизни на этой земле кричала без передышки и в результате совсем сорвала его.

На хмуром лице Люка появилась невольная улыбка, когда он вспомнил, до какой степени его потрясла эта резкая отповедь со стороны крохотной женщины, у которой был такой вид, словно она забежала сюда с улицы, чтобы по доброте своего усталого сердца покормить его ребенка. Женщина едва доставала ему до локтя, а ее мудрое лицо казалось не имевшим возраста, как бывает у тех, кто с рождения привык к тяготам жизни.

– Тогда чья она? – спросил Люк жену более спокойно, пока эта гневная девочка-женщина продолжала наступать на него, словно укушенный блохой терьер на рассерженного медведя.

– Ну хорошо, она Уинтерли, и, возможно, именно поэтому я не могу выносить ее присутствия рядом с собой.

– Значит, она моя.

– В ветвях вашего фамильного древа притаились и другие хищники, которые надеются, что это их семя передаст фамильные достоинства у вас под носом, Люк Уинтерли.

Не казавшаяся невозможной мысль о том, что его уже тяжелобольной отец мог покуситься на его жену, заставила Люка почувствовать, будто ему в грудь вонзили клинок из самой твердой толедской стали. Страшная догадка поразила его, когда он, застыв на месте, мысленно перебирал список своих родственников мужского пола, вычеркивая их одного за другим. Всех, кроме одного. Его мачеху бесило, что он был наследником титулов Фарензе, и она делала все, что могла, чтобы заставить сводных братьев ненавидеть друг друга. И все же до этого момента Люк испытывал к Джеймсу какую-то мрачноватую привязанность.

Могла ли Памела пасть так низко, чтобы соблазнить семнадцатилетнего мальчика? Да, решил он, ощутив горькую тошноту, грозившую задушить его. Желая таким извращенным способом отомстить Люку за то, что он женился на ней, не испытывая должного обожания, она наслаждалась бы каждой минутой этого предательства. Люк был еще достаточно молод, и это ранило его в самую душу. Он почувствовал, что если еще на мгновение останется с ней в одном городе, то задохнется.

– Принесите ребенка, мы уезжаем, – бросил он похожей на уличного мальчишку кормилице.

– Нет, пока я не буду уверена, что с вами девочке будет лучше, чем у старьевщика, – возразила она, появившись в дверях детской с Ив, завернутой в поношенную шаль, которая, наверное, принадлежала ей самой, потому что Памела не удосужилась дать ей другую. – Как я сама до этого не додумалась? – злобно бросила она.

– Как ты можешь говорить такие ужасные вещи, дорогая? – слабо возразила из-за спины Памелы ее сестра Александра, леди Дернли. – Это же твой ребенок.

– Я предпочла бы иметь хорька или ласку вместо этого орущего существа. Разве Джеймс хоть раз посетил меня, пока я была толстая и неуклюжая, как корова, из-за девчонки, которой кто-то из них наградил меня? Когда он соблазнил меня, то обещал, что будет поклоняться мне до самой смерти, и посмотри, сколько это продлилось. Даже если бы она не была Уинтерли, я возненавидела бы ее за то, что она испортила мне фигуру, а потом своими криками и нытьем заставила уйти моего дорогого Блейсдона. Я буду счастлива больше никогда в жизни не видеть это отродье. Пусть катится ко всем чертям вместе с ним, и чем скорее, тем лучше.

От такого проявления истинной натуры своей младшей сестры леди Дернли побелела как мел и предпочла упасть в обморок, лишь бы при этом не присутствовать.

– Будь ты проклята, бессердечная тварь! – вскричал Люк.

– Да будьте прокляты вы оба, – каким-то непонятным образом перекрыл общий шум голос крохотной няньки. – Бедное дитя еще не успело сделать ничего дурного, в отличие от вас, так что замолчите, – приказала она Памеле, смотревшей на нее с открытым ртом. – Если в вас есть хоть капля доброты, обратите ее на это беспомощное существо, которое не просило вас производить ее на свет. Мистер, заберите нас отсюда, прежде чем бедная малютка умрет здесь от холода и голода или эта миссис не убьет ее, пока я сплю. И неважно, ваша она дочь или нет.

В этот момент Люк совершил изменившую всю его жизнь ошибку, посмотрев на крохотное существо, лежавшее в ее костлявых девичьих руках, и понял, что нянька права. Испуганный внезапной тишиной не меньше, чем криками, ребенок сморщил свое крохотное личико, собравшись излить миру все свои горести. Люк протянул палец, скорее инстинктивно, чем в надежде успокоить девочку. Ив молчала. Она широко раскрыла глаза и, казалось, сосредоточилась на нем, как будто с самого своего рождения ждала его появления. Она сделала его своим отцом, схватившись за его палец и отказавшись отпустить его.

Люку удалось все скрыть, пригрозив Памеле, что, если хоть одно слово о том, что Ив может быть не его дочерью, выйдет наружу, он прекратит выплачивать ей содержание и потребует официального развода. Путешествие в Даркмер с Ив и Брэнди Браун в придачу было сущим кошмаром, о котором Люк по сей день вспоминал с содроганием. Но каким-то образом все они его пережили, и Ив выросла без матери, которая ненавидела ее за то, что в ней текла кровь Уинтерли.

Люк заставил себя не обращать внимания на доходившие до него сведения о похождениях Памелы на континенте, где после окончания революции и войны обосновалась его жена, меняя одного любовника за другим. Не волновало его и то, что щедрое содержание, которое он ей выплачивал, позволяло ей и ее очередному избраннику жить в роскоши. И когда три года спустя слух о смерти его жены достиг Даркмера, у него не достало лицемерия, чтобы ее оплакивать.

Теперь лорд Фарензе мог казаться угрюмым и холодным, как болота, отгораживавшие его замок от остального мира, но он искренне любил свою дочь. Воспоминания о жене удерживали его на безопасном расстоянии от Хлои Уитен и от того, что он мог испытывать к ней какие-то чувства, более сильные, чем надо, и, значит, он мог пока не думать о том, чтобы позволить женщине войти в его жизнь и изменить ее.

Исполнившись решимостью так и сделать, по крайней мере, в ближайшие несколько дней, Люк оделся и только тогда обнаружил, что обед перенесли на час позже. Однако Ив была предупреждена об этом и теперь занималась тем, что обсуждала с Хлоей и Брэн, какое из черных платьев лучше подойдет к случаю. Люк не усмотрел между ними большой разницы, поэтому, как только заметил притаившуюся в темном углу экономку, он поспешил убраться прочь из комнаты, словно сам черт сидел у него на хвосте. Чувствуя себя явно не в своей тарелке, он спустился вниз, как гость, явившийся на прием слишком рано.

Хлоя совещалась с кухаркой насчет количества перемен блюд, которые миссис Уинтерли сочла приличествующим подавать к обеду, когда они с удивлением услышали звук, возвещавший о чьем-то запоздалом прибытии. Краткое сообщение о том, что ее ждут на улице, заставило Хлою опрометью броситься на конный двор.

– Верити, любовь моя! – воскликнула она, увидев, как ее дочка, выйдя из кареты, моргает от вспышек фонарей, которые принесли мальчики-конюхи.

– О, мама, как я рада тебя видеть! – воскликнула Верити с такой широкой улыбкой, что Хлое захотелось плакать. Вместо этого она обняла дочь, как будто они не виделись несколько месяцев.

– Но как так получилось? – спросила Хлоя кучера лорда Фарензе.

– Его высочество приказал привезти ее, как только узнал, что юная мисс хочет домой, – ответил Биркин, как будто по меньшей мере раз в неделю ездил из Нортамберленда в Бат и обратно.

– Я очень вам благодарна, – с теплой улыбкой произнесла Хлоя.

– Благодарите не меня, а его высочество, мэм, – буркнул Биркин, как будто хотел восстановить свою репутацию человека сурового нрава.

– Но ведь вам с вашими людьми пришлось ехать за Верити в сумерках, а потом и в темноте, так что я очень благодарна вам.

– Мы исполняли свои обязанности, мэм.

– Я больше не стану вас благодарить, раз это вас так беспокоит, но попрошу кухарку отправить всю еду, которая останется от стола его светлости и его гостей, в холл для прислуги, чтобы вы могли пообедать. Сегодня вечером вам и вашим людям нужно хорошенько подкрепиться и выпить.

– Благодарю вас, мэм, но сначала мы распряжем лошадей и приведем себя в порядок.

– Конечно, – согласилась Хлоя и повела Верити в дом.

Она могла позволить себе небольшую передышку. За обедом проследит Окем, а кухарка подготовит лакеев.

– Мне стоило бы отругать тебя за то, что ты сказала учителям, будто бы нужна мне здесь, хотя я могла бы обойтись и без тебя, моя любовь. Но я слишком рада тебя видеть, – сказала Хлоя, провожая Верити наверх и догадываясь, что та мало спала с того дня, когда Хлое пришлось поехать в Бат, чтобы сообщить дочери печальное известие о том, что леди Виржиния умерла. – Теперь ты дома и должна отправиться прямиком в постель.

– О, мама, почему? Я нисколечко не устала.

– Я вижу. Но думаю, ты должна согласиться со мной, раз уж во всем остальном тебе удалось сделать по-своему, – усмехнувшись, возразила Хлоя.

Каких трудов ей стоило не избаловать это смышленое и своенравное маленькое существо, и как права была Виржиния, настаивая на том, чтобы Верити отправилась в прекрасную школу мисс Тибетт. Ее дочери требовалось научиться самодисциплине, а также изучить предметы, которые, по убеждению мисс Тибетт, формировали всесторонне развитого человека. У Хлои и ее сестры никогда не было гувернантки, они не учились в школе, никто не следил за пробелами в их образовании, но все, что они смогли отыскать в давно забытой библиотеке своего дедушки по материнской линии, упало на благодатную почву.

Комната Верити располагалась в детском крыле, которое последние лорд и леди Фарензе оборудовали в надежде на появление собственных детей, а потом стали использовать для чужих, вроде Верити, лорда Мантеня или нынешнего хозяина дома и его сводного брата, когда те были маленькими. Хлоя спала рядом с комнатой леди Виржинии и не хотела переселяться назад, опасаясь, что Верити услышит, как она вскакивает от ночных кошмаров, в последнее время начавших мучить ее с новой силой.

Когда Верити была совсем маленькой, ночные кошмары преследовали Хлою день за днем, и она была рада, что дочка не может ее услышать. Девочка не смогла бы нормально спать, если бы слышала крики и стоны, вырывавшиеся у матери из груди. Хлоя с трудом сдержала усталый вздох при мысли о том, что ей едва ли удастся отдохнуть накануне похорон Виржинии, находясь под одной крышей с виконтом Фарензе, и сделала вид, что все хорошо.

– Я по-прежнему сплю в треугольной комнате, так что не забудь, где я, если вдруг проснешься и тебе что-то понадобится. Хорошо? – спросила она, помогая Верити раздеться.

– Хорошо, мама, но я не проснусь, – сказала девочка и подняла руки вверх, чтобы на нее надели ночную рубашку, как будто она была еще маленьким ребенком, а не самостоятельной юной леди. – Я так рада, что я дома, и буду всю ночь хорошо спать. А можно мне поужинать в постели?

– Я бы расстроилась, если бы ты этого не сделала. Поэтому я уговорила кухарку приготовить тебе ужин, хотя она очень занята, – ответила Хлоя.

Она расплела косички, в которые были заплетены непослушные золотые волосы Верити, и как можно нежнее расчесала их, пока ее дочь отдавала должное куриному супу, вкусному сэндвичу и яблочному десерту, принесенным маленькой застенчивой девушкой-посудомойкой.

– Ну вот, кажется, я наконец справилась, – тихо произнесла Хлоя и начала снова заплетать волосы в одну толстую косу. Этот ритуал мучительно напомнил ей, как она делала это с волосами сестры, когда той было столько же лет, сколько Верити.

– Я так люблю тебя, мама, – серьезно сказала полусонная девочка. – Я всегда буду тосковать по Виржинии, но ты моя мама, и я не позволю тебе уйти от меня, – произнесла она серьезно.

– Я ничего так не желаю, как быть с тобой как можно дольше, пока я тебе нужна. Но мне грустно, что когда-то я стану старой, седой и немного бестолковой, и тогда тебе придется обо мне заботиться, моя дорогая, – ответила Хлоя, сделав смешную гримасу. – Теперь тебе пора спать, а я должна убедиться, что все готово, чтобы хозяева и гости тоже могли отдохнуть.

– Спокойной ночи, мама, – сонно пробормотала Верити, когда Хлоя накрыла ее одеялом и проверила, что с ночной свечой все в порядке.

– Спокойной ночи, дорогая, – тихо сказала Хлоя, и Верити, опустив голову на подушку, тут же уснула.

Взяв поднос и свечу, Хлоя позволила себе долгим взглядом задержаться на спящей дочери, прежде чем вернуться к своим обязанностям. Вот ради чего она живет. Приезд Верити напомнил ей, почему она стала экономкой в Фарензе-Лодж, и будет заниматься этим же где-нибудь в другом месте до тех пор, пока это будет нужно Верити. Хлоя отказывалась думать о том дне, когда, закончив школу, ее дочь выйдет в большой мир, где у юной леди, чья мать сама зарабатывает себе на жизнь, могут возникнуть большие трудности. Хлоя пообещала себе, что к тому времени купит маленький домик у моря, потому что даже одинокие экономки с дочерьми на руках должны о чем-то мечтать, чтобы отвлечься от тягот реальной жизни.

– Я хотела бы поблагодарить вас, лорд Фарензе, – произнес холодный голос, который он предпочел бы не слышать, когда Люк направлялся в библиотеку, чтобы тихо и мирно провести там немного времени после обеда.

– Неужели? Сомневаюсь, – угрюмо отозвался он.

– Вы полагаете, что я настолько дурно воспитана, что не могу сказать вам простое спасибо за то, что вы велели забрать мою дочь из школы? – спросила Хлоя Уитен.

– Я вовсе не собирался обсуждать ваши манеры, я говорил о вашей гордости, мадам, – коротко ответил Люк, втайне удивленный собственной сварливостью, с которой почему-то ничего не мог поделать.

– Вы полагаете, что экономкам не пристало обладать этим качеством, милорд?

– Я полагаю, что вы наделены им сверх всякой меры, пристало вам это или нет.

– Какая революционная дерзость с моей стороны, – равнодушно сказала Хлоя и повернулась, чтобы уйти, прежде чем успеет сказать что-нибудь такое, о чем потом пожалеет.

– Стойте. Простите меня. Это у меня дурные манеры, и теперь я снова должен извиниться перед вами. – Люк схватил ее за руку, чтобы не дать уйти, и тут же почувствовал, что его пронзила молния от одного прикосновения к ее открытому запястью.

– Вы ничего мне не должны, – сухо возразила она и, бросив на него сердитый взгляд, вырвала руку и отошла в сторону.

Люк вошел в кабинет, который до сих пор считал вотчиной своего предшественника, и задумчиво уставился на огонь в камине. Не успел он немного успокоиться и приобрести большую уверенность в том, что способен сопротивляться очарованию этой женщины, как она явилась перед ним из темноты и снова привела в смятение. И дело было не в том, что ему ничего не стоило приказать кучеру Виржинии забрать из школы дочку экономки. Сегодня Хлоя вела себя лучше, чем он, и Люк не смог сдержать беспокойного стона, когда из темноты появился кто-то еще, чтобы лишить его покоя.

– Что тебе надо? – Люк встретился глазами с острым взглядом своего кучера.

– Просто подумал, что вам нужно об этом знать, милорд. – Мужчина стоически выдержал его взгляд.

– Что знать?

– Сегодня я ездил в Бат и обратно.

Люк смачно выругался, но легче от этого не стало.

– Какого черта? Ты вез нас из Нортамберленда, и я приказывал, чтобы ехал Бинс.

– Он не очень хорошо видит в темноте, – смущенно признался Джосая, и Люк подумал, а видит ли старый кучер вообще что-нибудь. Джосая был не из тех, кто легко выдает чужие секреты, поэтому Люк почувствовал, что все не так просто.

– Пора мне отправить его на покой. Ему ведь, должно быть, не меньше семидесяти, – сказал он.

– Я бы сказал, что и поболее. Но я не это пришел вам сказать.

– Тогда что? Что ты своенравный мерзавец, которому надлежало лежать в постели, а не носиться по стране? Вместо Бинса мог поехать главный конюх. Он не самый лучший кучер, но вполне мог бы справиться со старой командой леди Виржинии.

– Я знал, что им придется возвращаться домой в полной темноте, поэтому отправил его насыпать корм в стойла. Я не мог позволить, чтобы вожжи держал мальчишка, когда нужно везти мисс Верити так далеко.

Люк старался быть объективным. Хлоя возненавидела бы его, если бы ее драгоценное чадо угодило в дорожную аварию, и это он, а не Джосая заслуживал взбучки, не продумав как следует свой скороспелый план.

– Ты поступил правильно, – неохотно признал виконт. – Как бы там ни было, мне следовало сказать, чтобы ты подождал до утра.

– Девочка так обрадовалась, что про нее не забыли. Да я согласился бы дважды съездить за ней в темноте, лишь бы увидеть, как засияло ее личико, когда она поняла, что я приехал забрать ее домой.

Люк, который собирался выгнать ее из этого дома, почувствовал укол сомнений.

– Так что ты хотел мне сказать? – резко спросил он.

– Что нас преследовали, – ответил Джосая и твердо посмотрел на виконта.

– Какого черта кому-то понадобилось следить за тобой?

– Не знаю, милорд, меня волновало только, есть ли у него оружие, на случай если нас догонят.

– Почему же ты не обратился в полицию Бата?

– Потому что, когда я туда добрался, он скрылся из вида. Он едва не догнал нас на обратном пути в миле от Бата, а потом всю дорогу висел у нас на хвосте.

– Тогда почему ты не спросил, что ему нужно?

– Потому что он ни разу не подбирался достаточно близко, чтобы я мог его увидеть или услышать. Я гнал как можно быстрее, и мисс Верити решила, что это такая забава – мчаться, будто за нами сам черт гонится.

– Она такая смелая?

– Я бы сказал, ей нравятся рискованные забавы, – согласился Джосая с улыбкой, и Люк подумал, что должен радоваться тому, что Ив на шесть лет старше Верити Уитен, иначе они могли бы своими проделками поставить на уши все графство.

– Раз такое дело, постарайся не выпускать ее из виду в ближайшие дни, Джош. Я сомневаюсь, что кто-то стал бы тратить время на девочку-школьницу, скорее у него зуб на меня, но будет не лишним убедиться, что с ребенком ничего не случится. У нас и без того достаточно хлопот.

– Вы думаете, Верити похожа на мисс Ив, когда та была в ее возрасте, милорд?

– Судя по всему, очень похожа. Ты не хуже меня знаешь, в какие неприятности может попасть такая отчаянная девочка, если она слишком долго предоставлена сама себе.

– Уж это точно. Девочки есть девочки, – усмехнувшись, подтвердил кучер. – Я присмотрю за ней, если она будет выходить из дома, или отправлю юного Сета, когда буду занят. Но когда она в доме, вам будет гораздо сподручней присматривать за ней, чем мне, милорд.

Джосая говорил таким пресным голосом, что Люк подумал, уж не догадывается ли старый разбойник, как ему хотелось бы избежать встреч с матерью девочки в ближайшие несколько дней. Дай бог, чтобы он этого не знал.

– Окем предупредит меня, если кто-нибудь станет проявлять к девочке нездоровый интерес, – сообщил Люк кучеру, которого знал с детства, в надежде, что тот не станет забивать себе голову досужими домыслами.

– Тогда нам не о чем беспокоиться, верно?

– Мне все же хотелось бы узнать, кто этот любопытный незнакомец, – задумчиво произнес Люк. По крайней мере, теперь ему было над чем поразмыслить вечером, помимо того, чтобы гадать, как пережить ближайшие дни и недели, чтобы между ним и миссис Хлоей Уитен ничего не произошло.

Глава 6

Все в доме наконец угомонились, и Хлоя направилась в спальню леди Фарензе, готовясь сменить Калдроуз на ее ночном посту. Она обхватила себя руками, стараясь выглядеть бодрой и энергичной. Хлоя не могла допустить, чтобы старая горничная заметила, что она валится с ног.

Хлоя вздрагивала от одной мысли, что чуть не выдала себя в те безумные мгновения, когда, словно обезумевшая от любви школьница, смотрела в горящие серые глаза лорда Фарензе. Внезапно какое-то странное веселое возбуждение овладело ею, как будто порочная часть ее естества шептала, что она должна перестать сопротивляться и отдаться своему неистовому влечению. Забыть о том, что он лорд, а она прислуга, ведь через несколько недель они расстанутся, чтобы больше никогда не встретиться.

Ощущение безрассудной свободы, охватившее ее, придало ей сил переставлять ноги. Мысль о пустых годах, которые ждут ее впереди, когда она уже не увидит его даже случайно, давила всей своей многотонной тяжестью. Хлоя остановилась у двери и постаралась придать лицу подобающее спокойное выражение, прежде чем войти и посмотреть в проницательные глаза старой Калл и.

– А, вот и вы, дорогая. Этой ночью вам не придется оставаться с ее высочеством, – сообщила старая горничная, кивком указав в другую сторону от кровати, где сидел новый хозяин дома. – Мистер Люк и слышать не желает о том, чтобы здесь оставался кто-то другой, кроме него.

– Да, не желаю, – сказал он бесстрастным голосом, свидетельствующим о том, что возражения неуместны.

– И он совершенно прав, – подтвердила Калли. – Вам надо хорошенько выспаться, миссис Уитен. И не спорьте. Если вы проведете еще один день, пытаясь в двадцать четыре часа сделать работу, которой хватило бы на месяц, то не выдержите.

– Да, отправляйтесь в постель, – приказал лорд Фарензе из темного угла комнаты.

– Хорошо, – согласилась Хлоя, понимая, что не может спорить с ним в присутствии Калдроуз. Она повернулась, чтобы уйти, пока желание возразить не одержало верх.

– Проследите, чтобы она выпила одно из ваших знаменитых снадобий и уснула наверняка, – донесся до нее голос лорда Фарензе, когда Хлоя уже почти закрыла дверь. – Я не хочу, чтобы эта женщина прокралась сюда ночью и заняла ваше место, если я вдруг усну, а потом на новом месте похвалялась, что сидела у одра своей хозяйки день и ночь напролет.

– Вы несправедливы, мистер Люк. Эта девушка любила ее высочество и готова была на все ради нее, – возразила старая горничная.

– Кроме того, чтобы уехать отсюда. – Он так повысил голос, что Хлоя не смогла ослышаться.

Вздрогнув, Хлоя подумала, откуда Люк узнал, что после того, как леди Виржиния испустила последний вздох, она не смогла заставить себя уехать, не дождавшись его приезда. Ей стало зябко при мысли, что он хочет, чтобы она уехала, Хлоя заставила себя пойти прочь и сделала это достаточно шумно, чтобы Люк понял, что ей нет дела до того, что он говорит.

Когда Хлоя вернулась в свою комнату, ей вдруг очень захотелось, чтобы эта комната оказалась как можно дальше от той, где лорд Фарензе нес последнее дежурство у одра своей двоюродной бабушки. Чтобы быть всегда рядом со своей хозяйкой, Хлоя пользовалась очень маленькой спаленкой, выходившей в галерею, вдоль которой располагались комнаты для самых малозначительных гостей. До сих пор Хлое было удобно находиться рядом с покоями леди Виржинии. Но почему, когда лорд Фарензе появился в Фарензе-Лодж, она не вернулась в свою скромную спальню на верхнем этаже в другой части дома? Тогда она не знала, что Верити вернется домой, и теперь удивлялась своей глупости, оказавшись так близко от парадных покоев.

Но даже если бы Верити не вернулась так поздно, Хлое уже невозможно было менять комнату. Оставалось лишь надеяться, что этой ночью она, против обыкновения, не будет видеть снов. Причин для беспокойства у нее было больше, чем обычно, но вскоре раздался слабый стук в дверь, и Калли, приоткрыв ее, остановилась в ожидании приглашения войти.

– У вас все в порядке, дорогая? – прошептала она.

– Да, – ответила Хлоя и улыбнулась своему отражению в мутном зеркале, подумав про себя, что пока никто не может заглянуть ей в голову, у нее все в порядке. – Входите, Калли.

– Его высочество говорит, чтобы вы выпили это и чтобы я проследила, что вы это сделали, – строго сказала ей старая горничная.

Хлоя потянула носом запах, доносившийся из дымящейся чашки, которую та протянула ей и, уловив нотки ромашки, корицы и меда, решила, что ей не о чем беспокоиться, хотя такой слабый отвар едва ли поможет ей спать спокойно.

– Хорошо, – покорно пожав плечами, согласилась она. Хлоя знала это решительное выражение на лице Калли и в данный момент не чувствовала в себе сил сопротивляться.

– Я посижу здесь, пока вы пьете, а потом тоже пойду в постель. Миледи в надежных руках, она сама сказала бы нам, чтобы мы вели себя разумно и отправлялись спать.

– Я знаю, но вы последний человек, которому надо объяснять, как трудно вести себя разумно в такое время, как это, – со вздохом ответила Хлоя и, на время перестав пить, сразу заметила насупленные брови старой женщины. – Если я буду пить быстрее, то захлебнусь, – сказала она в свое оправдание.

– Я вижу, но его светлость прав. У вас такой вид, словно вас может сдуть ветром.

– Как он добр, – с иронией заметила Хлоя.

– Он действительно добрый человек, детка. Жаль, что вы этого не видите. Вы оба думаете друг о друге самое плохое. Мастер Люк был добросердечным и галантным юношей, пока та глупая девчонка не измучила его своими насмешками.

– Но теперь он уже не юноша и не слишком галантен.

– Нет, теперь он мужчина, и по меньшей мере очень хорош собой, – возразила старая горничная, бросив на нее лукавый взгляд.

За десять лет, проведенных в одном доме, Калли знала Хлою слишком хорошо. Если она помнила, как сильно Хлоя была увлечена галантным юношей, то кто, как не она, мог догадываться, что Хлоя не смогла бы покинуть Фарензе-Лодж со спокойным сердцем, как подобает порядочной, разумной экономке?

Хлоя покачала головой и, допив остаток зелья, постаралась сделать вид, что не заметила насмешки. Когда Калли, вытащив шпильки из ее заколотых в тугой пучок кудрей, стала нежно их распускать, она почувствовала себя как будто сама вернулась в детство. Легкие прикосновения старой горничной успокаивали лучше любого лекарства.

– Ну что, вам лучше? – спросила Калли, превратив тяжелые локоны в золотисто-рыжую волну.

– Да, – с долгим вздохом призналась Хлоя. – Вы очень добры, Калли, – шепнула она, когда старые руки, приподняв эту густую шелковую волну, разделили ее на три части и Калли начала заплетать их в мягкую косу.

– А у вас красивые волосы, миссис Хлоя, – сказала горничная с некоторой суровостью в голосе. – Многие дамы отдали бы все на свете за такую красоту. Они позеленели бы от зависти, если бы увидели, какие они густые и мягкие. Вам не следует стягивать их в такой тугой узел. Для волос это нехорошо, и я не удивлюсь, если у вас болит голова после целого дня со всеми этими шпильками.

– Если я этого не сделаю, они будут постоянно выпадать из-под чепца.

– Ну и хорошо, – как показалось Хлое, шепнула себе под нос старая горничная. Однако, посмотрев вверх, она обнаружила, что Калли смотрит на ее отражение в зеркале с самым невинным видом, и решила, что ошиблась. – Вот и все. Теперь вы готовы ко сну и можете быть уверены, что проспите до самого позднего утра. Марта Лэнг отлично приготовит завтрак и без ваших указаний, как разбивать яйца, а старшая горничная, с которой вы так носитесь, может проследить, чтобы остальные горничные сделали все как надо.

– Да, мисс Калдроуз, – сказала Хлоя, шутливо отдав ей честь.

Калли строго велела ей быть паинькой и, пожелав доброй ночи, вышла, чтобы впервые за последние дни отправиться в собственную постель и проспать там всю ночь.

Сначала Хлоя увидела прекрасный сон. Она повернулась под одеялом и, не просыпаясь, прошептала слова благодарности. Люк был с ней. Он целовал ее и делал все то, чего она так ждала от него все эти годы. Десять лет назад она прогнала его со словами, что не может себе представить ничего более унизительного, чем быть его любовницей. Но это была ложь. В своих безумных мечтах она звала его Люк, а не лорд Фарензе, а он целовал ее так, словно каждый удар его сердца зависел от того, ответит ли она на его поцелуй.

Хлоя стиснула горячую подушку, со стоном протестуя против вторжения реальности, когда поняла, что руки, скользившие в ночном жару по изгибам ее возбужденного тела, ее собственные, а не крепкие мужские, прикосновения которых она так ждала.

Она хотела его, хотела, чтобы он был здесь, сейчас, в ее постели, с ней. Даже в самом глубоком сне ее щеки вспыхнули от одной мысли об их неистовом соитии, каким оно могло бы быть. Потом часть ее существа, которая так томилась о нем все время, пока она старалась его забыть, взяла верх, и ее призрачный любовник снова оказался с ней в постели. Его поцелуи следом за возбужденными руками Хлои рисовали узоры на ее скользкой от испарины коже, а ищущие пальцы дотрагивались до тех мест, где она больше всего ждала их прикосновения, пока Хлоя, в конце концов, не задохнулась от удовольствия.

Во сне Люк принадлежал ей также безраздельно, как и она ему, так к чему возвращаться в холодную реальность? Ее подсознание, сговорившись с ее второй, распутной, сущностью, наслаждалось этой жаркой близостью, и все тело Хлои, извиваясь в ночи под тяжелым одеялом, звенело и трепетало, стремясь к чему-то большему. Он здесь! Хлоя слышала этот шепот, как будто он и вправду был с ней, был ее любовником. Однако внезапное сомнение нарушило воображаемую идиллию, как только Хлоя почувствовала, что в этом сне, где она позволила сбыться всему, о чем мечтала, они не одни.

В тот самый миг, когда воображаемый любовник прильнул своим голодным ртом к ее губам и блаженно утонул своим возбужденным телом в ее глубинах, чтобы окончательно довершить их любовное единение, Хлоя услышала загробный шепот. «Нет, не позволяй ему делать это. Никогда не люби мужчину, Хлоя. Посмотри, куда привела меня любовь. Вырви его из своего сердца, не подпускай к своему телу и никогда, никогда не позволяй себе любить его». Голос издал последний скорбный стон, как от боли. Ледяная призрачная рука коснулась горячей шеи Люка, и он исчез, как дым на ветру.

Сон снова перенес Хлою в холодный, пронизанный всеми ветрами полуразвалившийся дом на болотах, куда никто и не зашел бы по своей воле, а если бы пришлось зайти, поспешил уйти, осенив себя крестным знамением, как будто за задней дверью прятался сам дьявол. Хлоя съежилась на остывших простынях, с ужасом противясь видениям, вторгавшимся в ее сон, словно черные траурные одежды, превращенные ночной мглой в отвратительные выцветшие лохмотья.

И еще там была кровь, так много крови, что Хлоя начала всхлипывать во сне. Нескончаемый кошмар трагедии, которая произошла в этом заброшенном доме, проникал в самую душу. Как ни старалась Хлоя отмыть эту засохшую кровь, она не могла этого сделать. В ее страшный сон ворвался образ молодой женщины, лежавшей на холодной узкой кровати, в то время как любовь утекала из проклятого дома, сменяясь печалью, заполнявшей его, словно густое облако, принесенное с холодных зимних болот.

А потом она снова перенеслась в тот декабрьский день, где дикие безжалостные ветра с такой силой дули в маленькие окошки, что даже крепкие ставни дрожали, угрожая не выдержать и открыться. Юная Хлоя рыдала, а к завыванию ветра прибавился звук падающих капель дождя, который стучал в окна, как будто хотел изгнать последнее дыхание жизни из этого дома, где должны были править только дождь и ветер, а людям не было места.

Теперь Хлоя отчаянно нуждалась в том, чтобы рядом был Люк, а его не было. Он растаял, исчез, когда она вернулась в то время, когда Люк не манил и не соблазнял ее, и ей казалось, что пустота и боль навсегда заполнили ее душу. Потом гроза начала стихать, с каждым вздохом становясь все слабее и слабее, но непогода снаружи сменилась такой бурей в доме, что Хлоя поняла: ей никогда не обрести покой. Раздался страшный крик ребенка, который становился все громче и настойчивее, пока не заполнил весь мир. Юной Хлое хотелось, чтобы он умер, если только это могло заставить его замолчать. Женщина, которой она стала теперь, попыталась встряхнуть ту девочку, заставить ее забыть о своем горе и идти дальше, забрав с собой родившуюся из этой боли новую жизнь.

– Нет, не забирай ее! – вскрикнула она и, проснувшись, села на кровати, дрожа и рыдая. Кошмарный сон все еще обвивал ее своими кольцами, и Хлоя попыталась стряхнуть его, изо всех сил стараясь вернуться в реальность и сказать себе, что это неправда.

– Что с вами? Кто вас напугал? – требовательно спросил хмурый голос из ночной тьмы, и дверь со скрипом распахнулась. У Хлои не хватило дыхания, чтобы сказать, что с ней все в порядке, и попросить оставить ее одну. – Что за дьявольщина с вами происходит?! – рявкнул лорд Фарензе.

Он закрыл за собой дверь и вставил в ночник свечу, чтобы получше рассмотреть смятую, скомканную постель и дрожащую обезумевшую женщину, в глазах которой отразились все мыслимые ночные страхи.

Какая-то отдаленная часть ее сознания подсказывала Хлое, что она ведет себя как дура, но она никак не могла отделаться от ужаса, заставлявшего ее сердце нестись галопом, а раскрытые губы беспомощно хватать воздух, как будто во сне она пробежала по меньшей мере милю.

* * *

Люк порадовался, что у него хватило здравого смысла прислушаться, не идет ли сюда кто-нибудь, хотя он не знал, будет ли рад или огорчен, если услышит шаги. Его дочь и Брэн слишком устали с дороги, чтобы проснуться, а больше в этой части дома никого не было.

– Это сон, – наконец выдавила Хлоя, как будто даже это стоило ей огромного труда.

– Я никогда не слышал, чтобы кто-нибудь так кричал во сне, даже когда Ив видела самые жуткие кошмары, – пояснил Люк и сделал то, что ему захотелось сделать в первую же секунду, когда она подняла на него глаза полные ужаса. Он обнял ее и предоставил дальнейшее дьяволу. – Поплачьте, – предложил он, чувствуя, что ничего не в состоянии сделать с тем страхом, который по-прежнему владел Хлоей.

Ив было шесть лет, когда какой-то глупец рассказал ей правду о смерти ее матери, разбившейся насмерть на горной зимней дороге, когда она с безумной скоростью неслась на прощальный прием, устроенный каким-то очередным якобы поэтом. Чувствуя, как Хлоя дрожит в его руках, Люк отбросил это воспоминание, с облегчением подумав, что с ночными кошмарами Ив было покончено и теперь она могла спать спокойно.

Хлоя надолго замерла, не противясь его объятиям, и, наконец, с тяжким вздохом зарыдала. Пытаясь заглушить свой плач, она уткнулась ему в грудь, словно не могла позволить себе роскошь открыто лить слезы. Никакая женская истерика не могла бы обезоружить Люка сильнее. Он чувствовал, как рыдания не переставая сотрясали ее тело, и его рука успокаивающе гладила ее спину. Хлоя затихла, как будто вдруг вспомнила, кто он, но потом потребность чувствовать рядом живое существо, которое помогло бы ей прогнать страх, взяла верх. Отдавшись этому чувству, она положила голову Люку на плечо и так крепко прижалась к нему, что он остро ощутил ее близость, несмотря на многочисленные слои ткани, составлявшие ее одежду.

Женское тепло жгло его даже сквозь одежду. Запах перепуганной женщины, исходивший от огненно-золотых прядей ее волос, выбившихся из спадавшей на спину толстой косы, щекотал ноздри. Хлоя вздрогнула, и Люк, очнувшись, вспомнил, что на дворе январь. Завернув Хлою в одеяло, он шепотом пообещал, что никуда не уйдет, и, взяв свечу, подошел к камину, чтобы разжечь огонь. Люк не мог понять, почему, когда во всех других комнатах на этом этаже горели камины и было тепло, ее очаг оставался холодным. Но об этом он спросит ее утром.

Когда пламя охватило сосновые поленья, Люк вернулся к кровати и сгреб Хлою в охапку вместе с одеялом и простынями. То, что она позволила ему это сделать, по-прежнему с ужасом глядя огромными глазами куда-то в страшную пустоту, лучше всяких слов говорило о том, в каком состоянии она находится. Люк поднес ее к старомодному креслу и, не выпуская ее из своих объятий, опустился в него. С таким же успехом вы могли бы спать в чулане, упрекнул он дрожащую женщину.

Несмотря на ее смущенную дрожь, Хлоя явно не хотела, чтобы он уходил. Когда одеяло соскользнуло с ее стройной ноги, она прижала ее к теплой ноге Люка, и это ощущение было более острым, чем страстные любовные ласки в постелях других женщин. Крепись, приказал он себе, сейчас она видит в тебе не страстного самца, а источник успокоения. Так будь им.

– Если вы отказываетесь выплакать свое горе, так по крайней мере расскажите мне, что вас так напугало, – сказал Люк и почувствовал, как Хлоя протестующе заерзала при мысли, что может открыть ему какие-то слишком важные тайны своей души. Люк с трудом сдержал свою вполне предсказуемую мужскую реакцию, когда по его и без того возбужденному телу скользнули изгибы женского тела. К счастью, Хлоя была слишком испугана, чтобы это заметить.

– Нет? Тогда я угадаю сам, хорошо? – тихо шепнул он ей на ухо и почувствовал, как она вздрогнула.

Хлоя покачала головой в слабой попытке сопротивляться, и Люк услышал, что у нее сбилось дыхание, как будто она хотела упрекнуть его за такое неприличное вторжение в ее личную жизнь, но, так и не сумев этого сделать, только еще крепче прижалась к нему.

– Я полагаю, мой приезд разворошил какое-то осиное гнездо в вашей умной упрямой головке и это вас очень расстроило, – тихо произнес он, и ему показалось, что ей удалось выдавить из себя глухое протестующее «нет». – Не думаю, что с моей стороны будет чрезмерным тщеславием подозревать, что я стал причиной ваших слишком живых сновидений, – настаивал он.

– Нет, – более отчетливо возразила она, и Люк понял, что он прав.

И хотя десять лет назад, в ту ночь, едва не ставшую ночью любви, они поклялись никогда не целовать и даже не желать друг друга, эта непрошеная связь, что была между ними, отказывалась умирать.

– Да, мадам, именно так, – повторил он, – и ваши старания отрицать те чувства, которые связывают нас наяву, скорее всего, и стали причиной ваших кошмаров. Это позволяет понять, почему вы их видите, но не объясняет, что вы видите и почему кричите во сне, а потом выглядите так, словно в момент пробуждения за вами гнались все демоны ада.

Глава 7

Наконец это произошло: страсть, не находившая выхода в течение десяти лет, открыто заявила о себе. Люк ждал, что ответит Хлоя. Он смирился с тем, что она значила для него больше, чем хотелось бы им обоим, и вот только что он в этом признался.

– С тех пор как Виржиния умерла, ночные кошмары преследуют меня каждую ночь, – сказала Хлоя, как будто видеть страшные сны для нее было лучше, чем питать к нему какое-то особенное чувство.

– Почему?

Должно быть, история, которая привела ее сюда, была куда более болезненной, чем он предполагал, подумал Люк. Он с трудом удержался, чтобы не сжать руки в кулаки, подумав о том негодяе, который сделал ей ребенка, а потом бросил выживать в одиночку. Хотя потом Люк признался себе, что лучше ему не знать ее истории, раз уж он сам пытался разрушить ее стремление вести добропорядочную жизнь, и что он ничуть не хуже того повесы, который сделал это в первый раз.

– Думаете, только для вас любовь стала катастрофой? – упрекнула его Хлоя.

Но Люк решил прибегнуть к отвлекающему маневру:

– Я полагал, что вы обожали своего безрассудного, опрометчивого мужа и каждую минуту своей жизни горюете, что его нет с вами. Именно так вы мне говорили, когда отвергли мое бесчестное предложение.

– И вы мне поверили?

– Вы были очень убедительны.

– Конечно. Ведь вы сделали мне бесчестное предложение.

– Ну, вы же не ждали, что я предложу вам выйти за меня замуж? – неосторожно бросил он.

Хлоя замерла, и Люк решил, что сейчас она снова ощетинится. Но она просто сказала:

– Нет. – Должно быть, ей было слишком хорошо или она слишком остро нуждалась в человеческом участии, чтобы оттолкнуть его. Вместо этого Хлоя сидела у него на руках и смотрела на огонь. – В тот день, когда родилась Верити, я научилась не ждать от людей слишком многого. У нас не осталось никого, кого бы волновало, что с нами будет.

