Лейн Фредерик

Золотой век Венецианской республики. Завоеватели, торговцы и первые банкиры Европы

Посвящается Харриет Мирик Лейн, нашим детям и их детям

© ЗАО «Центрполиграф», 2017

Предисловие

Цель данного труда заключается в том, чтобы по возможности раскрыть характер и судьбу тех людей, благодаря которым сложилась и развивалась Венецианская республика. В книге большое внимание уделено морским перевозкам, финансам, развитию промышленности и экономике в целом, однако не остались без внимания и другие стороны жизни венецианцев. Рассказано о политике, влиятельных личностях, условиях окружающей среды, демографии, художественных промыслах. К сожалению, в однотомное исследование невозможно вместить все. Ключевым аспектом книги стало мореплавание, поскольку море сыграло важнейшую роль в развитии социальной структуры Венеции и в судьбе города.

К радости поэтов и политиков, с Венецией связано множество мифов и легенд. Одни касаются отдельных личностей и весьма живописны; другие, по сути своей, относятся к венецианскому обществу в целом. В них либо прославляются венецианские свободы, мудрость и добродетель, либо, наоборот, обличаются тирания, вероломство и пороки. Я не ставил перед собой цель подробно разобрать все мифы о Венеции, их слишком много. Так, вы не найдете в книге даже знаменитой легенды, согласно которой город якобы основали беженцы, спасавшиеся от гуннов Аттилы! И при этом я не пытался целиком «очистить» повествование от мифов. В историческом исследовании невозможно дистанцироваться от фольклора, не обеднив при этом описания. Народные предания чрезвычайно оживляют сухой перечень фактов и дат.

Допускаю, что одним читателям больше пришелся бы по душе подробный пересказ старинных легенд; с их помощью древние венецианцы словно оживают, становятся объемными. Других куда больше привлекают рассказы о религиозных течениях, военных кампаниях и дипломатических маневрах. Подобные темы не обойдены в книге. И все же, надеюсь, внимание, которое я уделил прикладным искусствам и ремеслам, заложившим основу благосостояния венецианцев, а также рассказ о коммерческих и финансовых успехах жителей Венеции и повседневной политике ее властей также способствует тому, что читатели смогут в какой-то мере отождествить себя с гражданами и подданными города-государства.

Возможно, кто-то сочтет мои трактовки недостаточно новаторскими; многие взгляды являются традиционными. Поэтому заранее прошу прощения у любителей и знатоков истории Венеции за то, что покажется им повторением очевидных истин. При написании книги я в первую очередь рассчитывал, что она привлечет внимание всех тех, кто разделяют мое восхищение городом, выросшим около лагуны. Я хорошо помню слова Джорджа Линкольна Берра из Корнеллского университета, моего первого преподавателя истории: для того чтобы лучше понять те или иные события, важно привязать их к местности. У истории два глаза: хронология и география. Я благодарен Эбботу Пейсону Ашеру, моему наставнику в Корнелле и в Гарварде, который пробудил во мне интерес к экономической истории, статистике и демографии. Надеюсь, его уроки помогли мне сделать книгу познавательнее.

Фредерик Лейн

Вводная часть

Глава 1. Истоки

В ряду многих рукотворных памятников Венеция стоит особняком. Издавна она считалась символом не только красоты, но и мудрого общинно управляемого капитализма. Самобытность обстановки, в которой строили венецианцы, способствовала уникальности их города и его неповторимому обаянию. Водное окружение внесло свой вклад и в формирование аристократических традиций свободы. По словам одного средневекового хрониста, Венеция была самым вольным из всех итальянских вольных городов. В ней не было других городских стен, кроме лагуны, не было другой дворцовой стражи, кроме рабочих с главной верфи, не было другого плаца для парадов и строевой подготовки, кроме моря. Преимущества местоположения способствовали развитию своеобразной экономики, в которой самым причудливым образом сочетались свобода и государственное регулирование. В этом смысле экономику Венеции можно сравнить с ее каналами и архитектурой.

Законы и обычаи, прославившие Венецию, возникли не сразу. В период с VI по XVIII век венецианцы жили достаточно обособленно. Если смотреть на двенадцать веков с точки зрения средств существования, их можно разделить на три периода, которые во многом накладываются друг на друга; каждый из них продолжался около 400 лет. Примерно до 1000 года н. э. венецианцы ходили на своих небольших судах в основном по лагуне, а также поднимались по рекам и каналам в материковую часть Северной Италии. После 1000 года они стали мореплавателями, на своих парусных судах они торговали и сражались во многих частях Средиземноморья. Их интересы простирались от рек юга России до Ла-Манша. Позже Венеция стала городом ремесленников, чиновников и немногочисленных аристократов; город славился изделиями ремесленников, системой финансов и мудрым управлением.

Жизнь венецианцев примерно до начала XI века была и остается сравнительно неизученной. В 1000 году они одержали несколько побед в морских сражениях. Самым триумфальным и прибыльным оказался для них 1204 год, когда Венеция помогла крестоносцам завоевать Константинополь. Участие в Крестовом походе перевело Венецию в разряд великих держав; впоследствии ее история будет неразрывно связана со всеми переворотами и сменами власти на Средиземноморье. В последующие столетия моряки-венецианцы чрезвычайно укрепили благосостояние своей республики, воспользовавшись достижениями так называемых морской и торговой революций. Они преуспевали и в ратном деле, и в коммерции. Империи, расположенные по соседству с Венецией, возникали и распадались, а жители города-государства избрали для себя форму правления, возбуждавшую зависть других стран.

В начале Нового времени многие средневековые общности размера Венеции вошли в состав растущих централизованных государств. Кроме того, развитие океанских торговых путей подрывало традиционные источники благосостояния. Однако Венеция, оставшись городом-государством, усовершенствовала свою особую форму правления, сохранила независимость благодаря искусству своих дипломатов и по-прежнему процветала, воспользовавшись новыми возможностями в торговле и особенно промышленности. К началу XVII века, когда венецианцы считались уже не столько моряками, сколько искусными ремесленниками, город достиг своего расцвета, став центром художественного творчества.

Для Венеции характерна многовековая преемственность в области общественных отношений и политики. Эта преемственность стала отражением самобытности венецианцев, благодаря которой они выделялись среди соседних общин и народов.

Первые венецианцы

Они становились особым народом постепенно. Земли на северной оконечности Адриатического моря, входившие в состав Римской империи, назывались Венецией. После распада Западной Римской империи, когда почти вся Италия, как и остальные западные провинции Рима, подпала под власть германских племен, побережье Венеции по-прежнему оставалось под властью Восточной Римской империи, и ее наместники назначались из Константинополя. Местным центром имперской власти, которая по-прежнему именовалась «римской» даже после того, как Восточную Римскую империю стало принято называть «византийской», был город Равенна, расположенный на некотором расстоянии к югу от устья реки По. В то время Венецианская лагуна, занимавшая более протяженную площадь, чем сейчас, простиралась от Равенны на север. Она не доходила до Триеста, нынешнего крупного адриатического порта, зато тянулась до Аквилеи, города, стоявшего у оконечности дороги, ведшей из Германии через Альпы. В древности Венецианскую лагуну охраняли от штормов песчаные отмели, так называемые лиди. И сегодня цепочка островов, отделяющих лагуну от Адриатики, носит название Лидо; острова славятся своими песчаными пляжами. Во времена Римской империи на островах отдыхали летом состоятельные жители расположенных неподалеку материковых Падуи и Аквилеи. Но жили там и аборигены. Они искусно лавировали на своих судах между отмелями, образованными наносами речного ила. В то же время благодаря общему подъему уровня моря, вызванному таянием полярных льдов, ходить под парусом в других частях лагуны было достаточно просто. Этих-то аборигенов и можно считать первыми венецианцами. Именно они придумали, как выживать и зарабатывать на заболоченных низинах.

Их образ жизни в VI веке, до того как на них оказали большое влияние вторжения германцев, описал высокопоставленный римский чиновник Кассиодор. По долгу службы он посылал венецианцам письменные приказы: им вменялось снабжать съестными припасами крепость Равенна. Кассиодор идеализировал их простую жизнь почти так же, как какой-нибудь высокопоставленный нью-йоркский чиновник, взирающий на трущобы с высоты Рокфеллеровского центра, идеализирует простоту и добродетельность первых поселенцев Новой Англии. Кассиодор восхищался искусством венецианских моряков, их домами на сваях, которые он сравнивал с морскими птицами, обитающими «то на море, то на суше», их кораблями, которые «вздымались на волнах». «У вас в изобилии водится рыба, – писал он. – Вы не различаете богатых и бедных, пища у всех одинакова, дома похожи… никто никому не завидует, и потому все свободны от пороков, которые правят миром. Вы стремитесь превзойти друг друга лишь на солеварнях; вместо плугов и серпов вы работаете катками [для трамбовки соли в варницах], откуда и происходит вся ваша прибыль». На соль венецианцы обменивали все остальные продукты, «ибо, хотя, возможно, и есть человек, равнодушный к золоту, еще не родился человек, способный отказаться от соли, ибо без нее пища лишена вкуса».

Хотя Кассиодор, по-видимому, несколько преувеличивал дух равенства, царящий среди венецианцев, нет оснований сомневаться в том, что они действительно добывали соль, ловили рыбу и строили корабли. Тогда еще обширные наносы не создали дельту рек По и Адидже, отделившую Венецианскую лагуну от расположенной южнее лагуны Комаккьо. В античные времена в тех местах имелись заливы, которые Плиний Старший называл «семью морями». Задолго до того, как корабли венецианцев начали бороздить океаны, их называли «покорителями семи морей».

В 568 году, после вторжения лангобардов в Италию, в Венецианскую лагуну хлынул поток беженцев из прибрежных материковых городов. Люди состоятельные переселялись на острова, захватив с собой домочадцев и столько имущества, сколько они могли унести. В позднейших летописях и генеалогических древах знатность этих иммигрантов сильно преувеличивалась; потомки выводили род своих предков от знатных римлян с тем же рвением, с каким многие современные американцы стремятся отыскать своих предков среди первых колонистов, пассажиров «Мейфлауэра», «Ковчега» и «Голубя». Конечно, многие из беженцев, переселившихся в лагуну, в самом деле владели собственностью на материке. Согласно немногочисленным дошедшим до наших дней свидетельствам, например завещаниям и другим документам до 1000 года, состоятельные землевладельцы имелись и на архипелаге в лагуне. Свои земли они сдавали в аренду и получали плату натурой, например яйцами или курами. Отдельным богачам принадлежали внушительные стада крупного рогатого скота и свиней, табуны лошадей, а также виноградники, парки и сады. Солеварни и лучшие места для рыбной ловли также находились в частном владении. Археологи нашли на островах остатки примитивных стекольных заводов и дорогих каменных зданий. Рушится нарисованная Кассиодором идиллическая картина примитивного равенства!

Иммигранты расселялись на всех островах Венецианской лагуны. Беженцы из Падуи направлялись главным образом в Кьоджу и Кавардзере, образовавшие южную оконечность архипелага после того, как на месте так называемых «семи морей» возникла дельта По и Адидже. Другим центром притяжения стал остров Маламокко, расположенный примерно посередине архипелага. На месте того, что сегодня принято называть Венецией, в древности простиралась водная гладь со скоплением островков, называемых Ривоальто (Rivoalto – букв. «высокий берег»), впоследствии Риальто. Центром торговли в те времена считался остров Торчелло, который находился немного севернее архипелага Ривоальто. А на северо-востоке от Торчелло, благодаря беженцам из Аквилеи, возвысился город Градо. Среди беженцев находился патриарх – глава церковной провинции, охватывавшей всю Северо-Восточную Италию. И хотя в возродившейся Аквилее у патриарха Градо появились соперники, которых поддерживали лангобарды, он считался ординарием всех островов лагуны.

Вся область от Кавардзере до Градо оставалась за пределами Лангобардского королевства и считалась непокоренной частью Римской империи. Наместники, присылаемые из Византии, обитали в Равенне или в Пуле на полуострове Истрия, то есть на противоположном берегу Адриатики. Подчиненные им военные представители в Венецианской лагуне назывались трибунами; лишь около 697 года в лагуне образовался отдельный военный округ, управлявшийся дожем. Вполне возможно, что первого дожа выбрали сами обитатели лагуны. И хотя позднейшие летописцы утверждали, что Венеция с самого начала была свободной и независимой, дож фактически был наместником византийского императора, а Венеция бесспорно считалась частью Византийской империи даже после 751 года, когда лангобарды захватили Равенну. Продолжительные и тесные связи с Византией отражены и в искусстве, и в обычаях Венецианской республики.

Верность Византии и независимость от материковой Италии подтвердились после того, как Лангобардское королевство было покорено Франкским государством. В 810 году Карл Великий послал своего сына Пипина завоевывать Венецию. Пипин напал на Маламокко и разграбил город, бывший тогда столицей области. Однако ему не удалось захватить в плен дожа, успевшего бежать в Ривоальто. Франки отступили в глубь материка. Позже византийский император, не желавший терять провинцию, прислал в помощь венецианцам флот. Вскоре Карл Великий и византийский император заключили мирный договор, в тексте которого Венеция недвусмысленно объявлялась частью Византийской империи.

Скоро Венеция стала независимой на самом деле. Власть византийского императора постепенно слабела, а присягать на верность германским королям, принимавшим титул императора Священной Римской империи, который призван был освятить их власть и расширить сферу ее влияния, венецианцы категорически отказывались.

Торговля и речная навигация

До тех пор, пока венецианцы владели в основном мелкими судами, которые перемещались по лагуне или по близлежащим рекам, византийские императоры не видели в них угрозы для своих интересов. Торговый центр Торчелло вписывался в коммерческую систему Византии как источник продовольственных припасов и рынок сбыта для византийских товаров. Конкурирующая торговая система, располагавшаяся на противоположном берегу Средиземного моря, появилась после того, как арабы-мусульмане завоевали Сирию, Северную Африку и Испанию. Вследствие конкуренции византийских и арабских купцов значение Венеции росло. С ее помощью византийские товары находили сбыт в странах Западной Европы. Роль Венеции усилилась в особенности в IX веке, после захвата сарацинами Сицилии, а также «пятки» и «мыска» Итальянского сапога. Венеция все больше превращалась в ворота Европы на границе с Левантом.