– Значит, девочка действительно родилась после смерти отца? – деликатно спросил Люк, желая знать все о человеке, который бросил Хлою, но чувствуя, что вторгается в девичьи сны, которые были слишком личными и легко могли обернуться ночными кошмарами.

– Да, у Верити нет никого, кроме меня.

Признание прозвучало слишком печально, и Люку пришлось подавить желание узнать тайну, которую он пытался раскопать с упорством шахтера, добывающего уголь.

– А ваша семья? Они не могли вам помочь?

– Нет, – с болью ответила Хлоя.

Люк чувствовал, что под внешним спокойствием в ней бушевала буря эмоций, которую она так старалась сдержать, словно от этого зависела ее жизнь. Казалось, они так близко подошли к ее тайне, что ему захотелось снять эту тяжесть с ее плеч. Исправить ее жизнь. И хотя Хлоя упорно не желала открыться, Люк отчаянно хотел ее защитить. Из-за этой сложной, противоречивой женщины он сам перестал себя узнавать.

– Вы просили их?

– В то время нет, – отрезала она, и Люк проглотил очередное проклятие.

Хлоя по-прежнему не подпускала его ни к своему прошлому, ни к своему настоящему.

– Они отказали вам раньше?

– Мы убежали и поженились против воли родителей, – произнесла она так сухо, что Люк заподозрил в ее словах заученную версию, которая могла быть правдой, но выглядела слишком не похоже на нее.

– Но, возможно, теперь они с радостью приняли бы свою внучку?

– Я скорее пройду босиком всю Британию или стану просить подаяние, чем позволю им приблизиться к ней.

В этих словах звучала боль, предполагавшая, что когда-то давно в отношении юной, одинокой и беззащитной девушки было сделано что-то ужасное. В груди Люка вспыхнула жгучая ярость при мысли о тех людях, которые могли настолько жестоко обойтись с юной девушкой, что она больше не хотела их видеть. И в то же время стыд за то, что он сам обошелся с ней отвратительно, предложив совсем молодой вдове с крошечным ребенком стать его любовницей.

Стыд смешался с яростью: не Хлоя была виновата в том, что его жена превратила мечты молодого человека в прах, или в том, что он слишком замкнулся в себе, избегая риска снова почувствовать боль. Признание того, что он волновался за судьбу этой женщины, чего не чувствовал в отношении Памелы даже до женитьбы, когда они еще не успели обидеть друг друга, охватило Люка с силой стихийного бедствия. Казалось, что настоящий Люк Уинтерли очнулся от долгого сна. Он чувствовал почти физическую боль во всех мышцах и в этот миг пожалел о своем пробуждении.

– Я и не говорю, что вы должны, – произнес Люк, с трудом ухватив нить их неспокойного разговора, и напомнил себе, что в его арсенале имеется тонкий инструмент, которым он должен пользоваться более умело.

– Я не стану этого делать, даже если бы вы просили, – с презрением возразила Хлоя.

– Но я не прошу вас делать ничего, что вам так сильно претит. Для этого мы слишком много значим друг для друга, нравится нам это или нет.

– Я уверена, что вы недооцениваете силу нашей воли, лорд Фарензе, – холодно ответила она, как будто почувствовала, что не готова сделать прыжок в неизвестность.

– Возможно. Но я по-прежнему намерен выяснить, что заставило вас пойти на эту работу, лишь бы не оставаться с дочерью в своем доме.

– Тогда как вы посмели думать, что я могу стать вашей игрушкой в моменты праздности?

Как ни странно, но Люка задело, что Хлоя так плохо о нем думает, и все же он не мог позволить ей лежать здесь без сна или снова погрузиться в ночной кошмар.

– Я и не мечтал об этом. Мы говорим о вас и вашей дочери, а не о моих многочисленных и разнообразных недостатках.

– Нет, не так. Прошу вас, милорд, идите спать и дайте мне в последний раз побыть с Виржинией. Вы должны поспать, если собираетесь исполнять обязанности хозяина на похоронах вашей тетушки. Я уже хорошо выспалась и совсем не хочу снова оказаться во власти страшных снов.

Люк открыл было рот, чтобы заявить, что не нуждается в отдыхе, но его остановило непреодолимое желание зевнуть.

– Я не ребенок, – резко бросил он, закончив зевать.

– Нет, вы упрямый мужчина, который мчался сюда, как только позволяли лошади и карета, чтобы успеть на похороны. Что хорошего, если из-за меня вы будете клевать носом, исполняя свои обязанности. Но я всего лишь экономка, и было бы глупо с моей стороны указывать вам.

– Раньше вас это не останавливало, – тихо возразил он.

– Тогда просто идите в постель, милорд. Я обычная женщина, и завтра мне не нужно будет появляться на людях до того, как вы вернетесь из церкви, так что я смогу еще поспать. Ради леди Виржинии вы должны как следует выспаться к началу совершения прощальных обрядов.

Люк видел логику в ее словах, но не мог пренебречь своим долгом заботиться обо всех тех, кто жил под его крышей. Мысль о том, чтобы Хлоя заняла его место в последнем карауле возле дорогого ему человека, казалась совершенно невозможной. Он просто перестал бы чувствовать себя мужчиной.

Тем не менее Хлоя, видимо, предпочитала сну бодрствование. Разве это не говорило о том, какими жуткими были ее кошмары? Люку страстно хотелось успокоить ее, изгнать ее демонов, чтобы она могла сладко спать и просыпаться без темных теней вокруг глаз. Глупо, но, несмотря на колючий взгляд, который Хлоя бросила на него, будто он снова делал ей бесчестное предложение, Люка тронуло беспокойство Хлои о том, что он устал.

– Как я могу передать вам обязанность, по праву принадлежащую мне? – неуклюже возразил он.

– Потому что я простая прислуга? – сердито выпалила она.

Люк подумал: неужели эта женщина так отчаянно прижималась к нему, когда он вошел в эту комнату и нашел ее кричащей во сне? И еще – почему у него начинал заплетаться язык каждый раз, когда он был с ней.

– Нет. Вы сделали для Виржинии гораздо больше, чем можно было просить. И я вовсе не сомневаюсь в вашей способности противостоять любым превратностям судьбы. Так что не надо на меня кидаться, словно вы хотите откусить мне нос, – возразил Люк, гадая, почему на этот раз ее резкие слова не разозлили его.

Он страшно устал, но понимал, что Хлоя пытается заставить его уйти до того, как огонь страсти снова вспыхнет между ними. В каком-то смысле Люк знал Хлою до боли хорошо, но, с другой стороны, чувствовал, что она оставалась для него такой же загадкой, как в первый день, когда, впервые увидев новую компаньонку своей тети, он почувствовал, что мир на какой-то миг пошатнулся.

– Если вы посидите с Виржинией около часа, я прилягу в парадной спальне хозяина, не закрывая дверь. Она стоит запертой с тех пор, как умер Виржил, и сейчас никто про нее не вспомнит. Так вы будете не одна, и мое мужское самолюбие не пострадает.

Хлоя выглядела неуверенно, но на всякий случай кивнула. Казалось, она готова была пойти на компромисс, чтобы прервать эту неловкую близость.

– Я слишком любила леди Виржинию, чтобы бояться ее теперь, когда она, наконец, соединилась со своим Виржилом. Мне до конца дней будет не хватать ее, но она бы не хотела жить без него дольше, чем ей отмерено. Так что прошу вас, милорд, уходите и дайте мне одеться.

– Хорошо, миледи, – сказал Люк с поклоном, который должен был уравнять их.

– Несносный человек, – буркнула Хлоя, когда он вышел из комнаты и остался ждать ее в маленьком тесном коридорчике над парадной комнатой.

Там в темноте физическая усталость Люка вступила в борьбу с чувствами, которые ему не хотелось анализировать. Ему хотелось бы остаться в той маленькой комнатке, и чтобы Хлоя спала у него на руках. Неужели эта несговорчивая женщина, которой стала Хлоя, с такой силой завладела его чувствами? Многие годы он пытался убедить себя, что только дочь, преодолев его защитные барьеры, может достучаться до его сердца, но сейчас ему казалось, что эта битва проиграна.

– Что вы здесь делаете? – гневно прошептала Хлоя, когда вышла из комнаты и чуть не столкнулась с ним в полумраке.

– Жду вас, – еле слышно откликнулся Люк.

Когда пламя свечи затрепетало в ее дрожащей руке, он увидел в глубине темных глаз Хлои нечто говорившее о том, что не он один боролся со своими чувствами в эту ночь. Люк с трудом заставил себя сдержать самодовольную мальчишескую улыбку.

– Не надо, – запальчиво ответила она.

Когда их глаза встретились, Люк поднял брови и позволил взгляду выразить часть этих чувств.

– Верити уж десять лет, милорд, и у нее те же права, что и у меня. Я не стану заводить любовника, поскольку это может навредить ей. Так что, поджидая меня здесь, вы только зря теряете время и силы, которые понадобятся вам для выполнения ваших обязанностей.

– Я здесь, чтобы проводить вас до спальни Виржинии.

– Где мне не место, – сказала она больше себе, чем ему.

– Где вы сделаете мне любезность, которую я не могу себе позволить, учитывая, как вы сами устали, – поправил он.

– Я не ехала из Нортамберленда по зимней дороге.

– А я не был здесь все время, пока Виржиния болела. Но если мы не хотим, чтобы нас застали на этом свидании и вынудили идти под венец, то нам пора уйти из этого злосчастного коридора и заняться тем, что должно.

Хлоя выразила свое недовольство, презрительно фыркнув, хотя в ее холодном, сосредоточенном взгляде появилось что-то еще. Мысль о том, что сделала бы с ними Виржиния, увидев, как они стоят здесь, словно пара несчастных влюбленных, неспособных сказать друг другу «доброй ночи», беззвучно повисла между ними, заставив Люка вздрогнуть.

Его любимая, но вспыльчивая тетушка решила бы поженить их еще до того, как наступит очередной поздний и неуверенный январский рассвет. Обычно Виржиния была противницей мезальянсов, а союз виконта и экономки был более чем неравным браком, но что-то подсказывало Люку, что, если бы у них хватило смелости нарушить правила и пожениться, она бы обрадовалась. Что такого знала Виржиния об этой женщине, чего не знал он?

– Я отправляюсь сидеть со своей любимой хозяйкой и другом, милорд, а вы идите спать, вот и все, – строго сказала Хлоя, и Люк, пропустив ее вперед, последовал за ней и, борясь с усталостью и смущением, на этот раз сделал так, как ему велели.

Утро следующего дня выдалось ясным и морозным. Безоблачное небо окрасилось в нежно-голубой цвет. Хлоя закончила сушить волосы у огня, который лорд Фарензе приказал развести в ее комнате, и сказала себе, что не особенно нуждалась в ванне, приготовленной ей по его приказу, после того как она провела полночи в удобном кресле в спальне бывшей виконтессы. Но, несмотря на это, ей было приятно чувствовать себя чистой и ощущать внутри всплеск свежей энергии, проявлявшейся в электрическом потрескивании густых рыжих волос. На самом деле ей следовало бы стричь их покороче, но проще и дешевле было оставить их расти, пока они не стали настолько длинными, что, когда они свободно спадали у нее по спине, Хлоя могла сидеть на них.

Ей казалось неправильным чувствовать себя такой живой и бодрой именно в этот день, и, выглянув из окна на улицу, она позволила себе опечалиться, что Виржиния не могла видеть раскинувшиеся вокруг холмы, сверкающие, словно стекло, голые темные ветви деревьев в лесу, сквозь которые виднелись храбрые подснежники, цветущие на укрытых от ветра полянах. Ей казалось, что она слышит слова Виржинии, обращенные прямо к ее сердцу.

Не плачь обо мне, Хлоя. После шестнадцати лет разлуки с моим любимым мы снова вместе и никогда не расстанемся.

Следуя этому прощальному совету, она могла радоваться утру и не думать о будущем до окончания похорон и оглашения завещания. Не дожидаясь, пока высохнет последняя влажная прядь, Хлоя собрала волосы в тугой пучок, как делала всегда, но оставила несколько шпилек, которыми закалывала передние пряди, чтобы надеть скрывающий все волосы чепец экономки, который она купила себе втайне от Виржинии.

Сегодня Хлоя ограничилась легкомысленным сооружением из батиста и кружев, которое носила, когда стала компаньонкой Виржинии, чтобы снова почувствовать себя девушкой, с которой хозяйка делила свои одинокие годы. Хлоя вспомнила, что после того, как Верити расплакалась, увидев маму в новом большом чепце, Виржиния сказала ей, что хочет видеть вокруг веселые лица, а не черепа, которыми только детей пугать.

Миссис Уинтерли окинула ее тяжелым взглядом из-за того, что экономка встала поздно, словно она леди. Но Хлоя должна была в последний раз предстать перед Виржинией в виде той беззаботной девушки, которой она стала бы, если бы Виржинии удалось избаловать ее и Верити, как ей того хотелось. Когда она займет место экономки в другом доме, у нее будет предостаточно причин, чтобы снова стать взрослой и рассудительной.

Хлоя на цыпочках спустилась по боковой лестнице, которую архитектор отвел для менее важных посетителей этого большого дома, и с удивлением подумала, ради кого она так старается не шуметь. Лорд Фарензе уже встал, мисс Ив Уинтерли была внизу, а Верити уговорила конюхов взять ее с собой на утреннюю прогулку, пока все еще спали и не могли запретить ей это в такой важный день.

– Мистер Биркин говорит, что лошадям нужно давать нагрузку каждый день, а я могла бы помочь им с пони, чем зря валяться в постели, – сказала девочка, когда пришла спросить у матери разрешения.

– Не забудь, что тебе надо будет подняться по задней лестнице, когда вернешься, дорогая. Сомневаюсь, что мачехе его светлости понравится, что ты катаешься по окрестностям в такой день.

– Она противная старуха, и его светлость не станет ее слушать, – доверительно сообщила Верити, и Хлоя удивилась, каким образом Люку Уинтерли удалось произвести на ее дочь такое благоприятное впечатление за столь короткий срок.

Она почувствовала смутное беспокойство. Вся прислуга в доме его обожала, конюхи и грумы наперебой рассказывали истории о том, как хорошо он умеет обращаться с лошадьми, а теперь и Верити тоже была готова восхищаться им. Говорили, что прежде виконт был бесстрашен и невероятно удачлив, благодаря чему вышел живым из многочисленных переделок, и Хлоя нахмурилась, задумавшись о том, каким бы он стал теперь, если бы не его несчастливая ранняя женитьба. Счастливым, буркнула она себе под нос.

Хлоя накинула старый плащ, который держала в цветочной комнате, и вышла на улицу, чтобы, на несколько мгновений забыв о своих делах, насладиться солнечным утром. Как недостойно с ее стороны расстраиваться от мысли, что лорд Фарензе мог быть счастливо женат и доволен своей супругой, вместо того чтобы пожелать ему удачи в повторном браке.

– Несносный человек, – проговорила она, направляясь в сторону зимнего сада. – Ну почему он так сильно меня волнует? – спросила она у покрытой ледяной коркой статуи какого-то бога и бесстрашных зимних цветов, спрятавшихся этим утром под замерзшими листьями. – Он годами делал вид, что меня не существует, а теперь вернулся, и я снова зря теряю время, мечтая о нем.

Статуя смотрела в парк, словно в уснувших на зиму деревьях было больше смысла, чем в ней, и Хлоя с трудом сдержала детское желание пнуть ее.

– Мужчины! – сообщила она статуе, радуясь, что никто ее не слышит. – Вы смущаете женщин своими дурацкими аргументами, что у них нет логики и все их устремления глупы, а потом отмахиваетесь от них, как от назойливых насекомых, и уходите. Какого дьявола ждать, что я буду настолько глупа, чтобы продолжать делать вид, будто ничего не произошло? Словно он не видел, как я сидела на кровати и смотрела на него, как влюбленная школьница, или не приходил спасать меня от ночных кошмаров? О, простите, вы же мужчина, не так ли? Или, по крайней мере, были бы им, если бы были настоящим. Значит, вы бы тоже, как все они, сводили бы женщин с ума, чтобы потом отправиться скакать по полям, стрелять в ни в чем не повинных животных или загонять до смерти ваших несчастных лошадей, пока вам не станет лучше.

– Возможно, он бы так и сделал, не будь он каменным, – прозвучал голос Люка Уинтерли где-то совсем близко, но Хлоя отказалась оборачиваться и краснеть из-за того, что ее застали разговаривающей со статуей. – Если бы не это обстоятельство, вы наверняка были бы совершенно правы.

– А вам полагалось еще спать, – упрямо возразила она.

– Значит, мне повезло, что я не сплю, потому что это был бы самый странный сон, который мне доводилось видеть, – сказал он с ленивой усмешкой.

Хлое вдруг так сильно захотелось подойти к нему и поцеловать, что пришлось повернуться и быстро пойти прочь по ближайшей дорожке, чтобы удержаться и не сделать этого.

– Что такое? – спросил Люк, последовав за ней и протянув руку вперед, чтобы не дать ей налететь на завернутое в мешковину растение в вазоне, которое садовники укутали на зиму.

– Считаю до ста, – стиснув зубы, процедила она.

– Разве полагается считать не до десяти?

– С вами до десяти всегда мало.

– О, дорогая, неужели я такой плохой?

– Хуже, – выпалила Хлоя.

Она не станет оборачиваться на соблазнительный звук его раскатистого смеха, не будет чувствовать себя согретой и обласканной его весельем в этот печальный день. Одна часть Хлои так отчаянно хотела оказаться в его объятиях, что уже почти чувствовала, как его тепло и сила окутывают ее. Если быть честной, это была большая часть, хотя безопасней было не быть честной.

– Оставьте меня, милорд.

– Нет, вы и так слишком много времени провели в одиночестве, – возразил он с нетерпением.

– Не вам меня упрекать, когда вы сами на годы заперлись в своей северной крепости и делали вид, что окружающий мир не существует.

– Значит, мы с вами одинокие души, и у нас много общего. Однако я бежал от опасности, которую мы представляли друг для друга, совсем не для того, чтобы взять реванш сегодня.

– Я не сомневаюсь, что вы в высшей степени порядочный человек, милорд.

– Нет, но я, как могу, борюсь со своими демонами. И вам следует поразмыслить об этом, мадам, прежде чем снова провоцировать меня.

– Я провоцирую вас?

– Да, вам следовало бы понимать, миссис Уитен, что вы всегда в опасности, когда я рядом. Но похоже, вам это нравится.

– По-моему, это у вас большой дом, сад в несколько акров и целое поместье, где вы можете благополучно избежать встречи со мной. Я не понимаю, как можно меня осуждать за небольшую прогулку вблизи дома? На вашем месте я бы воспользовалась своей свободой и просто прошла мимо.

– По-вашему, вышагивать прямо под окнами комнаты, где я, как вам известно, всегда работаю, когда приезжаю в Фарензе-Лодж, это не значит провоцировать меня? Разве я не ясно дал вам понять, что будет, если вы станете меня дразнить, вместо того чтобы шарахаться от меня, как от чумы? – прохрипел Люк, обнимая ее.

– Пустите меня, варвар, – выпалила Хлоя, но он наклонил к ней голову и посмотрел в глаза, в которых отразилась такая же буря противоречивых чувств, борьба сердца и разума. Она почувствовала, что теряет голову от его близости.

– Остановите меня, – мрачно потребовал Люк, наклонившись так близко, что Хлоя почувствовала на коже его дыхание.

Глава 8

Хлоя знала, стоит ей сказать слово или отпрянуть от него, и лорд Фарензе оставит ее в покое. Но она не могла сделать этого. Прикосновение его губ было нежным, как мольба, и она замерла в ожидании: сейчас он вспомнит, что целует экономку, и в ужасе отшатнется. Но его губы жадно и чувственно впились в ее рот, и Хлоя почувствовала, как по всему телу разлился огонь.

Желание, с которым она так долго боролась, нетерпеливо требовало положить конец десятилетию одиночества и разочарований. Она качнулась к нему, ее губы раскрылись, хотя сознание нашептывало Хлое, что это безрассудство. Легкая дрожь, пробежавшая по телу Люка, разрушила последние барьеры, сдерживавшие ее. Хлоя ощутила, как его руки скользнули к ней на талию, теснее прижимая ее к жаркому и такому непохожему на нее телу, которое уже не могло скрыть, как сильно он хотел ее. Нет, не хотел. Она была нужна ему как воздух.

Пораженная этим неистовым огнем, который не могли остудить ни мороз, ни печаль этого скорбного дня, она почувствовала, как каждая ее пора, каждый вздох открылись навстречу Люку. Все ее чувства обострились, словно проснувшись от сна, в котором пребывали с того прощального поцелуя много лет назад. Ей захотелось снять свои узкие перчатки и голыми руками прикоснуться к его лицу. Вместо этого Хлоя провела пальцем по его высокой скуле, и в том месте, где тонкая замша перчаток, словно крыло бабочки, касалась упругой кожи, вспыхнула яркая полоса. Потеряв голову от собственной дерзости, она поднялась на цыпочки и положила руки Люку на плечи, чтобы разглядеть его поближе. В эти мгновения, выпавшие из общего хода времени, он принадлежал ей, а она ему.

В тех местах, где они не соприкасались, его пальто было ледяным, но туда, где, прижимаясь друг к другу, таяли их тела, не мог пробраться никакой холод, никакая зима. Никому бы и в голову не пришло, что такой жар мог соединить угрюмого лорда Фарензе и его холодную, сдержанную экономку.

Рука Люка скользнула вверх, почувствовав сквозь толстое зимнее платье ее бесстыдно разгоряченную грудь, жаждавшую его прикосновений, и сладкая новизна этого ощущения, снова ставшего реальностью после стольких лет, заставила сердце Хлои затрепетать. Ее тело наполнилось тем жгучим томлением, которое один лишь он мог вызывать в ней. Когда желание, пронзив ее острым кинжалом, коснулось горячего лона, из груди Хлои вырвался низкий стон.

Потрясенная силой собственной страсти, она отпрянула назад, чтобы заглянуть ему в глаза, и увидела, как в них эхом отразился тот немой вопрос, который она задавала себе. Теперь, когда все его внимание было обращено к ней, Люк уже не мог повернуть назад и снова делать вид, что они ничего друг для друга не значат. Перед ней стоял настоящий Люк Уинтерли, страстный мужчина, скрывавшийся под маской холодного лорда Фарензе с его репутацией отшельника. Хлоя испытывала к этому человеку слишком сильное чувство и открыла рот, чтобы задать вопросы, на которые никому из них не хотелось отвечать, когда в чистом воздухе раздались голоса возвращавшихся с прогулки конюхов. Они мгновенно вернули Хлою к реальности, словно болезненный удар или дуновение ледяного январского ветра. Она высвободилась из объятий лорда Фарензе и посмотрела ему в глаза.

– Я не могу, – выдохнула Хлоя. – Мы оба не можем, – печально добавила она и торопливо пошла на задний двор встретить свою дочь, пока Люк не стал возражать.

– Совершенно согласен с вами, миссис Уитен, – пробормотал он в воздух. – Тогда какого черта вы со мной делаете?

Теперь ему трудно было сосредоточиться, чтобы пытаться разобрать письма с выражениями соболезнований или заниматься делами поместья. Люк чувствовал себя не в своей тарелке и никак не мог успокоиться перед предстоящим испытанием. Казалось, каждый его взгляд, упавший на Хлою, выбивал его из колеи.

От одной мысли о ней у него учащался пульс, а его мужское естество твердело от вожделения. И все же она оставалась экономкой и компаньонкой Виржинии, женщиной, которую уже опалила неумолимая жестокость этого мира, безжалостного к падшим. У нее за плечами было безрассудное замужество, после которого она осталась одна с ребенком на руках, в то время как ей самой еще полагалось бы ходить в школу.

Вспомнив об этом, Люк пожалел, что не может попросить оседлать себе лошадь и ускакать на много часов, чтобы избежать ненужных встреч с экономкой Фарензе-Лодж. Нет, их больше не должно быть. Когда он наконец привел свой разум в состояние, подобающее предстоящим обстоятельствам, было уже много времени.

Если бы он мог сделать все по-своему, они бы праздновали долгую жизнь Виржинии и то, что она соединилась со своим любимым Виржилом, вместо того чтобы оплакивать ее кончину, к которой она с недавних пор сама стремилась. Вместо этого он был главным плакальщиком на этих торжественных похоронах и должен скрывать свою печаль ради тех, кто смотрел на него как на главу семьи, хозяина дома и поместья.

Его двоюродный дед завещал своей жене только право жить в этом доме, который они с любовью построили для себя, но последующее право собственности он передал Люку. В то время когда Виржил умер, Люк слишком тяжело переживал за судьбу маленькой Ив и похождения Памелы на континенте, чтобы придавать этому большое значение, но позднее он попытался обсудить будущее Фарензе-Лодж с Виржинией, но быстро зашел в тупик.

– Виржил оставил этот дом и поместье тебе, чтобы избавить меня от людей, которые стали бы их требовать для себя, не давая мне покоя своими домогательствами, – сказала ему Виржиния.

– Но почему мне? – удивился он. – Джеймс мог бы измениться, если бы у него появилось собственное поместье. Ты же говорила мне, что ему пора стать самостоятельным.

– О Джеймсе я позабочусь сама, – загадочно ответила она. – Ты единственный человек, которого мы хотим видеть в этом доме после нас, Люк. Ты любишь и понимаешь его, как мы, так что прими его, как праздник, куда ты можешь приезжать из того мрачного сарая, где ты ежегодно проводишь больше шести месяцев. Ты можешь переехать сюда, когда твоя жена решит, что Даркмер для нее слишком суров.

– У меня нет жены и не будет, пока Ив не выйдет замуж, – возразил Люк, твердо встретив оценивающий взгляд Виржинии, чтобы показать, что это решено и у нее нет никакой возможности сосватать ему какую-нибудь юную леди.

– В один прекрасный день тебе придется снять свои доспехи и научиться быть счастливым, – ответила Виржиния с понимающей улыбкой, которую ему не хотелось оспаривать.

Люк просто пожал плечами и подчинился их решению, тем более что дело было сделано и он не мог ничего изменить.

А теперь, кажется, весь свет ополчился против его плана найти себе подходящую жену лишь после того, как Ив повзрослеет и выйдет замуж. Виржиния, Ив и даже Том Бенбург, похоже, считали, что он должен жениться до замужества дочери и получить нечто большее, чем просто приемлемый брак. И так ли они были не правы?

– Вот вы где, милорд, – пробурчал низкий голос Джосаи Биркина с порога двери, ведущей в сад и на задний двор, и Люк поклялся, что больше не будет отвлекаться от тех дел, которые предстояли ему сегодня.

– Да, – ответил он достаточно мягко.

– Я подумал, что вам стоит об этом знать, – продолжил Джосая, как будто каждое слово давалось ему с трудом.

– О чем?

– Кросс говорит, что прямо сейчас на обратном пути за ними гнались.

– Ради бога, кому понадобилось преследовать девочку-школьницу? – задумчиво спросил Люк.

– Не знаю, милорд.

– Ты не догадываешься, кто это мог быть?

– Нет, он держался на расстоянии. Кросс сначала подумал, что ему показалось.

От мысли, что кто-то может покушаться на дочь Хлои, Люк нахмурился.

– Это какая-то бессмыслица, – пробормотал он, а Джосая недоуменно пожал плечами. – Где он сейчас? – спросил Люк с решимостью встретить разбойника лицом к лицу и потребовать объяснений.

– Ускакал. Когда они добрались до изгороди, незнакомец сделал вид, что едет куда-то по своим делам, и никому не пришло в голову догонять его.

– Но надеюсь, он видел его достаточно близко?

– Нет, в то время, как Кросс его заметил, тот отстал достаточно далеко, надвинул на глаза шляпу и закрыл рот шарфом.

– Сегодня холодно. Я думаю, любой путник мог укрыться от холода.

Но зачем было следить за школьницей до самого Фарензе-Лодж, если, задав пару вопросов, можно было выяснить, что ее мать здесь всего лишь экономка? И почему местопребывание Верити Уитен вдруг заинтересовало кого-то после того, как за все эти годы никто за пределами поместья не имел от них с матерью никаких известий?

– Хотя его лошадь смахивала на арабскую, милорд, и, если бы он не был одет, как крестьянин, его бы можно было принять за джентльмена.

– Смотри в оба, на случай если он появится, а я прикажу удвоить ночную стражу. Если мисс Уитен или моя дочь захотят прокатиться верхом, нужно, чтобы с ними ехал ты сам или Сет. И прихватите оружие, Джош, на всякий случай, – нахмурив брови, приказал Люк. – И не болтай об этом. Чем меньше людей будут знать, тем лучше. Я не хочу, чтобы тут возникла паника или люди перепугались, прежде чем мы выясним, что ему надо.

– Я не проболтаюсь, можете мне верить, – ответил Джосая, обидевшись на то, что кто-то мог его в этом заподозрить, а уж тем более Люк, который знал его с тех самых пор, когда, будучи еще в коротких штанишках, сел на своего первого пони.

– Да, верю, конечно, – с кривой усмешкой отозвался Люк, отправив кучера на задний двор и велев ему следить за всеми, кто будет приходить и уходить в поместье в этот нелегкий для всех день.

Люк намеревался поймать человека, охотившегося за Верити Уитен, и допросить его. Но тогда почему по спине ледяной струйкой побежали мурашки зловещего предчувствия? С тех пор когда она была младенцем, Люк видел эту девочку всего несколько раз и совсем не знал ее. Однако Ив сразу полюбила ее, а Хлоя ее обожала, так что он не мог не прийти в ярость, узнав, что кто-то пытался причинить этому ребенку вред.

Люк нахмурился и решил, что должен найти время, чтобы расспросить Хлою об отце Верити, и сделать это раньше, чем ему хотелось. А до этого, пока она была так занята хозяйством, что едва успевала поесть, не говоря уже о сне, он будет полагаться на зоркий глаз Джосаи, дружбу, возникшую между девочкой и Ив, и собственную бдительность.

Через несколько часов Хлоя и горничные прервали работу и, завернувшись в шали и надев рукавицы, поднялись на балюстраду на крыше, чтобы посмотреть, как погребальный кортеж направляется к церкви, где был похоронен пятый виконт Фарензе. Проходя по парку, траурная процессия то скрывалась из вида, то вновь появлялась, и Хлоя пожалела, что не может участвовать в службе. Ей, как экономке, полагалось подготовить все к возвращению замерзших и опечаленных участников похорон, поэтому она склонила голову и прочитала тридцать третий псалом и «Отче наш» в память о своей любимой хозяйке и от всего сердца молча пожелала, чтобы земля была ей пухом.

После этого они со слезами на глазах увидели, как распрягли лошадей, чтобы мужчины из числа слуг и работников могли на руках пронести свой скорбный груз оставшуюся до церкви часть пути. При виде такого проявления любви и поклонения этой замечательной женщине горничные разрыдались. Хлоя тоже чуть не заплакала. Но вместо этого она сделала глубокий вдох и протянула белоснежные обрезки мягкого хлопка и льна тем, кто забыл носовые платки, а сама, обняв Верити, прижала ее к себе, чтобы они вместе могли сказать леди Виржинии последнее прости.

Они стояли на холодном зимнем воздухе до тех пор, пока толпа знати и местного дворянства не вышла из маленькой церкви. В это время гробницу открыли, и самые близкие родственники и друзья увидели, как Виржинию положили рядом с ее любимым Виржилом. Только тогда Хлоя велела прислуге спуститься вниз и подготовить Фарензе-Лодж к возвращению хозяев и ко всем ритуалам, которым положено было свершиться в этот скорбный зимний день.

Воинственный взгляд, брошенный Брэн на ее бывшую подопечную, сказал Хлое, что ей хотелось бы побыстрее увезти отсюда Ив, чего и Хлое хотелось сделать с Верити. В этот момент с верхушки соседнего дерева раздалась песня дрозда. Он пел так, будто от этого зависела его жизнь. И никто из них не стал упрекать Ив и Верити за то, что они не присоединились к другим дамам, собравшимся сейчас с молитвенниками в гостиной вокруг камина. Когда они спустились вниз, в ушах у них, словно последняя серенада в честь женщины, которая так ярко жила и сильно любила, звучала эта веселая песня.

– Я рада, что леди Виржиния недвусмысленно выразила свое желание, чтобы не было споров, когда она умрет. Мисс Ив слишком сильно тоскует о ней, чтобы, когда в доме соберется полстраны, играть роль хозяйки с таким самообладанием, будто потеряла любимую канарейку. Они ведь были так близки, – сообщила Хлое Брэн, когда через несколько часов они пили чай в комнате экономки.

– Ив прекрасно справляется, но она слишком молода, чтобы выдержать много формальностей, и настоящие друзья леди Виржинии это понимают. Они ушли, как только позволили приличия, и приложили все усилия, чтобы увести остальных, – ответила Хлоя, положив на стул до боли затекшую ногу и наслаждаясь теплом камина. В последние несколько часов у нее было столько дел, что она невольно волновалась, не забыла ли какую-нибудь важную мелочь. – Хотя мне казалось, что леди Бантинг и сквайр с женой никогда не уйдут.

– А я все думала, когда эта проклятая миссис Уинтерли перестанет есть, – поморщившись, произнесла Брэн.

– «В доме, где правильно налажено хозяйство, в сливовый пирог кладут больше сахара, а в сырные булочки – меньше соли», – злобно спародировала Хлоя эту даму. – Это не помешало миссис Уинтерли съесть огромное количество и того и другого, пока она рассказывала всем кому не лень, как она обессилела от горя.

– Жирная старая лицемерка, – сказала Брэн и, утонув в своем кресле, закрыла глаза.

– Не стану возражать, хотя знаю, что должна, – согласилась Хлоя, когда тепло и сильная усталость заглушили чувство вины, которое мучило ее, потому что оставались еще дела, которые она должна была сделать, прежде чем позволит себе снова попытаться уснуть. – Вы на меня плохо влияете, Брэн, – рассеянно пробормотала она.

– Кто-то же должен это делать, – заявила ее новая подруга, подняв свои морщинистые веки, как будто только делала вид, что почти уснула. – Вы молодая женщина, и вам пора снова научиться жить, – сказала она, словно видела душу Хлои насквозь вместе с теми горькими воспоминаниями, о которых той не хотелось думать.

– Я могла бы сказать вам то же самое.

– Вся моя жизнь и любовь закончились еще до рождения мисс Ив. Мой Джо лежит в море на другом конце света, и другого у меня не будет. Но вы заслуживаете большего, чем судьба давала вам до сих пор.

– Нет, не заслуживаю, – отрезала Хлоя, хотя в ее сознании мелькнул образ Люка Уинтерли, который, смеясь, шептал: разве я не лучше, чем вы могли воображать в своих самых смелых фантазиях?

– Тогда, может быть, он заслуживает, – заметила Брэн.

Должно быть, это отражалось в глазах Хлои. Потому что каждый раз, когда этот несносный человек оказывался с ней в одной комнате, у нее учащался пульс и, как она ни старалась покончить с этим, все ее тело начинало дрожать от желания.

– Ему надо больше, чем я могу дать, – ответила Хлоя и снова закрыла глаза в надежде покончить с этой болезненной темой. Все ее обычные защитные барьеры так ослабли, что, казалось, еще чуть-чуть, и чувства неудержимым потоком хлынут наружу. – Еще чаю? – спросила она с фальшивой бодростью, которая была очевидна им обеим.

Брэн покорно кивнула и оставила в покое болезненный вопрос о чувствах миссис Уитен к ее знатному хозяину. Ее взгляд говорил, что сейчас не время для споров.

Хлою порадовало, что, когда на землю начали спускаться январские сумерки, миссис Уинтерли и другие дамы предпочли остаться в парадных комнатах, а большая часть джентльменов собралась в бильярдной. В такой день им не полагалось развлекаться игрой, но, похоже, их успокаивала мысль, что Виржиния велела бы оставить весь этот вздор и вести себя как ни в чем не бывало. К тому же большинство из них избегали появляться в гостиной и приглушенными голосами обмениваться сплетнями, в чем не могли отказать себе дамы на склоне траурного дня.

Хлоя подумала, что сейчас самое время поставить в маленькую вазу подснежники, которые кто-то успел собрать еще раньше и которыми она до сих пор не имела возможности заняться. Она поставила их вместе с веточками зимоцвета. Садовники всегда старались, чтобы весенние цветы зацветали как можно раньше, потому что они очень радовали Виржинию, напоминая о том, что зима не будет длиться вечно.

Рано или поздно Хлоя должна будет перестать вести себя так, словно Виржиния вот-вот выйдет из соседней комнаты и, встретив одного из садовников с цветами в руках, радостно воскликнет, увидев эту простую роскошь. А потом спросит про старую мать садовника или про то, не пришло ли его жене время родить. Хлоя подумала, что будет жаль менять порядок, установленный Виржинией, и делать потерю еще тяжелее. Поэтому когда в дверях появился безмолвный убитый горем садовник с последним подношением своей хозяйке, она просто кивнула ему в знак благодарности и сказала, что цветы хороши, словно проблеск надежды в середине зимы.

– О боже! Я не заметила вас, милорд. Но, ради бога, почему вы сидите здесь в темноте? – воскликнула она, когда Люк вдруг поднялся из кресла у окна, где часто с книгой сидела Виржиния.

– Наверное, потому, что мне нравится сидеть в темноте, – с кривой усмешкой ответил он, но Хлоя уловила в его голосе страшную усталость и почему-то не смогла заставить себя уйти.

– Сомневаюсь, – сказала она, когда ее глаза привыкли к полумраку, а инстинкт стал подсказывать, что надо поставить вазу и удалиться.

– Вы правы, – хмуро согласился Люк. Он отвернулся в сторону, и Хлоя подумала, что ему не хотелось, чтобы она заметила мелькнувшие в его глазах слезы.

– Я весьма польщена. Желаю вам хорошо провести вечер, милорд.

– Нет, останьтесь, – попросил он. Его голос прозвучал так грубо, словно у него не было сил смягчать его, придавая ему благородную сдержанность.

– Вы знаете, что я не могу, – прошептала Хлоя, опускаясь в кресло, стоявшее рядом с ним, и складывая руки, чтобы не дать им потянуться к нему.

– Сегодня не надо этих «не могу».

– Но я должна, – возразила она, крепче сжимая пальцы, чтобы они не могли погладить его по щеке или растрепать строгую прическу, в которую были уложены его непослушные кудри.

– Виржиния не очень-то любила правила и условности, – заметил Люк. И хотя он не сдвинулся с места, его сдавленный голос говорил о том, как сильно он нуждается в человеческом общении.

– Мне кажется, что, еще будучи молодой женщиной, она исполнилась решимости не оказаться у них в плену.

– Она была настоящим сорванцом. По крайней мере, так всегда говорили ее сестры, пока она не пережила их всех, – сказал Люк с такой гордостью и любовью в голосе, что Хлоя почувствовала, как ее сердце тает.

– Так много людей любили ее за это, что начинаешь сомневаться, можно ли прожить такую долгую и хорошую жизнь, если быть правильным и готовым всех критиковать, как ее сестры. Приезжая сюда, они постоянно фыркали и придирались к ней за то, что она держала нас с Верити в своем доме, не говоря уже о том, что сделала меня своей компаньонкой и экономкой.

Хлоя неловко приподнялась в своем кресле, вспомнив, что Люк отнесся к этому проявлению тетушкиной доброты почти так же отрицательно. Но, возможно, он решил, что сегодня не время демонстрировать хорошую память.

– Я думаю, когда они с Виржилом поженились, Виржиния перестала смущать общество скандальными выходками, присущими ей в девичестве, но вместе с тем решила, что найдет массу других способов противиться его предубеждениям.

– Значит, вы считаете, что я – проявление одного из них?

– Возможно, поначалу я так думал. Но потом я увидел, что вы и ваша дочь для нее что-то гораздо большее, чем способ позлить сестер и кое-кого из соседей-лицемеров. Вы были нужны ей не меньше, чем она вам. Виржиния была бы прекрасной матерью и любящей бабушкой для всех внуков, которых дети могли бы подарить ей.

– Вместо этого она стала прекрасным другом и покровителем для меня и многих других, от кого общество воротило нос, предпочитая делать вид, что их не существует.

– Вы стали для нее не объектом благотворительности, а дорогим другом, если позволите мне эту откровенность, несмотря на то что завтра мы снова станем изображать врагов.

– Я понимаю, и мне жаль, – тихо сказала Хлоя.

Люк улыбнулся в ответ на это непроизвольное извинение, и какое-то время они сидели в тишине, как два товарища, которые понимают друг друга слишком хорошо, чтобы нуждаться в словах.

– Виржиния – продукт другой эпохи, – наконец продолжил он со вздохом, – и даже она не была бы так решительно настроена нарушать правила, если бы знала, что это отразится на ее потомках.

– Да, я думаю, что, если бы у нее была дочь, она не стала бы пренебрегать этими правилами. Когда жизнь другого существа так безраздельно зависит от твоей репутации, все начинаешь видеть в ином свете, – со вздохом согласилась Хлоя.

– Хотите сказать, что наши девочки меняют нашу жизнь?

– Да.

– Рано или поздно нам придется поговорить об этом, – предупредил Люк.

– Нет, ваша дочь – это ваша забота, а судьба моей дочери касается только меня. Нам не о чем говорить, милорд.

– Нам придется поговорить обо всем, – произнес Люк так непреклонно, как он умел, когда печаль и усталость давили на него слишком сильно, чтобы он мог терпеть возражения.

– Нет, я сделаю все, чтобы этого не произошло, – прошептала Хлоя себе под нос, однако он услышал ее в этом интимном полумраке. Огонь почти погас, но, когда Люк хотел, он мог читать мысли Хлои как открытую книгу.

– Вы помните тот день, когда впервые увидели меня? – как бы невзначай спросил он.

В одно мгновение январский сумрак исчез, и они снова купались в потоках летнего тепла. Самая позорная из всех ее шляпок болталась у Хлои за спиной, и любопытный взгляд Люка невольно зацепился за незнакомку, шагавшую по дорожке к дому его тетушки.

Она только что вышла из аккуратного домика кормилицы своей дочери, воодушевленная надеждой на то, что Верити наконец достаточно подросла, чтобы через неделю ее можно было забрать в дом. В тот роковой день мир казался ей светлым и счастливым. А потом она посмотрела вверх и встретила пару мужских глаз изумительного серого цвета, и к надежде, наполнявшей Хлою после долгой зимы, прибавилось чувство трепетной радости.

– Куда вы идете, моя прелестная дева? – беспечно спросил Люк, как будто в этот день в его жизни не было никаких забот.

– Я иду в Лондон, чтобы повидаться с королевой, – ответила она, вдруг почувствовав себя легкомысленной девочкой, и убрала с глаз непослушные локоны цвета золота, решив не обращать внимания на их непокорный каскад, спадавший у нее по спине.

– Можно мне с вами? – спросил он, и это произошло. Ее сердце открылось ему навстречу. Смеющиеся глаза темноволосого виконта Фарензе обещали самое невозможное в тот миг, когда они встретились как равные, которыми должны были быть, но уже не были.

– Слишком хорошо, – грустно призналась Хлоя и уставилась на огонь, чтобы глаза не выдали воспоминаний о том, кем они могли стать друг для друга.

В их глубине больше не таились мечты о сказочных замках где-то в Испании. И откуда бы им там взяться, когда она десять лет убеждала ту мечтательную девочку, что между лордом Фарензе и матерью Верити Уитен не может быть ничего общего.

– Если бы все было иначе и тогда и сейчас, – печально добавила она, и ей послышался с трудом сдерживаемый им стон сожаления о том, что могло бы быть, если бы не их дочери и их обязательства перед ними, делавшие все невозможным.

– Пора перестать делать вид, что мы ничего не значим друг для друга, миссис Уитен.

– Нет, только так мы можем защитить себя. У меня есть Верити, у вас Ив, и это всегда будет непреодолимой преградой для того, чтобы мы стали друг для друга чем-то иным, кроме господина и служанки. И вы это знаете. А теперь, прошу меня извинить, после такого тяжелого дня вы, должно быть, утомлены и хотите поскорее с ним покончить, – со скромным поклоном сказала Хлоя.

В сгустившемся полумраке, отбрасывавшем тень на лицо Люка, она видела только его белую рубашку с воротником и черным галстуком. Ей так хотелось бы иметь право подойти к нему, ощутить ладонями прохладный лен, а под ним горячее мужское тело, дать Люку утешение, которое в этот скорбный день не мог ему дать никто другой. Но она утратила это право в тот день, когда родилась Верити, поэтому, спрятав руки в своих черных юбках, Хлоя замерла в ожидании прощальных слов, которые освободят их обоих от этого жгучего разочарования.

Глава 9

– Я и правда устал, – со вздохом сознался Люк Уинтерли, словно стыдился своей слабости.

– Вы всего лишь человек, милорд, как бы вы ни пытались доказать обратное. Вам нужно хорошенько выспаться после тяжелой дороги, ночного бдения и всего, что пришлось пережить сегодня, – ответила Хлоя.

– Да с тех пор, как я увидел вас, мне ни разу не удавалось спокойно спать под этой крышей, – раздраженно выпалил он, как будто только полный идиот мог предполагать, что он способен сделать это теперь.

Она предложила ему все, что могла, не поступясь своей честью, – тепло и понимание, а он швырнул их ей назад, словно они только разозлили его. Невозможный человек. Такой непохожий на всех остальных людей.

– Я должна вернуться к своим обязанностям, – сказала Хлоя, как от ожога отдернув руку, которую машинально протянула ему.

– Клянусь богом, если я пожму вашу руку, вы не обрадуетесь, – проскрежетал Люк сквозь стиснутые зубы.

– Потому что я сохраняю хладнокровие и говорю разумные вещи? Если так, вы просто глупец.

– Так давайте посмотрим, до какой степени доходит моя глупость. Тогда, может, в следующий раз вы будете осторожней в выражениях, – грубо бросил он таким хриплым голосом, что губы Хлои невольно изогнулись в дрожащей улыбке.

Это был милорд Фарензе в своем самом медвежьем обличье, и ни один другой мужчина не мог бы вызвать в ней эту бурю чувств. Ее руки кололо от желания дотронуться до его атлетического тела, погладить его лицо, запустить пальцы в длинную гриву цвета воронова крыла, прижать к себе и слиться с ним в поцелуе, чтобы заново увидеть, как он отзовется на ее прикосновение, на ее чувства.

Искушение сделалось таким сильным, что все ее ощущения обострились в блаженном предвкушении этой близости. Как знаком, соблазнителен и опасен он был. Желание стать с ним одним целым захватило Хлою с непреодолимой силой, все тело вспыхнуло, как от удара молнии. Она наклонилась к нему…

Нет! Тело чуть не подвело ее, как десять лет назад. Тогда Хлое мучительно хотелось быть любимой. Неудивительно, что полный горечи и сдержанной силы, красивый лорд Фарензе пробудил в ней самые безумные мечты, с которыми она должна была покончить. Он смог сделать это и теперь, одним своим присутствием показав, что ее мир никогда не будет застрахован от любви. Но у нее есть дочь, которая важнее и его, и ее самой, и всего остального.

Все, что могло испортить репутацию Хлои в глазах общества, ударило бы по Верити. И все же с каждым разом ей все труднее становилось одерживать победу в этой битве. Как будто этот дорогой ей человек так глубоко проник в ее чувства, что ей никогда не освободить-с я от магии взгляда, прикосновения и легкого аромата мужского одеколона Люка Уинтерли. Его мрачность и сдержанность, нежность и резкость – все в нем западало в самое сердце с такой неотвратимостью, что один его запах говорил ей о том, что он – ее любовь до самой смерти.

Нет, она должна выиграть это сражение, и тогда навсегда освободится от соблазна. От мысли, что она больше никогда его не увидит, глаза Хлои наполнились слезами. Разве не станет она жалеть себя все годы, что ждут впереди? Голос шептал: отдайся тому, что так нужно вам обоим, и тебе не будет так больно. Но голос лгал.

Отбросить осторожность и поддаться невероятному наслаждению одной ночи любви и больше никогда не увидеть его, не почувствовать, не ощутить, как его тело отвечает ей? Одной мысли о Верити хватило Хлое, чтобы отшатнуться, сказать «нет» и стоять на своем. Потому что она знала, одной ночи никогда не будет достаточно.

– Нет, милорд, из нас могла бы выйти отличная парочка глупцов, но я приложила слишком много усилий, чтобы стать той респектабельной женщиной, какая я сейчас, вопреки всем сплетням и недоверию, с которым вы и многие другие отнеслись ко мне, когда я приехала сюда с ребенком на руках. Я не могу поддаться недостойным посулам такого джентльмена, как вы, и пустить все по ветру, – сказала она с безрассудной улыбкой, призванной разрядить напряжение.

– Неужели вы считаете меня подлецом, способным взять то, что не дается по доброй воле? – возмутился Люк, отказываясь вместе с ней улыбнуться тому, что на самом деле было совсем не смешно. – Я никогда не преследовал горничных и не пытался вырвать поцелуй у бедной гувернантки, которая не могла дать мне отпор. И никогда этого не сделаю, – выпалил он и отошел от нее к тлеющему очагу, как будто больше не мог выносить их близости.

– Я не сомневаюсь в вашем благородстве, но именно вы всегда утверждали, что, оставаясь здесь, я даю повод для пересудов.

– Вы не служанка, – отрезал он.

– Попробуйте сказать это своим гостям или хотя бы другим слугам.

– Мы оба знаем, что вы лишь изображали из себя компаньонку, а затем экономку, чтобы заморочить другим голову. Если бы вы действительно родились, чтобы быть прислугой, я никогда не относился к вам иначе, чем хозяин. Но вы сами открыли для меня сезон охоты на правду, и вам придется взглянуть ей в лицо. Нет, постойте и выслушайте меня. Я должен узнать, кто вы на самом деле, прежде чем это выяснит кто-нибудь другой, и тогда нам придется пожениться, чтобы спасти ваше доброе имя.

– Я никогда не требовала от вас такой жертвы, и довольно копаться в моей жизни. Или экономка не может просить у своего господина так много?

Презирая себя за дрожь в голосе, Хлоя почувствовала, как страшная усталость придавила ее к земле. Но она решила сопротивляться до последнего, пока не сядет в наемную карету со всем своим багажом.

– Мне кажется, вам лучше присесть, пока вы не свалились с ног! – рявкнул Люк, стремительно подойдя к Хлое, чтобы подхватить ее на руки, потому что ей грозило именно то, о чем он говорил.

После прошлой ночи она знала, как соблазнительно ощущение чьей-то заботы. Что значит почувствовать нежное прикосновение к своему лбу, прислониться к сильному мужскому телу, чтобы черпать в нем силы после изнурительной тяжести последних дней перед смертью Виржинии. Ей так хотелось позволить себе это, дать Люку удержать ее мир на самом краю.

– Со мной все хорошо, – прошептала Хлоя, стараясь отогнать дурноту, делавшую ее такой слабой рядом с мужчиной, перед которым ей никак нельзя было проявить слабость.

– Конечно, так хорошо, что вы предпочитаете спать урывками по полчаса и пребывать на грани обморока, вместо того чтобы довериться мне. Я вижу, какая вы крепкая, миссис Уитен. Ваше пепельно-серое лицо так и пышет здоровьем, а под глазами лежат черные тени. Неужели вы не видите, что мне необходимо помочь вам? – продолжил Люк так, словно ему было больно признавать это. – Неважно, кем мы могли бы или не могли бы стать друг для друга, я не могу позволить вам уехать отсюда и остаться одной в большом мире, как будто мне нет дела до того, что с вами будет, когда вы покинете этот дом.

– Я не буду одна, – возразила Хлоя в ответ на его мрачную откровенность по поводу ее решения.

– Виржиния говорила мне, что отложила некоторую сумму, достаточную для оплаты обучения вашей дочери, к тому же Верити идет небольшой доход, которым она сможет воспользоваться при необходимости. Так что теперь вам не нужно зарабатывать на содержание своей дочери, и вы можете вернуться к своим родным.

– Мне не к кому возвращаться, – призналась Хлоя.

– У вас нет никаких родственников?

– Никого, кого бы заботило, что станет со мной или с Верити, – устало сказала Хлоя.

– Однако кто-то проявляет в отношении вашей дочери дьявольское любопытство. Бир кин полагает, что по дороге из Бата за каретой следили, – пояснил Люк.

– Моя семья не стала бы интересоваться нами, даже если бы они знали, что мы здесь, – ответила она.

– Скажите мне, кто они, и я заставлю их это сделать, – произнес Люк с такой надменной решимостью, что Хлоя едва сдержалась, чтобы не потянуться и не поцеловать его.

– Они для меня умерли, как и я для них. – Хлоя поняла, что больше не может просто так сидеть и позволять ему вытягивать из нее секреты. Позабыв про дурноту, она принялась ходить по комнате. – Я никогда не поеду туда, где мою дочь не ждут, – сказала она Люку, когда они снова оказались рядом.

– Значит, она действительно дитя любви? – спросил он с неожиданной нежностью и без малейшего осуждения в голосе, когда, остановив Хлою, встал перед ней, не давая ей двинуться вперед, иначе как упершись в его могучее тело.

Хлое до боли хотелось избежать ответа на этот вопрос, но мысль о Верити не позволила. Вместо этого она, словно защищаясь, собралась с силами, обхватила себя руками, не понимая, будет ли для нее обидным или болезненным сказать «нет».

– Я не знаю, – невольно произнесла Хлоя, так разволновавшись, что правда невольно выскользнула наружу. – Нет, не верно. Конечно, я знаю. Я знаю это слишком хорошо, – преувеличенно громко произнесла она.

– Она не ваша дочь, верно? – спросил Люк, яростно сверкая глазами, в которых отражалось все, что он чувствовал. – Верно? – резко потребовал он ответа, как будто солгать ему было куда большим грехом, чем родить Верити вне брака, в чем он подозревал Хлою.

– Нет, – настаивала она, и в этом была своя правда. – Верити моя дочь.

– А я архиепископ Кентерберийский, – насмешливо возразил он.

Хлоя пожала плечами и устремила невидящий взгляд в окно, глядя из мрака в еще большую темноту, как будто пыталась не обращать внимания на присутствие этого разгневанного мужчины у себя за спиной. Вместо чересчур реального Люциуса Уинтерли она увидела перед собой в блестящем оконном стекле его смутный образ.

Даже слабый свет в комнате резко контрастировал с чернотой за окном, и их отражение представило ей обыкновенную маленькую и очень бледную женщину и могучего мужчину, который мог бы принадлежать ей, если бы самым главным в жизни Хлои не был ребенок. Мужчина был задумчив, сосредоточен и совершенно незабываем. Никому, кто хоть раз сталкивался с лордом Фарензе, не пришлось бы напрягать память, чтобы вспомнить, кто он такой. Его невозможно было забыть, даже если захотеть.

– Мне все равно, кто вы такой. Верити – моя дочь, – солгала она.

– Я понимаю, что она ваша дочь точно так же, как Ив фактически дочь Брэн, – сказал Люк с какой-то новой нежностью в голосе. – Независимо от причины, заставившей вас это сделать, признав Верити своей, вы сделали даже больше, чем Брэн.

– У меня не было выбора. Она мой ребенок.

– Хватит делать из меня дурака. Я был им целых десять лет, стараясь держаться от вас подальше ради ее и вашего блага. Теперь я понимаю, почему ваши глаза полыхнули таким гневом, когда десять лет назад вы велели мне убираться к черту с моими бесчестными намерениями. В вас говорила стальная решимость любой ценой обеспечить безопасность себе и своему ребенку. Полагаю, что вернуться домой для вас равносильно признанию в своем падении.

– Да. Для меня нет никакой дороги назад. Стоило Верити попасть к ним в руки, и в какую-нибудь несчастную ночь, вроде этой, она оказалась бы брошенной на пороге ближайшего приюта. Если бы мне вдруг захотелось вернуться домой, они нашли бы способ избавиться от нее в первый же момент, когда я отвернусь, – бросила ему Хлоя. В ее охрипшем голосе звучали обида и печаль, которые она чувствовала, узнав страшную правду о том, как родные приняли известие, что Верити не умерла при тяжелых родах.

– Не думаю, что они смогли бы осуществить такой бесчеловечный план, чем бы ни угрожали в пылу гнева, – возразил Люк.

– Бросать нежеланных детей на произвол судьбы, дав им крохотный шанс быть найденными и выращенными из милости, – это каждодневный грех, совершающийся в мире, в котором презирают детей за грехи их родителей, – с горечью сказала Хлоя. – Да, они отвергли ее так же холодно, как если бы это был ненужный котенок, – закончила она, отказываясь делиться с Люком страшными подробностями появления Верити на свет, навсегда отпечатавшимися в ее памяти.

– А почему ее мать спокойно смотрела, как вы забираете ее ребенка? – спросил он с такой деликатностью, что правда сорвалась с губ Хлои, прежде чем ее разум успел воспротивиться тому, чтобы позволить Люку узнать о них так много.

– Ее мать была моей сестрой-близнецом, она умерла при родах, – пояснила Хлоя, и это горе такой тяжестью сдавило ей сердце, как будто все произошло вчера.

Люк понял, что она не хотела, чтобы кто-нибудь узнал об этом, по крайней мере до того, как Верити станет достаточно взрослой, чтобы услышать правду. Хлоя думала, что, если этот день когда-нибудь наступит, он принесет девочке только печаль, потому что, даже умирая, Дафна отказалась назвать имя отца своего ребенка.

– Ваша вторая половинка, – сказал Люк, как будто знал, что привязанность близнецов друг к другу гораздо сильнее той, что связывает обычных братьев и сестер.

– Мы были совсем не похожи, – с дрожащей улыбкой ответила Хлоя, вспоминая, как сильно отличались они с Дафной, несмотря на общий день рождения. – Я не могу вам передать, каково было всеобщее потрясение, когда выяснилось, что именно Дафна угрожала опорочить честь семьи, а не другая сестра, которой всегда предрекали плохой конец. Иногда мы ругались и дрались между собой как кошка с собакой, временами она позволяла мне отвечать за наши общие грехи, потому что я казалась для этого более подходящей. Одну из нас вполне могли наказать за двоих.

– И вы делили ответственность за грехи поровну?

– Более или менее, – осторожно призналась она.

– Вы считались паршивой овцой и расплачивались за это, верно? – спросил Люк, как будто знал, что тумаки и проклятия сыпались на Хлою чаще за сестру, чем за нее саму, потому что она нуждалась в одобрении окружающих гораздо меньше, чем ее сестра.

– Что, если и так? Мы были вдвоем и редко удостаивались чужого внимания, наша няня умерла следом за нашей матерью. Дафна старалась мне помочь, принося еду и книги, когда мне запрещалось их давать, или придумывала какое-нибудь новое развлечение, чтобы повеселиться после моего очередного наказания. Я не была святой, мы обе были безрассудны и непослушны. Думаю, тетушки имели право говорить, что мы для них тяжкое бремя. Наши братья были гораздо старше. Они винили нас в смерти матушки, хотя мама умерла, когда нам исполнилось пять, и это все равно что винить Верити во всех грехах, совершенных Дафной. И не смотрите на меня так, я была не настолько наивна, чтобы не знать, что у нее был любовник, но я никогда не ловила ее на месте преступления, не видела любовных писем, не слышала тайных признаний, что позволило бы мне узнать, кто он.

Поняв, что рассказала слишком много, Хлоя заставила себя вернуться в настоящее и бросила на Люка возмущенный взгляд за то, что он вернул ее в прошлое, о котором ей до сих пор тяжело было вспоминать.

– А ваш отец? – спокойно спросил Люк, как будто они вели светскую беседу, а не разговор о том, как, даже не начавшись, закончилась ее юность. – Что он? – снова спросил Люк, задумавшись о том, как могла сложиться жизнь Хлои и Дафны, если бы отец дал им хотя бы половину той любви, с какой Люк относился к своей дочери. – Где он был?

– Его не было. Он всегда заявлял, что не может нас видеть, потому что мы слишком болезненно напоминаем ему о нашей матери, но позже я узнала, что ее тело еще не успело остыть, как он поселил в своем городском доме любовницу. Так или иначе, но он проводил все время в Лондоне, Брайтоне или в своем главном поместье в Нортамптоншире, куда нам приезжать не разрешалось. Многие годы мы видели отца очень редко до тех пор, пока не доставили ему такую неприятность, на которую даже он не мог не обратить внимания.

– И что он сделал, когда вспомнил о том, что у него есть дочери, которых он бросил на произвол судьбы?

– Он вернулся назад. – Хлоя невольно вздрогнула. Обхватила себя еще крепче, вспоминая страшный день его возвращения.

Люк усмехнулся:

– Полагаю, ему пришлось это сделать, раз ваша сестра носила ребенка.

Хлоя повернулась к Люку, взбешенная его настойчивостью. Однако еще до того, как гневные слова сорвались с ее губ, он смутил ее, сняв нагретый его горячим телом сюртук и обернув им ее плечи.

– Вы замерзнете, – попробовала возразить она и, утопая в тепле и соблазнительной мягкости шелковой подкладки, с наслаждением вдохнула неповторимый запах чистого мужского тела, лимонной воды и сандалового дерева.

– Не забывайте, я крепкий северянин, – сказал он с кривой усмешкой.

Как она могла не хотеть его, когда Люк стоял перед ней, такой мужественный и притворно циничный, заставляя ее сердце биться от страсти к нему? Теперь, когда он остался в жилетке без рукавов, невозможно было не заметить ширину его плеч и силу стройного зрелого тела. Хлоя представила его двадцатилетним молодым мужем глупой маленькой дебютантки, которой не хватило ума понять, за какого красивого мужчину она вышла, и невольно задумалась, что было бы, если бы они встретились и поженились, когда сама она была юной, импульсивной и глупой.

Невозможно, Хлоя, он почти на девять лет старше тебя и стал отцом и овдовел, когда ты еще сидела на школьной скамье, одернула она себя. И все же ей никак не удавалось выкинуть из головы мысль о том, что, если бы он дождался, пока она вырастет, сейчас все могло быть по-другому. В свои двадцать шесть и ее семнадцать его твердость могла бы стать надежной опорой, когда одиночество и жажда любви Дафны разрушили жизнь сестер-близнецов Тиссели. Несбыточная мечта. Хлоя отмахнулась от этой фантазии о любви и браке с Люком и попробовала посмотреть на нее глазами других людей. Она снова вздрогнула, представив себе усмешки и издевки, с которыми ей пришлось бы столкнуться, если бы их застали в этой комнате.

– Подойдите ближе к огню, – мягко сказал Люк, заметив, что Хлоя по-прежнему дрожит как осиновый лист.

Он не мог знать, что она дрожала от страсти к нему и не могла найти чем занять руки, тянувшиеся к нему. В своей девственно чистой белой рубашке и простой элегантной жилетке из черного шелка, так явно подчеркивавшей его узкую талию, в мягком свете огня, который он разжег для нее, Люк Уинтерли был живым воплощением соблазна.

Как же ей хотелось обхватить его руками и стоять, прижавшись к нему, пока не пройдут боль и печаль. Хлоя сказала себе, что это нежное выражение его лица всего лишь сочувствие, которое он испытывал бы к любой другой девушке, оказавшейся такой одинокой. У него была юная дочь, и он понимал, какие обязательства Хлоя взяла на себя, когда ей пришлось выбирать между своей прежней жизнью и жизнью Верити.

Почти наверняка Люк решил бы спасти Дафну, если бы встретил их в тот роковой час. Внезапно Хлоя ощутила приступ ревности, когда она подумала, в какое восхищение его привела бы ангельская красота ее светловолосой улыбчивой сестры.

Хлоя почувствовала стыд за то, что Люк Уинтерли стал значить для нее больше, чем когда-то значила сестра. До тех пор, пока она впервые не взглянула в глаза Верити и, вопреки фактам, не стала матерью, этот человек мог сделаться для нее более важным, чем любой другой для девушки с такой непростой наследственностью.

Глава 10

– Миссис Уитен, вам не кажется, что за время нашего знакомства вы могли хотя бы один раз подойти сюда и как следует согреться?! – рявкнул Люк в своей излюбленной манере, отчего весь мир вокруг нее закружился и перевернулся вверх дном. Его вид господина-всего-сущего-вокруг-него показался Хлое таким привычным, что она немедленно вернулась в настоящее и обнаружила, что оно нравится ей куда больше, чем так долго преследовавшее ее прошлое.

– Мне надо отдать вам сюртук и уйти, – со слабой улыбкой пролепетала она этому человеку, который теперь смотрел на нее с таким нескрываемым волнением, что у нее разрывалось сердце.

– Чушь, – отрезал он, взмахнув рукой, как будто отмахивался от всех правил и договоренностей, которые разделяли хозяина и служанку. – Мне важно знать, кто вы на самом деле, чтобы я мог заставить вашего идиота отца понять, что он натворил, и исправить это. Он по меньшей мере обязан положить вам содержание, чтобы вы могли растить свою племянницу, как леди, каковой являетесь сами. Виржиния освободила его от необходимости содержать свою внучку, но это не снимает с него обязательств в отношении дочери, хочет он этого или нет.

– Он доказал, что мы с сестрой для него умерли, когда отослал нас в самое отдаленное место, которое смог найти, чтобы никто не видел, как сестра родит Верити. К тому же больше года назад я видела в газетах сообщение о его кончине, так что вам не удастся заставить его исполнить свой долг, лорд Фарензе.

– Люк, – нетерпеливо поправил он Хлою. Как бы ей хотелось, чтобы она смогла называть его так. – Если бы этот негодяй был жив, я сказал бы ему: «Ведите себя, как подобает джентльмену, а не то…», его счастье, что он был старше меня, иначе я закончил бы словами: «…я убью вас своими собственными руками», – сказал Люк мрачным рокочущим голосом, звук которого подействовал на нее сильнее, чем слова.

– Благодарю вас.

Хлоя не могла сдержать дрожь в голосе, когда попыталась найти слова, чтобы выразить, что она почувствовала, осознав его заботу. Она потеряла так много из того, что могла бы иметь, будь судьба добрее к ней, но всегда говорила себе, что Верити значит больше, чем все это. И еще Хлоя понимала, что, случись ей стать юной дебютанткой, ее девичий выбор едва ли был бы мудрым.

Она могла бы шокировать общество своими безрассудными выходками и необузданным нравом. Но ее сослали на богом забытую ферму вместе с беременной сестрой, прежде чем они смогли по-настоящему познакомиться со светской жизнью, и ей не пришлось думать о том, как заслужить одобрение света. Согласно мнению отца и тетушек, одна сестра-близнец не могла быть представлена обществу в отсутствие другой. Хлоя гадала, как они объяснили исчезновение обеих сестер Тиссели, хотя сомневалась, что кто-нибудь вспомнил об их существовании.

– Я не хочу, чтобы меня жалели, – с усилием добавила она.

– Неужели я могу жалеть девушку, которая отказалась отвернуться от беспомощного младенца, как велел ей убийца? Или сердиться на вас за то, что вас вынудили отвергнуть все, на что вы имели право, толком даже не вкусив этого? Если бы я услышал вашу печальную историю от кого-то другого, я мог бы пожалеть вас, но сейчас я могу лишь высказать свое уважение вашему мужеству, а также то, что меня не удивляет, что с другими вы были столь же упрямы, как и со мной.

– Думаю, я должна сказать вам спасибо. Однако сейчас ваши родные и друзья, должно быть, собрались в гостиной и гадают, куда вы подевались, поэтому нам пора оставить эту тему и заняться текущими делами. У вас есть гораздо более неотложные заботы, чем возиться с экономкой и ее печальным прошлым, – заметила Хлоя.

– У меня есть только один родной человек – это Ив, и только один настоящий друг из всех присутствующих. Кроме них, меня больше никто не интересует, – угрюмо сообщил Люк.

– А у меня есть десятилетняя дочь и моя репутация, которую нужно беречь, – ответила Хлоя. Похоже, ее слова вывели Люка из состояния «короля-в-своем-собственном-королевстве».

– Мы оба теперь знаем, что это неправда, – возразил он и вместо того, чтобы уйти, как она просила, подошел к Хлое и наклонился над ней.

– Строго говоря, Верити моя племянница, а не дочь, но вы понимаете, что эта правда ничего не меняет.

– Разве? – удивился Люк с той прямотой и страстностью, которые, как подозревала Хлоя, он всегда скрывал под личиной холодного самообладания, пытаясь обмануть весь свет. – Неужели для вас действительно нет разницы между вчера и сегодня в том, что касается «нас», миссис Уитен? Сегодня я знаю, что вы никогда не были безумно влюблены в человека, который оставил вас одну с ребенком, когда вы едва встали со школьной скамьи. Что вы никогда не отдавали всю себя без остатка во власть желаний и нетерпеливой страсти другого мужчины, как любовница отдает себя любовнику. Если для вас это ничего не значит, то я ошибаюсь в вас, как ошибался десять лет назад или вчера, когда увидел вас бледной и опечаленной из-за утраты моей тети и дома, где вы прожили десять лет и где я, вопреки всему, захотел вас с такой силой, что эта страсть не остыла по сей день.

Хлоя стояла как вкопанная, силясь придумать какую-нибудь фразу, которая вернула бы их к разговору господина и служанки, но так ничего и не произнесла.

– Вы проглотили язык? – насмешливо спросил Люк в ответ на ее молчание.

Ее разозлило нетерпение в голосе, с которым он ждал, что она придумает какой-нибудь благовидный предлог.

– Нет, – спокойно ответила она, – мне нечего вам возразить.

– Неужели вы даже не скажете мне: «Нет, никогда больше не смотрите на меня с такими мыслями и не напоминайте о том, о чем только что подумали»? Неужели вы даже не станете отрицать, как делали с самого первого дня, когда мы встретились, что мы всегда хотели стать любовниками?

– «Нет» – это для меня так же ясно, как и для вас. С самого первого момента, увидев вас, я позволила себе на секунду пожалеть о том, что должна ставить Верити выше своих чувств и желаний. Ее существование делает для меня невозможным поддаться тому, чего мы оба хотим.

– Стать моей любовницей? – безжалостно настаивал он, как будто должен был услышать от нее эти слова, как воздаяние за десятилетие разочарований.

– Да, – наконец признала Хлоя, понимая всю неуместность благопристойной лжи в этот день.

– Я мог бы совратить вас еще тогда, если бы проявил настойчивость, но я этого не сделал.

– О да, лорд Фарензе, вы очень благородны, – сказала Хлоя полунасмешливо, полусерьезно, как будто его холодное, но справедливое замечание ничуть не задело ее.

– Люк, – снова поправил он, словно решил, что она должна произнести имя, которым Хлоя никогда не смогла бы называть его. Это показалось ей жестоким, и она бросила на него сердитый взгляд.

– Я не стал совращать вас, потому что вы были так молоды и беззащитны, и это унизило бы нас обоих. У вас нет права упрекать меня, мы оба знаем, что я погубил бы девственницу, если бы оказался менее щепетилен. Кроме того, мне самому тоже надо было растить дочь, и я хотел, чтобы она уважала своего отца, когда станет достаточно взрослой, чтобы узнать, что говорят о нем люди. Когда настал бы такой день, я не смог бы смотреть ей в глаза, будь вы моей любовницей, – настойчиво продолжал он, как будто ему было важно, чтобы Хлоя поняла, что у него есть своя версия ее упорного сопротивления.

Разве вы не знаете, что полмира уже считает меня бессердечным чудовищем, чья холодность довела его маленькую беззащитную жену до того, что она погубила себя, путаясь с каждым франтом и распутником в городе? – продолжил Люк, как будто хотел наконец открыться кому-нибудь. Вот только почему это должна была быть Хлоя, по-прежнему связанная по рукам и ногам тем решением, которое приняла холодной и звездной январской ночью много лет назад?

Это было до того, как я заставил ее уехать с полудюжиной любовников на континент в попытке укрыться от моего ужасающего равнодушия к ним и к ее отъезду, – закончил он, как будто эта насмешка над самим собой могла защитить тогдашнего молодого Люка Уинтерли от унижения, которому подвергла его жена. – Что бы сказали в обществе о негодяе, который совратил экономку своей тетушки, старавшуюся в одиночку растить ребенка?

– Я очень сомневаюсь, что вас хотя бы минуту заботило мнение этих глупцов, – отозвалась Хлоя. А что еще она могла сказать о тех, кто не видел, что его жена, должно быть, совсем лишилась рассудка, отказавшись от такого мужа, как Люк Уинтерли?

– Я стараюсь не обращать на них внимания, но мне нельзя забывать о дочери.

– Покажите мне их, и я им все объясню.

– Я бы не решился, – сказал Люк, скорее восхищаясь ее неукротимым духом, чем осуждая ее за это проявление своеволия, недопустимое для женщины, как всегда делали ее тетки.

– Конечно, они были бы чрезвычайно оскорблены такой отповедью со стороны миссис Уитен или леди Хлои… – Она запнулась, когда поняла, что неосторожный язык чуть не выдал ее.

– Вот очередное подтверждение тому, что сегодня день невероятных откровений, – тихо произнес Люк, как будто и не думал требовать или подталкивать ее к откровенности, а наткнулся на это признание по чистой случайности.

– Если мне не изменяет память, вы сами назвали меня леди в самом начале этого неподобающего разговора, – напомнила ему Хлоя.

– Да, помню. Должно быть, я в самом деле обладаю интуицией джентльмена, и нам стоит ее ценить.

– А может, и не стоит, – возразила она, задумчиво снимая с себя его теплый сюртук и протягивая Люку с надменным взглядом, который должен был поставить ее собеседника на место. Если он хотел, чтобы на свет снова явилась леди Хлоя, то кто она такая, чтобы лишать его удовольствия от этого сомнительного знакомства?

Люк улыбнулся, как нашкодивший мальчишка-школьник, и, набросив на себя сюртук, с демонстративным удовольствием вдохнул оставшийся на нем аромат, как прежде тайком сделала Хлоя.

– Неужели вам никогда не хотелось пуститься со мной во все тяжкие, леди Хлоя? – предположил он, как будто все эти десять лет для нее существовала такая возможность.

– Миссис Уитен не имела на это права из-за своего ребенка и из-за той доброты, которой ее окружила ваша тетушка и в которой она так нуждалась, чтобы выжить.

– Но ей хотелось?

Слова лжи уже сложились в сознании Хлои, но по какой-то причине она не смогла их произнести. Вместо этого она посмотрела Люку в глаза. В них сверкали гордость и тоска десяти лет разлуки.

– Но она все равно сказала бы НЕТ, – ответила Хлоя с максимальной холодностью, на которую была способна.

– А я говорю: не сейчас, но уже скоро, – сказал Люк, как будто он так хотел, и так должно было случиться.

– Только в ваших мечтах, милорд, – возразила Хлоя, но как же ей хотелось, чтобы он об этом мечтал.

– Не зарекайтесь, леди Хлоя. Вы не даете мне покоя и делаете это слишком долго, – предупредил Люк, посмотрев на нее так, что мог бы растопить своим взглядом ледник, если бы они по неосторожности там оказались.

– Я теперь не леди Хлоя, а потому желаю вам приятно провести вечер, лорд Фарензе. Вас ждет обед, и, к своему великому сожалению, я не смогу сегодня разделить с вами удовольствие от охоты на экономок, – сказала она, прежде чем выплыть из комнаты с таким видом, как будто ни ее достоинство, ни ее тайны ничуть не пострадали.

Позже Хлоя с удивлением обнаружила, что прошло всего полчаса с тех пор, как она застала его сидящим в темноте, и, похоже, никто не заметил, что они пробыли наедине так долго.

Люк посмотрел туда, где только что стояла леди Хлоя-неизвестно-кто, и с трудом удержался, чтобы не вскрикнуть, умоляя ее остаться. После признаний, которые он, словно цирюльник клещами, вырвал из нее, он чувствовал, что обошелся с ней жестоко, но главного это не меняло. Люк всегда подозревал, что Хлоя благородного происхождения, но никак не мог понять, как знатному человеку удалось избавиться от двух дочерей без громкого скандала.

Без сомнения, Люку теперь еще сильнее хотелось уложить в постель эту благородную девственницу, однако сделать это, не потеряв последнюю каплю чести, он мог, только женившись на ней. Люк задумался, посмел бы он взять себе такую жену, если не любил ее всей душой. Хлоя с сестрой росли, как дикая трава на болотах. Ее почти сразу после школы заставили принять на себя бремя материнства, когда девушка еще не успела осознать, как ее красота и бесстрашие притягивают к ней мужчин, пока не появился он, подвергая опасности и ее, и себя.

Теперь, узнав ее историю, Люк радовался тому, что десять лет назад он, прислушавшись к голосу совести, оставил в покое ту неопытную девушку, которой на самом деле была Хлоя.

Люк рассеянно провел рукой по своим темным волосам и снова принялся ходить туда-сюда, как волк в клетке. Сдвинув брови, он остановился возле книжной полки, где стояла книга пэров. Его так и подмывало взять ее и найти какого-нибудь графа, у которого были дочери-близнецы. Подумав, он решил, что, рассказывая свою печальную историю, Хлоя была слишком взволнована, чтобы лгать ему, да и кому бы пришло в голову, что леди Хлоя станет изображать служанку ради того, чтобы спасти свою маленькую племянницу?

Люка поразило, что две таких красавицы сестры могли исчезнуть из поля зрения местного общества и никто не стал задавать вопросов. Должно быть, их отец обладал огромным влиянием или был таким отпетым негодяем, что к нему не решились обратиться за объяснением. Сжав кулаки, Люк шагал взад-вперед, сгорая от желания наброситься на того, кто должен был заплатить за одиночество и страх, которые пришлось пережить Хлое после того, как она отказалась бросить ребенка умершей сестры.

Не имея возможности выместить свою ярость на вещах, принадлежавших Виржинии, он схватил пустой бокал из-под бренди и швырнул его в огонь. Это не помогло, да Люк и не ждал, что поможет. Если бы он целый день скакал, едва не загнав жеребца, или вступил в долгую схватку с кем-нибудь из профессиональных бойцов в клубе «Джексоне боксинг», это могло бы снять напряжение, но разбитый бокал ничуть не уменьшил его желания вытащить мертвеца из могилы и сплясать на его костях.

Сделав несколько глубоких вдохов, чтобы успокоиться, Люк напомнил себе, что пережил ужасный брак и унизительное расставание с женой без того, чтобы крушить мебель или разорять кладбища. Он вспомнил, как Памела делала все возможное, стараясь довести его до срыва. Теперь все было совершенно иначе, и больше всего его мучило, что по какой-то нелепой причине Хлоя винила в произошедшем себя.

Могла ли она остановить свою легкомысленную сестру, выследив ее с любовником, прежде чем та забеременела? Нет. Очевидно, Дафна надеялась, что сможет проскакать по жизни, возлагая вину за свои грешки на плечи сестры, прежде чем упорхнуть дальше. Последний грех убил ее, а на долю Хлои выпало больше и тревог и печалей, чем смогла бы вынести в одиночку любая другая девушка. Люк выругался, ощутив недостойное удовлетворение от мысли, что ни один мужчина не прикасался к девушке, которую он так отчаянно хотел; это желание превратилось в постоянную боль, которая никогда не отпускала его до конца, какие бы расстояния ни разделяли их.

Он улыбнулся, но тут же скривил губы, чтобы от самого себя скрыть свою нежность, и решил, что ему угрожает опасность превратить Хлою в святую. Однако ничто не было так далеко от правды об упрямой, своенравной и несговорчивой леди Хлое, скорее походившей на воинственную фурию.

Если бы ее жизнь сложилась иначе, на нее бы уже обратили внимание, она была бы у всех на устах, как Виржиния, до того, как вышла замуж. Люк вспомнил заказанный его дядей Виржилом после свадьбы портрет жены, где она была изображена во всем блеске, и мысленно представил себе Хлою в шелках и атласах, спадавших с ее прекрасных белых плеч и лишь наполовину прикрывавших упругую высокую грудь. Желание вскипело в нем от одной мысли о том, как она возлежит на диване в голубой гостиной в открытом вечернем платье. Если бы потомкам захотелось увидеть образ его виконтессы, Люк приказал бы написать Хлою в одном из ее наглухо закрытых платьях. Он никогда бы не позволил какому-нибудь молодому художнику с горящими глазами увидеть его леди в таком обольстительном наряде. Резко вздохнув, Люк с удивлением подумал, как далеко завело его воображение, но потом замер как вкопанный, когда понял, что за мысль овладела каждой клеткой его души. Его разум подавал панические сигналы, но все его существо наполнялось счастьем от сознания, что он может провести остаток жизни с этой удивительной женщиной.

Придя к заключению, что он не может ни дать ей уйти, ни сделать ее своей любовницей, даже если она согласится, Люк понял: ему остается либо женитьба, либо сумасшедший дом.

– Проклятье! – громко рявкнул он, нахмурив свои черные брови и поняв, что, должно быть, действительно похож на зловещего лорда Винтера, которым его окрестили светские острословы после того, как он в последний раз появлялся на балу в Лондоне, сопровождая Виржинию.

Люк смачно выругался, шагая взад-вперед по библиотеке, как будто мог найти ответ в одном из ее сумрачных углов. Если бы у него хватило смелости попросить эту женщину выйти за него, она устроила бы ему несносную жизнь. Движимый страстью, опьяненный прелестями ее прекрасного тела, роскошных волос и загадочных фиалковых глаз, он мог на время забыть себя до полного умопомрачения. Но какую пользу этот одурманенный идиот мог принести своей дочери и всем тем, кто его окружал?