Венецианцы, живущие на границе двух миров, черпали прибыль, власть и художественное вдохновение и на византийско-мусульманском Востоке, и на латинско-германском Западе. За время многовековой независимости они превратились в весьма активных посредников между Востоком и Западом, но до 1000 года их роль оставалась относительно пассивной. Отдельные искусные венецианцы-мореходы пересекали Средиземное море, но в основном торговлю между Венецией и Левантом в те времена «держали» греки, сирийцы и другие народы Востока. Венецианцы ограничивались тем, что перевозили по рекам на север Италии товары, купленные на Востоке или произведенные на островах лагуны.

Звание «королевы Адриатики» и роль главного на севере Италии связующего звена между Востоком и Западом досталось Венеции не без борьбы. Во времена Кассиодора главными портами на Северной Адриатике считались Равенна и Аквилея. После войн с лангобардами эти города постепенно приходили в упадок, их место занимали города Венецианской лагуны. Город Комаккьо располагался ближе к Равенне, чем Венеция, и, кроме того, находился неподалеку от меняющего очертания устья По. Комаккьо мог бы стать главным торговым наследником Равенны. В отличие от Венеции город Комаккьо входил во владения лангобардов и Каролингов и пользовался благосклонностью их властителей. Но в 886 году венецианцы напали на Комаккьо и разграбили его. После этого они получили контроль над устьями рек, ведущих на север Италии. Если бы Комаккьо победил Венецию и сохранил контроль над устьями Адидже и По, именно Комаккьо, а не Венецию, называли бы сегодня «королем Адриатики», а Венеция превратилась бы в неприметную деревушку в заболоченной части лагуны. Однако в упадок пришел город Комаккьо, который ныне славится лишь своими угрями.

Отправляясь за зерном, венецианцы доходили по реке По до самой Павии – древней столицы Лангобардского королевства. Лангобардским королям и королям из династии Каролингов венецианцы продавали предметы роскоши с Востока. Все богатые ломбардские монастыри открывали в Павии свои отделения, через которые монастырские власти закупали припасы и продавали излишки продовольствия. Кроме того, Павия находилась на пересечении важных торговых путей: с запада на восток и с севера на юг. Венецианцы выделялись среди прочих купцов тем, что привозили на продажу восточные благовония, шелка и специи. Среди предлагаемых ими товаров был даже знаменитый порфир – материя пурпурного цвета, шедшая на изготовление верхней одежды царственных особ и других важных персон. Жители других областей Италии считали венецианцев странными: они не сеяли, не жали, и весь хлеб им приходилось покупать. В обмен на хлеб они предлагали не только восточные, но и свои товары: соль и рыбу. Даже среди ближайших соседей, живших на Истрии и в долинах Адидже, в Бренте, Пиаве и Тальяменто, венецианцы считались своего рода монополистами по этим продуктам.

Опасности, притеснения и преимущества, с которыми сталкивались венецианцы, передвигаясь вверх по течению рек, отражены в договорах, которые дожи заключали для защиты своих подданных. Верховную власть на материке удерживали потомки Карла Великого как императора Священной Римской империи. Сначала титул перешел к франкам, потомкам Карла Великого, затем к потомками Оттона. Позже титул императора Священной Римской империи получали избранные германские князья. Они даровали венецианцам право торговли в установленных пределах, облагали их умеренными налогами и обещали компенсацию в том случае, если купцов грабили. Особенно важным для венецианцев, передвигавшихся по рекам, считалось освобождение от средневекового обычая, согласно которому товар с судна, потерпевшего крушение, считался найденным кладом и переходил в собственность правителя области или того, кто первым захватит добычу. Из-за того, что берега часто меняли очертания, и из-за сильных течений суда часто садились на мель, поэтому некоторая юридическая защита в подобных случаях была весьма кстати. И все же сила закона была не так важна, как обстоятельства на месте происшествия, ибо власть императора оспаривали представители местной феодальной знати и набирающие силу городские общины. Поэтому торговые баржи обычно ходили по рекам большими караванами. Подобный обычай существовал и в более поздние времена; в летописях сохранились упоминания о том, как караваны попадали в шторм, во время которого многие суда терпели крушение. В IX, X и XI веках передвижение по рекам в составе больших караванов стало еще более необходимым из соображений безопасности; торговым судам, так же как и военным, необходимо было вооружаться на случай нападения.

Все венецианские суда, даже речные баржи, подчинялись особым законам. В тех местах, где в лагуну впадали реки, ведущие в глубь материка, суда подвергались досмотру на специальных контрольных пунктах. Тех, кто вез запрещенные товары, штрафовали. Штраф накладывался и в том случае, если суда оказывались перегруженными. На каждое досмотренное судно ставили особую отметку, аналогичную современной грузовой ватерлинии. Ее место варьировалось в зависимости от ширины судна. Если отметка погружалась под воду, владельца штрафовали. Размер штрафа определялся расстоянием от линии до поверхности воды.

Благодаря таким законам на реках в основном действовали небольшие частные предприятия. Подрядчик, как правило, сам управлял судном и лично доставлял грузы в пункт назначения. От него требовалось доставить товары не на любом, а именно на указанном судне; сделать это лично, а не посылать вместо себя замену; кроме того, подрядчик должен был оснастить судно запасной шлюпкой. Хотя нет нужды предполагать, что чаще всего в путь отправлялись команды в составе одного человека, по закону именно подрядчик (nauta – букв. «мореплаватель»), а не капитан, помощник капитана или владелец, отвечал в рейсе за груз и судно. Впрочем, иногда наута оказывался един в четырех лицах. Он мог брать на борт пассажиров – купцов, которые иногда были немного богаче, чем он сам. Пассажиры везли на продажу свои товары; подрядчик же отвечал за грузы богачей, в том числе некоторых первых дожей, владевших не только обширными землями, но и крупными торговыми предприятиями.

Поворот к морю

По мере того как политическая обстановка в долине По стабилизировалась, увеличивалось население и множились города, рос спрос на предметы роскоши с Востока. Кроме того, города производили больше товаров на экспорт. Венецианцы все чаще обращали свои взоры от рек к морю. Вначале караванами, доходившими до Павии, Пьяченцы, Кремоны и Вероны, управляли венецианцы; позже – в основном жители материковых городов-государств, превратившихся в центры торговли. Материковые города доставляли свою продукцию в Венецию. Венецианцы охотно привечали их и заключали договоры с правителями соседних городов-государств, оговаривая разумные сборы и компенсацию на случай грабежа. В обмен ломбардцам разрешалось торговать и проживать в Венеции, однако они не имели права торговать с заморскими странами – это была прерогатива венецианцев. Одна из первых венецианских таможен, называемая Visdomini Lombardorum, отвечала за охрану, расселение и налогообложение итальянцев с материка.

Особых коммерческих выгод венецианцы добились в экспорте строевого леса и работорговле.

Хотя ни рабы, ни крепостные не составляли значительной части населения Венеции, в IX веке рабы, почти так же, как соль или рыба, считались одной из основных статей венецианской торговли. Христианская религия тогда еще не запретила рабство, и главы церкви одобряли порабощение язычников и «неверных». Они исходили из того, что порабощение тела приведет к спасению души. К «неверным» относили не только мусульман, но и тех христиан, которых считали еретиками. Так, католики на протяжении нескольких веков считали ересью православие. Охотники за рабами и работорговцы не склонны были вдаваться в подробности и прислушиваться к голосу совести; для них торговля «живым товаром» была средством наживы, весьма популярным как до, так и после распространения христианства. Конечно, по мере того, как расширялись границы христианского мира, менялись и источники пополнения «запасов». В VI веке на итальянские невольничьи рынки попадали язычники англы и саксы, что нашло отражение в знаменитом изречении папы римского. Якобы папа, увидев в Риме детей-невольников из Британии, выразил свою решимость обратить их в христианство, сказав, что они «не англы, но ангелы». В IX и X веках основным источником пополнения невольничьих рынков служили славянские страны, население которых еще не было обращено в христианство. Рабов продавали не только в Италии; главными рынками сбыта были мусульманские страны Северной Африки. Спрос и предложение разделяло Адриатическое море, поэтому Венеция стала естественным центром торговли людьми. Примерно в то же время ее стали называть «королевой Адриатики». Некоторое время Венеция специализировалась на поставках евнухов для дворцов и гаремов восточных владык. Кроме того, рабов-славян покупали сарацины, которым требовались солдаты. Продажу рабов неверным осуждали папы и императоры как по религиозным, так и по политическим соображениям; в X веке отдельные венецианские дожи издавали суровые декреты, запрещавшие такую торговлю. Хотя эти декреты чаще всего не исполнялись, после 1000 года экспорт рабов из Центральной Европы и с Балкан сократился, так как славяне перешли в христианство и образовывали более сильные государства.

После того как венецианцы расширили область морских перевозок, вторым по значимости после рабов товаром стал строевой лес. В то время леса на побережье Средиземного моря в основном вырубили и лишь в окрестностях Венеции деревьев еще было в избытке. На равнинах росли дубовые рощи, по берегам рек – ясень и береза, а в горах имелись большие запасы лиственницы, сосны и ели. Поскольку древесина считалась стратегическим материалом, в котором остро нуждались сарацины, папы и императоры запрещали продавать мусульманам не только рабов, но и лес. Но венецианцы вели дела, не повинуясь ни церковной, ни имперской власти. Лес, как и рабы, был жизненно важен для получения «иноземной валюты», а именно золота и серебра, которыми расплачивались мусульмане. В свою очередь, на золото и серебро в Константинополе закупались предметы роскоши, на которые существовал большой спрос в странах Запада.

Большие запасы строевого леса способствовали развитию такой отрасли венецианской промышленности, как кораблестроение. Так как в те времена железо и пенька также были сравнительно дешевы, венецианцы строили суда как для себя, так и на продажу. Имея собственные корабли и драгоценные металлы, полученные у мусульман в обмен на рабов, венецианцы все больше и больше прибирали к рукам торговлю со столицей империи, Константинополем.

Таким образом, на ранних этапах важную роль в экономическом развитии Венеции сыграли доступные источники сырья. За соль и рыбу приобретались продукты питания, произведенные в верховьях рек. После того как венецианцы переключились на морские перевозки, природные запасы древесины позволили им не только строить корабли, но и экспортировать лес. Другие области Средиземноморья были богаче сельскохозяйственными продуктами и полезными ископаемыми. Но именно обширные запасы древесины заложили основу для разделения труда между обитателями Венецианской лагуны и материковых районов Средиземноморья, где производили больше вина, масла и хлеба.

В начале XI века победы, одержанные на Адриатике и во время Крестовых походов, значительно расширили возможности венецианских купцов. Большие же запасы древесины помогли им занять место главных перевозчиков на востоке Средиземноморья.

Глава 2. Город-порт и его население

Венецию любил я с детских дней,

Она была моей души кумиром,

И в чудный град, рожденный из зыбей…

Стремился я, хотя не знал его.

Дж. Байрон. Паломничество Чайльд Гарольда

Прежде чем переходить к военно-морским успехам, способствовавшим резкому расширению торговли Венеции с «заморскими странами», рассмотрим сам выросший в лагуне город-порт, некоторые его обычаи и традиции, а также отличительные особенности его населения.

Слияние общин

Город, который мы называем Венецией, образовался благодаря слиянию многих мелких общин, вначале существовавших отдельно. Между 900 и 1100 годами, когда венецианцы переключились на морские перевозки, вокруг площади Риальто и построенного неподалеку укрепленного дворца дожа выросли новые кварталы. С одной стороны центральной площади стояла церковь, с другой – верфь, судостроительные и судоремонтные мастерские. По краям возвышались над скромными жилищами большие дома-дворцы знатных семей, чьи главы внесли щедрые пожертвования на церковные нужды. В отличие от современных крупных городов, где трущобы отделены от «богатых» пригородов, окруженных садами, в средневековой Венеции дома богачей и бедняков соседствовали друг с другом. И знатные венецианцы сдавали беднякам подвалы и чердаки в своих дворцах. Можно сказать, что богачи и бедняки жили буквально бок о бок.

Каждый церковный приход представлял собой разнородную, но спаянную общину. К 1200 году таких общин насчитывалось около шестидесяти. Во всех почитались свои святые, отмечались свои особые праздники, имелась колокольня, базарная площадь и таможня.

Перемещаться из одного прихода в другой можно было не только на паромах – они ходили по проливам, которые постепенно сужались и превращались в каналы, – но и пешеходными тропами. В местах пересечения троп и каналов строились деревянные мосты. К началу XIV века территория современной Венеции, на которой, правда, имелось больше каналов, чем в наши дни, была уже достаточно плотно застроена. Венеция принадлежала к числу трех или четырех крупнейших городов Западной Европы, хотя в техническом смысле и не представляла собой единого целого.

Сплоченность жителей отдельных приходов заложила основу стабильности венецианского общества. Даже после того, как численность населения Венеции резко возросла, отдельные ее части не утратили своеобразия. И это один из поводов считать Венецию образцом городского планирования даже по современным меркам. Так, по мнению Льюиса Мамфорда[1], городское планирование должно обеспечивать для каждой общины «воспроизведение в меньшем масштабе жизненно важных органов более крупного всеобъемлющего города с максимальными возможностями встреч и связей на всех уровнях». Ярким примером такого планирования стал приход Сан-Николо деи Мендиколи, видимо названный так потому, что его населяли в основном рыбаки, а святой Николай считается покровителем всех, кто выходит в море. Прихожане избирали своего предводителя, который после избрания облачался в алые одежды и шел во дворец правителя, где его приветствовал дож. Отдельные приходы получали возможность показать своеобразие во время многочисленных праздников, непременным атрибутом которых были кулачные бои и сражения на бамбуковых палках. Жителей расположенного на западной оконечности Венеции прихода Сан-Николо деи Мендиколи называли николетти. Их противниками выступали кастеллани, жившие в Кастелло, приходе на противоположном, восточном конце города, населенном в основном моряками и рабочими находившихся неподалеку верфей.

К сожалению, в современных городах легче зарабатывать деньги, чем просто жить. Венецианцам же удавалось и то и другое. К приходским общинам присоединялись особые кварталы, наделенные оговоренными функциями; они также способствовали единообразию города. Особые зоны и приходские общины соединялись водными артериями, крупнейшей из которых был Большой канал. По нему велось оживленное сообщение между различными зонами и приходами, в каждом из которых имелся собственный центр. Хотя Венеция прославилась благодаря своему местоположению, особой похвалы заслуживает и городская планировка.