В какое-то мгновение Люк чуть не поддался своим фантазиям, но вспомнил постоянную погоню Памелы за «любовью» и содрогнулся, поняв, что страстное желание обернулось ненавистью между ним и Памелой, когда прошел их первый юношеский пыл и закончился медовый месяц и Люк понял, что больше не в состоянии выносить капризов своей молодой жены. Поэтому он должен вернуть леди Хлою в ее семью, а затем найти себе подходящую виконтессу, как только Ив будет готова пойти по жизни своей дорогой.

Глупец, сказал себе Люк, нагибаясь, чтобы расшевелить догорающий огонь, если ты дашь ей уйти, твоя жизнь навсегда останется холодной и мрачной, как эта комната. Он вздрогнул от этой мысли и, ощутив слабый отголосок аромата Хлои, с наслаждением вспомнил, как она стояла в его сюртуке, как будто не могла отказать себе в этой близости. К черту! Люк не хотел жить без нее, и ему нужна была жена. Если ему удастся уговорить ее выйти за него замуж, они будут радоваться каждому новому дню. Без нее эти дни будут такими же сумрачными, как эта январская ночь. Так что он теряет?

* * *

– А теперь, когда предварительная часть завещания леди Виржинии оглашена, мы можем перейти к основной части, – несколько театрально проинформировал собравшихся мистер Палсон, старший партнер фирмы «Палсон, Скотт и Питерс».

Хлоя представила себе, какие спектакли он устраивает в библиотеках по всему графству, изображая мудрого семейного адвоката, и удивилась, почему она еще здесь, когда всю прислугу уже отослали, сообщив, что бывшая хозяйка о них не забыла.

Окинув взглядом джентльменов, Хлоя гадала, что они думают по поводу присутствия экономки в таком избранном обществе. Мистер Джеймс Уинтерли, маркиз Мантень, лорд Фарензе и лорд Лекемптон имели полное право быть здесь, поэтому она обменялась взглядом с единственным персонажем, не вписывающимся в эту компанию, – неприметным молодым человеком, на вид чуть младше тридцати лет.

Чужак походил на скромного стряпчего средней руки, однако его холодный взгляд заставлял присмотреться к нему поближе. Хлоя заключила, что он тертый калач, и удивилась, зачем мистеру Палсону понадобилось, чтобы его младший партнер присутствовал в поместье Виржинии. Мистер Питерс едва заметно улыбался, когда старейшина фирмы произносил свою речь, периодически делая паузы, дабы усилить драматический эффект, и Хлоя задумалась, почему он кажется ей таким непривлекательным.

Она едва заметно кивнула ему в ответ, признавая в нем такого же, как она, аутсайдера, и тут же почувствовала на себе взгляд лорда Фарензе, казалось готовый прожечь насквозь большой белоснежный кружевной чепец, который она надела этим утром, зная, что теперь Виржиния уже не сможет возражать против него.

Несмотря на все уважение к желанию своей бывшей хозяйки, чтобы она одевалась соответственно статусу высоко ценимой компаньонки, Хлое хотелось как можно лучше скрыть свое истинное происхождение после слишком откровенных признаний, которые она сделала Люку прошлой ночью.

Глава 11

– Продолжайте, любезный, – ворчливо поторопил адвоката старинный друг и бывший поклонник леди Виржинии лорд Лекемптон, – у нас нет ни времени, ни желания выслушивать торжественные речи.

– Полагаю, я должен отправиться в обратный путь до наступления ночи, – нахмурившись, ответил мистер Палсон, давая понять, что не следует указывать мастеру, как ему делать свою работу.

– Вовсе нет, Палсон, вы должны остаться, – возразил лорд Фарензе, бросив на Хлою тяжелый взгляд, чтобы та подтвердила его готовность оказать гостеприимство.

– Спальни для вас готовы, джентльмены, и наши лакеи с радостью послужат вам в качестве камердинеров, – сказала она в надежде, что Кэррант не спалил их простыни в своем рвении сделать карьеру слуги джентльмена.

– Вы очень добры, лорд Фарензе, мэм, – ответил мистер Палсон с поклоном, показавшимся Хлое очаровательным в своей старомодности, несмотря на то что лорд Лекемптон фыркнул, как недоброжелатель в театральной постановке. – Однако продолжим, поскольку документ действительно достаточно сложный и нуждается в пояснениях. Леди Виржиния оставляет свое состояние мисс Уинтерли, однако ее высочество сделала ряд весьма необычных распоряжений в отношении каждого из вас… – Он сделал паузу, чтобы усилить эффект от своих слов.

– Мне не нужно ни пенни из ее чертовых денег, – сказал лорд Лекемптон.

– Вот и прекрасно, милорд. Ее высочество завещает вам все вино из винных погребов своего супруга, – закончил маленький адвокат, и Хлоя увидела, как на лице старого пэра появилась озорная улыбка.

– Это же самые лучшие коньяки и бренди Виржила. Да благословит ее Господь. Я буду вспоминать их обоих, откупоривая очередную бутылку, – сказал он и решительно заморгал. – Надеюсь, больше я вам не понадоблюсь? – Лорд Лекемптон запнулся и, прикрывшись носовым платком с траурной каймой, сделал вид, что кашляет.

– В случае отказа других бенефициаров принять предназначенную им часть поместий вы назначаетесь распорядителем состояния мисс Уинтерли до ее замужества или до достижения ею двадцати пяти лет. Но если вы хотите уйти, то больше ваше имя в этом необычном документе не упоминается, – ответил мистер Палсон.

– Хорошо, хорошо, видите ли, мне что-то попало в глаз, – пояснил лорд Лекемптон и вышел из комнаты, чтобы привести себя в порядок после этого доказательства глубокой привязанности со стороны Виржинии.

– Теперь, миссис Уитен и джентльмены, мы переходим к сути последней воли ее высочества, и, какой бы эксцентричной она вам ни казалась, это именно то, чего она хотела. Леди Виржиния оставила несколько писем, которые должны быть вручены одно за другим. Первое письмо будет вручено сегодня, второе – после того, как первый джентльмен выполнит то, о чем просит леди Виржиния, или вернет его назад поверенному, и так далее, до тех пор, пока не будет вручено последнее письмо. На исполнение каждой задачи отводится не более трех месяцев, и по завершении соответствующего им квартала должно начаться выполнение следующей. Надеюсь, вы меня поняли?

– Будь я проклят, если я понял, – сказал Джеймс Уинтерли, и взгляд, который он бросил на Хлою, говорил, что, если бы ее здесь не было, он не ограничился бы таким скупым комментарием.

– Леди Виржиния считала, что мы должны вести себя хорошо, Джимми, – пожав плечами, отозвался лорд Мантень.

– Я занятой человек, – буркнул лорд Фарензе, и Хлоя подумала, не в этом ли причина, почему ее покровительница потребовала, чтобы прошло три месяца, прежде чем Люк вступит в права виконта.

– В то время, которое ее светлость отвела каждому из вас на выполнение задания, – спокойно пояснил адвокат, – вы сможете воспользоваться услугами Питерса и употребить его таланты наиболее полезным для себя образом. В вашем случае, лорд Фарензе, он мог бы выступить в роли земельного агента, чтобы дать вам возможность сконцентрировать свою энергию на другом. Мой младший партнер обладает способностями, которые я не всегда могу одобрить, однако недавно он помог герцогу Детингэму провести ряд конфиденциальных расследований, а также передал в руки правосудия берфилдских злоумышленников.

– Вы, должно быть, весьма непопулярны в определенных кругах, Питерс, – заметил лорд Мантень с оттенком уважения, скрывавшимся за легкой улыбкой.

– Только если они узнают обо мне, – ответил тот, бросив на старшего партнера долгий взгляд, заставивший маленького адвоката заерзать в своем кресле.

– Я уверен, что ни слова об этом не выйдет за пределы этой комнаты, – выпалил мистер Пал сон, но, судя по тому, как он вспыхнул, ему было совестно, что в погоне за внешним эффектом он так проболтался.

Хлоя тоже покраснела, заметив на себе любопытные взгляды четырех джентльменов.

– Конечно, я не скажу ни слова, – пообещала она, в очередной раз гадая, зачем она здесь.

– Что касается той роли, которая отводится вам, миссис Уитен, – сказал адвокат, словно прочитал ее мысли. Он нацепил на нос очки и так пристально уставился в пергамент, лежавший перед ним, словно силой воли мог изменить написанные там слова. – Леди Виржиния оставляет вам все свои драгоценности, за исключением тех, которые завещаны ее родным и друзьям, а также все свои личные вещи, которые не завещаны другим.

Хлоя позволила себе вздохнуть, с трудом подавив желание заплакать. Будучи экономкой, она бы никогда не смогла надеть изысканные украшения, изготовленные для знаменитой красавицы во времена ее мятежного девичества, или воспользоваться великолепными objets d’art, которыми супруг Виржинии осыпал свою возлюбленную, но обладать ими значило для нее очень много.

– Как это любезно и щедро с ее стороны, – сказала она, недоумевая, зачем ей позволили услышать так много, вместо того чтобы сразу сообщить то, что ее касается, и попросить удалиться.

– Не уходите, миссис Уитен, я не закончил, – продолжил мистер Палсон, и Хлоя, снова опустившись на стул, вопросительно посмотрела на него. – Во всем этом странном предприятии, где джентльмены должны друг за другом выполнять задания леди Виржинии, предполагается наличие распорядителя. В течение последующих двенадцати месяцев этот человек контролирует вручение писем и денег, за что ему назначается щедрое вознаграждение. Мне поручено объявить, что эта роль отводится вам, и возражения не принимаются.

– Мне? – с трудом пролепетала Хлоя.

– Да, если вы посмотрите на эту часть документа и подтвердите свое настоящее имя, – закончил он.

Хлоя замерла с открытым ртом.

– Но как она узнала? – беззвучно прошептала она.

– Прошу вас, вы подтверждаете? – Мистер Палсон указал на абзац документа, где аккуратным почерком значилось, что экономкой и компаньонкой леди Виржинии является леди Хлоя Бетани Тиссели, старшая дочь седьмого графа Кроудейла, скончавшегося в Кэррауэй-Корт, графство Девон.

Хлоя молча кивнула, но потом поняла, что для юриста этого недостаточно.

– Да, это мое имя, – подтвердила она, высоко подняв голову. – О чем еще просила вас сообщить ее высочество? – спросила она.

– Только о том, что она слишком долго складывала два и два, и непонятно, куда при этом подевались ее мозги. Впрочем, кто знает, что ей было известно или неизвестно о каждом из нас? Я не любитель отгадывать загадки.

– Намерен ли кто-нибудь из вас сообщить мне, кем является особа, служившая здесь экономкой последние десять лет? – возмущенно потребовал лорд Фарензе.

– Не сейчас, – ответила Хлоя.

– Значит, позже, – уточнил он. Или это была угроза?

– И кто тот счастливец, которому предназначена первая бомба от Виржинии? – растягивая слова, произнес лорд Мантень.

Хлоя уже начала кое-что различать за его притворным ленивым безразличием и почувствовала, как его интерес переместился с нее на собственные ожидания, что из всех избранных Виржинией джентльменов именно он должен стать первым исполнителем ее воли.

– Первым в списке леди Виржинии значится лорд Фарензе, но ему предоставлено право уступить свое первенство в случае, если ему нужно время, чтобы уладить свои дела, – ответил мистер Палсон, и в его взгляде мелькнуло что-то похожее на усмешку.

– Нет у меня такой необходимости. Так в чем заключается мое так называемое задание? – резко потребовал Люк, и Хлоя не смогла удержаться от слабой улыбки в ответ на скептический тон его низкого голоса.

К счастью, все остальные смотрели на него, как будто не могли понять, кто находится с ними в одной комнате: пламенный мятежник или внезапно забывший о приличиях аристократ.

– Вы забываете, что я не отвечаю за эту часть предписаний, милорд. Не сомневаюсь, что миссис Уитен проинформирует вас о вашем задании, как только прочтет адресованное ей письмо леди Виржинии и разберется в отведенной ей роли.

– Если вообще разберусь, – сквозь зубы процедила Хлоя, пытаясь спокойно усидеть на стуле и стряхнуть с себя волнение оттого, что все эти знатные мужчины одновременно уставились на нее.

– Вам будет непросто сохранять свое инкогнито и держать в узде такую банду авантюристов, миссис Уитен, – предупредил мистер Джеймс Уинтерли с кривой усмешкой, которая показалась Хлое очаровательной, когда она уловила в его серо-зеленых глазах отдаленное сходство с глазами старшего брата.

– Тем не менее на данный момент я миссис Уитен и прошу вас уважать мое решение. – Она заставила себя произнести эти слова как можно тверже, содрогнувшись от мысли, какой скандал вызовет ее разоблачение.

– Неужели я так этого никогда и не узнаю? – спросил лорд Фарензе, с хмурым видом наклоняясь, чтобы расшевелить огонь в камине.

– Если я сочту, что могу без опаски стать кем-то, кроме экономки, вы будете в числе первых, кто об этом узнает, милорд, – бросила она. – А теперь могу я получить свое письмо?

Маленький адвокат учтиво поклонился.

– Извольте, мэм, – любезно произнес он, передавая ей запечатанный конверт, как будто это была драгоценность короны. – Мне сказали, что здесь вы найдете самые важные пункты, любые подробности можно обсудить позже.

– Есть одна вещь, которую вам удалось обойти, – сказал Люк, бросив на мистера Палсона такой долгий тяжелый взгляд, что Хлоя невольно восхитилась мужеством маленького адвоката, который не вздрогнул.

– Милорд?

– Кто ваш четвертый рыцарь Круглого стола? Или вы хотите сохранить его имя в секрете, пока мы не сделаем какую-нибудь глупость, гоняясь за драконами, к вящему удовольствию моей покойной тетушки?

– Боюсь, в данный момент я не могу сказать, кто он.

– Скажите уж, что не хотите. Но, бога ради, почему?

– Потому что я сам не знаю, – объяснил маленький адвокат.

Хлоя решила, что он говорит правду, хотя в это трудно было поверить, принимая во внимание его незаурядные актерские способности.

– Значит, нам не удастся призвать его в счастливое воинство героев имени Виржинии.

– Мне дали четыре конверта, милорд. На трех указаны ваши имена, и они будут переданы миссис Уитен, когда она об этом попросит. На четвертом конверте леди Виржиния поставила вопросительный знак и сказала, что миссис Уитен объяснит мне, кому он предназначен, когда получит инструкции и решит, что этому человеку настало время выполнить свое задание. Вы будете первой, кому предстоит узнать этот секрет и сохранить его, мэм, и мне очень жаль возлагать на вас такую ответственность, – сказал мистер Палсон, нахмурившись с видом искренней озабоченности.

– Леди Виржиния никогда не оставила бы мне задание, с которым я не в состоянии справиться.

– Она настаивала, что вы справитесь с любым предприятием, за которое возьметесь, – признал он.

Лорд Мантень засмеялся, а потом криво усмехнулся, как будто предлагал Хлое не обижаться.

– Подозреваю, что это тактичный способ сказать, что вы упрямы как мул и обладаете умом острым как нож, миссис Уитен, – сказал он и понимающе кивнул в сторону мрачного как туча лорда Фарензе.

– Если бы я была такой умной, то не служила бы здесь экономкой, лорд Мантень, – ответила Хлоя, грозно сдвинув брови.

Однако в это время его усмешка растянулась в насмешливую улыбку. Мантень покачал головой.

– Тем не менее никто не нашел вас здесь, верно? – сказал он, как будто уже одно это было достижением.

Хлоя придерживалась того же мнения, поэтому подняла голову чуть-чуть выше.

– Не пытайся подлизываться к ней. Пусть миссис Уитен прочтет письмо Виржинии, чтобы я мог провалить свой подвиг и снова заняться тем, чем мне действительно положено заниматься, – недовольно проворчал лорд Фарензе, но, когда он встретился глазами с Хлоей, под его внешней холодностью она разглядела множество других сложных эмоций, которые виконт старательно прятал от остального мира.

– Чем раньше я прочту письмо, тем раньше вы получите свое, милорд.

– Горите желанием от меня избавиться? – пробормотал он и, встав со своего места, прошел мимо нее, показывая остальным, что пора оставить ее с мистером Палсоном, чтобы они могли начать это веселенькое дельце.

– Конечно, – ответила Хлоя, подняв брови, как будто это было совершенно очевидно.

– Обманщица, – шепнул Люк, наклонившись так близко, что едва не коснулся языком ее уха, а затем выпрямился и бросил на нее взгляд, полный предостережений и угроз.

– Я знаю, – одними губами произнесла она, как только Люк наконец вышел из комнаты в сопровождении сводного брата, лучшего друга и таинственного мистера Питерса.

– Я должен оставить вас, чтобы вы прочли это послание, леди Хлоя, – сказал мистер Палсон, бросив на нее один из своих коронных мягких взглядов. – Надеюсь, вас никто не побеспокоит.

– Маловероятно, – пробормотала Хлоя, когда замер звук тихо закрывшейся за маленьким адвокатом двери, и с сомнением взглянула на толстый конверт.

Сидеть здесь в надежде, что все как-нибудь рассосется, если она не станет его вскрывать, явно не имело смысла. Хлоя сломала знакомую печать с изображением двух сплетенных V от Виржила и Виржинии, и со смешанным чувством страха и нетерпения вперила взгляд в аккуратно написанное послание своей умершей хозяйки.

Моя дорогая девочка… – начиналось оно, и Хлоя, увидев знакомый изящный почерк Виржинии, с трудом удержала подступившие слезы, заставив себя сосредоточиться на том, что ее хозяйка и друг хотела сообщить ей.

Вы стали для меня дочерью, хотя, возможно, мне следует называть вас внучкой, раз уж вы настолько моложе меня. Я не смогла подарить Виржилу ребенка, но, когда в доме появились вы и Верити, я почувствовала, что он одобрил бы ваше присутствие здесь. Если бы он на самом деле был с нами, то стал бы настоящим прадедушкой для вашей дочери, потому что восхищался бы ее сообразительностью и проделками еще больше, чем я.

Хлоя моргнула и несколько минут невидящим взглядом смотрела в окно, пока не справилась со своими эмоциями и не смогла продолжить чтение.

Я понимала, что вы родились в более родовитом окружении, чем семья сельского викария, о которой вы упомянули, когда впервые появились в Лодж. И поскольку мне не понравилась ни одна из претенденток, присланных агентством, я закрыла глаза на вашу очевидную ложь и удовлетворилась тем, что мне понравились вы, а потом и Верити, когда вы забрали ее от кормилицы. Кстати, это тоже выдало вас, дорогая Хлоя, поскольку вы ни за что не поручили бы свое дитя другой женщине, если бы не отсутствие молока. А ведь у вас его не было, верно?

Хлоя снова прервала чтение и тряхнула головой, словно хотела успокоить беспорядочный водоворот мыслей, которые всколыхнули слова умершей хозяйки. Она подозревала, что временами Виржиния сомневалась в правдивости выдуманной ею истории своего происхождения, но никак не рождения Верити.

Вы были очень осторожны и не давали мне ни малейшего ключика к разгадке вашего настоящего имени. Так продолжалось до тех пор, пока несколько месяцев назад я не получила известие от леди Тайверли, которая шепнула мне про возмутительное происшествие в семействе Руперта Тиссели, и я догадалась, кто вы такая. Теперь я должна была продолжить свои поиски и вскоре нашла способ заставить вашего брата признаться, что он вместе с вашим отцом и бесхарактерным младшим братом трижды замышлял выбросить свое же родное существо на съедение собакам, а потом вернуть оставшуюся в живых сестру и племянницу. Боюсь, я оказалась недостаточно благородна и слишком полюбила вас и вашего предполагаемого ребенка, чтобы решиться расстаться с вами, поэтому я постаралась как можно дольше не замечать, что лишь усугубляю вред, уже причиненный вам обеим.

В последние несколько недель я осознала, какую глубокую рану нанесла вам, отказываясь делать то, что помогло бы вернуть вам ваше законное место в жизни. Я люблю вас и моего внучатого племянника со всей силой, которая мне отпущена, но, видимо, себя я люблю больше, чем вас обоих. Я вижу, как вы даже сейчас качаете головой, отказываясь верить в то, что между вами и Люком может быть что-то общее. Но я умею читать в вашем упрямом сердечке и молю Бога, чтобы вы оба увидели то, что слишком долго пытаетесь не замечать.

Хлоя окинула взглядом комнату, как будто хотела проверить, не наблюдает ли за ней дух Виржинии. Если бы покойная родилась в другую эпоху и в менее знатной семье, ее могли бы обвинить в колдовстве, с содроганием подумала она. Смела ли Хлоя всерьез задуматься о своих чувствах к Люку Уинтерли? Что-то подсказывало ей, что это может произойти уже скоро, но сейчас, держа в руках письмо Виржинии, она тряхнула головой, чтобы отогнать эти мысли. Впрочем, письмо не сильно помогло ей в этом потому, что каждое второе слово было о нем.

Если вы когда-нибудь решитесь снять свое боевое облачение и подумать, кем вы с моим дорогим Люком могли бы стать друг для друга, прошу вас, забудьте о мелочах и станьте наконец счастливой, моя милая Хлоя. Что до ваших братьев и других членов семейства Тиссели, то это их дело – исправлять то, что они сделали или не сделали, бросив вас одну растить ребенка вашей сестры как своего собственного. Подобные вещи прекрасно улаживались другими знатными семьями испокон веков. А поскольку вы – две девочки были брошены расти как придется, такое небрежение непременно должно было закончиться плохо.

Я надеюсь, что ваши братья провели последние десять лет с чувством глубокого стыда за себя после того, как вы доказали, что лучше и сильнее их обоих. Впрочем, я почему-то сомневаюсь, что в них осталась хоть капля чести. У вас есть совесть и доброе сердце, Хлоя, в то время как другие члены семьи Тиссели были готовы совершить убийство, оставив бедняжку Верити на холодных ступенях где-нибудь подальше от собственного гнезда. И я совершенно уверена, что они бы это сделали, если бы вы не выкрали ее и не сбежали, как вор, под покровом ночи.

Пенелопа Тайверли старая болтушка, но она была крестной вашей сестры, и я уверена, что она больше никому не расскажет эту историю. Ей просто хотелось облегчить свою совесть, поведав старой подруге ее матери, как неловко она чувствует себя во всей этой драме. Мои годы, похоже, располагают к откровенности, независимо от того, хочу я ее или нет, но, пожалуйста, не сочтите, что эта история стала широко известна в обществе. Я знаю, что это не так, и взяла с Пенелопы слово нигде ее не рассказывать. Из того, что она не видела, кто живет у нее под носом, я делаю вывод, что вы не были близки с крестной матерью своей сестры, и мне жаль, что ваша матушка не выбрала для вас такую крестную, которая помогла бы вам, когда пришлось исчезнуть.

Хлоя нетерпеливо развязала ленту, державшую ее вычурный чепец и, швырнув эту тугую удавку в темный угол, потерла разболевшиеся из-за нее виски. Она печально посмотрела на золотисто-рыжие пряди, выбившиеся из тугого пучка, и подумала, не объясняет ли их цвет различия между ней и ее белокурой, как ангел, сестрой. Должно быть, их мать решила, что Дафне нужна добросердечная крестная, а Хлоя может обойтись холодной, пуритански сдержанной кузиной, которая, считая ее неуправляемой безбожницей, отказалась от Хлои задолго до того, как та ушла из Кэррауэй-Корт с Верити на руках.

Глава 12

Хлоя подумала о словах Виржинии и решила, что Господь послал ей самую лучшую в мире крестную, и ей показалось, будто рука покровительницы погладила ее непослушные кудри, словно подтверждая ее мысли.

Теперь поговорим о ребенке. Я осознаю свою вину в том, что вы столько лет были отлучены не только от своей семьи, которая не стоит вас, но и общества в более широком смысле. Я проклятая старая грешница, чем больше я узнавала вас, тем меньше мне хотелось расставаться с вами и Верити. Теперь я чувствую, что мой путь почти пройден и времени осталось мало, так что не смейте горевать и плакать обо мне, моя девочка. Я подготовила свою совесть к тому, чтобы подумать о своих грехах чуть более серьезно, чем мне нравится, и сделаю все возможное, чтобы искупить самый тяжкий из них. Речь идет о вас и моем дорогом Люке, потому что я в конце концов поняла, почему он шарахается от Фарензе-Лодж, как от чумного барака. Та маленькая себялюбивая тварь, на которой он женился, убедила его, что он бессердечное чудовище, потому что не пожелал потакать ее капризам. Но я добровольно отказывалась видеть те чувства, которые он уже давно питает к вам.

Мне очень жаль, что я не догадалась обо всем раньше, дорогая Хлоя. Конечно, Люк увлекся моей красивой молодой компаньонкой и не мог позволить себе оставаться в доме, который я так люблю, больше, чем на пару дней, потому что здесь жили вы, а он благородный глупец. Не надо снова качать головой и думать, что я сошла с ума. Загляните поглубже в свое и в его сердце, прежде чем решитесь разбить их. Я подозреваю, Люк считал, что, если он решится на неравный брак, это навредит обеим вашим дочерям. Естественно, ведь бедняга понятия не имеет, что вы равны ему, а возможно, даже выше его по происхождению. Легенда гласит, что Тиссели были византийскими князьями до того, как обосновались в Англии, где стали знаменитыми полководцами.

Хлоя все же покачала головой, но не потому, что Виржиния лелеяла мечту о любви, связывавшей ее компаньонку с лордом Фарензе, а потому, что знала: предком Тиссели был варвар-пират, который захватил в плен вдову крестоносца, возвращавшуюся в Англию, чтобы потребовать назад свои земли, прежде чем их отберет король. Пират влюбился в эту леди и сам стал ее пленником. Она вышла за него замуж, привезла к себе домой и, чтобы отпугнуть тех, кто пытался отнять у них Кроудейл, сочинила легенду. Хлоя разрывалась между гордостью за своего предка-разбойника и сомнениями, насколько союз между их семьями показался бы Уинтерли удачным, если бы они узнали правду. Вести свое происхождение от пары отчаянных авантюристов, положивших начало длинной череде игроков, пройдох, а то и откровенных воров, – не лучший повод для гордости.

Так или иначе, но я слишком долго была глупой в отношении вас и Люка. Но недавно во время одного из его кратких визитов в Фарензе-Лодж мне представился случай увидеть вас вместе, и я поняла, что вы влюблены в него не меньше, чем он в вас, даже если вы сами этого не осознаете. Было бы еще большим грехом с вашей стороны отвергнуть любовь, чем, забыв обо всем, отдаться ее радостям. Годы бегут слишком быстро, так воспользуйтесь своей красотой и молодостью, чтобы добиться счастья, которого вы заслуживаете. Умоляю вас, не совершите ошибки, позволив чужим грехам встать между вами и человеком, который действительно достоин вас. Общество примирится с Верити, как и с вашей приемной дочерью, если Люк сделает то же самое. Он поистине благородный человек, поэтому, дорогая Хлоя, пожалуйста, не делайте ему больнее, чем сделала его проклятая жена за время их злополучного брака.

Вскоре вы узнаете, что существуют и другие вещи, которые надо исправить, хотя эта беспокоит меня больше всего. Прошу вас, не отказывайтесь от той роли, которую я вам отвела. Я намерена заставить вас открыть моему внучатому племяннику то, что вы, скорее всего, сохранили бы в тайне, но что должно выйти наружу.

Хлоя вздохнула и поняла, что, вопреки ожиданиям, леди Виржиния была вовсе не так тверда в том, чтобы открыть Люку происхождение своей экономки. Стараясь не замечать прискорбной дрожи в руках, Хлоя снова взяла письмо умершей хозяйки, чтобы прочитать последнюю страницу.

Упрямая независимость – это очень хорошо, но она грозит ужасным одиночеством, а для вас, кроме всего прочего, может представлять опасность. Получив наследство, ваш брат Кроудейл попал в плохую компанию, поэтому будьте осторожны, если под видом раскаяния он захочет забрать вас с Верити домой. Прошу вас, не отталкивайте Люка, когда он придет к вам с вопросом, кто вы такая, а ему придется это сделать, когда он получит письмо, которым я начинаю свой год загадок. Надеюсь и молюсь, чтобы он стал замечательным. Существует четыре несправедливости, которые необходимо исправить, и я благодарю Господа, что Он даровал мне время понять, что так не может длиться вечно.

Итак. Я верю, вы сделаете все возможное, чтобы убедиться, что мой грех бездействия исправлен. Вы лучше, чем была я, дорогая, и, в придачу к острому уму, обладаете добрым сердцем. Помните, Люк совсем не тот угрюмый монстр-отшельник, каким считают его в свете. Если вы сомневаетесь в моих словах, посмотрите, как он любит и балует свою дочь. В самом худшем случае у вас будет год, чтобы решить, как вам поступить, но я надеюсь и молюсь, чтобы вы выбрали достойного мужчину и лучшее будущее.

Прощайте, дорогая, живите хорошо и будьте счастливы. Никто не заслуживает Господнего благословения больше, чем вы с моим упрямым внучатым племянником.

Хлоя уронила письмо к себе на колени и, посмотрев в соседнее окно, с удивлением увидела сумерки, хотя, читая последние слова письма Виржинии, совсем не замечала, что ей не хватает света. Она подумала, как будет смотреть в глаза лорду Фарензе после того, как прочла это послание, и решила, что просто отдаст предназначенное ему письмо и уйдет, чтобы он мог его прочитать.

* * *

– Вот ваше задание от леди Виржинии, милорд, – сказала Хлоя Люку. Она выглядела такой хрупкой, что, казалось, стоит ему дохнуть посильнее, и она рассыплется.

Люк не спешил брать письмо из ее протянутой руки, пока она не посмотрела ему в глаза и он не увидел в них вызов. Так-то лучше. Это была его Хлоя, яростная и готовая драться со всем миром, если он угрожал тем, кого она любит. На том долгом пути, которым они десять лет шли навстречу друг другу, ему все же удалось узнать ее.

– Подозреваю, что моя двоюродная бабушка тоже задумала свести нас, миссис Не-Уитен. И это несмотря на то, что у меня почти не было времени видеться с вами, – сказал Люк, не отводя глаз и надеясь, что она ему поверит.

– Прочтите свое письмо, – ответила Хлоя с покорным жестом, который должен был бы продемонстрировать ее руки с длинными пальцами и изящными запястьями, если бы она не была его упрямой Хлоей и не желала ничего демонстрировать.

– Останьтесь, – приказал Люк, обхватив ее тонкую руку своей ладонью, и потянул к элегантному маленькому дивану у камина, у которого они сидели прошлой ночью. – Вы совсем замерзли, – упрекнул он Хлою, потирая ее ледяные пальцы, чтобы хоть немного согреть их.

– Дело не во мне. Вам надо прочесть свое письмо. Поймите, моя задача в том, чтобы удостовериться, что вы это сделали, – ответила она, и от ее пустого взгляда у него заныло сердце.

– Думаю, один раз мы можем себе позволить ненадолго отложить свои обязанности, не так ли? Посидите со мной, Хлоя, позвольте, чтобы о вас позаботились хотя бы один раз в жизни.

– Я не хочу, чтобы вы занимались этим только потому, что у меня нет никого другого.

– Если не считать наших дочерей, моей усопшей тетушки и Мантеня? Я считал, что Том слишком ленив, чтобы беспокоиться о ком-то, кроме себя, но теперь он вдруг проснулся и говорит, что я должен как следует присматривать за вами, пока не появился какой-нибудь другой мужчина, который сделает это за меня. Даже мой брат, занятый только собой, хочет быть уверенным в том, что вы не пострадаете в результате этого странного предприятия, а Палсон уже готов удочерить вас, если вы откажетесь от своего места в этом доме.

– Они очень добры.

– Я вам говорю, что окружающие люди хотят о вас заботиться, а вы отвечаете, что они очень добры? Вы решили, что всегда должны только давать?

– Это делают все матери, – ответила Хлоя, пожав плечами.

– И отцы, – добавил Люк и, поскольку ее руки были зажаты в его руке, обнял свободной рукой застывшие плечи Хлои, чтобы хоть немного согреть ее своим теплом.

– Но я не ваша дочь, – возразила она и воинственно дернулась, пытаясь освободиться из его объятий, но не смогла стряхнуть его руку, на что он ответил злорадной улыбкой.

– Миссис Уитен, разве вы не чувствуете, что я смотрю на вас как на совершенно зрелую женщину, не связанную со мной никакими родственными узами? – спросил он, ощутив, как, несмотря на ее шелково-бомбазиновую броню, на этот поистине абсурдный чепец, который Хлоя кое-как водрузила на голову, поток неистового пламени, вспыхнув там, где соприкасались их тела, промчался по его телу.

– Хм, да, – признала Хлоя.

Люк ждал, что за этим последует очередная воинственная тирада. К его удивлению, она глубоко вздохнула и прижалась к нему, как будто хотела, чтобы он никогда не отпускал ее. Но осторожность подсказывала Люку, что радоваться рано. Хлоя искала успокоения. Только вчера они похоронили женщину, дававшую ей кров, безопасность и любовь все последние десять лет, тогда как остальной мир повернулся к ней спиной.

Возможно, если бы его приятель Мантень в трудный день подставил ей свое широкое плечо и предложил какое-то человеческое тепло, она отреагировала бы также. Горе и несправедливость слишком долго правили в ее жизни, и теперь, когда рядом не было Виржинии, мир снова превратился для нее в хаос. Возможно, успокоить ее ничуть не хуже удалось бы и хитрому старому Палеону, и даже, не дай бог, его брату Джеймсу.

Люк почувствовал, что мог бы уничтожить любого из них, если бы застал на своем месте. Он сидел не шелохнувшись, словно каменное изваяние, стараясь дать ей то, что хотела она, а не то, чего до боли жаждал сам. Хотя, возможно, они и не могли бы предложить ей ничего, кроме успокоения, ведь, похоже, никто, кроме него, так остро не замечал ее красоты и скрытой страстности и не хотел ее с такой силой. Люк слегка приподнялся в кресле и подвинул Хлою, чтобы не испугать ее слишком откровенным доказательством своей требовавшей удовлетворения похоти, которая всегда охватывала его рядом с ней, не говоря уже о том, когда она была в его объятиях.

– Я не хочу, чтобы вы заменяли мне отца, – прошептала она.

Люк не мог поверить собственным ушам.

– Хорошо. Я жажду вас с такой силой, что едва помню, как меня зовут, – признался он, с тревогой видя, что Хлоя смотрит на него так, как будто небо вот-вот обрушится ей на голову.

– Поцелуйте же меня, глупец, – приказала она.

– Охотно, – согласился он с чувством неизбежности в сердце и сделал это.

Чтобы сдержать рвущегося на волю зверя, Люк взял в ладони ее лицо, заметив, как контрастирует светлая женская кожа с его грубыми пальцами. Хлоя опустила ресницы, и Люк стал разглядывать их. Золотисто-рыжие на кончиках, они были темнее ее волос и такие длинные, что почти касались высоких скул, которые ему хотелось рассмотреть в мельчайших подробностях.

Но как он ни старался смирить свой мужской пыл, вглядываясь в черты ее лица, словно скупец в свои сокровища, это не помогало. Она была прелестной женщиной, а не тайным кладом мертвого золота. Люк испустил вздох желания, чувствуя, что они подошли к самому краю пропасти, и все равно не мог заставить себя отпрянуть назад. Он впился глазами в ее прекрасные розовые губы, прежде чем с благоговейным трепетом прильнуть к их влажной мягкости. И тогда они полетели с обрыва вниз, не зная, где и как приземлятся.

Только бы не испугать ее, не сделать ей больно, молил его внутренний голос, когда Хлоя немного отодвинулась от него, чтобы вздохнуть. Дай ей погрузиться в этот нескончаемый вихрь желания настолько, чтобы не бояться его.

– Чудесно, – услышал он собственный шепот, как будто пробовал изысканное вино, и внезапная вспышка смирения свела почти на нет возбуждение, от которого у него, казалось, уже начали обугливаться щеки. Глупо, упрекнул себя Люк и услышал, как это слово сорвалось с его губ, когда он на мгновение оторвался от ее нежного рта, чтобы вдохнуть немного воздуха. Он должен был как-то остановить тот напор, с которым вторгался к ней, словно обезумевший грубый бык.

– Если вы это мне, то и вы тоже глупец, – сердито произнесла Хлоя так близко от него, что Люк почувствовал ее дыхание на кончике своего языка, которым пытался облизнуть свои пересохшие губы.

– Не вы, а я, – прохрипел Люк и услышал, как она засмеялась. Ее смех грозил окончательно лишить его рассудка.

– Это я глупая, – возразила Хлоя, и эти слова прозвучали так, словно она попалась в ловушку желания так же безвозвратно, как и он. – Поцелуйте же меня как следует, глупец. Я не рассыплюсь.

– Вы нет, но я могу, – выдохнул Люк и стал делать это так, как хотелось им обоим, пока окончательно не забыл, кто он и как его зовут.

Хлоя погрузилась в таинства, превосходящие самые смелые фантазии, которые посещали ее после тех первых поцелуев десять лет назад. Даже после стольких лет, когда она до боли тосковала о нем, она оказалась не готова к этому. В ее безумных снах, которые после пробуждения Хлоя помнила лишь наполовину, не говорилось о том, что она будет чувствовать, когда этот единственный в мире мужчина станет целовать ее так, как сегодня. Теперь Хлоя понимала, что эти сны появлялись потому, что не было его самого – Люка Уинтерли, единственного мужчины, которого она любила. Это понимание пронзило ее, как молния, которую Хлоя чувствовала каждый раз, когда он прикасался к ней. Оно открывало ей множество возможностей, а может быть, боли, смешиваясь с ощущением полета в бесконечность, падения в любовь и совершенно новым ощущением хождения по раскаленным углям.

Он был единственным – ее Люк, ее любовь. Конечно, это было не больно, его губы на ее губах, его пленительные нежные прикосновения, когда он пропускал между пальцев пряди ее распущенных волос, как будто всегда любил это делать. Хотя когда он мог успеть это сделать?

Когда Люк раскрыл ей рот поцелуем, ее губы сами собой растянулись в улыбку. По части обольщения этот отшельник мог дать сто очков вперед любому завзятому волоките. Люк так ловко вытащил шпильки из ее волос, что Хлоя даже вздохнуть не успела, как густые волосы упали ей за спину, и теперь он, похоже, наслаждался, держа в руках их тяжелую копну. Свободной рукой Люк начал поглаживать Хлою по спине сквозь плотную золотисто-рыжую завесу. Он с восхищением пожирал глазами это проклятие ее детства, и радостная дрожь пробежала по всему ее телу.

Не переставая ласкать ее волосы, Люк коснулся кончиком языка ее раскрытых губ, как будто спрашивал разрешения, и Хлоя, затаив дыхание, раскрыла их еще сильнее в безмолвном «да». Люк был бы законченным глупцом, если бы не заметил белого флага в каждой ее клеточке, и она мысленно упрекнула себя за это, но его поцелуй, став еще крепче, мигом обратил все ее мысли в прах. Это был он, тот человек, о котором она так долго тосковала, томясь от желания и страсти. Прижавшись к нему еще сильнее, Хлоя сползла вниз, облокотившись спиной на диванные подушки, и удовлетворенно улыбнулась, когда почувствовала, что Люк последовал за ней. Она обхватила его свободной рукой и потянула к себе.

Удивительно, что могли сделать десять лет попыток прожить без этого человека, о котором она пролила столько слез. Тело Хлои вспыхивало в каждой точке, где они касались друг друга, хотя он старался держаться немного в стороне от нее, чтобы она не заметила всей силы его возбуждения. Блаженный глупец, неужели он не видит, как я млею от его неистового желания? Если Люк так сильно хотел ее, она могла втянуться в игру с огнем, языки которого уже лизнули ее лоно, напомнив о том, что в любви есть кое-что большее, чем поцелуи.

Внезапный всплеск неуверенности пробудил в ней совесть. Но Хлое так нравилось чувствовать, как этот могучий торс напрягается в ее руках, словно каждое ее прикосновение только усиливало его желание. Ей хотелось расстегнуть платье, развязать его галстук и сбросить этот прекрасно сшитый сюртук, чтобы подкрасться еще ближе, и в то же время ее голова разрывалась от гула голосов, не позволявших это сделать. Хлоя попыталась не обращать на них внимания. Каждое прикосновение к его гладкой горячей коже, покрывавшей твердые мускулы, восхищало ее. В эти краткие мгновения он принадлежал ей, был ее Люком.

Ей хотелось, чтобы они остались совсем без одежды. Теперь Хлоя чувствовала в себе достаточно привлекательности и даже какую-то доселе неведомую ей женскую обольстительность. А вместе с тем все причины, препятствующие этому, с новой силой осаждали ее сознание. Верити стояла на пороге жизни, и все ее юные мечты и надежды были бы похоронены, прежде чем она успеет понять, что может дать ей жизнь.