Главная площадь формировалась рядом с дворцом правителя. Все больше и больше представителей знати строили здесь жилье, чтобы находиться рядом с центром правления и главным городским храмом. Главный храм Венеции был не кафедральным и не епископским собором, а домовой церковью дожа. В IX веке два купца привезли из Александрии мощи евангелиста Марка. В качестве усыпальницы для святых мощей дож приказал выстроить рядом со своим дворцом храм, известный как собор Святого Марка, или базилика Сан-Марко. Позже и дворец дожа, и храм были перестроены и расширены. Надстраивали и отдельно стоящую звонницу, Кампанилу ди Сан-Марко. В 1150 году она достигала высоты 60 метров. Колокола отбивали время дня и ночи; помимо того, Кампанила служила еще и маяком. По ночам на колокольне зажигали огонь, а днем моряки издали видели ее позолоченный шпиль. Пространство перед собором Святого Марка расчистили и замостили; так появилась площадь (пьяцца) Сан-Марко. Рядом с ней, вдоль дворца дожа, вырыли рыбный пруд, его берега замостили и назвали пьяцеттой (букв. «маленькая площадь»). По торжественным случаям пьяцца и пьяцетта становились центрами празднеств; по обычным дням на Пьяцце стояли лавки ремесленников и чиновников, которые выдавали лицензии и собирали налоги.

На другой стороне пьяцетты расположилась центральная внутренняя гавань Венеции, набережная и пристань Сан-Марко. Этот водоем тянулся от замощенного дока перед дворцом дожа, который назывался Молом, до островного монастыря Сан-Джорджо Маджоре – в наши дни там разместился центр современного искусства Пунта делла Догана, образованный на месте бывшей таможни. Сегодня большие корабли, минуя пристань Сан-Марко, следуют к причалам рядом с железной дорогой. В Средние века большие корабли вставали на якорь у Мола или там, где сейчас находится Рива делья Скьявони; напротив Дворца дожей проходила перегрузка товаров с крупных кораблей на лихтеры. В Венеции долго не было центральной таможни; капитан корабля просто получал от портовых служащих квитанцию с разрешением на разгрузку. Стратегические товары, например соль, отправляли на правительственный склад; остальные грузы переносили на частные склады, которые купцы устраивали прямо в своих домах. До начала XIV века на пристани Сан-Марко также ремонтировали суда, грузили их балластом, но в 1303 году подобные действия запретили, так как важно было сохранить резервуар для прохода судов.

Главной транспортной артерией, ведущей от набережной через весь город, служил Большой канал. На его берегах до XIV века располагались лодочные и камнедробильные мастерские. Канал все больше забивался каменной крошкой и стружкой. Чтобы не препятствовать возрастающему транспортному сообщению между Сан-Марко и Риальто, в 1333 году корабелам и каменщикам приказали перебираться в другие места. По Большому каналу мог свободно пройти корабль водоизмещением 200 тонн. Его берега постепенно превращались в престижный жилой квартал. Стоящие там дворцы являются памятниками архитектуры. Самый оживленный участок Большого канала находился в районе деревянного моста Риальто: там баржи, идущие со стороны материка, встречались с кораблями, заходившими в канал с моря. Вначале площадь вокруг моста была базарной, и венецианцы покупали там продукты. Позже площадь Риальто превратилась в место встреч оптовых торговцев из разных стран. Венецианцы предлагали восточные специи и шелка, ломбардцы и флорентийцы – изделия из металлов и ткани. Для приезжих из Германии рядом с мостом возвели так называемый «германский постоялый двор», Фондако деи Тедески – нечто вроде отеля и склада одновременно. В Венецию приезжали торговцы из стран, расположенных по ту сторону Альп, а также из других областей Италии. При заключении сделок они пользовались услугами менял (позже банкиров), которые расставляли столы под портиком небольшой церкви Сан-Джакомо у западной оконечности моста. Чуть дальше на том же берегу канала построили правительственный зерновой склад, на котором хранились городские запасы. В XIII веке на Риальто появились учреждения, занимавшиеся финансовыми операциями. Там же заключались договоры на поставку грузов в иноземные порты или прибывавших из-за рубежа.

Венецию не обошли процессы, затронувшие и другие крупные европейские города. По мере того как Венеция превращалась в мировой рынок, ремесленников с Риальто вытесняли торговцы. На западном конце Большого канала расположился центр ткачества. Важнейшие предприятия средневековой Венеции, доки и судоремонтные мастерские, изначально размещались в основном на другом конце города, между пристанью Сан-Марко и Лидо. Почти до середины XIV века некоторые крупнейшие верфи располагались на самой пристани – теперь там находится королевский парк Джардинетто-Реале. Позже верфи оттуда вытеснили, а на их месте построили новый зерновой склад. Городские верфи переместились на восточную окраину города, ближе к Лидо. Там по приказу правительства еще в 1104 году построили обнесенный стенами Арсенал. Венецианский Арсенал можно считать скорее верфью, чем центром производства оружия, хотя одно время он объединял в себе обе эти функции. Первоначально его использовали в основном для хранения кораблей и оружия и поддержания их в боевой готовности, однако между 1303 и 1325 годами его территорию увеличили в два с лишним раза; там возвели стапели и ангары для строительства галер.

Рядом с Арсеналом стояло здание, называемое Таной; там находились склад пеньки и канатный завод. После того как в 1579–1580 годах Тану перестроили, внутри появился просторный цех длиной 316 метров. На набережной, между дворцом дожа и Арсеналом, теснились частные верфи, где строились крупнейшие торговые суда.

Другие крупные верфи были сосредоточены на островах в некотором отдалении от материковой части Венеции. На ближайших к берегу островах создавались своего рода промышленные пригороды, где развивались различные ремесла. Ярким примером может служить Мурано, куда в 1292 году приказом перевели стеклоделие, дабы уменьшить опасность пожаров в самой Венеции. Еще одним примером служит Кьоджа, где развивалось солеварение. Перевозка на баржах по каналам была во много раз дешевле, чем на телегах по суше. Соль, топливо и стройматериалы беспрепятственно доставляли из «пригородов» в центр Венеции.

Каналы и проливы между островами лагуны облегчали товарооборот и не загрязняли окружающую среду, но лишь до тех пор, пока лагуна была жива, то есть обеспечивался приток в нее морской воды. Венецианские приливы бывают двух видов. Наряду с обычными сезонными подъемами воды до уровня около метра, случаются и ветровые нагоны воды, вызывающие наводнения в северной части Адриатики. В древности приливы не так угрожали островам Венецианской лагуны, так как они находились чуть выше уровня моря. Однако постепенно острова уходят под воду, причем скорость их погружения возрастает. Наводнения гораздо больше угрожают городу в наши дни. Тем не менее и в Средневековье, и сейчас отдельные части лагуны обнажались во время отлива. Между отмелями оставались глубокие промоины, в которых можно было сетями ловить рыбу, и каналы, по которым даже во время отливов могли проходить достаточно крупные суда.

Видимо, принципы венецианской застройки, которыми так восхищался Льюис Мамфорд, не изменились бы, будь Венеция построена на суше, но именно потому, что венецианцы возвели город на воде, они изначально осознавали необходимость городского планирования. Так, городские власти продемонстрировали дальновидность и компетентность, законодательно запретив сброс балласта в каналы и убрав с их берегов камнедробильные предприятия. Водные артерии города неизбежно закупорились бы, если бы частную выгоду не подчинили общему благу. Слияние отдельных приходов породило массу сложностей, которые и в наше время связаны с зонированием. Балласт и обрывки пеньки, связывание бревен в плоты для их сплава, а также гниющие на берегу брошенные лодки засоряли воду. Мусор и естественные отложения угрожали самому существованию каналов. Кто же распоряжался землей и водой? Естественно, городское правительство. За чистотой каналов и проливов следили дож и его советники. Уже в 1224 году появилось особое управление (магистрат), занимавшееся исключительно каналами. Так называемое Магистрато дель Пьоведжо, которое можно считать тогдашним аналогом управления районирования, не только управляло общественной собственностью, но и выдавало разрешения, позволявшие частным лицам производить строительство на отмелях. Позже, в 1501 году, появилось управление гидросооружениями, Магистрато аль Аква, занимавшееся всеми гидравлическими проблемами.

Еще более сложную проблему, чем городские каналы, представляли многочисленные реки, впадавшие в Венецианскую лагуну. Реки несли с собой ил и пресную воду; на северо-восточной оконечности лагуны пресной воды было столько, что тамошние соляные промыслы пришли в упадок. Кроме того, венецианцы считали, что смесь пресной воды с соленой становится источником малярии. В самом деле, на заиленной воде, в зарослях сахарного тростника плодились малярийные комары. Малярия привела к тому, что Торчелло, бывший в XII веке крупным торговым центром, постепенно утратил свое значение. Для того чтобы избавить Риальто от такой судьбы, венецианцы по указам правительства меняли русла рек, возводили дамбы и шлюзы. Необходимо было отделить пресную воду от соленой. Впрочем, гидротехнические работы затрудняли препятствия как технического, так и политического свойства. Опасность была ликвидирована значительно позже, после того как Венеция завоевала расположенные вблизи части материка.

Безопасная гавань

Защищая лагуну от пресной воды, заиливания и разрастания сахарного тростника, то есть опасностей с суши, венецианцы не забывали и об опасностях со стороны моря, которые угрожали функционированию города-порта. Цепь песчаных островков защищала лагуну от адриатических штормов. И все же заход кораблей в лагуну был сопряжен с определенными опасностями. Существовало три основных пролива, или прохода, между островами; их называли «устьями» или «портами»: порт Кьоджа на юге, порт Маламокко в центре и порт Сан-Николо (теперь Порто-ди-Лидо). Последний, расположенный ближе всех к площади Сан-Марко, иногда называли просто Венецианским портом. Содержание в чистоте этих «портов», а также каналов зависело главным образом от приливов. Во время особенно высоких приливов и низких отливов море уносило с собой почти все отложения и весь мусор. В то время, когда лагуна была более протяженной, чем сейчас, огромная масса воды, с одной стороны, действительно прочищала каналы, но, с другой стороны, способствовала заилению самой лагуны.

Вследствие наводнений, высоких приливов и воздействия ветров и волн на прибрежные зоны под водой возникали наносы песка и ила, способные перекрывать проходы между островками или делать их непроходимыми для крупных судов. Канал, ведший из пристани Сан-Марко в море через порт Сан-Николо, уже в XIII веке начал опасно заиливаться. В 1305 году, после того как владельцы двух крупных трехпалубных судов поняли, что их суда слишком велики для захода в Венецианский порт, им разрешили продать корабли. Большие корабли запрещалось нагружать до максимальной отметки в пределах гавани – особенно во время отлива. Хотя большинство торговых судов осматривались портовыми чиновниками на пристани Сан-Марко, крупным кораблям разрешали пополнить груз и пройти еще один осмотр уже после того, как они проходили отмель вблизи Сан-Николо. «Порты» Маламокко и Кьоджа считались в те времена второстепенными, поэтому венецианцы всячески старались укрепить проход Сан-Николо: там построили волнолом, ограничили погрузку песка в качестве балласта (грузиться балластом можно было лишь в особо оговоренных местах). Кроме того, в прибрежных районах запретили вырубку и сожжение сосен, чтобы деревья прочнее удерживали почву. Сан-Николо оставался главным портом Венеции вплоть до XVI века.

Для усиления мер по охране порта назначали так называемых «стражей Лидо». В XIII веке им поручали следить за состоянием волнолома и маяков. Маяков было два; один стоял в Сан-Николо, на северо-восточной оконечности современного Лидо, а второй – на острове Санта-Елена. В 1407 году портовые службы объединили и подчинили так называемому адмиралу порта. В помощь кораблям, терпящим бедствие, вместо буксиров, столь заметных в современной Венеции, держали наготове большую шлюпку, управляемую 28 гребцами – во всяком случае, зимой. В шлюпке имелся запас перлиней и якорей. Адмирал порта квартировал в «замке» на маяке Сан-Николо. Над его жилищем красовалась эмблема, называемая «корзиной»; ее поднимали на топ мачты, показывая, когда начинается прилив, и спускали до половины мачты или ниже, если нужно было предупредить суда об отливе. По приказу адмирала проходы помечали вехами. В 1526 году случился большой скандал, когда едва не затонуло торговое судно, возвращавшееся из Александрии, потому что лоцман осмелился игнорировать вехи, расставленные адмиралом порта. Кроме того, адмирал порта досматривал все входящие и выходящие суда, дабы удостовериться, что их владельцы уплатили все надлежащие взносы. Такой же чиновник позже был назначен и в Маламокко.

Из-за отмелей и каналов, постоянно меняющих очертания, особую важность приобретала лоцманская служба. Лоцманы входили в привилегированное профессиональное объединение. Все портовые чиновники, подчинявшиеся адмиралу порта, в том числе смотрители маяков и судовые инспекторы, были вышедшими в отставку лоцманами. Для того чтобы иметь возможность вести суда в трудный зимний сезон, действующие лоцманы должны были с 1 сентября по 31 марта прибывать в город Паренцо на Истрии и там ждать, когда их возьмут на борт корабли, которым требовались их услуги. Помимо так называемых больших лоцманов, или педотти гранди, считавшихся аристократами и имевшими право выбирать работу на любых крупных судах (в 1458 году насчитывалось всего 13), имелись и малые лоцманы – они водили суда помельче. Хотя все лоцманы вынуждены были по полгода проводить на Истрии, все они были венецианцами; ни один уроженец Истрии в их цех не допускался.

Хотя проводить крупные суда мимо отмелей позволялось лишь избранным, все венецианцы, можно сказать, чувствовали себя на воде как дома. Жители других областей Италии подтрунивали над ними. Так, говорили: когда венецианец едет верхом, он обращается с уздечкой как с румпелем и обвиняет лошадь в «качке», если меняется направление ветра. В Средние века венецианцы чаще, чем сейчас, передвигались по своему городу и близлежащим островам на парусных лодках, барках и более мелких судах, напоминающих современные гондолы. Таким образом, в некотором смысле венецианцы оставались «речниками» даже после того, как их экономика стала зависеть от оптовых торговцев, собиравшихся вокруг Риальто, от органов власти, сконцентрированных на площади Сан-Марко, и от крупных судов, привозивших грузы из далеких земель.

Еще одно прогрессивное учреждение, производившее сильное впечатление на гостей Венеции в XVI веке, находилось на острове Лазаретто. Там с 1423 года размещали больных. В 1485 году венецианцы устроили на Лазаретто карантин, под которым тогда понимали сорокадневную изоляцию. Карантину подвергались все суда, на которых, как подозревали, находились больные чумой, ужасной «черной смертью».

Численность населения и чума

«Черная смерть» в течение нескольких веков влияла на демографию Венеции. Численность населения в XIII веке и раньше можно примерно определить по спискам регистрации военнообязанных. Судя по ним, в 1200 году в Венеции насчитывалось по меньшей мере 80 тысяч человек, а всего столетие спустя на Венецианской лагуне проживало около 160 тысяч человек, причем население самого города составляло почти 120 тысяч человек. В Средние века в Западной Европе любое поселение, где проживало 20 или даже 10 тысяч человек, считалось большим городом, поэтому Венеция была одним из крупнейших. Возможно, в списках военнообязанных цифры и округлялись в большую сторону, но, судя по официальным сведениям, в 1338 году производился подушевой подсчет взрослого мужского населения.

Данным переписей можно верить еще и потому, что их проводили в конце долгого периода роста городов в Европе. Благодаря стремительному росту городов в 1330 году в Милане, Флоренции, Неаполе и Палермо проживало примерно столько же людей, сколько и в Венеции. Для сравнения: к западу от Италии только в Париже численность населения приближалась к 100 тысячам. Однако уже в 1348 году, вскоре после того, как численность населения Венеции и других крупнейших европейских городов превысила 100 тысяч человек, маятник качнулся в другую сторону. Людей начала косить «черная смерть».

Чума существовала в двух формах, хотя их начали различать гораздо позже. Одна форма – легочное заболевание, для которого характерны признаки острой пневмонии. Она передается напрямую от человека к человеку. Вторая форма – бубонная чума. Ее характерный признак – опухоли, называемые бубонами. Через какое-то время бубоны чернеют, отчего болезнь и получила название «черная смерть». В Средние века две формы заболевания не различали и потому не догадывались, что карантин и другие виды изоляции, пусть и предотвращавшие распространение легочной формы, неэффективны против бубонной чумы. Последней невозможно заразиться от заболевшего человека, зато блохи переносят ее от черных крыс. Чаще всего во время эпидемий проявлялись обе формы заболевания, но первые случаи легочной чумы почти всегда обнаруживались после заражения бубонной чумой, поэтому распространение болезни зависело от зараженных блох, которые попадали из города в город иногда с товарами, но чаще – с судовыми крысами.

В Италию бубонная чума пришла с Востока. Она косила татарскую армию, осаждавшую Каффу, генуэзско-венецианскую факторию в Крыму. Татары с помощью катапульт забрасывали в город трупы умерших от болезни, чтобы заразить осажденных. Но куда более эффективным оружием средневековой биологической войны оказались крысы. Принято считать, что крыс и чуму в Италию привезла венецианская галера, которая вернулась из Каффы осенью 1347 года.

В течение следующих полутора лет от чумы умерло около 3/5 жителей Венеции. Конечно, средневековые подсчеты нельзя назвать точными, но венецианское правительство довольно рано озаботилось статистическими данными. Самые ранние дошедшие до нас фрагменты переписей относятся к 1509 году. Данные, связанные с эпидемиями 1575–1577 и 1630–1631 годов, тщательно фиксировались Управлением здравоохранения. Благодаря им можно косвенно проверить и статистику 1347–1349 годов.

За 1348 годом последовали три столетия, отмеченные эпидемиями. После каждой новой вспышки численность населения резко уменьшалась. Затем следовали стремительные, но довольно кратковременные восстановительные периоды. В 1500 году численность населения Венеции составляла около 120 тысяч человек, то есть почти сравнялась с данными двухсотлетней давности. В течение следующих 70 относительно «здоровых» лет численность жителей города возросла почти до 190 тысяч – эту цифру так и не удалось превзойти. Затем, в 1575–1577 и 1630–1631 годах, город выкосили две мощные вспышки болезни. За время эпидемий погибало около трети населения. В период между эпидемиями численность населения росла, но полностью не восстанавливалась. После 1630 года обширных эпидемий чумы в Венеции не наблюдалось. Постепенно бубонная чума ушла из Европы, возможно из-за распространения бурых крыс, которые лишили черных крыс запасов пищи. Однако «черная смерть» еще долго была грозой портовых городов: черные крысы, переносчики блох, приспособились к изменившейся обстановке и переселились на корабли. Последняя крупная вспышка бубонной чумы в Западной Европе наблюдалась в Марселе в 1720–1721 годах, хотя болезнь и позже сохранялась на Балканах и в странах Леванта, то есть расположенных на восточном побережье Средиземного моря. Венецианская республика была пограничным городом; она боролась с угрозой, не ослабляя бдительности.

Изменению численности населения способствовали эмиграция и иммиграция. Как только в каком-либо городе начиналась эпидемия чумы, из его окрестностей бежали все, кто мог. Когда болезнь отступала, поток беженцев двигался назад. К ним присоединялись жители других областей, которые, в свою очередь, искали убежища от эпидемии. Правительства средневековых городов поощряли иммиграцию: приток населения оживлял торговлю и позволял повысить налоги.

Благодаря волнам миграции численность населения поддерживалась примерно на одном уровне. Без притока беженцев город быстро пришел бы в упадок, ибо его жители не воспроизводили себя, как, впрочем, и жители всех крупных городов того времени. Необычайно высоким был уровень смертности, особенно детской; смертность превосходила рождаемость. В окрестностях Венеции, наоборот, уровень рождаемости почти всегда превосходил уровень смертности. Лишь 1/3 населения Венеции составляли люди моложе 20 лет; в окрестностях же таких было около половины – настоящий резервуар, из которого пополнялись запасы городского населения.

Иммигранты приходили в Венецию в основном из материковой Италии. Конечно, некоторые переезжали в город с островов на лагуне, но общая численность населения островов составляла лишь около 50 тысяч человек. По сравнению с городом, в котором проживало свыше 100 тысяч человек, их было очень мало. Если становилось известно, что обстановка в городе благоприятная и чумы нет, в Венецию перебирались моряки из Греции и Далмации, многие из которых ассимилировались. Но в целом среди иммигрантов преобладали жители материка. Особенно привечали в Венеции квалифицированных рабочих, они без труда приобретали права гражданства. Хотя такие иммигранты и их потомки считали себя настоящими венецианцами, они не очень любили море. Жизнь на борту корабля привлекала их не так, как возможность работать в ремесленной мастерской, счетном торговом доме или правительственном управлении. Таким образом, волны иммиграции, перемежавшиеся эпидемиями чумы, вносили свой вклад в численность и состав населения. Постепенно из моряков венецианцы превращались в ремесленников. Позже мы рассмотрим и другие причины постепенного ослабления интереса венецианцев к морю. Интересно проследить, насколько способны выжить традиции беднейших слоев населения любого города после появления «черной смерти».

Один класс венецианцев, а именно аристократия, упорно сохранял свои традиции даже во время эпидемий. Еще в начале XI века многие знатные венецианцы возводили свою родословную к римским консулам, которые бежали из античных городов в лагуну. Позже особо почетным считалось происхождение от трибунов, правивших венецианцами до учреждения института дожей. Семьи, способные доказать наличие таких предков, назывались «лонги», или «старые семьи»; прочих именовали «курти», или «новыми семьями». На самом деле XI–XII века характеризуются большой социальной подвижностью, и даже в XIII веке многие богатейшие и влиятельнейшие семьи не могли похвастать знатными предками. Однако в начале XIV века, в результате нововведения, сыгравшего важную роль в истории Венеции, в социальном составе общества произошли существенные изменения. В то время знатных семей насчитывалось около 150, что составляло примерно 1200 человек. И хотя к началу XVI века 50 знатных семей полностью вымерли, а добавилось всего около 40 семей, численность представителей знати возросла. В середине XVI века в благородных семьях насчитывалось около 2500 человек, то есть 6 процентов общей численности населения. Впоследствии число аристократов лишь сокращалось, как в абсолютных цифрах, так и в процентном отношении.

Обозревая демографическую историю Венеции в целом, поражаешься как резким скачкам, особенно падению численности во время эпидемий 1347–1349, 1575–1577 и 1630–1631 годов, так и стабильности роста после 1300 года. В XVII–XVIII веках в городе проживало от 100 до 160 тысяч человек, в 1969 году в Венеции насчитывалось около 120 тысяч жителей.

С XII по XVIII век Венеция была городом-государством, подобным античным Афинам или средневековой Флоренции. Численность ее населения, в общем, соответствовала этой особой и прогрессивной для своего времени форме государственного устройства. Став городом-государством в эпоху роста средневековых империй, Венеция завоевала владычество на море, разработала своеобразную общественно-политическую структуру и предложила прогрессивные экономические нововведения. Позже, в Новое время, в эпоху централизации, Венеция отстаивала свои традиции. Хотя ее влияние и сокращалось, его хватало на то, чтобы сохранить особые формы общественной организации и довести до совершенства городское планирование.

Завоевание власти на море

Глава 3. Поддержание порядка и пиратство на Адриатике

Мореплавателям проще всего сколотить состояние двумя способами: торговлей и пиратством. Устоявшиеся морские державы, как, например, Великобритания в XIX веке, как правило, всячески защищали мирную торговлю, так как от нее во многом зависело благополучие страны. В периоды же становления государственности многие страны, связанные с морем, даже поощряли пиратство. С точки зрения, например, викторианцев, сэр Фрэнсис Дрейк закладывал основы их державы и потому овеян славой, а род его занятий считается весьма почтенным. И хотя во времена Дрейка англичане выходили в Атлантический океан или Средиземное море в основном за добычей, в Северном море англичане стремились получить прибыль от перевозок и потому оказывали транспортные услуги, подчиняясь законам. Если в одном районе та или иная страна с помощью флота совершала набеги на иноземные берега и захватывала чужие корабли и грузы, то в других местах корабли использовались лишь для мирной торговли или защиты. В целом можно сказать, что почти все морские державы начинали с пиратства или грабежа. Стремление к оказанию транспортных услуг и мирной коммерции возникали позже.

Контраст между Венецией XII–XIII веков, с одной стороны, и Венецией XVI–XVII веков, с другой стороны, согласуется с этим общим правилом, но в годы своей ранней истории Венеция находилась в двусмысленном положении. Она считалась частью очень древней морской державы – Восточной Римской, или Византийской, империи. Самые ее ранние значительные морские достижения связаны с защитой мирного товарообмена. Торговля велась под патронатом Византии. В то же время венецианцы не колеблясь прибегали к насилию, стремясь поддержать и усилить собственную роль в этой торговле; благодаря насильственным методам им удавалось получать значительную прибыль.

Две составляющие морской политики варьировались в зависимости от места действия. Так, на Адриатике в общем и целом преобладала политика охраны и поддержания порядка. Венеция предприняла ряд успешных шагов к тому, чтобы обеспечить контроль вначале над Верхней Адриатикой, затем над Далмацией и средней частью побережья. Позже Венеции удалось захватить, пусть и не столь прочную, власть на Нижней Адриатике. Во всех трех областях она выступала либо как часть Византийской империи, либо как ее независимый союзник.

Верхнюю Адриатику и в целом часть моря, изначально игравшую жизненно важную для Венеции роль, можно отметить условной линией, соединяющей Пулу – город на южной оконечности полуострова Истрия – с Равенной (см. карту 1). Именно эту часть Адриатики принято было называть Венецианским заливом. Вскоре стало ясно, что в Венецианском заливе может властвовать лишь одна морская держава. С ослаблением византийского флота, чьей основной базой служила Равенна, роль представителей Византии и защитников мирной торговли перешла к венецианцам. Упрочение власти в Венецианском заливе связано с правлением дожей из семьи Кандиано, которые правили Венецией почти весь X век. Пьетро II Кандиано (932–939) подавил сопротивление Комаккьо. Оправившись после более раннего разграбления, жители этого соседнего города начали угрожать венецианской торговле. Кроме того, Пьетро II Кандиано захватил Каподистрию на другом берегу Венецианского залива. Когда жители других городов на полуострове Истрия, которыми правил местный князь, начали грабить венецианские суда, дож запретил вести торговлю с этими городами и тем самым поставил их на колени, лишив их соли и прочих предметов первой необходимости. Его сын, Пьетро III Кандиано (942–950), также успешно применил экономический бойкот в споре с Аквилеей. Экономическое, а не только военное принуждение доказывает, что венецианцы еще в X веке занимали главенствующее положение в той области в торговле и судоперевозках. Не все земли на побережье так называемого Венецианского залива подчинялись политической власти Венеции, но после падения Равенны ни один близлежащий город не способен был выставить военно-морской или торговый флот, способный соперничать с венецианским.

Карта 1

На Средней Адриатике Венеция главным образом охраняла торговые суда от пиратов. Торговцы нуждались в защите, которую уже не в состоянии была предоставить Византийская империя. Среднюю Адриатику можно условно обозначить на севере линией, соединяющей Равенну и Пулу, а на юге – линией, соединяющей южную оконечность Далмации с «пяткой» Итальянского сапога. На западном побережье Средней Адриатики имелся лишь один важный порт, Анкона; зато на противоположном, далматинском побережье находился целый лабиринт, состоявший из островов и проливов. Там еще до античного Рима находился местный центр мореплавания. Славянские племена, переселившиеся на Балканы в VII–VIII веках, вторглись на побережье Далмации, разграбив некоторые римские города. Позже, заключив союз с соседями, они стали совершать пиратские набеги на поселения ослабевшей Византийской империи. В IX веке главный центр славянских пиратов находился в устье реки Наренты. Там, примерно в 15 километрах вверх по течению, рядом с древнеримским городом Нарона, пираты укрывались в бухте, недоступной для нападения с моря. Кроме того, пираты находили убежище на прибрежных островах, таких как Корчула и Лагоста. Иногда жители северных городов Далмации, например Зары, поддерживали пиратов; в другие времена они призывали на помощь венецианцев и признавали их власть. Первого дожа из семьи Кандиано убили в морском сражении с нарентскими пиратами вблизи Зары. Его внук, Пьетро III Кандиано, возглавил два похода против пиратов, но не добился успеха. Более того, на протяжении последующих 50 лет венецианцы и нарентцы вели сравнительно мирное сосуществование. Венецианцы вели торговлю и основывали фактории на побережье Далмации. Тогда получила особое распространение торговля «живым товаром», а нарентцы были не только пиратами, но и работорговцами. Когда венецианцы не захватывали невольников в ходе военных набегов, они покупали рабов у нарентцев. Далматинцы все чаще находили торговлю в некотором смысле более выгодным занятием, чем пиратство.

До начала XI века далматинцы еще способны были противопоставить свой флот венецианскому. Необычайно способный дож, Пьетро II Орсеоло (991–1009), опасался, что далматинцы создадут сильное государство, способное и дальше соперничать с Венецией за роль ведущей морской державы на Адриатике. В 1000 году Пьетро II Орсеоло провел флот вдоль далматинского побережья. Его поход призван был в первую очередь продемонстрировать силу Венеции. И все же военные маневры оказались не столь важны, как предварительные дипломатические маневры дожа, которые определили политическое значение его похода. Пьетро II проявил себя необычайно гибким и дальновидным политиком, он сочетал политические и экономические методы давления как в Европе в целом, так и на Средиземноморье.