А тем временем Люк целовал ее сужающийся книзу подбородок, как будто в жизни не встречал ничего более восхитительного. Еще одна минутка, пообещала Хлоя своей совести, чувствуя, как ее набухшие груди уперлись в пуговицы его жилетки, как будто молили выпустить их из плена скромного платья и очень плотного корсета, в который она упрятала их по какой-то непонятной причине. Соски вдруг начали жить своей жизнью, наполнившись желаниями, о которых Хлоя не подозревала, пока они, съежившись, не отвердели, требуя удовлетворения.

Они томились и набухали в своем укрытии, и Хлоя невольно вздохнула, когда почувствовала, как от трения о прохладный шелк его черной жилетки они напряглись еще сильнее. Как хорошо было бы прикоснуться к его упругому голому телу, предательски нашептывал инстинкт. Хлоя застонала от одной мысли об этом, и в голове промелькнуло, какие еще наслаждения могли доставить ей его чувственные пальцы.

Похоже, Люк прочитал ее мысли, потому что он подвинулся еще немного ближе и теперь наполовину лежал на ней. Хлою пронзил восторг, когда ее жаждущие груди коснулись наконец тверди его мышц, а напряжение отвердевших до боли сосков сделалось почти невыносимым. Люк поднял голову и посмотрел на нее с таким выражением, что Хлоя поняла: скрывать свое возбуждение больше не имело смысла. Она встретила взгляд его серых глаз с выражением твердой решимости. Они хотели друг друга, как только могут хотеть женщина и мужчина. Ей бесполезно было противиться ему, делая вид, что он такой же мужчина, как все прочие. Люк был тот самый мужчина, единственный, кто мог стать для нее целой вселенной, заставить двигаться планеты и светить звезды и сделать всю ее жизнь прекрасной до самого конца, если бы только все было по-другому.

– Я так хочу вас, – шепнула Хлоя, заметив, как изменилось выражение его прекрасных серых глаз, в которых она наконец увидела чистоту его любимого северного неба, прозрачный прохладный простор вересковых пустошей и его любящее сердце.

– Вы знаете, что я схожу от вас с ума, – ответил он так мило и ласково, что Хлоя уже не могла отрицать столь очевидного факта.

– Люк Уинтерли, я хотела бы, чтобы у нас было все, что бывает между взрослой женщиной и взрослым мужчиной, – пробормотала она, больше не пытаясь скрывать от него ни своих желаний, ни своей любви. Он пробудил в ней какую-то порочную чувственность, о которой до сегодняшнего дня она даже не подозревала и которая теперь шептала ей о нескончаемом наслаждении, которое он мог дать ей, если бы они не были теми, кем были.

– Но? – вопросительно шепнул Люк, и понимание того, что между ними всегда существовало это но, хмурой тенью затуманило его прозрачный взгляд.

– Вы сами знаете, – ответила Хлоя, и ее глаза наполнились слезами.

– Да, знаю, – резко согласился Люк, словно это признание причиняло ему боль.

– Это не из-за вас, – сказала она, как будто это могло что-то исправить.

– Нет, это из-за меня, – возразил он и резко отпрянул в сторону. – Если бы я не был аристократом, у которого больше домов, чем нужно человеку для нормальной жизни, вы бы отдали мне сердце и душу, леди Хлоя-неизвестно-кто. Если бы я мог предложить вам достойную жизнь, скрытую от глаз общества, и свое сердце в придачу, вы бы вышли за меня замуж и были бы моей любовью до последнего дня. Но я Фарензе и всегда буду им, и вы не хотите видеть, кем мы могли бы стать друг для друга.

– О, я вижу, – дрожащим голосом произнесла Хлоя, – но я не сделаю этого. Вы не верите в любовь и поклялись, что снова женитесь только из соображений целесообразности. Но даже в самых безумных своих фантазиях вы не сможете сказать, что я подходящий для этого вариант.

Глава 13

– Все равно. Выходите за меня, – попросил Люк, глядя на нее упрямым, настойчивым взглядом.

– Вы даже не знаете, кто я, – заметила Хлоя, хотя ее сердце запело от радости, а в груди, похоже, навсегда поселилась стайка бабочек. Трепеща крыльями, они опустились ниже, нашептывая о неизведанных удовольствиях и нескончаемом наслаждении.

– Я знаю, что вы Хлоя, тетя Верити и ее мать во всем остальном, кроме того, что не вы произвели ее на свет. Я знаю, что вы готовы отдать все что угодно за тех, кого любите, не говоря уже о дочери своей сестры, которую вы так обожаете. Я был бы последним глупцом, если бы попытался разлучить вас. Как я могу это сделать, Хлоя? И как вы можете отказаться от тех рыжеголовых и по-ослиному упрямых детей, которые могут родиться у нас, если вы оставите вашу гордость и позволите им родиться?

– Мое имя настигло бы нас и больно ударило по вам и тем черноволосым неистовым созданиям, которые не смогут у нас родиться из-за меня, – грустно возразила она, чувствуя, как в воздухе между ними повеяло холодом.

Они сидели рядом на маленьком диванчике, как будто специально созданном для того, чтобы двое любовников могли скоротать на нем зимний вечер.

– Неужели я даже не заслуживаю того, чтобы узнать, кто мне отказывает?

Конечно же он заслуживал этого, несмотря на то что стоило ей назвать свое имя, и он бы понял, что она права. Ей уже не нужно было пытаться продлить эти сладкие моменты, ведь она могла схватить свое счастье прямо сейчас, если бы любила его не так сильно.

Хлоя сунула руку в карман, которым ни одна светская модница не позволила бы испортить силуэт своего платья с завышенной талией, и молча протянула ему письмо, на котором изящным почерком Виржинии значилось леди Хлое Тиссели.

Глядя, как Люк читал эти три проклятых слова, Хлоя со страхом ждала, что его лицо помрачнеет, а брови с отвращением нахмурятся, но вместо этого в его глазах мелькнул лишь слабый интерес. Неужели до него не доходила дурная слава, которой ее отец и брат покрыли фамильное имя и титул, заставив их смердеть, словно протухшая рыба?

– Мой отец был лорд Кроудейл, – заставила она себя произнести.

– А мой был дурак, но это не мешает нам пожениться, – настаивал Люк.

Хлоя посмотрела на него и с удивлением увидела злость в глубине этих глаз, испещренных серебряными и золотыми искрами, окружавшими ясные черные зрачки. Она подумала, что могла бы часами разглядывать их, если бы он ей позволил.

– Разве вы не понимаете, какой скандал вызовет мое возвращение из небытия после того, как они наверняка объявили о нашей безвременной кончине, чтобы оправдать исчезновение двух дочерей? Для Верити лучше оставаться дочерью никому не известной экономки, которая очень рано овдовела. Никто не станет оспаривать происхождение девушки среднего сословия, как если выяснится, что она дочь леди Дафны Тиссели.

– И вы готовы так ограничить ее жизненные возможности? Сделать из нее неприметную девушку среднего сословия? О нет, леди Хлоя Тиссели, вы не можете сделать ничтожество из девочки, которая обещает стать такой же возмутительно красивой, какой когда-то была Виржиния. Неужели вы не заметили ее изящную фигуру, лицо и цвет волос, которые всего через несколько лет способны будут произвести в свете настоящий фурор? Если так, то это глупо с вашей стороны, тем более что стоит ей стать достаточно взрослой, как у этой дочери простой экономки возникнут ужасные проблемы без отца, который мог бы защитить ее от целой стаи волков, привлеченной к вашей двери.

– Я… – Хлоя запнулась и подумала: что, если он прав?

– Да, вы?.. – безжалостно настаивал Люк, гневно сверкая глазами и сдвинув брови.

Хлое еще сильнее захотелось любить его. Его злость была отчасти вызвана ее поведением в отношении Вериги, а с другой стороны – о, чудо! – он хотел стать отцом для ее дочери.

– Я не могу просто так передумать и сказать «да», потому что мне очень выгодно получить знатного мужа. Это было бы неправильно.

– О, Хлоя. – Люк невольно засмеялся, и его взгляд, только что метавший молнии, сразу же прояснился. – Моя Хлоя, – сказал он, словно, как бы она ни возражала, ничто не могло этого изменить, – я обещаю заботиться о вашей дочери, как если бы она была младшей сестрой Ив. Прошу, примите мое предложение и признайте, что мы никогда не перестанем хотеть друг друга, пока живем на этом свете. Я клянусь, что сделаю все, чтобы выяснить, кто отец Верити, и, если он еще жив, заставлю его признать свои обязательства в отношении ее. Как бы то ни было, она Тиссели, и это кое-что для меня значит, хотя бы потому, что вы одна из них.

Хлоя собралась возразить, но Люк покачал головой:

– Нет, не настаивайте на том, что длинный список грехов вашего отца, а теперь и братьев погубил и две ваши жизни. Когда-то ваше древнее благородное имя и титул носили более достойные люди, чем его нынешний владелец или ваш отец. Женщины из семьи Тиссели обороняли свои замки и вели в бой солдат в отсутствие мужей. Они скакали по полям битв в поисках своих любимых и защищали свои богатства. Продолжайте прятаться, и вы окажете своим братьям еще большую услугу, чем уже сделали, уйдя от них и лишив Верити законной доли ее наследства и родства со всеми теми воительницами, о которых она имеет право знать.

– Нет, – не выдержала Хлоя. – Как вы можете, сидя здесь, упрекать меня за то, что я поступила неправильно? Вы обвиняете меня в том, что я слабее и ничтожнее этих неукротимых женщин из рода Тиссели, потому что я сбежала, вместо того чтобы дать моей семье обречь Верити на смерть от зимнего холода?

– Мне нет нужды это делать, вы сделали это сами, – произнес Люк так спокойно, что Хлоя невольно застыла в своем гневном порыве и уставилась на него с открытым ртом. – А теперь делаете то же самое со мной и с обеими нашими дочерьми, – безжалостно добавил он.

– Нет, что бы ни случилось, они будут в безопасности.

– Вы не правы, Хлоя. Это несправедливо, но они еще могут пострадать за грехи своих отцов, – хмуро сказал Люк. Хотя как он мог называть себя грешником, если был так отчаянно молод, когда сам стал отцом?

– А их матери? – сказала она, вспоминая о том, как в агонии умирала Дафна, отчаянно силясь дать жизнь своему ребенку. – Неужели тот ветер, который приносит в мир дочерей, должен своим дуновением уносить их матерей? – с содроганием произнесла она.

– Хотел бы я, чтобы так было, – хрипло ответил Люк, и ему показалось, что память возвращает его назад. – Впрочем, не думаю, что у вашей сестры было время накопить много грехов за свою короткую жизнь, – добавил он, словно заставляя себя закрыть дверь за всем тем, что сделала его жена, прежде чем встретила свой конец на горной дороге в далекой стране, когда много миль и лет разделяли ее от мужа и дочери, давно переставших иметь для нее значение.

– Нет, и я отказываюсь верить, что смерть Дафны стала наказанием за то, что она сделала, чтобы произвести на свет Верити. Но я не стану отрицать, что многие сказали бы именно так и обвинили бы Верити в том, что она родилась не по правилам. Мы должны подумать о ней, Люк. Мне может это не нравиться, но я осознаю, что, если правда откроется, в обществе станут показывать на нее пальцем и строить бесконечные догадки о том, кто ее отец, – тихо сказала она, впервые произнеся вслух его имя. Как бы ей хотелось иметь право снова очутиться в его объятиях и, забыв о прошлом, любить его.

– Да, – сказал Люк, тяжело вздохнув, – это возможно, но, если мы будем вместе, это нас не затронет. Я научился этому, став отцом Ив, и вам тоже нужно это понять. До тех пор, пока в нашем доме живет любовь, зло и жестокость не смогут дотянуться до нас.

– Но вы не можете навсегда запереться в своем холодном замке, милорд. – Ее голос предупреждал его, вопрошая, как он справится с тем всплеском интереса, который ожидает его через пару лет, когда Ив начнет выезжать в свет. Если к тому времени у него появятся приемная дочь, отец которой неизвестен, и жена, самым невероятным образом воскресшая из мертвых вместе с осиротевшей племянницей, любопытству общества не будет конца.

– Благодаря вам я уже не могу этим ограничиться, – сердито ответил он.

– И незачем говорить об этом с таким раздражением.

– Почему же? Я был почти счастлив тем, что у меня было, и старался не задумываться о том, чего хочу на самом деле, пока у меня не появилась надежда. Это вы научили меня надеяться, Хлоя, так неужели вы думаете, что имеете право отбирать надежду теперь, когда я наконец освоил эту премудрость?

– Я не знаю.

– Так запомните мои слова, как если бы они были высечены на скале, леди Хлоя Тиссели. Я не отступлюсь.

– Как вы себе представляете объявление о нашей свадьбе, милорд? «Леди Хлоя Тиссели, которую считали умершей десять лет назад, выходит замуж за виконта Фарензе, заслуживающего нашего глубокого сочувствия».

– А вы можете себе представить, что говорили в свете обо мне и моей семье, когда моя жена вываляла мое имя в грязи? Мне все равно, что будут говорить. Люди, чье мнение имеет для меня значение, будут знать правду, а остальные могут считать как им угодно. Мне безразлично, что думают обо мне в свете.

– Но мне нет.

– Вот вам и нести этот крест, и не перекладывайте его на меня.

Хлоя с вызовом посмотрела ему в глаза и кивнула, соглашаясь с тем, что должна сама решить, согласна ли она наградить их всех этой дурной славой или нет. Не слишком ли много берет на себя Люк, решив принять ее и Верити? И смогут ли они с Люком жить дальше, не подвергая себя этому риску? Сможет ли она прожить без него, каждый день ожидая известия о том, что он женился на другой, что у него родились от нее дети? Не сойдет ли с ума, продолжая жить убогой жизнью экономки в каком-нибудь другом доме, который она не будет любить, как этот? Жить до конца своих дней в горькой и бесплодной тоске о лорде Фарензе?

– Что бы мы ни решили в отношении нашего будущего, у меня есть дела, которые мне надлежит исполнить, лорд Фарензе. – Хлоя решительно поднялась.

– Значит, леди Хлоя Тиссели снова надевает маску и становится миссис Уитен. Это выглядело бы более правдоподобно, если бы следы наших с вами поцелуев не были столь заметны, а ваше платье не было так сильно помято, мадам. Полагаю, экономка должна привести себя в порядок, если хочет, чтобы ее воспринимали всерьез, – ответил Люк, бросив на нее раздраженный взгляд. – Давайте, вручите мне послание Виржинии, которое призвано смирить мою гордыню. Выстройте стену, чтобы снова отгородиться от меня. Но помните, что я найду в ней слабые места и разрушу ее.

Не понимая, что это – обещание или угроза, Хлоя покачала головой и, ощутив непривычную тяжесть волос, лежащих на плечах, рассеянно нахмурилась.

– Прошу прощения, – едва слышно пролепетала она, поднимая разбросанные шпильки и чепец. На языке вертелись слова я люблю тебя, угрожая вырваться в вечерний воздух, но сказать их и уйти было бы несправедливо, поэтому Хлоя прикусила губу и пошла к выходу.

– Прочтите свое письмо, – бросила она, уходя.

Люк вскрыл последнее, адресованное ему послание Виржинии с гораздо меньшим благоговением, чем сделал бы полчаса назад, и вместо того, чтобы прочесть его, просто зажал в руке.

Разве он мог воспринимать слова Виржинии, как будто ничего особенного не произошло? Сейчас Люк просто не понял бы их значения, пробежав глазами по странице, словно текст был написан каким-то неведомым шифром. Он мог думать только о ней – о леди Хлое Тиссели, о миссис Уитен, о женщине, только что целовавшей его, как в самых жарких мечтах. Мечтах, в которых он так долго себе отказывал.

Люк подумал, как могла бы сложиться его жизнь, если бы он не струсил. Памела обращалась с ним как с бесчувственным деревянным чурбаном, но почему он позволил ей испортить то, что могло бы сложиться хорошо и правильно, если бы она осталась всего лишь горьким воспоминанием? Если бы он пробился сквозь барьеры, возведенные Хлоей вокруг себя, когда она была юной, бесстрашной и необузданной, они уже много лет могли быть счастливы.

Вместо того чтобы хватать свое счастье обеими руками, он упивался своими несчастьями. Памела сказала, что он солдафон с холодным сердцем, и он стал таким, скрывшись от всего мира за стенами своего замка, сделав исключение только для дочери. Ему было девятнадцать, когда он женился, и двадцать, когда Памела, с издевкой рассказав, что она сделала, бросила его. Руки Люка сами собой сжались в кулаки, но он заставил себя разжать их и отложил драгоценное письмо Виржинии в сторону до тех пор, когда он будет готов прочитать его.

Люк понял все, когда целовал Хлою. Понял, что его будущее – это она, и ощутил тяжесть лет, потерянных зря. Не будь он таким глупцом, Хлоя была бы рядом с ним. Он бы смотрел, как она расцветает, как цветет, как растет их близость. Но, даже видя ее взгляд, голодный, как у дикой кошки на званом обеде, Люк не воспользовался своим шансом.

Он был мальчиком, неоперившимся юнцом, на месте которого Памела хотела видеть богатого, титулованного и искушенного светского мужчину. Она превратила его в обиженного юнца, который взбрыкивал каждый раз, когда его уединение оказывалось под угрозой. Так и прошла пора его взросления, заключил Люк с кривой усмешкой, признаваясь себе в том, что понял это немного поздновато.

– Кто не рискует, тот не выигрывает, – сказал Люк, обращаясь к чудесному маленькому свадебному портрету Виржинии и Виржила, висевшему в их любимой комнате.

На мгновение ему показалось, что эти двое, оторвав друг от друга влюбленные взгляды, с насмешливым одобрением сосредоточились на нем и шепнули: «Давно пора».

– Кажется, я устал сильнее, чем мне казалось, – пробормотал Люк и, моргнув, снова посмотрел на портрет.

Нет, они оставались на том же месте и были так увлечены друг другом, что наверняка довели до отчаяния художника, требовавшего, чтобы они смотрели перед собой и позволяли ему делать то, ради чего его пригласили, пока он не махнул на все рукой и написал их не так, как полагалось, а так, как видел.

– Обман зрения, – сказал Люк себе и изображению, а потом нагнулся, чтобы поджечь от тлеющего огня свечку, а от нее канделябр, и порадовался, что Хлоя, уходя, закрыла за собой дверь и не могла видеть, как он разговаривает с картиной. – Возможно, она все равно не примет меня, – возразил он холсту, покрытому несколькими слоями дорогостоящей краски. – Она просто истосковалась, и нет ничего удивительного в том, что она отвечала мне с такой страстью.

От одной мысли, что он любит ее, а Хлоя его нет, Люк почувствовал, как в груди разверзлась огромная дыра. Он тряхнул головой, стараясь отмахнуться от этой мысли.

– Ты могла бы дать мне ключ, – попросил он молодую Виржинию, изображенную на портрете, которая не обращала внимание ни на что вокруг, кроме глаз ее любимого.

На этот раз Люку показалось, что она произнесла, обращаясь к молодому супругу: «Дорогой, ты сказал этому мальчику, чтобы он прочел письмо, а не совал его за подкладку своей шляпы?»

И поскольку Люк действительно не прочитал его, он сделал то, что от него требовали, как будто разговор двух умерших любовников не представился ему, а состоялся на самом деле.

– Леди Фарензе была большой оригиналкой, милорд, – заявил важный маленький адвокат несколько минут спустя и, сняв очки, уставился на Люка с явным снисхождением. – Мы ознакомились с этим завещанием без малого шесть месяцев назад, и смею вас заверить, она была в твердом уме и излагала свои пожелания с предельной ясностью.

– Согласен, но ее план выглядит смехотворно. Вы должны найти способ обойти эту часть завещания леди Виржинии и позволить мне управлять поместьем вместо леди Хлои.

– Леди Виржиния была большой оригиналкой, и ее последняя воля должна быть исполнена либо целиком и полностью, либо никак. Естественно, вы можете получить этот дом и поместье Фарензе-Лодж по завещанию своего двоюродного деда, но все остальные положения завещания ее высочества должны быть аннулированы. В таком случае ее личное состояние переходит к ее кровным родственникам, которые становятся законными наследниками. Когда оно будет поделено между семьями де Мейс и Реверю, которым надлежит его унаследовать, от него никому не будет особого проку, но, если вы намерены противиться тому, что изложено в письме, все произойдет именно так.

Люк, чертыхаясь, мерил шагами комнату, не зная, куда девать злость по поводу тех нескольких слов, которые оставила ему Виржиния и которые эхом отдавались в его голове.

Дорогой Люк,

твое задание на следующие несколько месяцев состоит в том, чтобы выяснить, кто отец Верити Тиссели. Я желаю тебе одного лишь счастья, мой дорогой мальчик, но полагаю, что тебе следует начать с посещения поместий Кроудейла в Шотландии, чтобы поискать там ключи к разгадке имени этого человека.

С любовью,

твоя двоюродная бабка Виржиния

Глава 14

Значит, вот каким было последнее письмо Виржинии к нему? Пара строк и загадочная рекомендация? Теперь он должен заняться тем, чего меньше всего хотела Хлоя, – безжалостно рыться в прошлом ее сестры. Проклятье! Люк всегда считал, что Виржиния его любит, несмотря на все его ошибки. А теперь она ставит перед ним невыполнимую задачу и ждет, что, справившись с ней, он станет счастливым? Если он обнаружит, что сестра Хлои путалась с женатым мужчиной, который и стал отцом ее ребенка, Хлоя проклянет его самыми последними словами и впредь откажется иметь с ним дело.

И как он мог не подозревать, что отец Верити был женат, если бросил семнадцатилетнюю девочку одну растить его ребенка? Если так, то этот треклятый негодяй наверняка постарался не оставлять следов в жизни Дафны Тиссели, за исключением такого неоспоримого доказательства, как ребенок. Но как теперь можно доказать его отцовство, основываясь только на слухах и домыслах? Если Хлое не удалось добиться правды от своей сестры, ее едва ли можно узнать теперь, когда леди Дафна Тиссели уже десять лет как в могиле.

– А что, если я не смогу этого сделать? – набросился он на Палсона, наконец перестав ходить туда-сюда.

– Чего вы не сможете сделать, милорд?

Люк искал выход своему смущению и нашел его в том, чтобы бросить вызов воле Виржинии и ее дурацкому плану.

– Разгадать ту нелепую загадку, которую мне задали?

– О, тут все просто, милорд. В этом случае вы должны сообщить леди Хлое, что не хотите выполнять свое задание, и она вычтет четвертую часть денег, отложенных на то, чтобы купить поместье для мистера Джеймса Уинтерли, и, если по истечении двенадцати месяцев достаточное количество заданий не будет выполнено, передаст ее принцу-регенту.

– Дьявольщина! – взревел Люк. Виржиния одной рукой давала, а другой отбирала.

– Мне кажется, слово «остроумно» больше подходит к случаю, милорд.

– Что бы вам ни казалось, моя двоюродная бабушка связала меня по рукам и ногам так крепко, что мне остается только плакать. Я бы многое отдал, чтобы увидеть своего брата финансово независимым от меня и при деле. Счастье – это, пожалуй, для него слишком, но он по меньшей мере заслуживает шанса доказать мне, что я не прав. Джеймс не возьмет от меня ни пенни на то, чтобы начать новую жизнь, а наследство могло бы все изменить.

– Я допускаю, что мистер Уинтерли удивил бы сам себя и всех остальных, если бы имел для этого средства, – предположил мистер Палсон, как будто мог заглянуть в скрытые глубины души этого самого известного светского повесы. Адвокат покачал головой, когда, обдумывая эту мысль, вдруг понял, что она заслуживает более тщательного рассмотрения. – Если бы у него нашлось чем себя занять, это могло бы отвлечь его от сожалений по поводу того, что фамильные земли и титулы достались вам.

– Какую блестящую перспективу вы мне нарисовали, – усмехнулся Люк, удивляясь тому, что неприязнь Джеймса до сих пор ранит его, даже после стольких лет взаимного недоверия, – но все по-прежнему упирается в то, смогу ли я выполнить задание Виржинии.

– Леди Виржиния верила в вас больше, чем вы сами, лорд Фарензе.

– Я полагаю, что вы не знаете, о чем она просит, Палсон, если только не исхитрились вскрыть это письмо и снова запечатать его без единого следа. Так что молитесь, чтобы не узнать, что в нем, пока я не вернусь и не признаюсь, что не смог этого выполнить.

– Уверен, что вы этого не сделаете, лорд Фарензе, – сказал адвокат с улыбкой, которой Люк не поверил ни на йоту.

Маленький человечек уставился в юридические документы, над которыми работал, и Люк, нетерпеливо вздохнув, оставил его в покое.

Когда Хлоя вышла из библиотеки, уже приближалось время обеда, и она быстро присоединилась к всеобщей суете и спешке, тем более что кухарка обожгла руку, а ее помощница уронила на пол пинту сливок. К тому времени, когда вся семья и гости были накормлены, а на кухне снова воцарился покой, она наконец освободилась и могла подняться наверх, чтобы провести немного времени со своей дочерью.

– Ну, наконец-то ты пришла, мама! – воскликнула Верити, подняв голову от многократно перечеркнутого и испещренного вставками черновика эссе, которое ей задала учительница. – Я никогда в жизни не была так рада тебя видеть, – призналась она и, не по-детски пожав плечами, хитро посмотрела на Хлою.

– Это потому, что я такая исключительно замечательная мать, дорогая, или потому, что тебе нужна помощь с трудным заданием, которое тебе задала мисс Тибетт на этот раз?

– И то и другое, – ответила Верити, и Хлоя невольно подумала, что ее отец наверняка был мастер очаровывать. Если так, то неудивительно, что бедняжка Дафна находила его неотразимым.

– И над чем ты тут мучаешься?

– Это география, мама, – трагически произнесла Верити, как будто ей велели посетить подземное царство Аида и описать его ландшафт.

– Так, так. Определенно этот предмет не относится к числу твоих любимых, – посочувствовала Хлоя, в очередной раз посетовав на пробелы в своем образовании. – Может, ты найдешь что-то полезное в книгах леди Виржинии или на одном из глобусов?

– Я не могу найти на глобусе Шелковый путь.

По тому, как Верити надула губы, Хлоя поняла, что дочь не особенно старалась.

Эта черта напомнила Хлое о Дафне, и, хотя она была полна решимости отчаянно защищать сестру от любого, кому вздумалось бы ее осуждать, она не хотела, чтобы Верити выросла с той же уверенностью, что стоит ей заплакать или взмахнуть ресницами, и неприятную работу за нее сделает кто-нибудь другой.

– Тогда поищи его в новом атласе, который леди Виржиния купила в прошлом году специально для таких случаев. Если у тебя будет список стран, через которые он проходит, ты сможешь проследить его историю в книгах о самых экзотических уголках мира, которые собирал покойный лорд Фарензе. Ты должна сказать спасибо, что у тебя под рукой есть такая библиотека и ты сможешь сама задавать вопросы учительнице, когда на следующей неделе вернешься в школу.

– Ох, мама, а это обязательно?

– Да, Верити, обязательно.

– Я думала, ты сможешь мне помочь. По-моему, так было бы гораздо интереснее, чем читать все эти скучные рассуждения о путях варваров, которых эти нудные древние путешественники считали менее цивилизованными, чем они сами.

– Наверное, ты смотрела какие-то не те книги. Тебе, видимо, попадались авторы, никогда не бывавшие в тех местах, о которых писали. Найди того, кто любил исследовать новые места, знакомиться с новыми народами, и почитай, что он пишет. Ты наверняка найдешь такие книги в библиотеке. Муж леди Виржинии был не из тех, кому нравилось бездумно скучать с книгой в руке.

– Так, значит, ради того, чтобы выудить несколько фактов, которые удовлетворят мисс Тибетт, я должна пересмотреть все книги в библиотеке и потратить на это всю неделю?

Хлою так и подмывало ответить дочери что-нибудь сердитое и вернуться к своим обязанностям. Но она понимала, что за хмурым видом Верити скрывается безмолвный вопрос о том, каково теперь ее место в мире, и должна была, отложив в сторону не слишком заманчивые обязанности экономки, ответить на него.

– У тебя должно быть какое-то занятие, милая. Мисс Тибетт мудрая женщина, она знает о жизни гораздо больше, чем ты, и понимает, что леди Виржиния заменила нам семью. Поэтому она отпустила тебя домой попрощаться с ее светлостью. Я была не права, пытаясь оградить тебя от боли этой утраты, а твоя учительница поступила правильно, позволив тебе поплакать о той, которая так много для тебя значила.

Внезапно Верити перестала быть юной леди и непослушным сорванцом, бесстрашно скакавшим на своем пони и пугавшим мать своими шалостями, пока леди Виржиния не определила ее в школу. В поисках утешения она бросилась в объятия матери, и Хлоя едва сдержала слезы.

– Мне так жалко ее, мама, – всхлипнула Верити и наконец разрыдалась.

– Я знаю, милая, – прошептала Хлоя, уткнувшись в золотые кудряшки, выбившиеся из наскоро заплетенной косы Верити. – Ты имеешь полное право плакать, потому что потеряла такого доброго друга. Леди Виржиния тебя очень нежно любила, и я знаю, как сильно любила ее ты.

Какое-то время Верити рыдала, как будто у нее разрывалось сердце. Хлоя начала нежно укачивать ее, как часто делала в первые годы, когда дитя Дафны в одно мгновение превращалось из счастливой маленькой девочки в орущую фурию, казалось оплакивавшую все, чего она лишилась при рождении. Все, что могла тогда сделать Хлоя, – это прижимать ее к себе, пока Верити не успокаивалась и не засыпала или пока леди Виржинии не удавалось отвлечь ребенка от его горя с помощью шутки или какой-нибудь смешной истории из собственного детства. На этот раз Виржинии не было рядом, и Хлоя чувствовала себя такой же одинокой и покинутой, как Верити.

– Куда мы поедем, мама? – Этот вопрос сорвался с дрожащих губ Верити, когда она вытерла слезы и с горестным видом посмотрела на мать, как будто все, что мучило Хлою в последние недели, терзало и ее тоже.

– О, моя любовь, – ответила Хлоя, глотая слезы, и поняла, что она должна была поговорить об этом с дочерью сразу же, как та вернулась домой. – Я не знаю, сможем ли мы остаться здесь. Но леди Виржиния оставила мне жалованье за целый год в обмен на то, что я выполню одно небольшое поручение. Я накопила достаточно денег, чтобы безбедно прожить год или два, если не найду себе нового места. А тебе леди Виржиния завещала годовое содержание, так что ты никогда не будешь голодать. Теперь ты наследница, но, пожалуйста, не оставляй меня, ладно?

– Конечно нет. Теперь я люблю леди Виржинию еще больше, потому что знаю, что, когда ты станешь старой и не сможешь о себе заботиться, я смогу это сделать за тебя.

Теперь Хлоя боролась не со слезами, а с тем, чтобы не рассмеяться.

– Думаю, у нас есть еще несколько лет, прежде чем я совсем сгорблюсь от старости и не смогу работать, дорогая, – ответила она с серьезным видом.

– Ты надо мной смеешься, верно? – обвинила ее Верити.

– Прости меня, милая, но мне еще нет двадцати восьми. Возможно, в твоем возрасте кажется, что я почти ровесница Мафусаила, но я чувствую себя прекрасно сохранившейся, если только моя дочь не попытается сделать из меня старую каргу.

– Леди Виржиния говорила мне, что возраст делает с женщиной именно это, – проинформировала ее Верити, покачав головой с таким суровым видом, как будто видела все материнские хитрости насквозь.

– Верити, милая, леди Виржиния была старше меня по меньшей мере на пятьдесят лет, и это если верить тому, что она говорила о своем возрасте, который менялся каждый раз, когда кто-нибудь имел наглость попытаться его выяснить. Едва ли я отправлюсь в могилу следом за ней в ближайшие годы, так что ты не должна обо мне тревожиться.

– Но что, если ты умрешь при родах, мама? Я знаю, что лорд Фарензе хочет на тебе жениться, а леди часто умирают при родах, особенно когда они старые.

– С чего бы лорду Фарензе хотеть на мне жениться? – спросила Хлоя, удивившись, что спросила об этом, вместо того чтобы подумать, как убедить Верити в том, что леди благополучно рожают одного ребенка за другим значительно позже двадцати семи лет.

– О, мы с Ив давно обо всем догадались, – ответила ей дочь, словно это было так очевидно, что ее забавляло, как можно было этого не заметить.

– Я надеюсь, что вы не распространялись об этом, поскольку это совершенно неверно.

– Брэн и мисс Калдроуз с нами согласны.

– А что скажут остальные слуги, когда услышат о таком нелепом предположении? – еле слышно поинтересовалась Хлоя, в ужасе представив, что все, вплоть до самой последней девочки-посудомойки, уже судачат об этом.

– Они говорят, что миссис Уинтерли будет мешать этому, но Ив сказала, что ее отец не обращает внимания на то, что говорит его мачеха, и уж тем более на то, что она думает.

Хлоя решила, что больше не может скрывать от Верити тайну ее рождения, чтобы та не питала ложных надежд стать сестрой Ив. Но у племянницы были усталые, красные от слез глаза, и она решила, что печальная история любви Дафны может подождать до следующего дня.

– Лорд Фарензе виконт, а я его экономка. Лорды не женятся на служанках. Оставь эти безумные фантазии и отправляйся в постель, дорогая. Твоя мисс Тибетт первая сказала бы, что тебе нужно хорошенько выспаться, чтобы быть готовой лицом к лицу встретиться с мировой торговлей и с караванами, груженными золотом, драгоценностями, шелком и специями, которые они везли в самые далекие земли.

Воображение Хлои невольно захватила мысль о вереницах верблюдов с грузом изысканных тканей и ценнейших сокровищ. Пройдя за дочерью в ее спальню, она помогла ей раздеться и лечь в постель. Верити попросила рассказать ей какую-нибудь историю, и как она могла отказать, когда сама в детстве всегда требовала, чтобы ей почитали на ночь, а к тому же этот день мог оказаться последним, когда Верити считала ее своей матерью? Хлоя так боялась рассказывать ей историю ее рождения, что чуть не заплакала, когда стала рассказывать девочке о древних караванных тропах, видя, как веки Верити все тяжелеют и тяжелеют, пока она наконец не уснула.

Хлоя умолкла, потом взглянула на свое прекрасное дитя, как будто хотела навсегда запомнить Верити такой, какой она была сейчас. Возможно, завтра эта девочка возненавидит ее за обман, на который вынуждена была пойти Хлоя, когда никто другой не пожелал спасти ребенка Дафны от смерти или одинокой жизни в приюте.

Покачав головой, Хлоя решила, что уж лучше пусть все остается как есть, и раньше обычного отправилась в свою комнату разбираться с тем узлом противоречий, в который в одночасье превратилась ее жизнь. В комнате уже развели огонь, и она точно знала, кто распорядился это сделать. Предусмотрительность Люка в то время, когда у него были сотни других дел, едва не заставила ее заплакать. Глядя на огонь, Хлоя удивлялась, как ему удавалось так обманывать всех окружающих, изображая из себя отшельника с холодным сердцем.

Она любила Люка Уинтерли и наконец призналась себе в том, что любила его уже очень долго. От этого признания Хлоя почувствовала себя свежее и бодрее, она поняла, что это чувство не покинет ее до самого последнего дня. Теперь каждая минута ее жизни наполнилась надеждой. И все же, если бы она вдруг воскресла, объявив миру, что избежала участи, о которой ее семья оповестила свет, и захотела стать женой милорда Фарензе, Верити оставалась причиной, из-за которой леди Хлоя должна была бы умереть, как и ее сестра.

Братья могли пойти на все что угодно, лишь бы не признаваться перед всем миром, что бросили одну сестру рожать, не оказав ей никакой помощи, а другую обрекли на голод вместе с ребенком умершей сестры, который чудом остался жив.

Хлоя сидела, глядя на огонь, и по ее щекам струились слезы. Она прощалась с мечтой, о существовании которой не позволяла себе догадываться. У нее была Верити и обеспеченное будущее, которому могли позавидовать многие женщины, оставшиеся одни с маленьким ребенком на руках. Будущее Верити тоже было обеспечено, и Хлое полагалось бы плясать от радости. Но вместо этого она боролась с печалью, тяжким грузом давившей на грудь, и с желанием выплакаться на облысевший ковер, единственный, который она решилась взять себе в спальню, не боясь услышать упреки в том, что она слишком роскошно украсила собственное гнездо.

Люк наверняка возмутился бы такой бережливости и отнесся к убогому убранству ее спальни с отвращением, но Хлоя прожила большую часть своей жизни среди жалких остатков ушедших времен и привыкла обходиться малым. Сколько она себя помнила, Кэррауэй-Корт был заброшен и постепенно разрушался. Старым слугам оставалось только качать головой, вспоминая, каким он был во времена деда до тех пор, пока их мать не вышла замуж и поместье не перешло к ее отцу, который вскоре уехал, бросив Корт на произвол судьбы.

Но уже тогда ходили слухи о карточной игре графа, его экстравагантных любовницах и о том, что ему непозволительно приводить весь этот низкопробный сброд в дом своей покойной жены, в котором обитали его дочери. Хлоя с горечью подумала, почему ее отец и братья так пеклись о своем имени, когда сами пятнали его с таким энтузиазмом.

Одна фраза из письма Виржинии так глубоко врезалась ей в память, словно ее покровительница нашептала ее Хлое на ухо, и возможный план созрел. Леди Тайверли слыла добродушной болтушкой, но она была дочерью гораздо более богатого и уважаемого графа, чем отец Хлои, и вращалась в самом высшем обществе. Если бы такая леди шепнула слово правды в нужные уши, возможно, Дафну и ее таинственного ребенка стали бы воспринимать как героинь печальной сказки. Это сулило слабую надежду, и сердце Хлои радостно забилось от мысли, что в конце концов они с Люком смогут любить друг друга открыто.

Но сначала она должна была поговорить с Верити, а также настоять, чтобы Люк рассказал правду своей собственной дочери. Лежа в постели и разрываясь между надеждами и мечтами четырех человек, Хлоя чувствовала, как эта тяжесть буквально придавливала ее к матрацу. Даже от мысли об осуществимости своей мечты ее сердце начинало биться сильнее и радостнее, и она ощущала во всем теле нетерпеливое покалывание. И все же Хлоя никак не могла заставить себя поверить, что ее сказка может стать правдой.

Вынув письмо Виржинии из кармана своего аккуратно сложенного платья, она снова нырнула в постель и зажгла свечу. Она велела Верити спать, а теперь позволила Виржинии сделать то же самое в отношении себя. Утром Хлоя очень обрадовалась, увидев, что свеча всю ночь простояла ровно, потому что она заснула, не погасив ее, и мирно проспала всю ночь, не замечая, как стекают вниз капли расплавленного воска.

Глава 15

– Мне надо поговорить с вами наедине, миссис Уитен. Будьте любезны встретиться со мной в зимнем саду через полчаса, – потребовал Люк, когда нашел свою экономку в бельевой комнате, где она, судя по всему, вела не требующую отлагательств беседу со старшей горничной по поводу рваных простыней и тому подобных вещей.

Судя по вспышке гнева, мелькнувшей в ее прекрасных глазах в ответ на его приказание, Люку повезло, что он застал ее не одну и ей пришлось сдерживать себя в присутствии горничных. Сбегая вниз по лестнице, Люк улыбнулся, словно влюбленный идиот, как будто виконты именно так себя и ведут, и направился в конюшню поговорить с Джосаей Биркином о том, что надо подготовить к отъезду и как позаботиться о безопасности дома в его отсутствие. Мысль о том, что ему предстоит расстаться с Хлоей, Верити и Ив, пока он будет выполнять задание Виржинии, слегка подпортила его приподнятое настроение. Отдав приказания Биркину, Люк отправился на свидание с Хлоей.

Утро могло стать ясным, если бы только рассеялся туман. Однако он завис над лощиной, и Люк усомнился, стоило ли назначать Хлое встречу на улице, когда в воздухе чувствовался самый настоящий мороз, превращавший дыхание в ледяные кристаллы. Замерзшая статуя в центре сада по-прежнему смотрела вдаль, но Люк удержался от порыва доверить свои мысли ее равнодушным каменным ушам. Кое-что в этих мыслях было настолько деликатным, что могло быть сказано только заинтересованной персоне.

– Вот вы где, – произнес с приятной хрипотцой голос Хлои так близко от него, что Люк невольно вздрогнул, и хмурое выражение на ее лице сменилось довольной улыбкой.

– Как видите, – ответил он, стараясь, чтобы в его голосе чувствовалось раздражение. Судя по ее ярко вспыхнувшим щекам, ему удалось разозлить ее.

– Как вы можете приказывать мне встретиться с вами здесь в самый разгар моего рабочего дня, когда я разговариваю с горничными? Как вы себе представляете, что подумает прислуга об этом тайном свидании, лорд Фарензе?

– Что я хочу поговорить с вами наедине и не могу сделать это в доме, где повсюду столько любопытных ушей, следящих за каждым нашим движением, – ответил Люк, пожав плечами и понимая, что не прав, если вспомнить, что он хозяин, а она прислуга.