Главная трудность заключалась в том, чтобы сохранять дружбу и с Византией, и с германскими императорами. И те и другие считали себя наследниками Рима, хотя и не пытались открыто подчинить себе Венецию. Пьетро II Орсеоло очень успешно балансировал между Востоком и Западом: одного своего сына он женил на племяннице византийского императора, а другого – на невестке германского императора Священной Римской империи. Он заключил благоприятные экономические союзы с обеими империями и дополнил их выгодными торговыми договорами с мусульманскими государствами Северной Африки. После того как эти соглашения стимулировали развитие международной торговли на Адриатике, дож сосредоточил усилия на подавлении далматинских пиратов, угрожавших этой торговле. Утвердив власть Венеции на Средней Адриатике, он таким образом показал себя другом обоих императоров и поборником мирной торговли. Кроме того, он откликнулся на призывы жителей северного побережья Далмации, в частности Зары, и защищал их от нападения нарентских пиратов с моря и славянских племен с суши.

В ходе тщательно подготовленных переговоров Пьетро II Орсеоло настроил славянских князей друг против друга. Хотя его войско не поднималось по реке Нарента, вскоре венецианцам удалось захватить сорок нарентских купцов благородного происхождения, которые возвращались с товарами из Апулии. Пленники помогли дожу заключить мирный договор на его условиях. Изолировав же пиратов, живших на островах Корчула и Лагоста напротив устья Наренты, дож осадил их крепости и принудил к подчинению с помощью голода. На обратном пути его победоносный флот заходил во все крупные города, демонстрируя новым и старым союзникам мощь Венеции.

В следующие столетия венецианцам придется часто демонстрировать силу. Поход Орсеоло не способствовал упрочению венецианской власти. Хотя Орсеоло впоследствии назывался правителем не только Венеции, но и Далмации, далматинские города признавали венецианское владычество лишь отчасти. Влияние Венеции ослабло после того, как племена, жившие дальше от побережья, приняли христианство. Хорватию захватил венгерский король Иштван; Зара и другие города увидели в нем защитника, к которому можно обращаться за помощью против Венеции. В одном отношении далматинский поход Пьетро II Орсеоло все же сыграл решающую роль. Впоследствии ни нарентские, ни другие пираты, обитавшие в Средней Адриатике, ни разу не бросили вызов венецианскому флоту. В течение следующих веков Венеции часто приходилось воевать за захват или восстановление власти в Далмации. В основном Венеции противостояли города, зависевшие от помощи сухопутных держав, таких, например, как Венгрия. И лишь в немногих случаях угроза исходила от морских держав, расположенных за пределами Адриатики: Генуэзской республики или Османской империи.

Пьетро II Орсеоло успешно распространил военно-морскую власть Венеции также на Нижнюю Адриатику, то есть область между Апулией и Албанией. В 1002 году он лично привел флот в Бари, столицу Апулии, и спас город от завоевания мусульманами. Первые походы венецианцев в Нижнюю Адриатику были направлены и против сарацин. Как правило, венецианцы помогали византийскому флоту в сражениях с арабами вблизи Сицилии, Калабрии и Апулии, но без каких-либо значительных успехов. Сарацины, со своей стороны, проводили контратаки на Адриатике. Иногда они даже заходили в Венецианский залив. Первые упоминания о крупных кораблях, построенных венецианцами исключительно в военных целях, встречаются в IX веке, когда они создали тяжелые суда, получившие название «хеландии». Они должны были охранять от сарацин входы в лагуны.

По-настоящему решающим венецианское вмешательство на Нижней Адриатике стало в 80-х годах XI века. Венецианцы снова пришли на помощь Византийской империи, в то же время защищая свою торговлю с Константинополем. Им пришлось сражаться с новым врагом – норманнским герцогом, чьи владения находились в Северной Италии. На севере Италии норманны составляли пусть и немногочисленный, но высший класс, как и в Англии, завоеванной ими в тот же период. Норманнские правители необычайно искусно привлекали для военных целей ресурсы завоеванных территорий. Роберт по прозвищу Гвискар, то есть Хитрец, сын второстепенного норманнского барона, возглавил отряд наемников, принимавших участие в войнах на юге Италии. Спустя какое-то время он вызвал к себе братьев и других соотечественников, жадных до приключений, и начал вести собственные завоевательные войны. В то время как один его брат овладел Сицилией, сам Роберт в 1071 году захватил Бари и Амальфи, а в 1076 году – Салерно. Роберт, прославившийся не только хитростью, но и храбростью, собирался распространить свою власть также на Грецию, а если получится, то заполучить и корону императора Византии.

Примерно в то время, когда норманны захватывали крупные византийские порты на Западе, азиатские морские провинции Византийской империи подверглись нападениям турок-сельджуков. Почти одновременные удары с Запада и Востока подрывали положение Византийской империи, считавшей себя ведущей средиземноморской державой. В трудную минуту император Алексей I Комнин обратился за помощью к венецианцам.

Как правило, пираты не ведут дневников. До наших дней не дошло ни секретной переписки, ни публичных прокламаций, из которых можно было бы предположить, почему венецианцы согласились помочь византийскому императору. Но их действия на протяжении нескольких веков подразумевают явно последовательную политику. Венецианцам важно было добиться превосходства на море, а не на суше; они не стремились к завоеванию новых территорий, с которых можно было бы собирать дань. В результате войн они заключали выгодные для себя мирные договоры в ущерб соперничающим государствам. Их целью было укрепление своей торговли со странами Леванта, расширение привилегий и торговая экспансия в новые области.

Весь XI век на волне экономического подъема росли численность и благосостояние венецианцев. Постепенно переходя от речного судоходства на север Италии к мореплаванию, они утвердили свою власть и пожелали бросить вызов норманнам, которые пытались распространить свое влияние на другой стороне Нижней Адриатики. Поскольку Алексей I Комнин просил Венецию о помощи не как сюзерен вассала, но как правитель, который искал союзника, венецианцы охотно откликнулись на его призыв. На карту были поставлены их собственные жизненные интересы. Они уже пользовались правом торговать в пределах Византийской империи и надеялись (не напрасно) на снижение торговых пошлин. Более того, если бы Роберт Гвискар захватил Корфу, Диррахий (Дуррес) и Валону на восточном побережье Адриатики, а также Бари, Бриндизи и Отранто на западном побережье, он мог бы без труда захватывать в плен проходившие мимо венецианские корабли. Торговля Венеции и Константинополя зависела бы от его милости; он вполне мог «запереть» венецианцев в их лагуне. Очевидно, Роберт считал Далмацию частью империи, владыкой которой он намеревался стать, поэтому он завербовал в свой флот много далматинских кораблей. Будущее Венеции могло сложиться совсем по-другому, сумей норманнский герой консолидировать под своим руководством все ресурсы, обеспечивавшие в прошлом власть Византии на море. В таком случае он мог бы по праву назвать себя наследником византийских императоров или продолжателем старой и основателем новой, норманнской династии. В противовес амбициозным, но вполне осуществимым планам Роберта Хитреца венецианцы ставили торговые привилегии и победу над странами-соперницами. Тогда Венеции впервые, хотя и не в последний раз, пришлось выступить в такой роли.

В 1081 году Роберт и его сын Боэмунд находились в Албании. Они стремились захватить Диррахий, город, стоявший у начала древнеримской дороги, ведшей через Балканы в Константинополь. В гавань Диррахия зашел венецианский флот под личным командованием дожа. Последующий бой – первое морское сражение венецианцев, о котором сохранилось подробное описание. Отчет, написанный Анной Комниной, талантливой дочерью императора Алексея, стоит процитировать – хотя, как утверждают некоторые критики, она смешала в одном описании две разные битвы:

«С наступлением вечера, не имея возможности приблизиться к берегу из-за безветрия, венецианцы соединили большие корабли и, связав их канатами, образовали так называемую морскую гавань. Они соорудили среди мачт деревянные башни и канатами подняли на них следующие за каждым из кораблей маленькие челны, внутри которых посадили вооруженных воинов; кроме того, они распилили на части длиной не более локтя тяжелые бревна, вбили в них острые железные гвозди и, таким образом, стали поджидать прибытия франкского флота. С наступлением дня подошел Боэмунд и потребовал совершить славословие. В ответ на это венецианцы стали глумиться над бородой Боэмунда, а тот, не желая терпеть унижения, первым напал на них и приблизился к большим кораблям венецианцев; за ним последовал и остальной флот.

Началась жестокая битва. Так как Боэмунд дрался с великим ожесточением, венецианцы сбросили сверху одно из упомянутых мною бревен на корабль, где находился Боэмунд. Вода с шумом хлынула в пробоину, судну угрожало затопление, матросы, покинувшие корабль, утонули, не миновав той участи, которой старались избежать; остальные погибли в бою с венецианцами. Положение Боэмунда стало опасным, и он перешел на другой корабль. Еще более осмелев, венецианцы с воодушевлением ринулись в бой. В конце концов они обратили врагов в бегство и преследовали их до самого лагеря Роберта. Пристав к берегу, они высадились на сушу и возобновили бой»[2].

Перед командиром средневекового средиземноморского флота стояли две главные задачи: не дать врагу рассредоточить его корабли и одолеть их по-одному, а также максимально воспользоваться кораблями двух различных типов. В большинстве флотов имелись как низкие и быстроходные гребные суда с острыми носами, предназначенными для тарана, так и широкие парусные суда с высокими бортами и надстройками. Парусники с трудом маневрировали во время атаки, зато могли успешно защищаться в том случае, если были достаточно большими, хорошо оснащенными и имели на борту современные орудия, особенно метательные снаряды. Длинные и узкие корабли были основой всякого военного флота, ибо только гребные суда могли вызвать ответные действия противника или успешно действовать сообща; но, если удавалось вынудить врага напасть на относительно медленные суда, подставив их под удар, такая тактика влекла за собой ослабление и дезорганизацию сил противника до того, как в битву вступал основной флот, состоявший из гребных судов.

Успех в этой основной тактике принес венецианцам много побед за 500 лет, прошедших от битвы при Диррахии до сражения при Лепанто. Несмотря на изменения в оснастке, конструкции и вооружении, военный флот по-прежнему состоял из относительно быстроходных и довольно медленных судов, способных, однако, защитить себя и нанести ущерб врагу благодаря метательным орудиям. Самыми быстрыми как в XI, так и в XVI веке считались легкие галеры, с 20–30 банками на каждый борт и более чем одним гребцом на каждом ряду. В XII веке еще были в ходу два более тяжелых типа гребных судов, сконструированных византийскими корабелами: дромоны с двумя ярусами весел, один над другим, и хеландии – это название впоследствии применялось к разным типам судов, как весельных, так и безвесельных. Можно предположить, что на хеландиях имелась вторая палуба или защитная надстройка.

Хотя окончательный исход битвы зависел от рукопашного боя, морские сражения обычно начинались с метания камней и мешков с известью, поражавшей глаза противников, а также мягкого мыла, от которого палубы вражеских кораблей делались скользкими. Кроме того, по врагам стреляли из луков и катапультировали «бревна», описанные Анной Комниной. Она упоминает также «греческий огонь», но подобные горючие смеси требовали особо осторожного обращения, так как в случае ошибки угрожали обеим сторонам. Самыми распространенными метательными орудиями были катапульты, на крупные суда их поднимали с помощью особых приспособлений. Анна Комнина не различает «длинные» и «круглые» корабли, но упоминает применение «более крупных» кораблей в бухте, которая, скорее всего, имела форму полумесяца. «Круглые» же корабли охраняли фланги гребных судов. Эти более тяжелые суда, оснащенные особыми метательными машинами, выдержали нападение Боэмунда. Когда атака захлебнулась, вдогонку, возможно, пустились более легкие суда, собравшиеся к тому времени в центре полумесяца.

Морская победа венецианцев не помешала Роберту захватить Диррахий, ибо он победил армию, с которой Алексей пришел освобождать город. Венецианский флот лишь задержал победу Роберта. Его завоевания тормозили и сражения с новыми флотами, посланными с Корфу в 1083, 1084 и 1085 годах. Кроме того, Роберта отвлекло обращение папы Григория VII, который просил помощи против германского императора. В 1085 году Роберт Гвискар умер в возрасте 70 лет. Византийский император Алексей Комнин был очень благодарен венецианцам за помощь. Он наградил их, издав «золотую буллу» 1082 года, по которой венецианцы получали торговые привилегии и освобождение от налогов. В чередовании поражений и побед венецианцы ярко продемонстрировали свое военно-морское искусство, навыки и решимость. Хотя бок о бок с венецианскими часто сражались и греческие корабли, в 1081–1085 годах стало ясно, что защита Византийской империи с моря во многом зависела от венецианского флота.

Глава 4. Победы за морем и в Романии

В конце XI века положение Венеции изменилось в двух отношениях. До тех пор венецианцы пользовались флотом, чтобы защищать Византийскую империю и охранять торговлю на Адриатике. После 1100 года венецианские корабли вышли в Адриатическое и Ионическое моря; венецианцы распространили свое влияние на все Восточное Средиземноморье. Впрочем, торговля, как и прежде, не исключала пиратских набегов. Перемены ускорились благодаря крестовым походам.

Первые крестовые походы

Не многие из тех, кто в 1065 году откликнулся на призыв папы римского Урбана II, были настолько набожны, чтобы забыть обо всех мирских устремлениях ради спасения Святой земли от неверных. Французские и итальянские рыцари, проделавшие по суше путь до Иерусалима во время Первого крестового похода, хотели впоследствии извлечь выгоды из своего паломничества; кроме того, они стремились получить земли, которыми могли бы править. Подобные мотивы отчетливо прослеживаются в поведении предводителя норманнов Боэмунда, сына Роберта Гвискара. Не меньше, чем освободить Святую землю от мусульман, ему хотелось захватить земли византийского императора. Как только он захватил крупный сирийский торговый центр Антиохию, он тут же оставил мечты о завоевании Иерусалима и занялся защитой и расширением своих владений, нападая на соседние города, управляемые греками. Судя по всему, Боэмунду и другим крестоносцам помогали генуэзские корабли. Сначала генуэзцы поддержали Боэмунда против Антиохии, а затем – против других прибрежных городов. И Генуя, и Пиза к тому времени уже несколько десятилетий вели свои войны с неверными в Западном Средиземноморье. Они успели захватить большое богатство, грабя опорные пункты сарацин в Северной Африке. Воспользовавшись крестовыми походами, они расширили сферу деятельности и вторглись в Восточное Средиземноморье, где не только грабили, но и получали торговые привилегии в государствах, созданных крестоносцами. Возможно, среди многих итальянцев – капитанов кораблей, которые оказывались в решающие минуты в сирийских и палестинских портах, – имелись и венецианцы. Они на свой страх и риск подвозили припасы армии крестоносцев. Без такой помощи, оказавшейся весьма кстати, крестоносцы не получили бы строевой лес, необходимый для сооружения штурмовых лестниц, осадных башен, катапульт и прочих орудий и приспособлений. Но официальная Венеция опоздала с участием в Первом крестовом походе. Поначалу куда больше, чем завоевания в Палестине, венецианские власти заботила традиционная роль защитников Византийской империи.

В 1098 году из Пизы на Восток отплыла большая флотилия с крестоносцами на борту. Флотилия заняла Корфу, бывший тогда византийской территорией. На острове крестоносцы перезимовали. В 1099 году такая же большая флотилия отправилась в путь из Венеции. Зимовать пришлось на Родосе, либо потому, что благоприятное время года заканчивалось, а венецианцы еще следовали старинной привычке избегать зимних штормов, либо потому, что их больше занимало Эгейское море и они не хотели уступать его пизанцам. Родос служил начальным пунктом отправления из Эгейского моря в Заморье, как европейцы тогда называли Сирию и Палестину, где крестоносцы основывали свои государства. Спустя какое-то время венецианцев догнали пизанцы. Они тоже надеялись перезимовать на Родосе. Венецианцы дали бой, в котором одержали победу. Они захватили много пленников и освободили их только после того, как те дали клятву, что не будут торговать в портах Романии, то есть во владениях греческого (византийского) императора. Романией те земли назывались потому, что считались продолжением Римской империи (см. карту 2). Побежденные пизанцы отправились дальше; соединившись с войском Боэмунда, они напали на удерживаемый византийцами город на севере Сирии.

Венецианцы не торопились покидать пределы Романии даже после того, как пизанцы отплыли «в заморские страны»; они тянули время, надеясь украсть мощи Святого Николая, покровителя моряков, в честь которого недавно была освящена церковь на Лидо. Наконец, силой захватив мощи Святого Николая и других святых, они отправились в Палестину и весьма удачно добрались до Яффы, где не встретили своих конкурентов – генуэзцев и пизанцев. Некоторые предводители крестоносцев к тому времени почти буквально были на ножах. Официальному главе, Готфриду Бульонскому, подчинялись лишь немногие рыцари; он удерживал лишь один порт Яффу (пригород современного Тель-Авива). Готфрид Бульонский стремился как можно шире распространить свое влияние на побережье. Он не жалел обещаний, дабы заручиться помощью венецианцев. Так, венецианцам посулили торговые концессии во всех владениях Готфрида Бульонского. Венецианцы помогли его войску захватить Хайфу. Домой с богатой добычей флот вернулся тоже очень вовремя, в День святого Николая, 6 декабря 1100 года. В походе венецианцы провели ровно полтора года.

Карта 2

Венецианские купцы сразу же начали пользоваться правами, дарованными ими в Яффе, Хайфе и других местах. Правда, в течение следующих 20 лет им приходилось бороться с растущим влиянием короля Венгрии, который стремился распространить свою власть на далматинские города. Кроме того, в Нижней Адриатике возобновились стычки с норманнами. Военно-морскую поддержку крестоносцам оказывали не венецианцы, а главным образом их соперники. В частности, много экспедиций снаряжала Генуя. Ее флотилии приходили на помощь крестоносцам, когда те захватывали прибрежные города в Сирии и Палестине. При взятии Сидона большую помощь крестоносцам оказали норвежцы, хотя там присутствовали и венецианские корабли. Сарацин победили не до конца. Они продолжали удерживать два главных палестинских порта: Аскалон, основную базу египтян в Южной Палестине, и Тир, у палестино-сирийской границы.

Летом 1123 года в Яффа прибыл особенно хорошо оснащенный венецианский флот под водительством дожа Доменико Микеле. Тогда Яффа и с суши, и с моря осаждали египтяне. Правда, к приходу венецианцев осаду уже сняли, но венецианцы погнались за кораблями египтян. Чтобы склонить египтян к битве, дож выдвинул вперед особую эскадру, состоявшую из самых тяжелых судов. В авангард входили четыре крупных торговых судна с припасами и несколько тяжелых галер, которые называли «кошками». Египтяне, как и рассчитывали венецианцы, приняли эту эскадру, состоявшую из высоких и тяжелых судов, за основную флотилию, на которой прибыли товары и паломники. Увидев, как эскадра на рассвете подходит к Аскалону с запада, мусульмане поспешно подняли паруса и бросились в атаку. Когда взошло солнце и туман рассеялся, оказалось, что это лишь авангард, а за ним идет основной венецианский флот, состоявший из сорока галер. Галера, на которой находился дож Микеле, пробила и перевернула флагманский корабль египтян, где стоял египетский флотоводец – по крайней мере, так пишет Вильгельм Тирский, летописец Крестовых походов. По его словам, началась такая резня, что море на 2 мили вокруг окрасилось в красный цвет. Одержав победу, венецианский флот отплыл на юг, к Египту. И здесь венецианцам сопутствовала удача – по пути в Аскалон они захватили несколько торговых кораблей, везших золото, серебро, а также перец, корицу и прочие специи.

Несмотря на уже полученную богатую добычу, венецианцы поддержали рыцарей Иерусалимского королевства в осаде Тира и оставались там до июля 1124 года, когда город пал. После потери Тира мусульмане лишились военной базы к северу от Аскалона. Венецианцы, бесспорно, помогли крестоносцам получить власть над побережьем. В порты Иерусалимского королевства прибывали подкрепления с Запада. Они также превратились в центры товарообмена между Европой и Азией.

Битва при Аскалоне знаменует собой начало владычества Венеции в Восточном Средиземноморье. Впрочем, на первых порах венецианцы по-прежнему считали более надежным источником дохода грабежи, а не охрану торговых судов. Они пользовались своим положением, главным образом грабя Византийскую империю, которую до тех пор защищали. Правда, венецианцы перешли от защиты к грабежам лишь после того, как византийский император, сменивший Алексея I, попытался отобрать у них дарованные Алексеем привилегии, полученные за помощь против норманнов. Сам Алексей начал выказывать благосклонность пизанцам; когда же его наследник в 1118 году отказался продлить дарственный акт Алексея венецианцам, те заподозрили, что он желает поставить их в равные условия с пизанцами и настроить одну итальянскую морскую державу против другой. Однако в то время пизанцам было не до владычества в Ионическом и Эгейском морях; они ожесточенно сражались с Генуей за Корсику. Венецианский флот, который помог крестоносцам одержать славную победу при Аскалоне, грабил Греческие острова и направляясь в Аскалон, и на обратном пути. Заодно венецианцы захватили на острове Хиос мощи святого Исидора. На кораблях дожа Доменико Микеле имелась какая-то добыча из Палестины, но основную часть груза составляло награбленное в Романии. Подобные «подвиги» призваны были убедить византийского императора в необходимости продлить исключительные привилегии венецианцев.

Грабеж Византийской империи всегда был второй по важности целью венецианцев, по крайней мере, с точки зрения их правительства. Венецианская политика во многом основывалась на эксплуатации Романии через особые торговые привилегии. Поэтому венецианцы, сражавшиеся с норманнами и другими ради сохранения Византийской империи, в то же время готовы были вступить в бой с византийцами – не только из-за богатой добычи, но и ради того, чтобы вынудить Византию продлить срок действия своих привилегий. Весь XII век венецианский флот использовался то с одной, то с другой целью, а иногда преследовал обе цели сразу. Усиливались взаимные ненависть и презрение греков и венецианцев. В 1148 году, когда венецианцы в очередной раз заключили союз с греками против норманнов и объединенный флот пытался отвоевать Корфу, между греческими и венецианскими моряками завязалась драка. Венецианцы намеренно оскорбили самого императора Мануила Комнина, одев раба в императорскую мантию и водя его по корме захваченной галеры. Они высмеивали церемонии византийского императорского двора, считавшиеся священными ритуалами.

Несмотря на такое оскорбление, Мануил Комнин еще много лет продолжал заключать союзы с венецианцами, так как нуждался в их помощи против норманнов. В то же время он всячески старался подорвать позиции Венеции в Адриатике. В 1171 году он сделал решительный шаг. Несмотря на неоднократные заявления о нерушимой дружбе, по приказу Мануила внезапно арестовали всех венецианцев, проживавших в Византийской империи. Их имущество было конфисковано. Венецианцы в ответ повторили прием, который так хорошо сработал за полвека до того. Их флот вошел в Эгейское море; они собирались грабить греческие города до тех пор, пока император не подчинится. Флотом командовал еще один представитель семьи Микеле, дож Витале II. Несмотря на то что греческий флот не вышел навстречу, дож Витале II не спешил нападать. Он вступил с Мануилом в переговоры о судьбе нескольких тысяч венецианцев, ставших заложниками Византии. Тем временем среди моряков началась эпидемия. В 1172 году венецианцам пришлось вернуться домой. Вместо богатой добычи они привезли с собой чуму. В Венеции вспыхнул мятеж, во время которого дож был убит.

Его преемник, Себастьяно Дзиани, богатейший житель Венеции, позволил отдельным жителям Венеции снаряжать корабли для грабежа романских городов. Официальные же усилия сосредоточились на другом. Важно было утвердить владычество Венеции на Адриатике. В то же время первый дож из семейства Дзиани так искусно выстроил международные отношения Венеции, что преемники Мануила возобновили и продлили привилегии для венецианцев. Впрочем, следует отметить, что привилегии получили и конкуренты Венеции в Италии, и различные итальянские колонии в Константинополе. Обитатели колоний часто сражались друг с другом и с местными жителями: греки изливали свою ненависть к привилегированным итальянцам.

Периодическим волнениям и стычкам в Константинополе соответствовали морские сражения. К концу XII века пиратство стало всеобщим. Ионическое и Эгейское моря особенно часто бороздили генуэзцы, сицилийцы, пизанцы, жители Анконы, а также сарацины, греки… и венецианцы. Последние охотились на торговые суда, которые можно было захватить без особых усилий, и совершали набеги на прибрежные города ради ценностей и рабов. Почти все войны того периода были, по сути, такими же пиратскими набегами, только более широкомасштабными; их вели те же капитаны и экипажи кораблей, которые всегда предпочитали выгодный набег невыгодной битве с другим военным флотом.

С распространением пиратства в Эгейском море изменился характер средиземноморской работорговли. Многие греки попадали в рабство не только на море, но и в результате набегов на незащищенные прибрежные города. Особенно часто в неволю попадали женщины и дети.

Возможно, и не стоит называть пиратами всех охотников за рабами и легкой наживой. В отличие от откровенных морских разбойников они в какой-то мере ограничивали аппетиты своими политическими симпатиями и антипатиями, как позже поступал Фрэнсис Дрейк. При этом, в отличие от каперов, они не получали официального разрешения со стороны своего правительства. Их действия вовсе не обязательно были направлены против вражеской страны, даже если кого-то из них хватали и вешали. Но ни одна из сторон не предпринимала серьезных мер против своих подданных, промышлявших пиратством, так как все считали, что с их подданными обошлись несправедливо и они вправе мстить. Лихой вояка-капитан, который «немного увлекался», пользовался всеобщим восхищением и сочувствием у себя на родине.

Самые значительные военно-морские сражения последних десятилетий XII века происходили у побережья Палестины. В 1187 году, после победы Саладина при Хаттине, Иерусалимское королевство было почти полностью уничтожено. Христиане сохраняли власть лишь в нескольких прибрежных городах, да и их можно было удерживать лишь при поддержке с моря, что стало временно невозможным после победы египетского военного флота Саладина. Положение на море было восстановлено после того, как в Палестину во главе флотов прибыли Филипп-Август Французский и Ричард Львиное Сердце. Их экспедиции, получившие название Третьего крестового похода, помогли сохранить в руках христиан части Палестины вокруг Акры. Доставлять крестоносцев к месту событий по морю подряжались итальянцы. Среди них были и венецианцы, однако они не приняли сколько-нибудь значимого участия в Третьем крестовом походе. Военные силы требовались венецианцам ближе к дому. Куда больше Святой земли их заботили торговое соперничество со стороны объединившихся Пизы и Анконы, жадность сицилийцев и норманнов, амбиции Гогенштауфенов и уловки греков.

Четвертый крестовый поход

Успехи Венеции во многом определялись сочетанием настойчивости в достижении целей и политической гибкости. Венеция стремилась усилить свою власть на море и тем самым заложить основы для торговой экспансии. Поскольку население города в то время, по данным переписей, не превышало 100 тысяч человек, действовать с позиции силы Венеция не могла. Более того, тогдашнее военно-политическое положение часто и стремительно менялось, и Венеция не способна была повлиять на ситуацию. Успех зависел от приспособляемости. Гибкость венецианцев и их умение применяться к обстоятельствам успешнее всего проявились во время Четвертого крестового похода, ставшего поворотным пунктом в истории Венеции.

О начале похода было объявлено на турнире в Шампани, куда собрался весь цвет французского рыцарства. Среди прочих выразил готовность отправиться на Святую землю Тибо III, граф Шампани. Рыцари отправили в Венецию посольство под предводительством Жоффруа Виллардуэна. Послам поручили вести переговоры о доставке крестоносцев на Святую землю. Венецианцы, генуэзцы и представители других приморских городов и раньше выделяли по нескольку кораблей для переправки в Палестину рыцарей-крестоносцев, поскольку морской путь был предпочтительнее долгого сухопутного, избранного во время Первого крестового похода. Послы из Шампани обещали венецианцам весьма выгодные условия. Они рассчитывали к 1202 году собрать в Венеции войско численностью 33 500 человек. За 85 тысяч марок серебром венецианцы должны были доставить французских крестоносцев на Святую землю и обеспечить оружием и провиантом 4500 рыцарей и их коней, 9 тысяч оруженосцев и 20 тысяч пехотинцев. Для перевозки такой огромной армии требовалось около 200 кораблей. Для обеспечения экспедиции венецианцам пришлось бы привлечь почти все свои ресурсы. Со стороны Венеции переговоры вел сам дож. Он выдвинул встречные условия. В обмен на половину всей добычи, захваченной на суше и на море, венецианцы предоставляли крестоносцам дополнительно 50 полностью оснащенных вооруженных галер сроком на год. Для обслуживания 50 галер требовалось около 6 тысяч человек. Хотя матросов и гребцов можно было нанять на Истрии и в Далмации, все же не менее половины всех годных к военной службе венецианцев должны были год служить крестоносцам – либо на галерах, либо на кораблях, перевозивших рыцарей.