– Зачем вам понадобилось говорить со мной наедине? – сердито спросила Хлоя, и Люк, вдохнув побольше морозного воздуха, приготовился отвечать ей.

– Конечно, чтобы снова просить вас выйти за меня, – непринужденно ответил он, как будто виконты всегда так поступают туманным утром, если им удается нанять такую замечательную экономку, как у него.

– Только и всего? – съязвила она, и Люк подумал, не просчитался ли он, решив разозлить ее настолько, чтобы она стала собой, а не миссис Уитен.

– Нет, не только, – ответил он, сурово нахмурившись. – После десяти лет лжи и притворства, – Люк услышал, как Хлоя выдохнула, словно хотела уничтожить его своим дыханием, – я больше не желаю делать вид, что для меня ничего не значат годы, которые мы потеряли, потому что я был слишком глуп, чтобы забыть о любовных интрижках своей претенциозной жены и разглядеть под маской ваше истинное лицо, Хлоя Тиссели.

– Вы не должны так называть меня, – торопливо возразила она, бросив испуганный взгляд на статую в центре сада, как будто та могла услышать ее настоящее имя.

– Здесь никого нет, а вокруг нас стены высотой восемь футов. Неужели вы стыдитесь меня, миледи?

– Вовсе нет, милорд, – возразила Хлоя так быстро, что ему пришлось скрывать довольную ухмылку.

– Так когда же вы намерены сообщить миру о том, кто вы?

– Когда наступит благоприятный момент, – недовольно пробурчала Хлоя и слегка вздрогнула под его суровым взглядом. – Ну, я не знаю, – призналась она с тяжелым вздохом. – Скоро, – добавила она.

Люк продолжал смотреть на нее с притворным раздражением, хотя на самом деле ему хотелось зацеловать ее, чтобы она потеряла дар речи.

– Когда Верити повзрослеет или, может, когда она сбежит с мальчишкой-коридорным? Или когда ад замерзнет, а я стану таким старым и седым, что буду вам не нужен?

– Вы всегда будете мне нужны, – неосмотрительно сказала Хлоя, и Люк не смог сдержать широкой улыбки, услышав от нее признание, которого ждал больше всего.

– Так выходите за меня, – сказал он, чувствуя, что не может больше сдерживаться.

– Вы можете сделать гораздо более удачную партию, – ответила она.

Чтобы не смотреть ему в глаза, Хлоя уставилась на статую, и Люк тут же взревновал ее к статуе.

– Я не смогу найти себе более подходящей жены, – уверенно произнес он, беря ее лицо в свои большие ладони так, что Хлое пришлось посмотреть вверх, и Люк прочитал в ее необыкновенных фиалковых глазах все сомнения и вопросы и еще пыл и томление, от которых его сердце забилось еще быстрее. – Хлоя, я никогда не встречал женщины, которую бы я так глубоко почитал и так отчаянно хотел, – дрогнувшим голосом сказал он, надеясь, что все остальное она прочитает в его глазах. – С вами я снова стал собой. – Люк поморщился, как будто не мог сложить вместе слова, теснившиеся у него в голове. – Я не могу найти нужных слов. Десять лет я старался не признаваться в этом, но я люблю вас и не перестану любить, даже если вы уйдете.

– Я не могу выйти за вас, Люк.

Хлоя решилась посмотреть в его горящие серые глаза и, увидев в них боль и злость, поняла, что на этот раз простого «нет» ему будет недостаточно. Ее сердце билось с отчаянной силой. Она вглядывалась в бездонную глубину его глаз, где таилась любовь. Там было все, о чем она мечтала, но она снова должна была отказаться от этого.

Лорд Фарензе наконец открыл перед ней всю нежность своего сердца, все свои надежды и мечты, а она снова должна была причинить ему боль. Глаза Хлои наполнились слезами, когда она подумала об отчаявшемся молодом человеке, которым Люк был, когда та ведьма – его жена – превратила в прах все его мечты. Ему нужна была любовь Хлои, и она любила его, но это не означало, что она могла выйти за него, не наградив Верити клеймом незаконнорожденной.

– Почему? – выдохнул Люк так близко, что Хлоя удивилась, как могла оставаться такой спокойной.

– У меня дочь, – грустно ответила она.

Утраченные надежды и мечты, которые когда-то горько оплакивала в своей постели юная Хлоя, тоскуя об упрямом, благородном и приводящем ее в бешенство лорде Фарензе, меркли в сравнении с тем, в чем повзрослевшая Хлоя должна была отказать своему любимому теперь.

– О, Люк, не сердитесь на меня, не качайте головой. Я знаю, что вы хороший человек, а я трусиха, но я не могу допустить, чтобы на Верити лег позор ее матери, леди Дафны Тиссели. Вам нужна безупречная жена с кристально чистым сердцем, а не я.

– Зачем мне нужен робкий полосатый котенок, когда я могу получить тигрицу, которая будет защищать своих детенышей до последнего вздоха? – возразил Люк, не соглашаясь принимать ее отказ.

– Я и теперь защищаю одного из них.

– Нет, вы отказываетесь защищать его вместе со мной. Я не принимаю ваш ответ как окончательный, Хлоя Тиссели, – сказал он с решимостью, от которой у нее задрожали колени и сбилось дыхание.

Хлоя почувствовала, что слабеет. Она отвела взгляд на туманный сад и постаралась не думать о том, что без Люка останется живой лишь наполовину.

– Задание, которое дала мне Виржиния, состоит в том, чтобы выяснить, кто был отцом Верити. Я сделаю все, что смогу, чтобы выполнить его, но после этого женюсь на вас, кем бы он ни оказался, – сказал ей Люк.

Его обещание звучало как угроза, а рука беспокойно скользила по блестящим и шелковистым, как мех соболя, волосам. Он вздохнул.

– Господь свидетель, вы гордая и упрямая девица, леди Хлоя Тиссели, – с отчаянием сообщил он.

Хлоя со вздохом подумала, зачем они стоят здесь, в этом зимнем саду, и спорят, когда ей так хочется провести с ним всю жизнь.

– Я женюсь на вас, – повторил Люк упрямо. – Хотя одному Богу известно, зачем мне на всю жизнь связывать себя с такой упрямой женщиной, – закончил он.

– Сейчас вы напоминаете мне сердитого мастифа, у которого отняли сахарную косточку, лорд Фарензе, – заметила Хлоя.

– Тогда мы с вами грустная парочка, потому что вы похожи на королеву, которой собираются отрубить голову, – ответил Люк, с вызовом подняв брови. Его взгляд сделался острым как нож.

– Да, мы действительно жалкая парочка, – согласилась Хлоя. – Если бы другие это знали, на нас бы никто не польстился.

– Но раз уж мы не собираемся слиться в супружеской дисгармонии, я отправлюсь исполнять задание Виржинии, – сказал Люк, всем своим видом показывая, что это вина Хлои. Они могли бы пожениться на следующей неделе и провести если не медовый месяц, то хотя бы первую брачную ночь до его отъезда.

– Дождитесь более подходящего времени, – поспешила ответить Хлоя, с ужасом представив себя женщиной, которая ждет любимого, зная, что он может никогда не вернуться.

– Если я еще на одну ночь останусь под одной крышей с вами, леди Хлоя, то либо сойду с ума, либо от отчаяния выломаю дверь в вашу комнату. Мне надо уехать, но прежде вы должны рассказать мне все, что сможете вспомнить, о поездке вашей сестры в Шотландию.

– Я мало что знаю, она ничего мне не рассказывала.

– Так расскажите, что знаете, потому что это наверняка больше, чем знаю я.

– Дафна поехала в шотландское поместье нашего отца, чтобы побыть там с его сестрой, муж которой уехал в Ирландию. Нам дали понять, что это делается для того, чтобы она научилась вести себя в светском обществе, а потом дебютировала в Эдинбурге. К тому времени мой отец погряз в долгах и тайком сговорился выдать ее за старого, больного дурной болезнью, но очень богатого герцога, как только удастся заставить всех поверить, что она сделала такой выбор по доброй воле.

Когда его план провалился, отец пришел в ярость, потому что старик потребовал свои деньги назад, а Дафну с позором отправили домой. Нас увезли в уединенный полуразрушенный дом в Бодмин-Муре, который отец выиграл в карты, чтобы она могла там родить, но Дафна по-прежнему отказывалась называть имя своего любовника. Она сказала, что мне лучше его не знать, чтобы не чувствовать себя неловко, если придется встречаться в обществе с его родственниками.

– Значит, он, по крайней мере, из благородной семьи. Думаю, она могла познакомиться с кем-нибудь из соседей, пока жила в поместье вашего отца, – предположил Люк, озабоченно нахмурив брови.

Хлоя подумала, что, заинтересовавшись новой загадкой, Люк уже не так расстраивается из-за ее отказа, но она отбросила эту грустную мысль и постаралась сделать все, чтобы помочь ему выполнить это, как казалось, почти невозможное задание.

– Дафна была готова на все, лишь бы избежать брака с тем ужасным старым развратником. Она всегда мечтала об отважном герое, который явится и спасет ее от нашей унылой одинокой жизни в Кэррауэй-Корт. Я бы не удивилась, если бы она завела какого-нибудь любовника в отчаянной надежде, что беременность поможет ей избежать свадьбы. А этот любовник с радостью уложил в постель шестнадцатилетнюю девочку.

– Значит, ей было столько лет, сколько сейчас моей Ив, когда ваш отец попытался продать ее тому, кто даст лучшую цену? Что же это за отец, который готов был обречь собственное дитя на такую страшную беспросветную жизнь?

– Он был Тиссели, – печально ответила Хлоя, с болью вспоминая пустоту их с Дафной жизни и сравнивая ее с неистовой любовью лорда Фарензе к своей единственной дочери. – И совсем никакой он не отец. Он и на матери нашей женился только потому, что она унаследовала состояние семьи Кэррауэй. Я не думаю, что он хранил ей верность или вообще питал к ней какие-нибудь добрые чувства. Такой жестокий человек мог принести своим детям очень много горя, так что нам с Дафной следовало благодарить судьбу, что он пренебрегал нами, как девочками, предпочитая наших братьев.

– Он был вашим отцом и мог бы гордиться такими красивыми бойкими дочерьми. Но почему он отправил в Шотландию вашу сестру, а не вас?

– Потому что я проявляла свое непослушание открыто, а Дафна сопротивлялась гораздо меньше и делала то, что ей хотелось, тайком за его спиной. Отец считал ее мягкой и податливой и полагал, что она поступит, как ей скажут. Он обращался с нами так, словно мы не живые существа, а его имущество, с которым он волен поступать по своему усмотрению.

– Жалкий старый придурок.

Это грубое ругательство в адрес ее покойного отца почему-то заставило Хлою улыбнуться, несмотря на весь ужас того, чем пришлось заплатить за его хладнокровную глупость сестрам-близнецам Тиссели.

– Вы правы. Теперь вы понимаете, почему Дафна, которая не видела любви ни от кого, кроме меня, так мечтала о возлюбленном?

Призыв понять ее сестру звучал скорее как мольба, чем как требование, и Хлоя почувствовала благодарность, когда теплые ладони Люка сжали ее замерзшие руки, а в глазах, смотревших на нее, она увидела смесь обожания и отчаяния.

– А что же леди Хлоя Тиссели? Неужели она должна была навсегда остаться одна или быть помощницей своей более слабой сестре, когда ту бросил любовник? Должно быть, вы чувствовали себя одинокой и всеми забытой, когда вашу сестру и подругу увезли от вас.

– Я всегда знала, что настанет день, когда мы расстанемся. Дафна нуждалась в любви и поддержке, и мне оставалось только надеяться, что она встретит мужчину, способного дать ей и то и другое, пока не вмешался отец со своим планом выдать ее за того монстра. Каждый день, что мы были в разлуке, я боялась, как бы она не сделала что-нибудь ужасное, чтобы избежать участи, уготованной ей отцом.

Когда она вернулась в Кэррауэй-Корт беременная от своего любовника, имя которого отказывалась называть даже мне, я испытала скорее облегчение, – добавила Хлоя, полагая, что теперь, когда Люк раскрыл самую страшную из ее тайн, он может узнать и все остальные ее секреты.

– О, моя любовь. – Его глаза смотрели без осуждения, в них было все, о чем она мечтала, но так и не могла получить. – Какой тяжкий груз вам пришлось нести из-за вашей проклятой семьи. Вы ведь были так молоды.

– Я очень быстро повзрослела, – ответила Хлоя, с напускным безразличием пожав плечами.

Но Люк не позволил ей отмахнуться. Держа Хлою за руки, он притянул ее ближе, как будто не собирался надолго отпускать от себя.

– Неудивительно, что вы сочли меня презренным человеком, когда я сделал вам то бесчестное предложение десять лет назад. – Люк произнес это почти шутливо, несмотря на боль, которой даже теперь отзывалось в их сердцах это признание.

– Нет, Люк, я так не считала. Я знала, что вы единственный человек, которого я люблю так сильно, что могла бы принять его. Но потом я подумала о Верити и поняла, что ради нас всех должна сказать «нет».

– И вы были правы, поступив так. Но если бы я сам попытался разобраться во всем, получше приглядеться к миссис Уитен, узнать ее тайны, о существовании которых подозревал уже тогда…

– Тогда я ничего бы вам не сказала.

– Может быть, но я должен был попытаться.

– Мне кажется, вы пытались. – Хлоя произнесла эти слова почти шепотом, но они почему-то прозвучали в морозном воздухе так громко, что она невольно оглянулась по сторонам и подумала, как странно должны выглядеть в глазах стороннего наблюдателя могущественный лорд и его странная экономка.

– И все же я думаю, что до самого последнего времени вел себя как последний глупец. А теперь, Хлоя, перестаньте меня отвлекать тем, что могло бы быть, и дайте мне приступить к этому чертову заданию, иначе я передумаю и останусь здесь, чтобы осаждать вас до тех пор, пока вы не согласитесь выйти за меня замуж.

– Это ничего не изменит, – предупредила она.

– Может быть, но жизнь и надежда должны одержать верх над прошлым с его темными тайнами. Я должен в это верить, и вы тоже, моя дорогая. Думайте о нашем будущем, и это убережет вас от ошибок, пока меня не будет.

– Можно подумать, что мне нечем заняться, – резко бросила Хлоя. Однако внезапно она ощутила прилив энергии, как будто уснувшая сила природы ожила в ней, подобно росткам, пробивавшимся из луковиц сквозь замерзшую землю даже сейчас, в эти январские холода.

– Я вернусь к вам, – пообещал Люк, поднимая вверх их сплетенные руки, как будто в знак клятвы, которую они давали, несмотря на все возражения Хлои.

– К нам? – поправила она, предлагая некий компромисс, поскольку они договорились, что Ив останется здесь до его возвращения, а в конце каждой недели домой будет приезжать Верити, и это создавало видимость семьи, независимо от того, хотела этого Хлоя или нет. – Этого достаточно?

– Пока да, и снова, возвращаясь к моему заданию, какого любовника могла бы выбрать ваша сестра?

– Какого-нибудь юного адониса вроде лорда Мантеня, каким он был десять лет назад, если только он не был тогда таким циничным, в чем я сомневаюсь, – ответила Хлоя, попытавшись представить себе возлюбленного сестры второй раз в жизни после того, как узнала, что у нее будет ребенок.

– Раз так, то ему лучше держаться подальше от второй сестры, если он хочет сохранить в целости свою шкуру, – сердито пробурчал Люк, и Хлоя улыбнулась.

– Мне больше нравятся мрачные задумчивые рыцари с севера.

– Перестаньте удерживать меня своими туманными посулами, Хлоя. Я еду, чтобы найти того идола на глиняных ногах, которому поклонялась ваша сестра. Я встречусь с ним и после того, как задам ему трепку, смогу вернуться и наконец отвести вас к алтарю.

– Можно подумать, что это что-нибудь меняет. Я сказала «нет» и не собираюсь отступать, – фыркнула Хлоя и, высвободившись из рук Люка, пошла прочь, с удивлением услышав за спиной его смех. – Несносный, упрямый, невозможный человек, – пробормотала она, стремительно входя в дом.

* * *

Через полтора месяца, спускаясь по изящной парадной лестнице Фарензе-Лодж, Хлоя уже не чувствовала в себе такой уверенности. Она собиралась начать в доме большую уборку, поскольку Виржиния распорядилась, чтобы все признаки траура после ее смерти были убраны как можно быстрее. Хлоя понимала, она должна быть счастлива, что остается здесь в отсутствие своей хозяйки и покровительницы, однако сознание собственной трусости омрачало ее радость, заставляя весеннее солнце сиять не так ярко, а первоцветы и фиалки, появившиеся на опушках все еще голых лесов, блекнуть.

Ей так и не хватило смелости рассказать Верити, кто она на самом деле, и эта глупая слабость тяжким грузом лежала у нее на сердце. Груз буквально придавливал Хлою к земле, когда она вместе с горничными снимала темные вуали с золоченых зеркал и статуй и открывала ставни в комнатах, до сегодняшнего дня погруженных в полумрак. С мебели в прекрасном будуаре Виржинии убрали голландские покрывала, и последние предметы, значившиеся в списке мистера Палсона в качестве наследства, подготовили к передаче новым владельцам в память об их столь любимой всеми хозяйке. Передача должна была сопровождаться письмом от Ив или личным визитом ее отца, или экономки.

Жизнь вокруг Ив неумолимо двигалась вперед, но девушка постоянно чувствовала, что прошлое, нависая над ней мрачной пеленой, угрожает ее благополучию. Внешне она по-прежнему выглядела строгой исполнительной домоправительницей, однако теперь, ожидая возвращения отца, чувствовала себя совсем не такой разумной и собранной.

К счастью, никто не знал о тех длинных письмах от Люка, которые приходили вложенными в скрепленный его печатью конверт, который он еженедельно отправлял своей дочери. Ив всегда передавала их Хлое с таким преувеличенно равнодушным видом, который говорил, что девушка знает об отношениях своего отца с экономкой гораздо больше, чем хотелось бы последней. И все же теперь, когда за своей воспитанницей и за всеми остальными присматривала вполне благопристойная и более взрослая гувернантка Ив, Хлоя понимала, что Люк делает все, чтобы не привлекать лишнего внимания к ее присутствию в доме, за что она любила его еще больше.

– Он ухаживает за вами, – заметила Брэн, когда пришло очередное письмо и Хлоя торопливо спрятала его в карман, надеясь прочесть, как только найдет повод, чтобы остаться одной.

Когда ей это удавалось, она садилась и впитывала каждое слово, почти явственно ощущая, как Люк стоит рядом и рассказывает ей, кого он встретил и что он думает о той части Шотландии, где оказалась Дафна. Затем следовали весьма острые замечания в отношении леди Хэмминг, их тетки по отцовской линии, которые наверняка не доставили бы ей удовольствия, если бы она их прочла.

– Его светлость информирует меня по поводу интересующих меня дел, которыми он занимается в Шотландии, – бросила Хлоя в ответ на это замечание Брэн, понимая, что покрасневшие щеки безнадежно выдают ее.

– Его светлость добрый человек, но не настолько, чтобы писать кому-нибудь такие длинные письма просто из любезности, миссис Уитен, – возразила маленькая, с испещренными морщинами лицом, женщина.

– Он не может ухаживать за мной, я прислуга, – окаменев, выдавила Хлоя.

– И теперь тоже?

– Конечно.

– Знать и дворяне могут видеть то, что им хочется, глядя на нас как на пустое место, но всех остальных вам так просто не обмануть, моя дорогая.

– Тем не менее я по-прежнему экономка.

– И более того, очень хорошая. Но это не то, для чего вы рождены.

– Можно подумать, что многие леди заняты чем-то другим, если не считать времени, когда они вынашивают наследников. Даже если я рождена благородной дамой, мне вовсе не хочется превратиться в унылую самку для какого-нибудь лорда с холодным сердцем.

– А если он мужчина во всех смыслах этого слова и остался бы таким, будь он хоть лорд, хоть ремесленник? Не судите о лорде Фарензе по другим знатным негодяям, миссис Хлоя. Он и без того достаточно пострадал от женщины, которая не смогла разглядеть под грубоватыми манерами его доброе сердце. Спросите себя сами, зачем он так ворчит и сверкает глазами на тех, кто хочет покопаться в его жизни, если не для того, чтобы защитить неистового романтика, который скрывается в его душе? Вы нужны ему, моя девочка. Так неужели вместо того, чтобы сделать его счастливым, вы оттолкнете его, как будто он ничего не стоит, как та бессердечная мадам, на которой он женился, когда был слишком молод и не понимал, что к чему?

– И вы доверите мне счастье такого хорошего человека? Я не уверена, что могу составить его. В моих жилах течет дурная кровь, Брэн. Виконту же лучше, если он больше не станет связываться со мной.

– Посмотрите на себя внимательнее в зеркало, и вы поймете, что на вас смотрит незнакомка. Это я насчет дурной крови.

– Я его не стою, Брэн, – прошептала Хлоя, как будто, произнеся это вслух, она признавала, что лорд Фарензе действительно ухаживает за компаньонкой своей тетушки.

– И не будете, если станете по-прежнему прятаться в этом чепце и черных платьях. Он достоин лучшего.

– Именно это я вам и говорю.

– Нет, не это. У вас целый воз причин, чтобы сказать ему «нет» в то время, как он предлагает вам свое сердце. Милорд заслуживает, чтобы женщина сказала ему «да», черт возьми.

– Но у меня есть дочь, и я не могу забывать об этом, – упрямо возразила Хлоя.

– А у него разве нет? Вы не верите, что он способен стать хорошим отцом для вашей Верити?

– Конечно, верю, – призналась Хлоя, вздохнув с облегчением, когда в комнату вошла Ив, чтобы поинтересоваться, почему они так долго не могут сосчитать салфетки и заказать еще. Ее появление спасло Хлою от продолжения этого неловкого разговора.

Взглянув на себя со стороны, Хлоя задалась вопросом, почему все считали, что из двух сестер Тиссели именно она готова уничтожить любого, кто встанет на их с Дафной пути. Хлоя вспомнила, как хитро вел себя отец, когда решил продать свою более покладистую дочь и увез Дафну так, что Хлоя даже понятия не имела, где она. Даже теперь Хлоя чувствовала яростное желание броситься на него, как тогда. Как посмотрела бы та юная Хлоя на эту пришибленную жизнью женщину, в которую она превратилась. Думая лишь о том, чтобы обеспечить безопасность Верити и себе, она годами отказывалась жить полной жизнью, любить Люка. И вот теперь настало время отпустить эту сжатую пружину и научиться жить без нее.

Леди Хлоя Тиссели рано узнала, что любовь – это западня. Из-за любви умерла Дафна, а ей самой пришлось бежать, спасая ребенка. Неудивительно, что десять лет назад она отказалась довериться своей страсти к милорду Фарензе. В то время он был мрачен, обижен и, должно быть, страдал от своего влечения к ней, поэтому чаще смотрел сердито, чем улыбался. Тогда Люк носил маску усталого, циничного аристократа, совсем не похожего на пылкого романтического любовника, о котором мечтала Хлоя. Понятно, что она пришла в ужас, обнаружив в своем, как ей казалось, окаменевшем сердце пробуждающуюся страсть к нему.

Глава 16

Когда Верити была чувствительным, беззащитным ребенком, Хлоя знала, что должна отдавать ей все свои силы, но действительно ли ее дочь нуждалась в этом теперь? Хлоя думала, как должна мать относиться к своему подросшему ребенку. Миссис Уинтерли все его детство обращалась с Люком как с кукушонком, подброшенным в ее гнездо, потому что ей хотелось, чтобы наследником стал ее собственный сын. Но теперь, когда Джеймс стал относиться к своей матери так же скептически, как его сводный брат, что она чувствовала, отвергнутая тем самым существом, которое боготворила? На мгновение Хлоя ощутила прилив материнского сочувствия к этой женщине, которую не любила за то, что та сделала все возможное, чтобы братья возненавидели друг друга. Неудивительно, что с такой мачехой Люку понадобились годы, чтобы снова поверить в людей. А потом его глупая эгоистичная жена обвинила его в холодности и неспособности любить и, причинив непоправимый вред, сбежала.

Хлоя вспомнила, каким пылким и страстным он мог быть, и ее щеки вспыхнули. Сказав себе, что должна держать в секрете свою одержимость хозяином дома, она переключилась на то, чтобы дать горничным указания вымыть и вычистить все предметы, имевшие отношение к похоронам, а затем убрать их в самое темное место на чердаке. Когда каждая из них занялась своим делом, Хлоя сочла, что может дать себе полчаса покоя, и заперлась от всех в библиотеке.

Брэнди Браун и тем более другим слугам совсем ни к чему было знать, что она постоянно носила в кармане какое-нибудь из писем Люка, чтобы перечитать его, когда ей захочется почувствовать его близость. А иногда ей хотелось, наплевав на все условности и обязательства, просто взять и поехать на север, чтобы отыскать его там. Хлоя откинулась на подушки удобного маленького дивана, стоявшего напротив незажженного камина, где они с Люком сидели в тот памятный январский вечер, и услышала, как звучавший в ее сознании низкий голос произносит слова, которые Люку оказалось проще доверить бумаге, чем произнести вслух, когда они были здесь вместе. Как это было похоже на Люка. Но разве смогла бы она любить его так же сильно, если бы он легко и беззаботно выражал все свои чувства?

Здесь, на западном побережье этой прекрасной земли, у меня под окном цветет утесник. Своим видом и терпким пьянящим ароматом он вдруг так остро напомнил мне о моей колючей леди Хлое, что я невольно отложил перо, чтобы помечтать о вас. Теперь я вновь возвращаюсь к этому письму и хочу, чтобы мы снова были вместе. Но на этот раз во всех смыслах, которые несет в себе это слово.

Как это похоже на него: начав с нападок, превратить их в заклинание, подумала Хлоя, проведя пальцем по бумаге в том месте, где его перо высохло, а потом, заново наполнившись чернилами, подправило буквы.

Она так живо представила себе эту сцену, что ей показалось, будто она сидит рядом и укоризненно качает головой на нетерпеливые проклятья, которыми сыплет Люк, проделывая то, что нужно, чтобы продолжить писать.

Поскольку мечтать о вас – это единственное, что мне сейчас доступно, то остается только сидеть и страдать от проклятого отчаяния, представляя себе ваши тонкие брови и быстрое покачивание вашей умной головы, пока вы гадаете, не сошел ли я окончательно с ума от тоски и желания видеть вас рядом, и особенно в своей постели.

Перечитав это место еще раз, Хлоя остановилась и невидящими глазами уставилась на великолепный портрет Виржила и Виржинии, висевший над каминной полкой. Двое влюбленных по-прежнему смотрели только друг на друга, не в силах ни на мгновение оторвать глаз. Когда сердце Хлои перестало нестись с безумной скоростью от одной мысли, что Люк здесь с ней, что он говорит ей эти слова, обнимает ее, словно боится, что она уйдет, Хлоя сосредоточилась на картине и, подметив сходство образов, которые рисовало ее воображение, с нарисованными любовниками, нахмурилась.

Может быть, любить – это и значило принимать все, что готов дать тебе возлюбленный? Откуда Хлоя могла знать это, если до сих пор у нее никого не было? Даже призвав на помощь все свое воображение, она понимала, что рискует. И все же рискнуть стоило. Утонув немного глубже в подушках дивана, на котором сидела с Люком в день оглашения последней воли Виржинии, она снова взяла его письмо и представила себе, как ради нее он пишет эти несвойственные ему откровенные слова, и на ее губах появилась нежная улыбка.

Эта земля так красива, так полна противоречий и неожиданностей, что в самом деле очень похожа на вас. Я уверен, что вы полюбите ее, когда я, разгадав наконец все тайны, привезу вас сюда. И я искренне надеюсь, что мне не придется заставлять себя любезничать с вашей родственницей, на которую я напрасно истратил все свое тепло, так и не растопив ее ледяной холодности. Я скорее соглашусь прижать к себе сосульку, чем вашу знаменитую своей красотой тетушку по отцовской линии, моя Хлоя.

Леди Хэмминг до сих пор необыкновенно хороша, но даже самые близкие ее родственники не смеют приблизиться к ней, опасаясь окоченеть в ее присутствии. Я удивляюсь, что после стольких лет брака она не превратила бедного Хэмминга в ледяную статую. Хотя он, похоже, воспринимает ее больше как недоступную пониманию диковину, чем как подругу жизни.

Хлоя слегка улыбнулась, живо представив себе тетушку, с которой не имела желания знакомиться после того, как та участвовала в планах отца продать Дафну отвратительному старому развратнику. Люк сделал так, что характер этой женщины стал понятен Хлое без необходимости встречаться с ней, и она понимала, что этим он снова оберегает ее. Хлоя нахмурилась и с удивлением подумала, почему это ее не возмущает, несмотря на то что, покидая Кэррауэй-Корт, она поклялась никогда не позволять мужчине руководить ее жизнью.

– Может быть, любить – это и значит позволять другому облегчить твое бремя? – задумчиво произнесла она вслух. – Как бы мне хотелось, чтобы вы двое посмотрели на меня и ответили на мои вопросы, – обратилась она к нарисованным на портрете любовникам. – Что я могу понимать в настоящей любви, если рождена с именем Тиссели?

И, как будто услышав их ответ, что было совершенно невозможно, она мысленным взором увидела прекрасно выполненный портрет первой четы графов Кроудейл, который она видела в Часослове, пока отец не продал его. Без сомнения, эти двое авантюристов любили друг друга, о чем говорили их устремленные друг на друга глаза и сплетенные руки. Семья Тиссели начала свою историю с любви, не признававшей ни границ, ни обстоятельств. Как жаль, что лишь немногие из их потомков следовали этой традиции, сказала себе Хлоя, думая о том, что, если бы Виржил и Виржиния увидели ее сейчас, они могли бы упрекнуть ее за слабость.

– И справедливо, – заключила она. – Впрочем, я никогда по-настоящему не знала их.

«Вы знали меня, – отозвался в ее голове голос Виржинии, звучавший громче, чем при жизни, и с каким-то странным озорством, как будто она с трудом сдерживала смех. – Но я половинка от нас двоих, моя дорогая Хлоя. Такая любовь, как наша, не знает преград», – добавила призрачная Виржиния.

– Даже если это смерть, – ответила Хлоя вслух, радуясь тому, что плотно закрыла дверь, когда пришла сюда помечтать о своей любви.

«Да, пока ты сама не перестанешь дышать», – произнес голос Виржинии, и она, закончив этот воображаемый разговор, снова превратилась в нарисованный образ – прекрасную леди Виржинию, маркизу и леди Фарензе, позирующую для своего третьего свадебного портрета и не видящую вокруг никого, кроме мужчины, за которого она вышла по любви.

Недочитанное письмо Люка по-прежнему лежало перед Хлоей, и она продолжила чтение, снова услышав в голове любимый голос и удивляясь, как могла отвлечься.

У леди Хэмминг нет с вами ничего общего. Пытаться выяснить у нее что-либо о вашей сестре – это все равно что отковырнуть руками кусок от гранитной глыбы. Однако прошлым вечером, после того как мы изрядно углубились в бутылку хорошо выдержанного виски, которую мистеру Хэммингу удалось утаить от своей жены и ее не менее холодного дворецкого, Хэмминг обронил несколько слов о том «печальном деле», как он выразился. Это стоило мне дьявольской головной боли сегодня утром, но, по крайней мере, моя поездка на север не прошла впустую.

Я уверен, что, будучи порядочным человеком, Хэмминг мог бы повлиять на свою супругу, но в ту весну он уезжал в свое поместье в Ирландии, и ее светлость оставалась одна. Он знает, что в его отсутствие что-то произошло, но, чтобы вытянуть из него всю историю, мне, похоже, потребуется еще не раз пожертвовать своим здоровьем.

Я совершенно не понимаю, как вы можете думать, что неважны для меня, когда я рискую своим бедным здоровьем, чтобы разузнать имя и судьбу таинственного любовника вашей сестры. Впрочем, если не считать этого, а также того, что я разлучен с вами и с Ив, должен признать, что моя роль в этом деле достаточно проста.

Похоже, бедняге Питерсу приходится гораздо тяжелее в Лондоне, где он вынужден общаться с самыми отъявленными мерзавцами, каких только можно найти, и посещать самые грязные притоны, чтобы выяснить правду о падении вашего старшего брата. Речь идет именно о падении, Хлоя, во всех смыслах этого слова. Про вашего младшего брата в обществе бытует мнение, что он скорее жертва порока, чем его поклонник, но что касается нынешнего графа, то Фрэнсис Дэшвуд с его дурацким клубом «Преисподняя» бледнеет перед ним.

В ближнем кругу Кроудейлов никого бы не удивило, если бы они узнали и о том, как ужасно он и ваш отец обращались с вами и леди Дафной. Однако Питерс рассказал мне, что ходят слухи, будто один очень богатый лондонский купец ради того, чтобы похвастаться титулом, готов отдать Кроудейлу в жены свою единственную дочь, наивную семнадцатилетнюю девочку. И теперь, пока этот брак не заключен, любой слух о бессердечном отношении графа к его младшим сестрам и племяннице способен разрушить все его планы.

У Хлои от жалости замерло сердце при мысли о том, что несчастная девочка будет отдана на милость такого человека. Ради денег ее брат, ничуть не сомневаясь, женится на ней точно так же, как когда-то сделал отец, женившись на их матери. Хлоя решила, что сделает все, что сможет, чтобы воспрепятствовать этой женитьбе. Но даже отвращение, которое она испытала, прочитав об этом, не могло отравить ощущения счастья, что ее любит такой прекрасный человек, как Люк Уинтерли. Большинство мужчин, почувствовав влечение к своей служанке, вынудили бы ее стать их любовницей еще тогда, десять лет назад, или уволили ее, но Люк даже теперь уехал и оставил ее в покое, предоставив ей, чтобы она могла поверить в невозможное.

Годами он избегал появляться в этом доме, несмотря на то что очевидно любил его, и все ради того, чтобы экономка его тетушки могла спокойно растить дочь. Брэн была совершенно права: этот мужчина обладал удивительным благородством. Хлоя с улыбкой вспомнила, как он сердился, когда ему об этом говорили. От мысли, что ее любит такой удивительный человек, у нее замирало сердце. Чтобы еще раз убедить себя в этом, Хлоя перечитала последнюю часть письма Люка.

Вы должны всячески беречь себя, моя любовь, пока меня нет с вами. Я отправил Джосаю в школу мисс Тибетт с ее полного позволения и одобрения, так что ваша девочка будет в полной безопасности, пока я по крупицам собираю историю похождений вашей сестры. Затем Питерс сможет представить ее олдермену в письменном виде, и тот не сможет отмахнуться от нее, как от сочиненной на скорую руку выдумки какого-нибудь недруга Кроудейла. К тому же у Питерса, судя по всему, имеются самые удивительные связи, поэтому, чтобы я был спокоен, в скором времени к охране Фарензе-Лодж присоединятся один или два храбрых и осмотрительных головореза, которые смогут справиться с любыми попытками причинить вам вред, в том случае, если пойдет слух о том, что я задаю слишком много вопросов об исчезновении Дафны и Хлои Тиссели.

Вопрос вашей с Ив безопасности меня очень тревожит, поэтому прошу вас не говорить и не предпринимать ничего рискованного. Ваши братья отчаянно нуждаются в том, чтобы заполучить приданое несчастной девушки, и готовы на все, лишь бы печальная история об их ужасном обращении с младшими сестрами не вышла наружу, по крайней мере до тех пор, пока не состоится венчание и брак уже нельзя будет расторгнуть.

Если хотите, можете считать меня слепым глупцом, но я горько сожалею о том, что целых десять лет отказывался заглянуть в собственное сердце и увидеть там вас, моя любовь. Я скорее согласился бы лишиться руки или ноги, чем жить без вас еще десять лет, поэтому прошу вас никуда не убегать и не пропадать, как вы убежали десять лет назад из дома вашего отца. Если вы исчезнете из моей жизни, я просто сойду с ума от страха за вашу безопасность и ваше благополучие. На этом закончу свое письмо, пока мои жалостливые воззвания к вашим чувствам окончательно не уронили меня в ваших глазах. Все, что вы можете дать мне, должно быть дано добровольно, и мне надлежит спокойно ждать этого.

Я думаю о вас каждую минуту, и вы наверняка понимаете, что это значит для такого старого ворчливого медведя, как я.

Остаюсь ныне и навеки ваш Люк Уинтерли, хотите вы того или нет.

Хлоя поймала себя на том, что, широко улыбаясь, смотрит в пространство и представляет себе, как Люк выводит свое имя в конце письма. Когда она снова прочитала его послание, все показалось ей вдруг совсем простым. Она не задумываясь могла ответить ему такой же любовью сквозь все расстояния, разделявшие их.

– О, как я хочу, чтобы у вас все было хорошо, Люк Уинтерли, – произнесла Хлоя, глядя на его подпись, как будто этим могла ускорить его возвращение. – Я не любила бы вас и вполовину, если бы вы были более лощеным и меньше походили на медведя, – нежно добавила она.

А потом, чтобы не просидеть в мечтах весь день, отправилась проверить, все ли горничные заняты весенней уборкой дома в отсутствие хозяина.

Через несколько дней Люк наконец погнал своего коня в сторону Фарензе-Лодж, сетуя на то, что не может скакать быстрее. Он всю дорогу брал самых быстрых лошадей, которых только мог получить за деньги, но все равно не мог добраться домой так скоро, как бы ему хотелось. Нельзя было требовать от измученного животного больше, чем то, на что оно было способно, но страх заставлял Люка двигаться без остановки.

Еще немного — эти слова неумолкающим эхом звучали у него в голове, но его по-прежнему не покидало чувство, что за ним гонится сам дьявол и он ощущает спиной его горячее, словно адское пламя, дыхание. Еще в Шотландии, когда все его мысли были устремлены на юг, холодная тетушка Хлои смотрела на него с явной злобой. Люк надеялся, что успеет опередить гонца, которого она наверняка отправила к своим племянникам, как только поняла, что Люк явился в Шотландию не для того, чтобы купить одну из прекрасных лошадей ее мужа или посвататься к последней оставшейся у нее на руках незамужней дочери.

Он догадывался, что мистер Хэмминг мог сообщить ей о том, что Люк интересуется трагической ранней смертью леди Дафны Тиссели, и помянул недобрым словом умение этой дамы выуживать сведения у своего добросердечного, но недалекого супруга. Нетрудно было понять, откуда Хлоя унаследовала свой острый ум, и оставалось лишь поблагодарить небеса за то, что наряду с ним они с сестрой унаследовали от своей матери горячие сердца.

Его любимая могла говорить все что угодно о своей дурной крови, но она была совсем не похожа ни на своего отца, ни на брата, ни на холодную, бессердечную тетку. Если бы леди Хэмминг довелось остаться одной на всем свете с крошечным ребенком на руках, она не задумываясь оставила бы его на холодных ступенях ближайшей церкви и, не оглядываясь, ушла прочь.

Наконец вдали показались очертания Фарензе-Лодж, и Люк попросил своего усталого коня сделать последнее усилие. На первый взгляд все выглядело спокойно, и у Люка забрезжила надежда, что он явился вовремя. Но когда он въехал на конюшенный двор и никто не вышел поприветствовать его и забрать измученную лошадь, Люк понял, что ошибся и леди Хэмминг преуспела в отправке сообщения своим недостойным племянникам.

– Возьми его, – приказал Люк мальчишке-конюху, который, задыхаясь, влетел во двор и замер с открытым ртом, как будто забыл, кто перед ним. – Отведи его в стойло и оботри, а потом дай ему отдохнуть.

Забыв об усталости, Люк соскочил с седла и бросился к дому, гадая, что же, черт возьми, случилось. Войдя через заднюю дверь, он бросился на кухню, чтобы не устраивать переполох, который непременно поднял бы Окем.

– А вот наконец и его светлость. Теперь мы можем успокоиться и заняться вашими ранами, сэр, пока он будет разбираться со всем остальным, – услышал Люк спокойный голос Хлои, обращенный к какому-то позднему гостю, и тут же почувствовал приступ ярости.

– Что, черт побери, здесь происходит?! – крикнул он, с вполне понятным раздражением глядя на домочадцев, столпившихся на кухне.

– Мистер Реверю ранен, – спокойно сообщила ему Ив.

Это имя пронзило пелену его усталости, словно острый клинок. Люк моргнул и сосредоточил взгляд на госте. И тогда его глазам предстал поникший Адонис, лежавший на чистом кухонном столе.

– Это он? Я изъездил пол-Британии вдоль и поперек в поисках этого человека, а теперь нахожу его лежащим на моем кухонном столе? Добрый день, Реверю, будьте как дома. Не желаете ли, чтобы вам принесли одеяла и подали обед, когда вы здесь закончите? И конечно, весь мой дом и сад будут к вашим услугам, когда вы перестанете валяться на кухонном столе.

– Мне кажется, папа устал и проголодался. У него такой вид, как будто он несколько дней не спал, – объяснила Ив такую нехватку гостеприимства, бросая на отца гневные взгляды и с мудрым видом кивая всем, кто стоял вокруг.

Люк почувствовал, что даже присутствие дочери не остановит поток его брани, если кто-нибудь немедленно не объяснит ему, что здесь происходит.

– Конечно, он устал. Осмелюсь предположить, что он узнал что-то очень важное и мчался сюда как можно быстрее, чтобы сообщить нам об этом. Садитесь ближе к огню и отдохните немного, милорд, – ласково сказала Хлоя, как будто перед ней стояла опасная злая собака, которую нужно было успокоить, пока она никого не покусала.

– Да, мне есть что сказать! – взревел Люк, ничуть не успокоившись. – Я выяснил, это он. – Слова сопровождались обвинительным жестом в сторону бледного светловолосого молодого мужчины, пытавшегося вырваться из рук Верити Уитен. Девочка с суровой решимостью отказывалась отпустить его, чем сильно напомнила Люку свою тетю.

– Так вы и есть отец Верити, сэр? – спросила Хлоя, прежде чем успела сообразить, что говорит. Она пристально посмотрела на незнакомца, а потом бросила на него гневный взгляд, как будто это он не умел держать язык за зубами.

Люк почувствовал очередной приступ ярости.

– Да, это я, – ответил красивый молодой человек, нежно оттолкнув руки своей дочери. Он сел на столе, всем своим видом показывая, что признает справедливость этих слов, и в его светло-голубых, как у дочери, глазах, с вызовом смотревших на Люка, светилась очевидная гордость за свое дитя.

– Мой папа умер, – настойчиво возразила Верити. Она нахмурила брови, и на ее лице появилось выражение почти такой же свирепости, которая клокотала в груди Люка.

– Тебя заставили так думать, – хмуро пробормотал мужчина, бросив на Хлою злой, неприязненный взгляд, отчего гнев Люка вскипел с новой силой.

– Если бы вы не были так слабы от ран и уже не лежали на моем столе, я уложил бы вас туда одним ударом! – прорычал он в сторону непрошеного гостя. – Леди Хлоя пожертвовала всем ради того, чтобы обеспечить безопасность и счастье Верити, а вы лежите здесь и обвиняете ее в том, что она присвоила вашу роль и хитростью выкрала у вас ребенка? За это оскорбление вы встретитесь со мной на поединке, как только поправитесь от раны, которую, опередив меня, нанес вам какой-то достойный человек, чтобы научить вас хорошим манерам.

– Нет, этого не будет, – холодно заявила Хлоя, глядя на Люка с видом оскорбленного достоинства, отчего его гнев перекинулся на нее.

– Почему, черт возьми? Он тот идиот, который погубил вашу сестру.

– Это сделали мой отец и мой брат. Он спас ее от брака, который стал бы для Дафны сущим адом, и я даже думать не могу о том, что ждало бы меня, если бы я осталась дома и тоже была продана какому-нибудь богатому развратнику. Если капитан Реверю любил мою сестру хотя бы пару недель, это дало ей больше счастья, чем все, что мы видели после того, как умерла наша мать. И я благодарна ему за это.

– Благодарны за смерть вашей сестры? За все, что вам пришлось вынести? За то, что, как сообщил мне Питерс, вы с ней остались одни среди холмов и болот, куда вас вывезли, чтобы она тайно родила там ребенка? Почему вы готовы прощать грехи любому, кто желает вам зла, и никогда не прощаете их мне, в то время как я хочу для вас только добра? Почему? Ладно, я сдаюсь. Я наконец понял, что не нужен вам, и оставляю вас радоваться счастливому воссоединению вашего семейства. А я удалюсь куда-нибудь, где мне проще будет сносить, что во мне видят дьявола во плоти! – воскликнул Люк, уже не обращая никакого внимания на то, что все слышат его срывающийся голос.

Глава 17

Люк повернулся кругом, готовясь выйти из дома и снова ускакать так далеко, как только сможет унести его лошадь в этот поздний час. На пороге он споткнулся и едва сумел удержаться на ногах. Не успел он осуществить это желание, как во двор выбежала Хлоя в своем нелепом, съехавшем набок чепце с выбившимися из-под него рыжими локонами. Если бы Люк, не удержавшись, упал на булыжник, она бы непременно налетела на него.

– Как вы смеете говорить это и убегать от меня, вы, трусливый грубиян? – выпалила она. – Как вы смеете, не разобравшись как следует, набрасываться на человека, который только что спас мою дочь от тех самых людей, от которых вы обещали ее защищать?

– Я так и знал, что у него найдется предлог, чтобы явиться сюда.

– Да, и я достаточно хорошо воспитана, чтобы поблагодарить его за это, кем бы он ни был. Вы вызвали его на дуэль без всякой причины, вот что я вам скажу.

– Если вы не видите для этого причин, то я уезжаю, а вы можете продолжать вашу трогательную семейную встречу. Очевидно, все здесь, кроме меня, считают его героем, и я вам больше не нужен.

– Да вы просто ревнуете, верно? – спросила Хлоя с самодовольной улыбкой, заставившей Люка вздрогнуть. Однако теперь он по крайней мере достаточно разозлился, чтобы ответить на ее вызов.

– Конечно нет. Этот человек полный идиот.

– Как вы можете такое говорить, а тем более так думать? Мой брат придумал дьявольский план: похитить Верити, чтобы заставить меня молчать о его прошлых прегрешениях, пока он не женится на той несчастной девушке и не проведет с ней ночь, чтобы брак нельзя было аннулировать. Капитан Реверю нарушил его план и прискакал сюда с Верити за спиной и пулей в плече, пока Джосая приходил в себя после нападения и они с Питерсом смогли приехать на помощь, правда, уже с опозданием, когда от них не было особого проку.

– Значит, он действительно ваш герой, и мне здесь ни говорить, ни делать нечего.

– И вы намерены повернуться и в порыве раздражения ехать прочь? Уйти из моей жизни еще на десять лет… – На миг Хлоя потеряла дар речи. – Как вы можете… это вы, огромный, нелепый, тупоголовый идиот с дурным характером? Вы писали мне все свои прекрасные письма, полные любви и надежды. Вы позволили мне мечтать о вас, о том, что вы меня любите. А теперь вы собираетесь наплевать на все это, потому что устали и вышли из себя? Что ж, тогда уезжайте, вы, большой глупый олух. Как я могла подумать, что люблю вас? Должно быть, я еще глупее, чем вы.

Люк стоял пошатываясь, когда Хлоя, фыркнув от возмущения, повернулась кругом, готовая броситься прочь и оставить его смотреть ей вслед, хватая ртом воздух, как выброшенная на берег рыба.

– Нет, вы не уйдете! – рявкнул он, бросившись вперед и схватив ее за талию, не давая уйти. – Вы никуда не уйдете, пока не объяснитесь со мной.

– Я ничего не стану говорить, – заявила Хлоя и так резко тряхнула головой, что ужасный чепец в конце концов свалился, и вид ее великолепных рыжих кудрей, рассыпавшихся по спине, настолько ошеломил Люка, что он едва не разжал руку и не выпустил ее.

– Хорошо, – хрипло сказал Люк, и его горячие голодные губы, обхватив ее рот, зажали его поцелуем, прежде чем она успела бросить ему очередной упрек.

Хлоя сердито сопротивлялась, и разумная джентльменская часть его существа с неодобрением отступила на второй план, тогда как другая только крепче впилась в Хлою поцелуем. Люк немного ослабил хватку, но ему непременно нужно было возбудить в Хлое желание, почувствовать, что он ей нужен, прежде чем осмелится поднять на нее глаза и сказать себе, что все хорошо и что он просто чертов глупец, если хотел от нее уехать.

Когда Хлоя начала настойчиво извиваться в его руках, сидевший внутри Люка джентльмен снова пошел в наступление и уже собирался отпустить Хлою. Сердце Люка ушло в пятки, он ждал, что она вот-вот вырвется из его объятий и набросится на него, требуя, чтобы он больше никогда не подходил к ней ближе, чем на сотню миль. Но вместо этого Хлоя обвила руками его шею и прижалась к нему, как будто не собиралась больше никогда отпускать его. В сердце Люка зазвенела неистовая радость, и в то же время он почувствовал приступ ужасной усталости.

– Я так тосковала без вас, – чуть не плача, сказала Хлоя, поднявшись на цыпочки и заглядывая в его усталые глаза взглядом полным страсти. – Я люблю вас, Люк Уинтерли, и не смейте никуда уезжать, – строго пригрозила она. – Если вы это сделаете, я отправлюсь в противоположном направлении, и вам придется бежать за мной, потому что я Тиссели и у меня тоже есть гордость, – закончила она.

– О, моя Хлоя, что бы я без вас делал? – Люк вздохнул и несколько раз похлопал глазами, чтобы понять, что ему не померещилось, и Хлоя действительно прижимается к нему и говорит эти прекрасные слова прямо на публике, перед лицом многочисленных свидетелей, поскольку добрая половина прислуги толпилась на пороге кухни с глупыми улыбками на лицах.

– Я чувствую то же, что и вы, мой дорогой небритый грубиян, – прошептала она, целуя его так, словно перед ней стоял образец идеального джентльмена.

– Может, будет лучше, если вы пройдете в дом, лорд Фарензе, мэм? – прозвучал откуда-то из задних рядов толпы голос одного из людей, присланных Питерсом, чтобы защищать Верити. – Там этот капитан Ревер – или как он там себя называет – он потерял сознание, а кухарка бьет посудомойку поварешкой.

– О, как романтично, – прошептал Люк, заставив себя оторваться от губ Хлои и встретиться взглядом с ее смеющимися глазами. – Похоже, жизнь решила продемонстрировать нам все свое удивительное разнообразие, моя дорогая.

Итак, держась за руки, они вернулись на кухню, где Хлоя немедленно дала ряд коротких указаний. Уже через несколько минут бившаяся в истерике посудомойка была отправлена в постель, кухарка, сидя на стуле у камина, пила чай с самым скромным видом, а лакеи ставили на раскаленную плиту котлы с водой, чтобы приготовить ванну, в которой так нуждался Люк.

Ив кое-как удалось остановить Верити, выщипывавшую перья из любимой кухаркиной метелки, чтобы, подпалив их, пытаться привести в чувство раненого пациента. Реверю очнулся от обморока без посторонней помощи и теперь настойчиво пытался спуститься на пол с недостойного мужчины ложа.

– Не валяйте дурака, сударь, – резко остановил его Люк, когда Реверю попытался встать на ноги и принять вызов, брошенный Люком в порыве раздражения. – Леди Хлоя рассказала мне, что вы спасли мисс Верити, и недвусмысленно объяснила, что мы все в большом долгу перед вами. Так что примите мои извинения.

– Я защищал свое, – упрямо возразил мужчина, как будто больше всего на свете ему хотелось сразиться с этим неотесанным хозяином дома.

– Жаль, что вас не было рядом, когда ваш ребенок нуждался в вас больше всего, – хмуро парировал Люк, взглянув в наполненные болью голубые глаза мужчины, так похожие на глаза Верити, что не оставалось сомнений в правдивости его утверждения, что он отец девочки.

– Да, – ответил мужчина с глубоким вздохом, выдававшим не меньшую, чем у Люка, усталость.

– Вы не забыли, что я здесь? – вмешалась Верити, и Хлоя бросила на Люка предупреждающий взгляд, как бы говоря, что он только усугубляет неприятности, выпавшие на долю бедняги.

– Я почему-то уверена, что лорд Фарензе и его дочь намерены исправить это упущение, – сказала она и, заметив, что Верити собирается спорить, добавила: – Сейчас не время для разговоров. Надо поудобнее устроить бедного мистера Реверю и посмотреть, что у него с плечом, а объясняться будем позже.

– Вы не посмотрите, как там моя бедная лошадь, мисс Верити? – слабым голосом попросил мужчина.

Девочка все еще колебалась, чем привела Люка в еще большее восхищение.

– Ладно, но прошу вас, не думайте, что я слишком маленькая и глупая и не понимаю, что происходит, – твердо сказала она и направилась к выходу.

Как только Верити отошла достаточно далеко, чтобы не слышать их, Люк увидел, что Хлоя безжалостно обнажила рану своего пациента, не обращая внимания на его протесты по поводу того, что джентльмен не может так сильно обнажаться на публике.

– Ради бога, не будьте таким ребенком, – приказала она рослому морскому капитану, который прикусил губу, а потом снова потерял сознание, пока она осматривала рану, вытаскивая обрывки ткани и пулю, а затем радостно объявила, что та прошла сквозь мягкие ткани плеча, не задев крупных вен и артерий.

Хлоя сосредоточенно сдвинула брови, стараясь как можно лучше очистить рану от мельчайших льняных ниток. Затем она промыла ее отваром, запах которого напоминал розмарин и бренди, и, накрыв салфеткой, смоченной в отваре трав и меде, туго забинтовала.

– Хорошо, что сейчас только март, – заметил Люк, когда Хлоя, вздохнув с облегчением, села на стул и взяла из рук кухарки чашку чая. – В другое время беднягу зажалили бы пчелы и осы, как только он вышел бы отсюда.

– Это предотвратит заражение крови, впрочем, капитан Реверю, должно быть, здоров как бык, если смог прискакать сюда из Бата с такой раной, – ответила Хлоя.

– Хотя было бы хорошо дождаться, чтобы он рассказал нам всю историю, прежде чем объявлять его героем. К тому же он поздновато спохватился спасать свою дочь от этих негодяев, – заметил Люк.

– Миссис Уитен совершенно права, папа, тебе действительно нужна ванна, – сказала Ив, сморщив нос от запаха пота, дорожной пыли и взмыленной лошади, такого сильного, что он перебивал даже терпкий запах трав.

– Похоже, я способен привести в смущение всю женскую часть своего дома, – улыбнулся Люк и отправился принимать ванну с таким энтузиазмом, который не мог в себе заподозрить до того, как леди Хлоя призналась ему в любви.

– Мама, почему лорд Фарензе называл тебя леди Хлоя, когда вы спорили? – спросила Верити, пока Хлоя помогала ей надевать свежее платье и расчесывала спутанную копну ее светлых пшеничных волос.

– Потому что это мое настоящее имя, милая.

– Значит, ты дочь графа, или маркиза, или герцога? – Верити уставилась ей в глаза, отраженные в зеркале.

– Графа, – со вздохом призналась Хлоя.

– Те люди, которые пытались заставить меня поехать с ними, а потом напали на мистера Реверю, сказали, что граф спустит с них шкуру, если они дадут нам уйти. Какое странное совпадение.

– Боюсь, что это не совпадение, дорогая, – сказала Хлоя. На этот раз она предпочла бы, чтобы Верити не была такой сообразительной.

– Значит, это один и тот же граф? Мой собственный дедушка заплатил тем людям, чтобы они меня похитили и убили того, кто станет им мешать? Что же он за человек, если делает такое со своей внучкой?

– Граф, который хотел тебя захватить, – твой дядя, а не мой отец. И по правде сказать, мне совсем не хочется, чтобы ты узнала, каким человеком он теперь стал.

– Но я хочу понять, почему он думает, что я захочу жить с ним, когда я лучше соглашусь быть посудомойкой у тебя. Из-за него ранили бедного мистера Реверю, который помешал этим плохим людям увезти меня.

Хлоя не знала точно, что услышала и поняла Верити из того, о чем они спорили на кухне, поэтому она сделала глубокий вдох и рассказала Верити о том, как они с Дафной росли в заброшенном поместье в Девоне. О том, как их отец и братья пренебрегали ими, пока не решили, что могут получить большой куш, продав красивую юную Дафну тому, кто даст лучшую цену. Хлоя не могла описать поездку Дафны в Эдинбург к леди Хэмминг, потому что сама о ней почти ничего не знала, но полагала, что поначалу их отец, граф Кроудейл, считал, что тетя должна ввести более красивую и покладистую из сестер в эдинбургское общество, и лишь потом решил выдать ее за старика, который посулил ему много денег.

– Возможно, слухи о том, что наш отец погряз в долгах, успели долететь до Лондона, к тому же сезон в Лондоне обходится очень дорого. А тетя всегда боготворила своего брата и племянников, так что они знали, она сделает то, что они попросят.

– Какая печальная история. Мне жалко тетю Дафну, но что ее связывает с тем человеком, который говорит, что он мой отец? – спросила Верити.

– Понимаешь, когда они не смогли выдать Дафну замуж за старого герцога, твой дедушка и дяди рассердились и привезли ее назад в Кэррауэй-Корт. Потом они велели мне собрать вещи для нас обеих и сказали, что из-за ее отказа выйти замуж за богатого старика нас отправят жить в самый глухой медвежий угол, который они смогли отыскать. Я собрала все, что успела за то небольшое время, которое они мне дали, и обрадовалась, что мы уезжаем из Корта, потому что отец и братья постоянно упрекали нас, будто в этом доме каждый наш вздох стоит им целое состояние.

Наши вещи погрузили на деревенскую повозку, а нас посадили в почтовую карету и потом высадили на повороте, откуда вела дорога к фермерскому дому, расположенному высоко среди холмов Бодмин-Мура, где не осталось никого из арендаторов, потому что ферма стояла так далеко, что добраться туда можно было, только проехав на пони через торфяные болота. Ближайшие соседи жили в нескольких милях оттуда. Крыша в доме текла в нескольких местах, а ветер с болот завывал так, будто кто-то выпустил на прогулку всех псов ада. Когда наступила осень, а за ней зима, мы постоянно мерзли и часто оставались голодными. Дорога к нашему дому превратилась в узкую тропку, по которой местные крестьяне приносили нам вязанки дров и овощи, которыми могли поделиться. Они проявляли к нам больше доброты, чем наши родные, и, если бы не они, мы могли бы умереть от холода и голода.

– Но почему они отправили туда тебя, мама, ведь это тетя Дафна отказалась выходить за того ужасного старика?

– Потому что Дафна была беременна, – неохотно призналась Хлоя.

– Сколько вам тогда было?

– В конце года нам исполнялось семнадцать.

– Но тогда это ты должна была быть беременной, если я родилась, когда тебе было семнадцать.

– Прости меня, любимая, но твоя настоящая мать – моя сестра, леди Дафна Тиссели.

– Значит, я незаконнорожденная, – отрешенно прошептала Верити.

– Дитя любви, – нежно поправила ее Хлоя.

– Ты обманывала, говоря, что я твоя дочь.

– Сознаюсь, милая, мистера Уитена никогда не существовало. Мне пришлось его выдумать, чтобы мы выглядели респектабельно и чтобы я смогла держать тебя при себе, когда буду работать, чтобы прокормить нас обеих. Я не могла позволить своему отцу забрать тебя после смерти твоей матери, а больше о тебе никто не мог позаботиться.

– Что он хотел сделать со мной? – Вопрос прозвучал бесстрастно, но Хлоя видела, как потрясена Верити, и ей совсем не хотелось продолжать рассказ.

– Твою маму похоронили в крошечной церквушке на болотах, где викарий оказался добрым христианином. Я очень обрадовалась, когда родные послали за нами. Мне казалось, что теперь ты будешь сыта и в тепле, и я не спрашивала, что они намерены делать, пока мы не приехали в Кэррауэй-Корт. Там я случайно услышала, как они спорили, к какой церкви подкинуть тебя по дороге в Лондон.

– Бедный маленький ребенок, – сказала Верити, как будто речь шла о ком-то другом.

Хлое захотелось обнять ее, но Верити, судя по ее виду, меньше всего хотелось, чтобы ее утешал тот, кто так долго лгал ей.

– В тот вечер я собрала все монеты, которые мне удалось найти, и драгоценности, оставшиеся от твоей бабушки. Мне жаль, Верити, но я продала их, когда приехала в Лондон, а деньги потратила, чтобы мы смогли продержаться, пока я не сумею найти работу. Да, я лгунья и воровка, и ты должна ненавидеть меня за то, что я назвалась твоей матерью.

– Ты могла бы спокойно оставить меня где-нибудь.

– Отдать любимое дитя моей сестры в сиротский приют? Нет, я не могла. Я очень любила свою сестру, но тебя я полюбила еще сильнее.

– Если бы не я, сейчас у тебя была бы своя семья. Дедушка, видно, не отличался большим умом, если не видел, какая ты красивая, но какой-нибудь джентльмен мог давным-давно жениться на тебе.

– Глупости. Меня вполне устраивало, что в семье меня считали рыжей насмешкой, и мне очень нравилось быть твоей мамой, хотя на самом деле я всего лишь твоя тетя.

– Нет, ты правда очень красивая, мама. О, извини, теперь я знаю, что ты не моя мама, но после стольких лет я не могу называть тебя тетя Хлоя.

– И не надо. Но теперь у тебя наконец появился отец, Верити. До сегодняшнего дня я знала о нем только то, что он молод, красив и что Дафна любила его. Но судя по всему, он настоящий герой и готов признать тебя как свою дочь.

– Мистер Реверю?

– Мне кажется, оставшуюся часть их истории должен рассказать он, поскольку мне она неизвестна. По какой-то причине твоя мама держала все в тайне даже от меня.

– Может быть, дедушка и дяди решили взять меня к себе, когда узнали, что он человек благородного происхождения?

Успокаивающая ложь уже вертелась у Хлои на языке, но она сдержалась и покачала головой:

– Я подозреваю, что они и раньше это знали и постарались разлучить его с твоей мамой. Мой отец жестокий человек, и старший брат не многим лучше.

– Значит, я жила лучше, чем ты, мама. – Практичное замечание Верити удивило Хлою. – Леди Виржиния нас любила, и у меня была ты. Мне гораздо больше нравится быть собой, чем жить так, как жили вы в моем возрасте.

– Мы жили не так уж плохо. Каждое лето наши тетушки, сестры нашей матери, снисходили до того, чтобы уделить нам свое внимание, боясь, как бы мы не выросли дикарками.

– Значит, вас ничему не учили, а мне приходится мучиться с алгеброй, логикой и географией?

– Такова несправедливость земной жизни.

– Вы с лордом Фарензе могли бы давно пожениться, если бы ради меня ты не превратилась в миссис Уитен. Я считаю, что это несправедливо.

– Его светлость не появляется в обществе, и я не думаю, что мой отец стал бы оплачивать мой выезд в свет. Но даже если бы он согласился, маловероятно, что нам с лордом Фарензе довелось бы встретиться в свете, дорогая.

– И все же он встретил тебя, и я думаю, он тебя любит, мама.

– И я люблю его, Верити. – Теперь, когда все вышло наружу, она признавалась в этом совершенно спокойно.

Временами Хлое хотелось, чтобы ее не по годам развитая племянница не так хорошо разбиралась в делах окружавших ее взрослых. Возможно, девочка слишком много времени проводила с Виржинией и научилась видеть людей сквозь их светскую оболочку. Нелегко придется светским франтам, когда через несколько лет мисс Верити Реверю-Тиссели войдет в их изысканный мир.

– Вы ведь поженитесь, как леди Виржиния и ее лорд Фарензе, правда? – прямо спросила она.

– Леди Виржиния была невероятно красива в молодости.

– Совсем как ты. Мы с Ив считаем, что нынешний лорд Фарензе любит тебя так же сильно, как предыдущий любил леди Виржинию, – упрямо настаивала Верити.

– Я вынуждена сама зарабатывать себе на жизнь, Верити. Он не может жениться на экономке.

– Он может поступать так, как хочет, и ты тоже, если очень захочешь.

– А вам, юная леди, я думаю, надо хорошенько поесть и как следует выспаться ночью после всех ваших сегодняшних приключений, – сказала Хлоя, заметив, что веки Верити начали тяжелеть. – Ложись в постель, а я пойду посмотреть, может ли кухарка прислать тебе обед прямо сюда.

– Я не больна.

– Может, и нет, но у тебя был трудный день. Будет совсем неплохо, если завтра ты проведешь в постели до полудня, изображая из себя юную леди.

– Но я и есть юная леди, если все, о чем ты мне рассказала, правда и мой отец намерен признать меня своей дочерью.

– Безусловно. Капитан Реверю храбрый джентльмен, – сказала Хлоя, постаравшись скрыть неприятный укол ревности. Красивый геройский капитан Реверю быстро завоюет любовь и восхищение своей дочери, и что тогда останется леди Хлое Тиссели?

– Мне все равно больше нравится лорд Фарензе. Он никому не позволил бы меня обидеть, если бы стал моим приемным отцом, – сонным голосом возразила Верити, и Хлоя обрадовалась, что может сменить тему разговора, когда в дверь постучала горничная с подносом, который, не дожидаясь приказания, прислала кухарка.

Хлоя дождалась, когда Верити покончила с супом и молочным напитком, а потом немного посидела, борясь со сном, и, наконец, облегченно вздохнув, свернулась в своей теплой постели. Хлоя задумалась, не остаться ли ей здесь на случай, если Верити приснится страшный сон после всех сегодняшних происшествий.

– Я посижу с ней, а вам сегодня нужно быть в другом месте, – сказала Брэн, бесшумно войдя в комнату с тихой улыбкой.

– Дайте мне немного времени, чтобы я могла убедиться, все ли в порядке в доме и получила ли мисс Тибетт сообщение, что Верити в безопасности. Потом я вернусь и сама посижу с ней, – прошептала Хлоя, на что Брэн отрицательно покачала головой и взмахнула рукой, как делают фермерские жены, выгоняя цыплят из кухни.

Глава 18

– Тоже мне командирша, – буркнула Хлоя, выйдя из комнаты Верити и остановившись у высокой отполированной двери.

– Рыбак рыбака… – проворчал Люк, поднимаясь из кресла, стоявшего в коридоре неподалеку.

Он взял Хлою за руку и отвел подальше, чтобы они не побеспокоили Верити.

– Значит, вы считаете, что я слишком люблю командовать? – рассеянно спросила она. Как приятно было снова почувствовать рядом теплое и сильное мужское плечо.

– Конечно, любовь моя. Вы занимались этим все последние десять лет, а может, и дольше. Едва ли из вас вышла бы хорошая экономка, если бы вы не научились командовать и временами не перегибали палку, верно?

Люк так хорошо понимал ее и все же хотел связать с ней жизнь. Это было так странно и необъяснимо, но вместе с тем так восхитительно, что умный, упрямый, непростой Люк Уинтерли, бывший предметом мечтаний юной Хлои, в своем нынешнем немного мрачном обличье превращал ее мечты в реальность.

– И вас не волнует, что я никогда не смогу стать вам тихой, покладистой женой?

– Я был бы очень разочарован, если бы это произошло, моя несдержанная, вспыльчивая любовь. Означает ли это, что вы наконец решили сказать мне «да»?

– Я отказываюсь обсуждать это сейчас, потому что вы до смерти устали и вам следовало бы лежать в постели. Вы ведь мчались сюда так, что чуть не уморили и себя, и своих бедных лошадей.

– Моя постель не кажется мне особенно привлекательной, пока в ней нет вас, Хлоя. Но я даже сказать вам не могу, как мне не терпелось поскорей вернуться сюда к вам.

– А мне так хотелось, чтобы вы были здесь, – ответила ему Хлоя, и в ее словах Люк услышал обещание. – Как там наш раненый? – рассеянно спросила она, когда они остановились у лестницы, ведущей с верхнего этажа того крыла, где находились детские комнаты, и стараясь оторвать восхищенный взор от потемневших, затуманившихся глаз Люка.

– Реверю отказывается идти спать. Если мы не убедим его, что Верити в полной безопасности и ему не надо ее охранять, как мастиф охраняет свою кость, то к завтрашнему утру у него начнется сильная лихорадка.

– Какой несносный человек, – сказала Хлоя. Мысль о том, что капитан будет настаивать на том, чтобы признать Верити своей дочерью, по-прежнему преследовала ее, как ночной кошмар.

– Вы так часто бранили меня этим словом, что было бы странно ждать от меня проклятий в его адрес. Кстати, вы ведь знаете, что старшая сестра Виржинии вышла замуж за одного из Реверю, моя дорогая? – нежно спросил Люк.

– То-то его имя показалось мне знакомым. Странно, что он ни разу не приезжал сюда за все время, что я здесь живу, хотя я очень рада, что он этого не сделал. Теперь, когда я вижу, как сильно они похожи, я понимаю, что было бы трудно отрицать его родство с Верити. Неужели вы думаете, что Виржиния знала, кто она, и не сказала мне об этом, Люк?

– Сомневаюсь, дорогая. Вы можете поверить в то, что Виржиния упустила бы такую прекрасную возможность повлиять на жизнь стольких людей, если бы могла?

– По правде сказать, нет, хотя это совпадение выглядит очень странно.

– Но такие совпадения случаются. Виржиния никогда не ладила со своей старшей сестрой. Леди Реверю была дамой очень строгих правил, а Виржиния смолоду отличалась неукротимым нравом. Даже я вынужден это признать. Виржил тоже не был святым, и я сомневаюсь, что старая ханжа с одобрением отнеслась к их браку. Нынешний граф Реверю отъявленный педант, и надо еще посмотреть, пошел ли этот парень в своих родителей или в нем есть что-нибудь человеческое. Пока мы не знаем, как Реверю разыскал Верити, нам не понять, знала об этом Виржиния или нет, так что лучше, чтобы этот человек еще немного пожил здесь.

– Не нужно так шутить, Люк, – возразила Хлоя, с содроганием подумав о том, что Верити, не успев обрести своего отца, может снова потерять его.

– Что ж, шутка вышла дурная, но чего еще вы ждете от варвара? Вам придется заняться моим воспитанием.

– А что, если вы нравитесь мне таким, как есть? – сказала Хлоя с озорной улыбкой.

– Мистер Реверю отказывается принимать лекарство, которое оставил ему доктор, – послышался голос Калдроуз с нижней лестничной площадки.

Хлоя опустила глаза и какое-то время смотрела вниз на служанку бессмысленным взглядом.

Наконец до нее дошел смысл этого весьма своевременного напоминания о том, что в мире есть и другие дела, кроме того, чтобы восхищаться недостатками Люка Уинтерли, не говоря уже о его достоинствах, которые теперь казались ей еще более исключительными, чем раньше.

– Похоже, для Калдроуз вернулись прежние времена, – строго сказала она пациенту, войдя в его спальню в сопровождении Люка, которому данное зрелище доставляло явное удовольствие.

– Это почему же, мэм? – спросил раненый, беспокойно нахмурив брови.

– Наша покойная хозяйка отличалась таким же упрямством, как и вы.

– Разумная женщина, – хмуро буркнул он.

– С этим можно поспорить. А вы сами когда-нибудь встречались с этой дамой, сэр? – не удержавшись, спросила Хлоя. – Лорд Фарензе полагает, что вы ее родственник.

– Только в детстве. Я с тринадцати лет начал плавать и проводил на суше совсем мало времени. Припоминаю, как она сказала мне, что я понравился бы ей куда больше, если бы не был о себе такого высокого мнения. И еще она говорила, что, если бы мальчишеское хвастовство могло одолеть Бонапарта, я стал бы адмиралом к тридцати годам.

– Это на нее похоже. Однако я не стала бы принимать это близко к сердцу, сэр.

– Едва ли в гардемарине флота ее величества осталось много общего с тем избалованным ребенком, ваша светлость, – признался Реверю с грустной улыбкой, заставившей Хлою почувствовать к нему большую симпатию, чем ей хотелось.

– Тогда почему бы вам не выпить лекарство, чтобы доказать это, мистер Реверю?

– Ловко придумано, леди Хлоя. Но если те мерзавцы едва не похитили Верити в Бате, то как я могу рисковать, позволив себе утратить ясность ума, когда она находится в этом богом забытом поместье, где до ближайшего полицейского участка много миль.

– Успокойтесь, я знаю, как защитить то, что принадлежит мне, Реверю, – ответил ему Люк, выйдя вперед. Его низкий голос звучал достаточно грозно, чтобы дать капитану понять, что он ступает на скользкий путь. – Сейчас наши враги слишком заняты, спасаясь от кредиторов, чтобы замышлять что-то против нас.

– Значит, это вы об всем позаботились? – спросил Реверю, как будто знал положение вещей гораздо лучше, чем Хлоя.

– Сегодня утром один из моих друзей вручил подробный список всех прегрешений Кроудейла тому лондонскому торговцу, который чуть не отдал за него свою единственную дочь.

– Господь знает, насколько они тяжкие, – отозвался капитан, беспокойно подвинувшись на своих подушках, что заставило его поморщиться от боли, а Хлою вздрогнуть от жалости.

– Настолько тяжкие, что ему придется бежать из этой страны, если он не хочет оказаться в тюрьме за долги и другие проступки, о которых мы не станем распространяться из уважения к чувствам леди Хлои и вашей дочери.

– Раз уж «мы» так трепетно относимся к моим чувствам, то почему бы вам не сделать пару глотков, сэр, прежде чем я впаду в истерику, не выдержав тягот этого длинного дня? – спросила Хлоя, бросая сердитые взгляды поочередно на обоих мужчин и пытаясь понять смысл фраз, которыми они обменивались.

– Вы применяете запрещенные приемы, леди Хлоя, – возразил раненый с кривой усмешкой, которая позволила ей понять, почему Дафна так сильно влюбилась в него.

– А что мне остается, когда противная сторона незаслуженно обладает столькими преимуществами, сэр? Джентльмены присвоили себе право скакать по стране, ввязываясь в авантюры, о которых они отказываются рассказывать нам – тупоголовым женщинам. Если я могу подождать до завтра, чтобы узнать трагическую историю любви моей сестры, значит, и вы в состоянии поспать, чтобы быстрее восстановиться от ран, да и вообще проявить немного терпения. Мы с Верити только и ждем, как бы услужить капризам разных несносных мужчин, которые считают, что имеют право диктовать нам, как жить, даже не спросив нас об этом.

– Я чувствую, что эта тирада наполовину обращена ко мне, Реверю. С вашей стороны было бы более разумно набраться сил, прежде чем она возьмется за вас по-настоящему, – предупредил Люк.

– И вы можете поклясться, что с моей дочерью ничего не случится? – спросил капитан с таким мучительным волнением на лице, что Хлоя невольно смягчилась и даже улыбнулась, потому что он обратился с этим вопросом к ней, а не к властному мужественному лорду Фарензе.

– Я сберегла Верити, когда никому не было до нее никакого дела, мистер Реверю, и я буду беречь ее до тех пор, пока буду ей нужна, – пообещала она.

– Ладно, будь по-вашему, – неохотно пробормотал Реверю, наконец позволив себе почувствовать себя слабым.

Хлоя кивнула поджидавшей рядом Калдроуз, которая немедленно влила в глотку капитана порцию лекарства, как только он открыл рот, чтобы сказать, что сделает это сам.

– Не лучше строптивого младенца, – сердито буркнула Калдроуз.

– Да и пользы от меня не многим больше, – слабым голосом признался капитан.

– Теперь спите сном младенца, если вы в состоянии понять, что вам нужно, – строго сказала ему Калдроуз, усаживаясь на стул у кровати, как будто собиралась остаться там на всю ночь.

– Думаю, нам лучше поручить это ей, – прошептал Люк, подталкивая Хлою к двери. – Так у бедняги не останется ни малейшего шанса встать с постели, пока он снова не будет здоров как бык.

– Да, если она сумеет удержать его, – шепнула Хлоя и, встретившись с уверенным взглядом Люка, пожала плечами. – Он отец Верити. Что, если он захочет увезти ее, Люк?

– Война еще не закончилась, Хлоя. Я сомневаюсь, что Реверю может оставить морскую службу прямо сейчас, даже если бы захотел. У Верити есть прекрасная семья, где ее любят и заботятся о ней, и на его месте я не стал бы даже пытаться увезти ее от женщины, с которой она не хочет расставаться.

– Спасибо, что вы готовы принять нас обеих, но я не могу делать вид, что его не существует, понимаете?

– Думаю, да. А сейчас пойдемте вниз, пообедайте со мной, моя дорогая. Мы сможем поговорить о том, где будем жить и любить друг друга, если нам посчастливится растить многочисленное потомство, которому еще предстоит увидеть свет.

– Я еще не дала официального согласия выйти за вас.

– Так сделайте это, леди Хлоя Тиссели. Я достаточно долго ждал, когда стану вашим любовником, и больше не хочу слышать отказ.

– Вы слишком устали и не смогли бы предаваться любви даже с самой Венерой, если бы она решилась сойти с Олимпа ради такого несговорчивого медведя, на которого вы сегодня особенно похожи, – возразила Хлоя, когда Люк взял ее руку и положил на сгиб своего локтя. – Но я все равно говорю «да», – добавила она.

– Вот и хорошо. Я ждал десять лет, чтобы вы произнесли это слово, миссис Уитен. И я намерен услышать его от вас еще много раз после того, как надену вам на палец обручальное кольцо.

– И не раньше? – поинтересовалась Хлоя и, позабыв все свои сомнения, бросила на Люка взгляд полный откровенного желания.

– Через три дня, моя любовь, если мне удастся быстро раздобыть лицензию, – невозмутимо сообщил он.

– Вы становитесь пуританином, – хмуро заметила Хлоя, чувствуя себя задетой тем, что он мог устоять перед ней теперь, когда дело дошло до свадьбы. – Три дня? – удивилась она, когда смысл этих слов наконец заставил ее отвлечься от жарких мыслей об их супружеском ложе.

– Период ухаживаний у нас несколько затянулся, так что мы можем пожениться, как только вы раздобудете какое-нибудь платье не из черного бомбазина.

– У меня есть очень милое из серенькой ткани, – совершенно серьезно ответила Хлоя, перебирая в уме все совсем не подходящие для экономки платья, которые годами насильно дарила ей леди Виржиния.

Люк постарался как можно лучше скрыть ужас, охвативший его при мысли встретить ее у алтаря одетой в серое платье экономки. Хлоя засмеялась и, заглянув в его усталые глаза, лукаво улыбнулась:

– Не волнуйтесь, моя любовь. Обещаю вам, что соседи будут потрясены, когда увидят меня идущей к алтарю в том великолепном белом бальном платье, которое Виржиния подарила мне на прошлый день рождения. Они уже ждут не дождутся, когда мы откроем им правду о моем прошлом, настоящем и будущем, и я полагаю, нам стоит предоставить им еще пищу для разговоров.

– Вы правы. Но как вы отнесетесь к тому, что станете главным предметом для сплетен во всей округе, миледи? – спросил Люк, когда Окем открыл перед ними дверь в зеленый салон, где обычно собиралась семья перед обедом, когда не было других развлечений.

– Мне все равно, но я немного волнуюсь, как это повлияет на Верити и Ив, – успела произнести Хлоя перед тем, как Ив и ее камеристка обрушили на них лавину вопросов насчет капитана и Верити, и ей пришлось отложить свою тревогу до следующего дня.

Капитану Реверю потребовалось два дня, прежде чем он смог ускользнуть от своей сиделки и спуститься вниз так, что Калдроуз даже не заметила, как он ушел. Перед обедом Люк обнаружил, что капитан укрылся в семейной гостиной, и снова испытал к нему невольный приступ неприязни. Ив металась в поисках подушек, чтобы поудобнее устроить гостя в кресле у камина, где обычно сидел Люк, а Хлоя в честь его выздоровления велела приготовить пир, достойный самого короля.

Отдавая капитану справедливость – что далось ему не без труда, – Люк понял, почему такая впечатлительная юная девушка, как Дафна Тиссели, не могла не влюбиться в красивого, как Адонис, Реверю, каким он был в те годы. Однако, когда Хлоя засуетилась вокруг этого человека, словно перед ней сидело сошедшее с неба божество, Люку не удалось подавить вспышку ревности. Он почувствовал себя гораздо лучше, когда Реверю смутился от избытка женского внимания, а когда попросил о нем не слишком беспокоиться, даже подумал, что со временем сможет его полюбить.

– Я уже прекрасно себя чувствую, – сказал Реверю, после чего все сели и замолчали, гадая, кто осмелится задать вопросы, на которые всем хотелось получить ответы, но которые все стеснялись задать.

– Когда отплывает ваш корабль, Реверю? – спросил Люк с притворным радушием, чувствуя, что ему хотелось бы, чтобы это случилось завтра.

– Через три недели, – ответил капитан, нахмурившись, и Люк почувствовал себя слегка виноватым, что напомнил гостю о скором отплытии… но только совсем слегка. Все его мысли были заняты предстоящей свадьбой. – Он стоит в сухом доке на ремонте, потом я получу его на две недели для ходовых испытаний, и еще через неделю, если все пройдет как надо, мы выйдем в море.

– И куда вы направитесь, капитан? – поинтересовалась Хлоя, почувствовав облегчение оттого, что Реверю вскоре не будет в стране.

Однако Люк понимал, что им придется определить будущее Верити до его отъезда.

– Я получаю приказы в запечатанных конвертах, поэтому сейчас я действительно ничего не знаю.

– Как увлекательно! – сияя глазами, воскликнула Ив, как будто всю жизнь мечтала о семи морях и приключениях.