Венецианцы построили корабли и к лету 1202 года подготовили их к отплытию. Для перевозки лошадей предусмотрели специальные широкие носовые люки, чтобы можно было заводить лошадей в трюмы прямо с причала. Виллардуэн пришел в восторг от того, как венецианцы выполняли условия договора: «…корабли, которые они подготовили, были столь большими и красивыми, что никогда еще христианин не видел кораблей больше и красивее; также и галеры… способные вместить людей по меньшей мере в три раза больше, чем имелось в наличии». Вместе с тем Виллардуэн испытывал беспокойство и смущение из-за того, что крестоносцы, от имени которых он вел переговоры, оказались не в состоянии в полной мере оплатить зафрахтованные корабли и снаряжение. Сумму 85 тысяч марок серебром собрать не удалось. К тому времени граф Шампани умер, одни рыцари предпочли остаться дома, другие частным образом договорились, что отправятся в поход из других портов. Вместо 33 500 крестоносцев набралось всего лишь около 10 тысяч. Они собирались на Лидо, ожидая отправки. После того как собравшиеся заплатили все, что могли (самые богатые рыцари продали даже свои золотые и серебряные блюда), крестоносцы оставались должны венецианцам еще около 34 тысяч марок.

Исполненные неумеренного рвения Виллардуэн и его спутники явно переоценили силы и возможности крестоносцев. Кроме того, судя по всему, они просто не умели оперировать крупными суммами. Последнее становится очевидным из нескольких сравнений. Короля Франции, Филиппа II Августа, в Третьем крестовом походе сопровождали лишь 650 рыцарей и 1300 оруженосцев, а в величайшей в годы его правления битве при Бувине он для защиты своего королевства, по разным оценкам, собрал армию численностью от 7 до 12 тысяч. В то же время Виллардуэн вел переговоры о перевозке армии в 30 с лишним тысяч человек! Сумма 85 тысяч марок серебром представляется не менее фантастической; ее хватило бы на выплавку 60 тысяч фунтов стерлингов, что почти вдвое превышало ежегодный доход короля Англии или короля Франции.

С венецианской стороны переговоры об отправке армии вел дож Энрико Дандоло. Он же отвечал за приготовления к походу. Дож к тому времени разменял седьмой десяток и ослеп, однако оставался авторитетным правителем, который искусно вел переговоры. Он занимал ведущее положение и в совете с высшими представителями феодальной знати. Возможно, он понимал, что Виллардуэн и другие посланники переоценивают возможности крестоносцев и дело кончится огромным долгом, который рано или поздно придется списать. Дож знал и способы, с помощью которых рыцари могли вернуть долг или хотя бы отсрочить выплату. В то время у Венеции появился еще один соперник, стремившийся к независимости и заручившийся поддержкой Венгрии. Таким соперником стал город Задар, или Зара. Неизвестно, в самом ли деле предводители венецианцев намеревались отправить весь свой военно-морской флот на войну в Заморье, не попытавшись с помощью гостей-крестоносцев вначале упрочить свое положение на Адриатике. Дож Дандоло великодушно предложил крестоносцам отсрочить платеж и отдать его из добычи, собранной в походе. Заодно он попросил крестоносцев о помощи в усмирении Зары. Многим рыцарям отсрочка похода не понравилась; еще меньше пришлось им по вкусу предложение напасть на христианский город. Однако предводители крестоносцев чувствовали себя должниками венецианцев. Кроме того, они не знали, как им иначе попасть на Восток. Им удалось убедить остальных. Тысячи венецианцев и сам дож изъявили желание присоединиться к походу. Венецианцы «начали готовить грузовые корабли и галеры… к отплытию… О боже! Каких красивых лошадей туда погрузили! – писал Виллардуэн, с радостью вспоминая ту сцену. – А когда на корабли доставили оружие, припасы и палубы заполнились рыцарями и оруженосцами, по бортам заблистали щиты, а на мачтах развевались многочисленные знамена».

С тем же воодушевлением Виллардуэн описал высадку в Заре: «Многочисленные рыцари и оруженосцы выходили из кораблей и выводили добрых коней… они раскинули множество богатых шатров и палаток». Зара вскоре пала и была разграблена, но наступил ноябрь 1202 года, и дальнейшее продвижение пришлось отложить до весны.

Во время зимовки 1202/03 года в Заре решено было снова отклониться от маршрута. Изменение планов было связано с интересами Венеции и имело для всех куда более серьезные последствия, чем осада Зары. Венецианцы предложили крестоносцам плыть в Константинополь и посадить на византийский престол претендента, называемого «молодым Алексеем», – сына свергнутого императора Исаака II Ангела. Дабы заручиться поддержкой западных рыцарей, «молодой Алексей» сулил вернуть Византийскую империю в подчинение папе римскому, заплатить крестоносцам 200 тысяч марок серебром и оплатить еще год морского похода. Кроме того, он обещал также принять участие в крестовом походе на Святую землю на следующий год – во всяком случае, предоставить армию из 10 тысяч греков.

Почему крестоносцев уговорили не сразу следовать на Святую землю и почему они согласились идти на Константинополь? Византийских императоров подозревали в тайном сговоре с Саладином, как оно и было на самом деле. Таким образом, для того, чтобы укрепить северо-восточную часть Средиземноморья, имелись некоторые стратегические основания. Но куда более сильными оказались личные и династические амбиции. После смерти графа Шампани крестоносцы избрали своим предводителем Бонифаса (Бонифация) Монтферратского. Братья Бонифаса давно обосновались на территории Византийской империи, сам он также считал, что имеет право на ее часть, а именно на область вокруг Салоник. Кроме того, Бонифас был другом императора Священной Римской империи Филиппа Швабского, своего сюзерена, который, в свою очередь, состоял в свойстве с «молодым Алексеем». Скорее всего, до того, как сулить крестоносцам золотые горы, Алексей успел договориться с Бонифасом и Филиппом, и те решили, что захват Константинополя вполне отвечает их интересам.

Возможно, о существовании «заговора» было известно венецианскому дожу. Во всяком случае, он не отнесся к нему враждебно. Всего за три года до похода византийский император продлил договор, по которому венецианцам даровались широкие привилегии. Вместе с тем такие же привилегии он даровал пизанцам и генуэзцам, а с венецианцев, несмотря на договор, взимал пошлину. После 1171 года, когда Мануил захватил всех венецианцев в заложники и конфисковал их имущество, и после народного избиения латинян, случившегося через несколько лет после того, венецианцы в Константинополе не чувствовали себя в безопасности. Дож Энрико Дандоло успел на своем горьком опыте убедиться в том, что греки относятся к латинянам не лучшим образом. Хотя летописные сведения, по которым греки якобы выжгли ему глаза стеклом, чем и объясняется его слепота, не соответствуют действительности, Дандоло принимал участие во многих переговорах с византийцами, не принесшими плодов. Да и сам по себе рассказ о его ослеплении свидетельствует о растущих ненависти и недоверии между греками и венецианцами.

Когда о «побочном походе» в Константинополь узнали франки Иерусалимского королевства, с нетерпением ждавшие долгожданной помощи, пошли слухи, что венецианцев с самого начала подкупил египетский султан, дабы отвлечь крестоносцев от своих владений. Об этом сообщает один палестинский летописец, но других доказательств сговора венецианцев с Египтом нет. Политика Венеции в предшествующее столетие, однако, позволяет задаться вопросом, в самом ли деле Венеция намеревалась увести свой военный флот из Романии и отправить все боеспособное население на захват Египта или отвоевание Палестины. На протяжении целого века Венеция подчиняла все прочие цели одной, главной: сохранению за собой особого места в Византийской империи. В самом ли деле венецианцы собирались в сложном для них 1202 году оставить Романию ради захвата новых «заморских» областей? Дож Дандоло подписал договор с Виллардуэном и другими посланниками до того, как крестоносцы выбрали своим предводителем Бонифаса, и до того, как объявился «молодой Алексей» со своими посулами. Кроме того, в договоре с крестоносцами не указано точное место военных действий. Возможно, Дандоло надеялся на то, что какие-либо препятствия помешают венецианскому флоту сочетать действия на юго-востоке Средиземноморья с действенной поддержкой венецианских интересов в Романии, как было во время походов 1099–1100 и 1122–1124 годов. Дож мужественно, решительно и вместе с тем гибко обратил к выгоде венецианцев возникшие в то время обстоятельства.

Карта 3

Многих рыцарей возмутило решение двигаться обходным путем через Константинополь, и они отправились прямиком в Палестину. И все же весной 1203 года из Адриатики вышел внушительный флот. Корабли приблизились к Константинополю в июне, очень вовремя для «молодого Алексея». Греки не соглашались добровольно признать его своим императором. Никогда еще со времен своего основания Константинополь не подвергался столь мощному натиску иноземной армии. С запада его защищали двойные стены, а с трех остальных сторон – стены вдоль воды. Однако от византийского флота, защищавшего город на протяжении многих опасных столетий, осталось всего двадцать сгнивших и поеденных жучком суден, неспособных тягаться с венецианскими кораблями. Чтобы получить опорную точку для нападения, крестоносцы захватили Галату, пригород к северу от Константинополя, отделенный от города устьем небольшой реки. Это устье образовало внутреннюю гавань Константинополя, называемую Золотым Рогом из-за своей формы и богатства собиравшихся там грузов (см. карту 3). Греки перекрыли эту внутреннюю бухту большой цепью, но цепь порвали после того, как рыцари овладели Галатской крепостью. Венецианские галеры вошли в Золотой Рог, пока рыцари продвигались по ее северному берегу.

Закрепившись в Галате, крестоносцы столкнулись с новой задачей. Как нападать на город – по воде, через бухту Золотой Рог, или по суше, обойдя бухту с запада? Более того, им пришлось решать эту задачу дважды, в июле 1203 и апреле 1204 года, ибо после того, как греки, испугавшись нападения, посадили на трон «молодого Алексея», оказалось, что последний не в состоянии выполнить свои обещания. У крестоносцев оставалось два выхода: смиренно убираться прочь и в уменьшившемся количестве продолжать Крестовый поход в Святую землю – или захватить город для себя.

Во время первого штурма, в июле 1203 года, после которого греки согласились признать «молодого Алексея» императором, французские рыцари настояли на том, чтобы напасть на Константинополь с суши и сражаться верхом, как подобало им по статусу. Кроме того, в такого рода сражениях они имели основания считать себя непобедимыми. Энрико Дандоло призывал вести атаку с кораблей, через бухту Золотой Рог, ибо венецианцы отлично умели превращать свои суда в осадные орудия. Правота дожа подтвердилась после того, как рыцарей, напавших на город с северо-запада, разбила прославленная варяжская дружина, служившая византийцам и состоявшая из англосаксонских и датских наемников. В то же время венецианцы, нападавшие с моря, захватили несколько башен. На летописца из Шампани произвели большое впечатление искусство и храбрость венецианцев, особенно Энрико Дандоло. Несмотря на преклонный возраст и слепоту, дож «стоял в полном облачении на носу своей галеры и держал перед собой знамя святого Марка. Он приказывал матросам как можно скорее спустить его на берег, грозя, что иначе он пройдет по их трупам; поэтому его галеру быстро подвели к берегу, и команда высадилась с его знаменем. За ним последовали все венецианцы: плывшие на транспортных кораблях всадники вывели лошадей на берег, а те, кто плыли на больших судах, сели в шлюпки и без труда добрались до суши». В воздухе свистели камни и стрелы. Венецианские матросы перебирались с мачт своих кораблей на крепостные стены. После того как венецианцы захватили двадцать пять башен и греки пошли в контратаку, Дандоло приказал поджечь стоявшие рядом со стеной дома, и северный ветер понес пламя в сторону нападавших. Дож послал помощь окруженным французским рыцарям, в том числе захваченных у противника лошадей.

Во время второго штурма, в апреле 1204 года, когда защитники города упорнее противостояли крестоносцам, венецианцы в полной мере продемонстрировали, на что они способны при осаде. Им и раньше, во время пиратских набегов, удавалось захватывать укрепленные города, например Курцолу в 1000 или Тир в 1124 году; более того, такие операции были для них привычнее, чем морские сражения с вражеским флотом.

Рыцари рассчитывали без труда победить в рукопашной схватке, но успех сражения гораздо больше зависел не от них, а от плотников, сооружавших осадные орудия. Плотники входили в экипажи кораблей. Матросы же умели очень ловко взбираться по непрочным штурмовым лестницам. Для захвата Константинополя венецианцы изготовили не только обычные штурмовые лестницы, тараны и катапульты, но и штурмовые платформы на мачтах своих кораблей. У них имелись веревочные лестницы, с помощью которых они могли с этих платформ спрыгивать на стены. Из брусьев делали так называемые летучие мосты, и с их помощью спрыгивали с палубы или мачт на вражеские башни. В качестве защиты от прославленного греческого огня они покрывали деревянные корабли пропитанными водой тряпками и шкурами.

Хотя, как оказалось, у защитников города не было греческого огня, в ходе осад огнем пользовались часто. В результате поджогов, вроде того, что приказал устроить Дандоло в июле 1203 года, выгорела большая часть города. Греки также предприняли несколько попыток сжечь венецианские корабли. Однажды ночью они подожгли несколько старых хеландий, заполненных смолой, паклей и другими горючими материалами. Ветер и течение отнесли горящие хеландии к кораблям венецианцев. Проснувшиеся венецианцы принялись захватывать горящие суда крючьями и разворачивать их, чтобы течение отнесло их на безопасное расстояние; корабли, которым угрожала опасность, они снимали с якоря, изолируя те, что уже загорелись. Две попытки сжечь флот окончились без каких-либо серьезных потерь. Зато от пожаров на берегу выгорела половина города.