– По правде сказать, нет, – равнодушно возразил Реверю, и Люк сказал себе, что потом нужно будет поблагодарить его за это. – Если не считать опасностей и невзгод, которые несут с собой шторма и сражения, морская жизнь уныла и однообразна. Я очень надеюсь, что нам не придется идти в Карибский бассейн. Люди боятся служить там из-за желтой лихорадки и тому подобного. И несмотря на теплый климат и природные красоты, я не люблю этого места, мисс Уинтерли.

– Но значит, природа там действительно красивая?

– Да, и очень пышная. Но временами там бывает чертовски жарко, так что меня нисколько не удивляет, что несчастные рабы на сахарных плантациях бунтуют и убегают при первой же возможности.

– О-о! – сказала Ив, чувствуя себя немного разочарованной. – Уверена, я бы тоже сбежала. Я очень рада, что у папы нет там никаких интересов. Тогда, может, вы расскажете нам, откуда вы узнали про Верити, как нашли ее и как вам удалось спасти ее от ее ужасного дяди, мистер Реверю? Это наверняка потрясающая история, совсем как в романах миссис Рэдклифф.

– Осмелюсь утверждать, что в ней нет ничего подобного. В любом случае эта история может подождать, милая, если у капитана вообще есть желание рассказывать о своих личных делах такой любопытной мисс, как ты, – поспешил вмешаться Люк, прежде чем бедняга почувствует себя обязанным рассказывать о своей несчастной любви.

– Безусловно, тем более что обед может обойтись и без юных леди, которым уже полагается идти спать, – добавила Хлоя, строго взглянув на Верити.

Обе девочки сначала выкатили глаза в ответ на родительскую глупость, но потом весь вечер просидели неестественно тихо, словно два ангела.

– Не хотите ли выпить бренди, Реверю? Или вы предпочитаете присоединиться к дамам за чаем? – спросил Люк, когда обед закончился и ему показалось, что капитан побледнел от мысли, что ему придется снова возвращаться под строгое наблюдение Калдроуз.

– В данный момент мне лучше обойтись без бренди. Пока я окончательно не поправлюсь, мне не хотелось бы рисковать, что я начну шататься, как пьяный.

– Тогда, если дамы не возражают, я принесу свой бокал в гостиную.

– Думаю, мы можем достаточно спокойно вынести такую вольность, – заметила Хлоя.

Люк усмехнулся, понимая, что даже через сто лет не будет скучать в ее компании. Но в этот момент Хлоя бросила на него предупреждающий взгляд, который говорил: «Вы что-то замышляете? Я буду смотреть в оба, чтобы этого не допустить».

Наконец Окема с подручными отпустили, а гувернантка Ив мисс Йорки, извинившись, отправилась писать письмо своим престарелым родителям. Приближалось время отправить Верити в кровать, но Люк был рад, что Хлоя еще не отослала ее. Пока капитан снова не ушел в море, они должны были услышать его историю и решить, где девочка будет жить и как общаться с отцом.

– Я думаю, пришло время рассказать вашу историю, Реверю. Надеюсь, вас не затруднит сделать это в присутствии моей дочери и меня самого, поскольку в скором времени я стану дядей Верити, женившись на ее тетушке?

– Аккуратно сказано, – ответил капитан, и острый взгляд его голубых глаз дал знать Люку, что он не потерпит давления, если его планы пойдут вразрез с их мнением.

– Да? Спасибо, – усмехнулся Люк, иронично подняв бровь.

– Постараюсь удовлетворить ваше любопытство, – со вздохом произнес Реверю и уставился на огонь в камине, как будто со смешанными чувствами перелистывал страницы своего прошлого. – Я был ранен в битве на Ниле. В адмиралтействе решили, что не желают меня видеть, пока я не поправлюсь, и я был списан на берег, где меня предоставили заботам моего деда по материнской линии – священника шотландской церкви.

– Ваша бедная матушка наверняка была вне себя от волнения, – предположила Хлоя.

– У нее три сына военных: один во флоте, двое в армии, и она часто говорит, что больше всего ее беспокоит мой брат Генри, который остался дома и пошел по стопам своего деда. Моя мать очень разумная женщина, – добавил капитан с печальной улыбкой, говорившей о том, как он ее любит.

– Я надеюсь, что когда-нибудь у нас будет возможность с ней познакомиться, – вставил Люк, напоминая им, что время идет и Калли скоро спустится вниз, чтобы отвести своего подопечного в постель.

– Я тоже. Но вернемся к моей истории. Я начал поправляться и, как большинство восемнадцатилетних глупцов, которым нечем себя занять, стал маяться от скуки. А потом в один прекрасный день я встретил молодую леди, бродившую по холмам в одиночестве и сбившуюся с пути. Она сказала, что сделала это не нарочно, и раз она не знала, где находится, то надеялась, что кто-то другой может ей помочь. Когда я сказал ей, что могу ее вывести, с ней случился приступ смеха. Я сразу же влюбился в нее. – Реверю широко улыбнулся без видимой причины, и даже Люк не смог не почувствовать к нему симпатии.

С того дня она начала постоянно гулять по холмам, как только тетушка выпускала ее из вида и ей удавалось ускользнуть из дома Хэммингов. А я стал рыскать по холмам и торфяникам вокруг дома своего деда как безумный в надежде, что смогу снова встретиться с ней. Вскоре выяснилось, что ее тетушка нашла для нее «прекрасную» партию, которая должна была помочь ее семье снова встать на ноги. Дафна говорила мне, что ей наплевать на родственников, но ее тревожит, что будет с вами, леди Хлоя, если мы поженимся и расстроим их подлые планы. Ее расстраивало только одно: что наша свадьба разлучит ее с вами.

– Вы поженились?! – нетерпеливо воскликнула Хлоя.

– Я любил ее слишком сильно, чтобы рисковать, что она останется невенчанной и с ребенком, если меня снова признают годным к службе и отправят в море.

– Но тогда как могло случиться, что она осталась одна беременная? – гневно спросила Хлоя.

Глядя, как она защищает свою сестру через десять лет после ее смерти, Люк невольно восхитился ее красотой. Чтобы отвлечься от навязчивой мысли о том дне, когда они наконец поженятся, он посмотрел в сторону и увидел, что его дочь и Верити, вытаращив глаза, с замиранием сердца слушают историю несчастных влюбленных. Может быть, ему лучше было отправить их спать? Нет, меньше всего ему хотелось, чтобы они стали думать, что тайный брак – это нечто очень романтическое. Гораздо лучше для них обеих было остаться и узнать, какое горе и боль принесла эта скоропалительная женитьба леди Дафне и ее пылкому молодому любовнику, а потом и Верити с Хлоей.

– Я ничего не знал о ее состоянии, пока однажды вечером не столкнулся с вашим младшим братом, который влил в себя такое количество виски, которое могло бы потопить целый флот. Я пригрозил, что выбью из него правду, если он не расскажет мне все добровольно. – Реверю замолчал и с сомнением посмотрел в сторону своей дочери и Ив, но потом, видимо, пришел к тому же заключению, что и Люк, и решил, что девочки должны услышать печальный конец истории об этой большой любви. – Я у него в долгу за то, что он остался в стороне, когда его старший брат и головорезы, которых тот нанял, напали на меня и избили так, что я едва остался жив, а потом отвезли на юг и запихнули на борт ближайшего судна, которое шло в Ост-Индию.

Представьте, каково мне было, когда я наконец пришел в себя и выяснил, что нахожусь на полпути к Яве. Мне пришлось убеждать капитана и всю команду, что я тот, кто я есть, а не какой-то жалкий неудачник, оказавшийся не в том месте не в то время. Даже если бы они захотели, то не могли бы повернуть назад, чтобы отвезти меня к жене. Но мне повезло, я попал на хороший корабль. Корабельный хирург вылечил мои раны, а капитан не стал запирать меня в карцер за нарушение дисциплины или высаживать в первом же порту, мне пришлось смириться с судьбой и прослужить на корабле три года, пока он не вернулся назад в Англию.

– О, несчастный! – грустно воскликнула Хлоя.

Она разрывалась между жалостью и нежеланием прощать ему гибель сестры. Люк всем сердцем был с ней, но Хлоя должна была признать, что теперь у Вериги есть отец, который имеет право распоряжаться ее будущим. Люк ждал, пока Реверю закончит свой рассказ, и надеялся, что Хлоя сама придет к такому заключению.

– Это уже не имело значения. Дафне досталась судьба, которой я не пожелал бы даже врагу. – Руки Реверю сами собой сжались в кулаки, как будто он пытался подавить неутихшую боль своей утраченной любви. – Вы знаете об этом больше, чем я, леди Хлоя. Я был в тысячах миль отсюда, когда Дафна родила моего ребенка в том жалком подобии дома, куда сослали вас с ней отец и братья, как будто вы были виноваты в том, что провалился их подлый план.

– Но почему они так поступили, если знали, что вы женаты? – задумчиво произнесла Хлоя, и в ее фиалковых глазах Люк увидел удивление и страдание.

Он взял ее за руку, чтобы хотя бы сейчас она не чувствовала себя одинокой.

– Полагаю, они сделали это именно потому, что мы были женаты, а не вопреки этому, – тихо сказал Реверю и подождал, пока Хлоя поймет то, о чем он не мог сказать в присутствии двух девочек.

Не будь она замужем, Дафна по-прежнему оставалась хоть и подпорченным товаром, но все же молодой и красивой женщиной, которую можно продать. Замужней она ни на что не годилась, и это страшно разозлило братьев, не говоря уже о потере денег, которые хотел заплатить за нее старый герцог. Дафна должна была умереть, а вместе с ней и ее ребенок.

– Нет! О, Люк, – простонала Хлоя, когда со всей ясностью поняла это.

Глава 19

– Что случилось, когда я родилась? – воскликнула Верити дрожащим от волнения голосом, который заставил Хлою броситься к ней.

Взяв в ладони лицо девочки, она заглянула ей в глаза.

– Это уже не важно, милая. Ты выжила, и я полюбила тебя с того самого момента, когда ты, крича изо всех сил, оказалась у меня в руках. Ты была такая прекрасная, такая необыкновенная, что тебя невозможно было не полюбить.

– Я тоже люблю тебя, мама. Но ведь я убила свою мать, верно?

– Нет, дорогая, ты не должна так думать. Это сделали твой дед и дяди, когда бросили нас без еды и без денег, так что мы не могли позвать доктора, когда он ей понадобился. Но она никогда не жаловалась, пока носила тебя. Она так тебя любила, что готова была вытерпеть все что угодно, лишь бы с тобой не случилось ничего плохого. Дафна любила тебя до твоего рождения, а потом, когда ей пришлось тебя покинуть, я заняла ее место. Благодаря тебе я стала гораздо лучше, чем была бы без тебя.

– Если леди Хлоя Тиссели решит кого-нибудь полюбить, то это навсегда, хотите вы этого или нет, – усмехнувшись, добавил Люк.

– Даже вопреки десятилетнему холодному молчанию и мрачной отчужденности некоторых виконтов, о которых мы не станем упоминать, – фыркнула Хлоя.

– Даже тогда, – подтвердил он.

– Вы счастливый человек, Фарензе, – с завистью сказал капитан Реверю.

– Счастливее, чем заслуживаю.

– Вот и тетя Виржиния так сказала, когда я последний раз видела ее, папа. Она сказала, что тебе повезло в любви гораздо больше, чем ты думаешь. Я сказала ей, что мне бы хотелось, чтобы ты женился до того, как я начну выезжать, и перестал рычать на каждого, кто смотрит в мою сторону, словно медведь, которому недодали еды, – вмешалась Ив.

– Неужели она все знала? И ты тоже?

– Да, мы знали. А теперь я, по крайней мере, уверена, что леди Хлоя не даст тебе сделать из меня посмешище, когда я буду дебютировать.

– Вот они, радости отцовства, – пошутил Реверю, но его взгляд сказал Люку и Хлое, как сильно он сожалеет обо всем, чего лишила его судьба.

– Подождите, когда эта юная леди подрастет. Тогда посмотрим, как вы будете смеяться надо мной, Реверю, – предупредил его Люк.

– Я думаю, мне тоже захочется иметь отца, если вы не станете возражать, чтобы я большую часть времени жила с мамой и дядей Люком, – честно призналась Верити, и Хлоя чуть не заплакала, понимая, что они подошли к самому болезненному моменту в той новой жизни, в которой им предстояло жить дальше.

– Я ничего не имею против, – хрипло ответил Реверю.

– Хорошо, значит, договорились, – уверенно произнесла Ив, и никто не стал возражать.

– Как вы сможете переносить разлуку с Верити, когда Реверю будет на берегу? – спросил Люк после того, как девочек и капитана отправили спать и они, оставшись вдвоем, сели у камина в библиотеке.

– Как-нибудь заставлю себя пережить это, – ответила Хлоя, с восторгом наслаждаясь теплом, любовью и покоем, которые ощущала в крепких объятиях Люка, и мечтая обо всем остальном, что ей уже очень скоро предстояло разделить с ним.

– Вы всегда будете нужны Верити, Хлоя, – произнес его низкий голос, гулким эхом отзываясь в ее дрогнувшем сердце.

– Может быть, к тому времени, когда Реверю снова вернется домой, у нее появится кузина или кузен, который отвлечет меня от забот о старшей сестре, – добавила она, улыбнувшись от мысли о маленькой девочке или мальчике, с любопытством глядящем на мир серыми, как у Люка, глазами. – Теперь нам действительно будет нелегко разобраться во всех своих родственниках, верно?

– Главное, что мы всех их будем любить. Но вы уверены, что мир готов принять еще одну искусительницу с фиалковыми глазами или твердолобого, как мул, мальчугана?

– Да, если вы согласны взять половину вины за это на себя. Но вдруг я не смогу иметь детей, Люк? – спросила Хлоя, и воспоминание о большой любви Виржинии и Виржила, не имевшей продолжения, с силой сдавило ей грудь.

– Тогда нам придется надеяться на то, что Джеймс найдет себе более разумную жену, чем он сам, и она подарит ему кучу ребятишек. Не смотрите так, любимая, Виржилу и Виржинии было неважно, что они не могли иметь детей. Они все равно сумели создать семью. Мантень провел здесь все свое детство, и мы с Джеймсом приезжали сюда по очереди каждое лето. Моя мачеха, которой очень хотелось, чтобы наследником стал Джеймс, не могла отказать в этом Виржинии, хотя она ни за что не позволила бы нам приезжать сюда вместе, боясь, как бы мы не сблизились и не полюбили друг друга. Она очень надеялась, что я как-нибудь сверну себе шею и Джеймс унаследует все.

– Какое холодное, расчетливое сердце, – сказала Хлоя и обернулась, чтобы посмотреть на необыкновенного человека, которому так долго удавалось скрывать свою нежную, ранимую душу под личиной холодного самообладания.

– Мне больше повезло, что она не любила меня, чем Джеймсу, которого она обожала. – Люк криво усмехнулся.

– Пообещайте, что не женитесь на такой ведьме, если со мной что-нибудь случится, – попросила Хлоя, внезапно содрогнувшись от холода, несмотря на его соблазнительное тепло, которое чувствовала спиной, и жаркое пламя в камине, призванное прогнать холод мартовского вечера.

– Тогда пообещайте мне, что с вами ничего не случится, – ответил Люк и, вздрогнув всем телом, прижал Хлою к себе с такой силой, что сам дьявол не посмел бы отнять ее.

– Вы же знаете, что я не могу этого сделать, но я обещаю, что буду любить вас всю оставшуюся жизнь, Люк. – Глаза Хлои наполнились такой любовью и надеждой, что Люк не мог не поверить: он наконец-то любим. Любим так, как он того заслуживал.

Он крепко и страстно поцеловал ее, и в мятежном сердце Хлои зародилась надежда, что ей удалось сломить его глупое галантное представление, будто он должен ждать еще две ночи, прежде чем сможет уложить ее в свою постель. К несчастью для нее, воля лорда Фарензе оставалась столь же несокрушимой, как все последние десять лет. Он слегка отодвинулся от нее, сделал несколько дрожащих глубоких вздохов и снова полностью овладел собой.

– Испортил все удовольствие, – хмуро буркнула Хлоя.

– Змея, – парировал он.

– Обольститель, – фыркнула она в ответ. Однако эйфория, охватившая ее от осознания той неистовой и нежной страсти, которая под внешней холодностью бушевала в ее виконте, уже не покидала ее ни на секунду. – Я действительно люблю вас, Люк, – не в силах удержаться, сказала она, чувствуя, как внутри разгорается безумный огонь желания и любопытства, который он с новой силой зажег в ней.

– Жаль, что вам понадобилось десять лет, чтобы это понять. – Люк улыбнулся особенной улыбкой, неизменно вызывавшей у Хлои непреодолимое желание спорить. Ему нравилось спорить с ней почти так же, как наверняка понравилось бы предаваться с ней любовным утехам, чего он пока не мог себе позволить.

– Это вы тугодум, а не я, – обвинила его Хлоя.

– Безусловно. Иначе разве я смог бы думать о Памеле, когда видел и до боли хотел вас? – признался он, печально покачав темноволосой головой, отчего глаза Хлои снова наполнились слезами, несмотря на испытанную ею радость от того, что они без пяти минут муж и жена. От этого бесконечного ожидания ее чувства пришли в такой беспорядок, что она ощутила вспышку ревности, прежде чем успела сказать себе, что это нелепо, и сердито нахмурилась.

– Но теперь вы наконец забыли ее, верно? – спросила Хлоя, затаив дыхание в ожидании ответа. Она надеялась, но не была до конца уверена в том, что мужчина, переживший такое предательство, сможет снова поверить в любовь.

– Она была кошмаром моей юности, Хлоя. Но сегодня, услышав, что пережил Реверю, я понял, что этот кошмар не идет ни в какое сравнение с несчастьями, постигшими его. У меня была моя любимая Ив, а он пережил настоящую трагедию и пропустил первые десять лет жизни своей дочери. Я очень счастливый человек, дорогая. А через два дня стану еще счастливее. Я этого не заслужил.

– Вот теперь, милорд Фарензе, позвольте мне с вами не согласиться, – тихо произнесла Хлоя, встав на диване на колени так, что смотрела ему в глаза сверху вниз. – Вы, милорд, заслуживаете жены, которая будет обожать вас, желать вас и жить с вами в восхитительной гармонии до конца своих дней. И это хорошо, потому что это именно то, что вы получите, когда я наконец предстану перед алтарем.

– Тогда, клянусь богом, я и вправду счастливейший человек, – отозвался Люк, и в его прекрасных серых глазах появилось что-то подозрительно похожее на влагу.

Хлоя больше не могла заставить себя подшучивать над ним, потому что и к ее глазам подступили слезы, хотя время для слез определенно нельзя было назвать подходящим.

– Значит, Виржиния позаботилась о том, чтобы твоя история имела счастливый конец, несмотря на все твои старания остаться несчастным, старина Люциус, – пропел лорд Мантень, как будто все последние месяцы перед ним разыгрывалась какая-то пьеса, поставленная его почившей крестной матерью, чтобы развлечь его и не дать слишком сильно тосковать о ней.

– На твоем месте я не стал бы иронизировать. Судя по тому, что нам известно, ты можешь оказаться ее следующей жертвой, – невозмутимо ответил Люк.

– Или я, – хмуро добавил Джеймс.

– Слава богу, это определенно буду не я, – вставил капитан Реверю, улыбнувшись младшей из двух подружек невесты.

Верити доверчиво улыбнулась ему в ответ, и Хлоя сказала себе, что должна радоваться.

– Как бы мне хотелось, чтобы Виржиния видела нашу свадьбу, Люк, – прошептала Хлоя, когда они подняли очередной бокал за здоровье друг друга и она почувствовала на губах его жаркий поцелуй. – Она была бы счастлива.

– Да, конечно.

– Виржиния знала, что мы не сможем долго оставаться просто хозяином и экономкой, если ей удастся удержать нас под одной крышей дольше чем на одну ночь, – тихо сказала ему Хлоя. Теперь она не сомневалась в том, что так долго замышляла ее покойная покровительница.

– Мне гораздо больше нравится быть вашим мужем, чем вашим хозяином, миледи, – лукаво шепнул ей на ухо Люк.

– А мне – быть вашей женой, чем служанкой, милорд.

Люк со стоном шепнул ей что-то пикантное, отчего на щеках новой виконтессы вспыхнул румянец, и она стала подумывать о том, что им пора покинуть общество невинных девиц, иначе пылающий между ними огонь испепелит их окончательно.

Глава 20

– Я люблю тебя, Люк. Так люблю, – сказала Хлоя дрожащим голосом, когда пелена наслаждения от того, что она стала его женой во всех смыслах этого слова, рассеялась настолько, чтобы она снова смогла заговорить.

– Вот и хорошо. Тебе потребовалось довольно много времени, чтобы понять, что мой золотой, покладистый характер – это именно то, что тебе нужно, дабы ощутить всю полноту бытия, – пошутил Люк, глядя ей в глаза.

– Ну что за чванство! – рассмеялась Хлоя, бросив на него покровительственный взгляд жены, который, похоже, уже нравился ему.

– Жена, – хрипло произнес он, восхищенно рассматривая золотисто-рыжие кудри, лежавшие на ее голом плече. Люк произнес это слово, как будто пробовал его на вкус, и снова прошептал: – Моя жена.

Хлоя подняла отяжелевшие веки, чтобы увидеть его целиком, голого, как Адам, и невозможно довольного жизнью, и удовлетворенно вздохнула.

– В чем дело? – спросила она сонным голосом.

– Ты моя жена, – сообщил ей Люк, целуя шелковое плечо сквозь спутанную копну огненных волос, а потом посмотрел на нее так, словно его подмывало продолжить и снова поймать ее в ту чувственную сеть, которой он так ловко опутал ее прошлой ночью. – Леди Хлоя Уинтерли – моя жена, – добавил он, с восторгом наблюдая, как ее обнаженное тело блаженно потягивается рядом с ним. – Моя законная жена, – закончил он.

– Мне кажется, мы уже успели подтвердить это, – пробормотала Хлоя, так до конца и не проснувшись. Однако она была совсем не прочь проснуться, чтобы снова почувствовать себя рядом со своим мужем.

– Нет, недостаточно, чтобы меня удовлетворить, – возразил Люк, и галантный порыв дать своей жене возможность прийти в себя от выражений его любви, казалось, вылетел прямиком в окно, когда Хлоя поцеловала его, вложив в свой поцелуй всю любовь, накопленную за десять лет ожидания. – Я люблю тебя, – сказал он, как только смог открыть рот. – Я люблю тебя, моя леди Хлоя.

– Ты ведь не мог вскочить с кровати и прикончить бочку портвейна или целую коробку виски, пока я спала, правда, Люк? Ты говоришь как пьяный, хотя запаха я не чувствую, – заметила она с самодовольной улыбкой, которую Люк явно приписал своим достоинствам.

– Я опьянен тобой, любовь моя. Я невероятно счастлив от первого близкого знакомства со своей экономкой и очень личной компаньонкой, – с улыбкой сообщил он ей.

По этой улыбке Хлоя впервые за десять лет увидела, что Люк полностью раскрепощен.

– Я рада слышать, что милорду Фарензе понадобились мои услуги. Как вы думаете, он будет хорошим хозяином для такой прилежной женщины, как я? – прошептала она, коснувшись той части его тела, которая лучше всего могла доказать это, если бы только новая леди Фарензе когда-нибудь согласилась признать мужчину своим хозяином, в чем они оба сильно сомневались.

– Мне известно, что миссис Уитен сводила его с ума от желания каждый раз, когда эта дерзкая особа попадалась ему на глаза. Как мы посмотрим на то, чтобы он поквитался с ней? – шепнул ей на ухо Люк, лаская языком этот чувствительный орган, и не смог сдержать стон наслаждения, когда в ответ кончики ее пальцев с нежным любопытством прикоснулись к тому, что делало его мужчиной.

– Миссис Уитен тоже хотела тебя, Люк. Она хотела тебя так сильно, что часто по ночам ходила по комнате взад-вперед, пытаясь справиться с отчаянием оттого, что мечтала видеть тебя в своей постели, но не могла этого получить. Она плакала, тоскуя о тебе гораздо чаще, чем ей хотелось бы признать. Бедная, одинокая, до безумия влюбленная женщина. Каждая частичка моего существа тянулась к тебе с тех пор, когда я была совсем молода и даже не представляла себе, что можно хотеть мужчину с такой силой и не иметь его. Но так продолжалось еще десять лет. Когда ты оставался в доме леди Виржинии на одну ночь или даже на две, что случалось совсем редко, я дрожала от страсти в своей одинокой постели и рыдала, оплакивая то, что могло быть между нами.

– А мне приходилось как можно скорее уезжать, потому что меня так тянуло к экономке моей тетушки, что я не мог спать в своей постели. Я так хотел тебя, Хлоя, что начинал чувствовать боль каждый раз, когда оказывался к Фарензе-Лодж ближе чем на тридцать миль. Я не мог здесь находиться. У тебя был ребенок, которого ты растила одна, ты была экономкой моей тетушки и вдовой другого мужчины. Как я мог здесь остаться, когда все кончилось бы тем, что ты стала бы моей любовницей, а я знал, что ты заслуживаешь большего?

– Если бы я знала, что ты хочешь меня так сильно, думаю, я не смогла бы устоять, – призналась Хлоя, и румянец, проступивший на ее щеках от страсти, вспыхнул еще ярче. По крайней мере, так она считала до прошлой ночи. – Даже ради Верити я не смогла бы устоять, если бы знала, что так нужна тебе, Люк, – сказала Хлоя и на мгновение прервала свои ласки, чтобы заглянуть ему в глаза. – Я люблю тебя, мой большой, угрюмый, благородный идиот, – добавила она с дрожащей улыбкой и увлажнившимися глазами. – Я люблю тебя так сильно, что не смогу делать вид, будто вышла за тебя только потому, что ты счел своим долгом восстановить честь леди Хлои в глазах света. Я не смогу изображать светскую холодность и зевать от скуки в те вечера, когда у нас не будет гостей, если мы решим провести сезон в Лондоне. Если ты не хочешь, чтобы все заметили, что без тебя я чувствую себя так, словно у меня вырвали половину сердца, что для меня все краски мира бледнеют, когда тебя нет рядом, тогда лучше сразу оставь меня. В Сомерсете или Нортамберленде я смогу быть безумно влюбленной женой лорда Фарензе, но, если ты захочешь, согласно светским приличиям, держаться со мной на людях холодно, когда вы с Ив поедете в Лондон, вам придется оставить меня здесь, Люк.

Хлоя приподнялась, потянув за собой одеяла, поскольку на дворе стоял март, огонь в камине давно погас, и великолепная спальня наполнилась холодом раннего весеннего утра. Она оперлась на руки и накрыла собой Люка, лежавшего на спине на низко опущенных подушках, и, позабыв, что собиралась сказать дальше, стала с восхищением разглядывать своего мужа при свете дня.

– Такая темная, – прошептала она, проведя кончиком пальца по черной дуге его брови. – Такой решительный… – Она коснулась твердой линии его подбородка. – Такие соблазнительные. – Она затаила дыхание, когда губы Люка, раскрывшись, сомкнулись вокруг ее пальца, серые глаза блеснули серебром и сталью, а на щеках выступил жаркий румянец страсти.

– Такой твой, – хрипло произнес он, глядя на нее с такой любовью, что Хлоя невольно застонала. – И готов сказать всему свету, что я люблю свою жену, всегда буду ее любить и слишком долго любил ее тайком, чтобы и дальше молчать об этом. Теперь, когда на твоем пальце мое кольцо и мы до конца жизни будем делить одну постель, я больше никогда не стану скрывать, что влюблен в тебя по самые уши. Мы не пойдем по стопам Виржинии и Виржила, дорогая. Мы пойдем своей дорогой, но я хочу, чтобы весь мир знал, что мы любим друг друга не меньше, чем они, и так будет всегда, пока мы живы. Высшему свету придется к этому привыкнуть или оставить нас в покое, где бы мы ни были.

– Звучит прекрасно, – отозвалась Хлоя с мечтательной улыбкой.

– Так и будет, – пообещал Люк так же торжественно, как днем раньше, когда они стояли перед алтарем, давая клятву перед Господом.

– Ладно, тогда все в порядке, – заявила леди Фарензе своему очарованному лорду. Затем она моргнула и посмотрела на него с некоторым сомнением. – Ты уверен, что никто из слуг не войдет, пока мы не позвоним? – спросила Хлоя, когда он нежно приподнял ее над своим распростертым телом, и она невольно затрепетала, заметив в его глазах чувственный призыв, от которого у нее закружилась голова.

– Иди ко мне, любимая, это дом одного из приятелей Мантеня, который уехал в Лондон, чтобы достойно проскучать там весь сезон. Прошу тебя, отнесись к делу серьезнее, жена, – шутливо потребовал он.

– Ловелас, вот ты кто, – возмутилась Хлоя.

– Нет, я не ловелас, я волк. Ловелас – это равнодушный обольститель, готовый соблазнять подряд всех женщин, которые вызывают в нем интерес. А мы, одинокие волки, ищем подругу на всю жизнь, что делает нас гораздо более опасными для таких неопытных дам, как ты.

– А-а. Но меня уже нельзя считать неопытной, – возразила Хлоя, глядя на Люка манящими фиалковыми глазами. – Думаешь, мы правда можем? – добавила она, когда он раздвинул ей ноги и она снова почувствовала возле своего лона всю силу его мужского естества.

– Я не знаю. А как ты? – прошептал Люк с мольбой, и его глаза сказали Хлое, что, несмотря на неистовое желание, он готов остановиться, если она еще не настолько свыклась с ролью жены, чтобы достичь райского блаженства в его объятиях.

– Да… – выдохнула Хлоя, разрешив его сомнения самым лучшим образом. – О да. – Дыхание Хлои сбилось, когда она приподнялась, а потом снова опустилась вниз, скользнув по всей длине того, что делало его мужчиной, и ощутила, как сладкий огонь взаимного обладания снова запылал в ее крови. – Я знала, что должна просыпаться с вами, милорд, но до сегодняшнего дня не знала точно почему, – сказала она, глядя в его сверкающие серые глаза.

– Но, как видишь, я это знал, – с трудом произнес Люк, устремляясь в ее шелковые глубины.

Хлое стало еще труднее дышать, сердце рвалось из груди, а лоно с силой сжалось вокруг него, и они вместе понеслись навстречу блаженству. На этот раз она знала, что ее ждет, и жаждала этого, несмотря на легкий укол грусти из-за того, что этому чудесному слиянию придет конец. Но конец оказался таким прекрасным, таким страстным, когда Хлоя со стоном откинулась назад, а он с криком рванулся вверх, выплеснув свое семя, что спазмы наслаждения еще долго сотрясали их тела. Хлоя опустилась на обмякшее тело Люка и почувствовала себя так, словно из нее вынули все кости.

Она еще долго лежала на нем, когда последняя судорога удовольствия, прокатившись по ней волной, окончательно смыла воспоминание о той печальной, обездоленной Хлое, какой она была десять лет назад, когда отчаянно томилась и мечтала о том, что ее любовь растопит холодное сердце внучатого племянника ее хозяйки.

– И хорошо, что я этого не знала, – заметила Хлоя, глядя, как луч разгоравшегося весеннего солнца заглянул в наполненные нежностью глаза ее любимого. – Я могла бы унизиться до того, чтобы прокрасться в твою постель, независимо от того, хотел ты этого или нет, если бы только знала, что меня там ждет.

– Это хорошо для нас обоих, потому что мне еще предстояло научиться любить. Ни с кем другим у меня не было ничего подобного, – признался Люк с такой искренней надеждой, что она поверит ему, и Хлоя кивнула, решив, что иначе и быть не могло.

– Мне противно знать, что у тебя был кто-то еще, Люк. Ничего не могу с собой поделать, но я завидую всем женщинам, которые просыпались с тобой утром в одной постели и которых ты отправлял в рай с помощью самого главного оружия, которым владеет ваша светлость, – сказала она, бросив косой взгляд на это оружие, которое, казалось, жило своей жизнью и все еще пребывало в состоянии полуготовности к бою.

– До сих пор оно было скорее моим проклятьем, чем благословением, – сознался Люк.

– Это правда? – спросила Хлоя, бросив на него взгляд, в котором сомнение постепенно сменилось любопытством и восхищением.

– Да, когда я встретил Памелу и женился на ней, неистовое вожделение сводило меня с ума так же, как и ее. Мы губительно действовали друг на друга. Даже тебе был бы неприятен тот мужчина, в которого я превращался с ней. Когда она ушла, я испытал скорее облегчение, чем злость. Ушла мучительная необходимость давать ей удовлетворение, ублажать ее, тогда как единственное, что доставляло ей подлинное удовольствие, – это любым способом заставить меня применить к ней насилие, в то время как я, будучи ее мужем, хотел совсем другого. После того как она ушла, я завел любовницу. Признаюсь тебе в этом со всей прямотой, я не жалею об этом. Она показала мне, что женщину не обязательно умолять или принуждать, чтобы она согласилась лечь со мной в постель, доказала, что я могу быть физически желанным, в чем Памела не уставала отказывать мне.

– Клянусь, будь она жива, я порвала бы эту маленькую порочную дрянь на мелкие клочки за то, что она с тобой сделала.

– Сомневаюсь, в тебе нет столько злобы, чтобы мстить моим бывшим любовницам.

– Если какая-нибудь из них попытается причинить боль тебе, твоей Ив или моей Верити, вы сможете убедиться в том, что ошибались, будучи столь лестного мнения о моем характере, лорд Фарензе.

– Может быть, но, к счастью, я не настолько глуп, чтобы смотреть на других женщин, когда рядом со мной жена, готовая с радостью доставить мне в постели наслаждение, достойное самого короля. А возможно, и не только там? – предположил Люк, бросив на Хлою косой и откровенно наигранный взгляд, намекавший на другие, куда более порочные варианты.

– Возможно, – согласилась Хлоя, и ее бурное воображение немедленно предоставило ей причины, требовавшие изучить эти варианты в самое ближайшее время.

– Какой же я был идиот, что упустил тебя десять лет назад, – пробурчал Люк, нежно целуя ее, и уложил ее голову к себе на плечо, стараясь не думать об этих соблазнительных вариантах, по крайней мере сейчас, когда она едва успела лишиться девственности.

– Мы оба были идиотами, – мечтательно произнесла Хлоя, перевернувшись на бок рядом с его могучим торсом и просто наслаждаясь его теплом и близостью после того, как столько долгих ночей обманывала себя, пытаясь доказать, что может прожить без него.

– Хм, зато теперь перед нами простирается целое десятилетие любовных утех, словно обеденный стол на банкете у лорда-мэра, – прошептал Люк.

– Ну, когда мы приедем в Кэррауэй-Корт, у нас не будет времени валяться в постели. Похоже, там слишком много дел, – возразила Хлоя, подумав, что, возможно, им стоило повторить путешествие его первой жены и рискнуть поехать на озера, а не наводить порядок в доме, где прошло ее детство и который Люк купил ей, несмотря на плачевное состояние последнего.

Нет, ей не хотелось, чтобы ее семейная жизнь имела хоть что-то общее с первым браком Люка. От одной мысли о нем Хлоя невольно вздрогнула. Люк решил, что ей холодно, и, плотнее закутав в одеяла, прижал жену к себе, так что вскоре Хлоя окончательно успокоилась и отвергла саму возможность такого сходства, как нелепую. Они с Люком любили друг друга до безумия, а его первая жена всегда любила только себя. Хлоя вспомнила, как об этом рассказывала Виржиния, еще когда Хлоя старалась любыми способами обмануть себя, настаивая, что ей нет никакого дела до лорда Фарензе. Теперь ее бесконечная тревога наконец улеглась, она поняла, что хотя стала второй виконтессой, но была его первой любовью.

– Представь, как приятно будет снова увидеть твой дом таким, каким он был во времена твоего деда. Это же настоящая мечта экономки, – дразнил ее Люк.

– Или худший из ее ночных кошмаров, – ответила Хлоя, представив себе, какой гигантской будет задача хотя бы отчасти вернуть дому былое величие после стольких лет полного небрежения. – Я надеюсь, ты заплатил за него не слишком много. После того, как мои братья обошлись с Дафной, они не заслуживают ни пенни из наших рук.

– Я заплатил должную цену, и оно того стоило, раз они пообещали убраться на континент и никогда больше не возвращаться. Кроудейл-Хаус и их собственность в Лондоне придется продать, чтобы заплатить кредиторам, но это хороший способ избавиться от них, не затрагивая тебя и Реверю.

– Значит, и поместье в Шотландии тоже? – сказала Хлоя, полагая, что это было бы верхом справедливости.

– Реверю сказал, что, возможно, купит его.

– Надеюсь, что нет. Моя сестра предпочла бы, чтобы он был счастлив, а не жил прошлым. Должно быть, она очень любила его, раз сохранила его имя в секрете даже от меня. Верити – лучшая память о Дафне, и Адам Реверю должен признать это.

– Да, нам, мужьям, нужно учиться быть реалистами, – пошутил Люк, и Хлоя, посчитав его отвлекающий маневр вполне удачным, снова прижалась к нему, мечтая о будущем. В окно светило весеннее солнце, а из старого сада доносилось пение птиц.

– Люк, тебя действительно не беспокоит, что я могу оказаться бездетной, как Виржиния? – спросила она, когда звуки пробуждающейся жизни напомнили ей о рождении всего нового.

– У меня уже есть один ребенок, и у тебя тоже. Еще один стал бы нам наградой. Джеймс может народить целую плеяду новых Уинтерли, скроенных по его образу и подобию, и эта малопривлекательная перспектива порождает во мне дилемму: кто будет достоин большего сожаления – он сам или окружающий мир.

– Означает ли это, что ты готов невзлюбить его еще сильнее?

– Нет, я не сказал бы, что не люблю его. В каком-то смысле мне его жаль, ведь все эти годы ему приходится нести на себе груз несбывшихся надежд его матери.

– Ты добрый человек, Люк.

– Нет, я счастливый человек, Хлоя. Я наконец сделал то, что завещала мне Виржиния. Хотя, возможно, я должен причислить к ее завещанию и свою жену?

– Хочешь сказать, что ты женился на мне, исполняя ее волю? Я не уверена, что мне это нравится.

– Нет, конечно. Но мне кажется, она научила меня надеяться. Это случилось в тот день в январе, когда я снова увидел тебя, а ты не смогла отвести от меня глаз и сделать вид, что меня здесь нет. Возвращаясь в Фарензе-Лодж после смерти Виржинии, я чувствовал страшную тоску и пустоту. И мне вдруг показалось обидным, что я так мало знал тебя и так сильно хотел. Я не знал, что тебе сказать, но уже тогда понял, что мы могли бы все изменить. У нас был этот шанс, и я не мог пренебречь им, как даром, которого не заслуживал.

– Мне нравится, когда ты говоришь, Люк. Твои слова гораздо лучше твоего угрюмого северного молчания, – поддела его Хлоя. Ей хотелось расплакаться от мысли о том, каким он был одиноким и печальным, а сегодняшний день совсем не подходил для того, чтобы плакать. – Я люблю тебя, и даже десять лет сердитого пренебрежения, которое мне пришлось вытерпеть от лорда Фарензе, не смогли изменить этого. Я люблю тебя сегодня, буду любить завтра и все последующие дни.

– Я так счастлив, что ты меня любишь, и готов повторить каждое твое слово всем своим каменным косноязычным сердцем, даже несмотря на то, что голоден как собака и страшно нуждаюсь в том, чтобы позавтракать.

– О, дорогой. Как это непоэтично с вашей стороны, милорд.

– Я знаю, миледи, но я живой человек, и, как ни прискорбно, вам придется это терпеть все последующие годы.

– Я готова смириться с этим, моя любовь, ведь я обычная женщина и тоже хочу есть.

– У нас был трудный день и тяжелая ночь. Мы наконец-то поженились и легли в одну постель, поэтому я пойду и раздобуду что-нибудь на завтрак. – Люк вскочил с кровати с таким видом, как будто хотел броситься по лестнице вниз совершенно голым, но потом быстро вернулся назад, пока постель еще не остыла.

– Люк, надень что-нибудь, ты испугаешь горничных! – воскликнула Хлоя, стараясь скрыть, что от вида его великолепного тела, окутанного золотым светом весеннего солнца, все мысли о еде улетучились у нее из головы.

– Хорошо, миледи, но вы не должны никуда уходить, пока меня не будет, договорились? – произнес он с улыбкой, заставившей ее колени ослабеть настолько, что она и думать не могла о том, чтобы вылезти из постели.

– Как я могу, ведь я люблю тебя, – ответила она с улыбкой, с удивлением подумав, как ей могло прийти в голову, что у него холодные глаза.

– Я тоже люблю тебя, Хлоя, так люблю, – прошептал Люк. А поскольку он был человек практический, то вместо того, чтобы шокировать слуг, позвонил в звонок и, прыгнув в постель, устроился рядом с женой. – Пожалуй, сегодня мне не стоит покидать тебя надолго, – пробормотал Люк и стал целовать ее так страстно и неистово, что все равно шокировал слуг.

Content

Элизабет Бикон
Холодное сердце

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20