Во время второго штурма в апреле 1204 года крестоносцы прислушались к совету дожа и напали на Константинополь с моря, через Золотой Рог. Защитники города также готовились к нападению: они строили деревянные башни и платформы над стенами, которые были выше кораблей. Многим атакующим судам не удалось подойти достаточно близко к городским стенам; воинам на борту пришлось сойти на берег и подниматься по штурмовым лестницам. После нескольких часов упорных боев крестоносцы дрогнули и отступили в Галату. Некоторые из них затем предлагали напасть на город с востока, там, где стены были не так высоки, но венецианцы выступили против. Они знали, что в тех местах южное течение из Босфора настолько сильно, что невозможно удержать корабли на месте. Два дня крестоносцы отдыхали, чинили и улучшали осадные орудия и планировали другое, более организованное нападение. Самые крупные транспортные суда связали вместе попарно, чтобы они были устойчивее во время штурма башен. До полудня атака шла довольно вяло, но потом усилился ветер. Один из кораблей накренился, и два человека, венецианец и французский рыцарь, сумели спрыгнуть с «летающего моста» на верхушку одной из башен, развернуть там свои знамена и обвязать канат вокруг зубца; к ним на помощь поспешили другие. Рыцари же поднялись на стену по штурмовым лестницам. Башня была взята, и дело пошло быстрее. Вскоре открыли городские ворота, оруженосцы вывели из транспортных кораблей коней, рыцари сели верхом и проскакали по улицам города, подавляя всякое сопротивление.

За этим последовали три дня убийств, грабежей, насилия и святотатства. Дома и церкви были разграблены до основания. Когда Бонифас Монтферратский перешел к дележу добычи, награбленное оценили в 400 тысяч марок и 10 тысяч единиц доспехов. Конечно, помимо этого многое удалось утаить. Крестоносцы без труда отдали причитавшийся венецианцам долг и положенную им по договору половину добычи. Четыре бронзовых коня, которые когда-то стояли на триумфальной арке в Риме, затем красовались над ипподромом в Константинополе, а теперь стоят перед собором Святого Марка, служат доказательством того, как умело венецианцы выбирали свою долю.

Кроме того, они забрали из Константинополя некоторые священные реликвии. Многими крестоносцами двигала вера в спасительную ценность таких реликвий, и венецианцы ее полностью разделяли. Во время Первого крестового похода, победив соперников-пизанцев, венецианцы захватили мощи святого Николая. После взятия Тира они привезли на родину камень, на котором, как считалось, молился Всевышний. В 1204 году основную массу реликвий, собранную греческими императорами в Константинополе за века своего правления, разделили между завоевателями. В собор Святого Марка в Венеции попали, в том числе, частица Животворящего Креста и фрагмент головы Иоанна Крестителя.

Империя военно-морских баз

И часовым для Запада была,

И мусульман надменных подчинила.

У. Вордсворт. На ликвидацию Венецианской республики

Уничтожение Византийской империи не входило в планы ни рыцарей-крестоносцев, ни венецианцев. Однако, поняв, что «молодой Алексей» не может и не хочет выполнять свои обещания и им придется либо уходить с пустыми руками, либо захватить Византийскую империю, они не колеблясь выбрали второй вариант и заключили новый договор. На сей раз речь шла об учреждении нового имперского правительства. В договоре утверждалось, что нового императора Востока следует избирать комитетом, состоящим из шести венецианцев и шести крестоносцев. Бонифас надеялся, что императором изберут его, но, поскольку он был давним союзником генуэзцев, все венецианцы проголосовали за Балдуина Фландрского, которого и выбрали императором. Правда, владения новоизбранного императора составляли лишь четверть империи, остальные земли поделили поровну венецианцы и рыцари-крестоносцы. Таким образом, Венеции досталось 3/8 империи. Теперь к титулу дожа добавились слова «владыка четверти и полчетверти Латинской империи».

Все полученные таким образом земли, в том числе и доля императора, делились на лены и раздавались за военные заслуги. Все феодалы обязаны были принести присягу на верность императору, хотя дожа Венеции от такой присяги освободили. Так как императора выбрали из числа рыцарей, венецианцам позволили выбрать нового патриарха в качестве главы церкви латинской веры, которую учреждали в империи. И во влиятельном императорском совете, наряду с крупнейшими феодалами, были представлены предводители венецианской колонии в Константинополе. Латинской империи Константинополя, в силу самого ее основания, не суждена была долгая жизнь, но, пока она существовала, у венецианцев имелись все основания полагать, что ее правительство благосклонно отнесется к их интересам.

Новая власть подтвердила все привилегии и владения, дарованные венецианцам прежними императорами Византии; на сей раз венецианцы не сомневались в том, что обещания будут сдержаны. Кроме того, венецианцы потребовали, чтобы на территорию Латинской империи не допускались граждане государств, находящихся в состоянии войны с Венецией. Можно сказать, что венецианцы «конституционным образом исключили своих врагов из конкурентной борьбы».

При распределении территорий венецианское правительство стремилось приобрести важные опорные пункты для поддержания власти на море. Искусно проведенный раздел между императором, рыцарями-крестоносцами и венецианцами оказался во многом иллюзорным, ибо после разграбления Константинополя в 1204 году прежняя Византийская империя была, что называется, свободна для захвата. Большие ее куски достались властителям соперничавших с ней греческих городов-государств – Трабзона, Никеи и Эпира. Бонифас Монтферратский потребовал для себя Салоники с большой прилегающей территорией. Племянник Виллардуэна нашел союзников, с которыми намеревался захватить Пелопоннес, тогда называвшийся Мореей. Марко Сануто, племянник Энрико Дандоло, захватил остров посередине Эгейского моря и устроил на нем герцогство Наксоса, которое находилось в подчинении не у Венеции, но у Латинской империи. Остается лишь гадать, какие части Византийской империи потребовал бы себе Энрико Дандоло, не умри он в 1205 году, или его сын и что досталось бы Венеции. Преемник Дандоло, Пьетро Дзиани, сосредоточился на установлении власти Венецианской республики над стратегическими частями империи на море. Он основал несколько военно-морских баз. Верный политике, которую Венеция упорно проводила на протяжении многих веков, Дзиани интересовался не столько данниками, сколько владычеством над морями, в которых ходили венецианские торговые корабли.

Самой важной базой стал, конечно, сам Константинополь, от которого венецианцам досталось 3/8, в том числе район арсенала и доков. Венецианская колония, в которую входили и полиглоты из числа местного населения, насчитывала тогда несколько десятков тысяч человек. Колония имела собственный флот; в нескольких случаях венецианская эскадра в количестве от 10 до 25 галер успешно защищала город от кораблей, посылаемых властителем соперничающей Никеи.

Почти таким же важным со стратегической точки зрения был остров Крит, расположенный между юго-западным и юго-восточными входами в Эгейское море и лежащий на прямом пути из Ионического моря в Египет и Сирию. Ради того, чтобы получить Кипр, венецианцы заплатили наличными и уступили права на большую территорию. Помимо этого, им пришлось сражаться за Кипр с генуэзским пиратом Энрико Пескаторе, то есть Рыбак, называвшим себя графом Мальтийским, который в то время опирался пусть и не на прочную, но поддержку Генуи и греков. Терпя узурпаторов во многих частях империи, переданных им в счет их 3/8, венецианцы сосредоточили силы на захвате Крита. Чтобы ускорить завоевание острова, они поделили его на крупные и мелкие лены (феодальные поместья), которые раздавались во владение венецианцам. Сотни венецианцев переселились на Крит, где получили земельные владения. Некоторые из них, торговцы, обосновались в столице Крита, Кандии (ныне Ираклион).

Венеция прочно утвердилась и в северной части Эгейского моря. Она получила остров Негропонте, то есть «Черный мост», расположенный между классической Эвбеей и материком. Постепенно венецианцы сделали Негропонте своей основной базой в Эгейском море между Критом и Константинополем. В Ионическом море венецианцы приобрели и укрепили Модон и Корон на южной оконечности Мореи. Модон и Корон называли «двумя глазами Венецианской республики»; всем судам, возвращавшимся из Леванта, надлежало заходить туда, чтобы узнавать новости и, в свою очередь, сообщать известия о пиратах и торговых караванах. На северной оконечности Ионического моря венецианцы в 1206 году заняли Корфу, который, впрочем, вскоре вернули. Почти весь XIII век им приходилось зависеть от Рагузы, в тот период верного вассала Венеции. Рагуза считалась основной базой для венецианских кораблей, выходивших в Адриатику.

Хотя в цепи военно-морских баз имелись слабые звенья, колониальная империя, доставшаяся Венеции после Четвертого крестового похода, в сочетании с привилегированным положением в торговле и в правительстве Латинской империи Константинополя, а также власть над Далмацией, упрочившаяся после того, как Энрико Дандоло подчинил Зару, предоставили венецианцам неоспоримое преимущество в Восточном Средиземноморье.

Устройство морской державы

Глава 5. Корабли, их экипажи и команды

Власть, которую получила Венеция в Восточном Средиземноморье после Четвертого крестового похода благодаря дальновидной политике дожа Энрико Дандоло, основывалась главным образом на достижениях венецианцев в судостроении. Они строили как военные, так и торговые корабли. Именно высокая стадия развития судостроения позволила Энрико Дандоло заключить рискованный контракт с французскими рыцарями и так хорошо исполнить все условия договора, что поход окончился для венецианцев весьма выгодно. Корабли признавались бесспорной основой существования венецианцев; правительство республики запретило подданным продавать свои корабли иностранцам до тех пор, пока они не станут старыми и не прохудятся. Естественно, венецианцы должны были строить суда в Венеции, о чем им, впрочем, не требовалось напоминать, так как дома в избытке имелись и все нужные материалы, и квалифицированная рабочая сила.

И строительство таких кораблей, и управление ими подразумевали свободный труд. Необходимо подчеркнуть, что многочисленные ссылки на «средневековых галерных рабов» лишь вводят непосвященных в заблуждение. Галеры в таких средневековых республиках, как Венеция, Генуя и Пиза, управлялись вовсе не рабами. Гребля и участие в сражениях вменялись в обязанность гражданам, годным к воинской службе в силу своего гражданства, а также наемникам, получавшим жалованье. Разумеется, средневековые пираты иногда использовали пленников в качестве рабов на галерах, но красочные описания того, как били плетьми гребцов, прикованных цепями к банкам, относятся в основном к XVII веку. К Средневековью рассказы о мучениях гребцов никакого отношения не имеют. Это становится ясно после осмотра кораблей, которые тогда использовались, и более пристального взгляда на особенности управления ими. Давайте же рассмотрим те задачи, с которыми сталкивались венецианцы в повседневной жизни.

Корабли и навигация

Обычно на торговых судах XII–XIII веков весла не использовались. В то время чаще всего строили крутобокие, так называемые «круглые», корабли. Длина такого корабля примерно в три раза превышала его ширину. Корабли оснащались двумя мачтами, на каждой из которых имелся треугольный «латинский» парус. Для того, чтобы быть достойным звания «корабля», эти двухмачтовые суда с треугольными парусами должны были иметь по меньшей мере две палубы, кормовую и носовую надстройки (ахтеркастель и форкастель) и боевую платформу. Иногда для перевозки большого количества крестоносцев, паломников и купцов такие корабли, называемые нефами, строили очень большими. Некоторые летописцы называют их настоящими морскими замками. Одним из самых больших стал венецианский корабль водоизмещением около 500 тонн, получивший подходящее имя «Роккафорте», то есть «Крепость». По сегодняшним меркам корабль кажется крошечным, ведь обычное грузовое судно способно нести до 10 тысяч тонн груза, а большой танкер – не менее 100 тысяч тонн, но необходимо помнить, что корабль водоизмещением 500 тонн до XIX века считался очень большим. Британские корабли, ходившие в XVIII веке в Индию, были лишь немногим больше. Американцы, возможно, вспомнят, что водоизмещение «Мейфлауэра» составляло 180 тонн, а «Санты-Марии» Колумба – примерно 100 тонн. В Средние века суда водоизмещением более 200 тонн могли заходить в немногие крупные порты, в том числе в Венецию и Геную. Конечно, судов, подобных «Роккафорте», было мало; во всем Средиземном море их насчитывалось не более полудюжины. В 60-х годах XIII века у венецианцев было всего два таких гигантских судна, и примерно столько же – у Генуи, но в среднем водоизмещение стандартного двухпалубного грузового корабля, нефа, составляло около 200 тонн.

Все корабли, даже самые крупные, управлялись рулевыми веслами с поперечным румпелем. На каждом судне имелось от 10 до 20 якорей с соответствующими по размеру тросами. Некоторые крупные торговые суда были трехмачтовыми, некоторые – двухмачтовыми, с латинскими парусами, крепившимися к рею, наклоненному вперед, почти такой же длины, как и корабль. Для каждой мачты готовили по нескольку парусов, но не крепили их один над другим, а пользовались ими попеременно. Большой треугольный парус, называемый артемон, крепили на фок-мачте при легком ветре. Если ветер усиливался, рей опускали, артемон снимали и поднимали небольшой парус из плотного холста, также треугольный.

Латинские паруса позволяли судну идти круче к ветру, чем допускали обычные во времена Античности квадратные паруса, но курс корабля можно было устанавливать не более шести, в лучшем случае не более 7 румбов к ветру. Большие «круглые» корабли, например «Роккафорте», допускали больший крен из-за давления ветра на высокие борта и надстройки. Большие преимущества в скорости имели более низкие, длинные, узкие однопалубные суда, называемые тареттами; обычно их водоизмещение не превышало 100 тонн. Хотя таретты были маневреннее и их, наряду с галерами, чаще использовали при доставке припасов из-за легкости в управлении, они оказывались не так защищены в открытом море и не так пригодны в сражении, как двухпалубные нефы. В чем-то сходные с тареттами, но более тяжелые транспортные суда использовались для перевозки лошадей. В них были предусмотрены специальные широкие люки, благодаря которым лошадей вводили с пристани на судно и выводили на берег.

Кораблями, во многом противоположными таким «плавучим крепостям», как «Роккафорте», были галеры. Галеры – типичные представительницы «длинных» кораблей; их длина примерно в восемь раз превышала ширину. В XIII веке почти все галеры были биремами, то есть на каждой банке сидели рядом два гребца и каждый управлял отдельным веслом. Чтобы достичь наилучшего результата, весла опирались на аутригеры, вынесенные по бортам длинного узкого корпуса. Достоинствами галер считались скорость и маневренность. Они могли принять бой или бежать от любого противника, кроме других таких же галер. Из-за того, что галеры были однопалубными, на них можно было перевозить немного грузов, да и палуба поднималась примерно на два фута над килем, но в случае победы трюмы на галерах заполнялись связанными пленниками. Перевозить на галерах товары было сравнительно безопасно, но очень дорого.

При попутном ветре на галерах поднимали один или два треугольных паруса.

Особым видом гребных судов были так называемые бучинторо или буцентавры, буквально «золотые корабли», широкие галеры с декоративными надстройками, которыми пользовались лишь в церемониальных целях.

Даже легкие галеры или таретты, способные идти при встречном ветре, из-за медлительности подобного продвижения, во всяком случае во время торговых экспедиций, предпочитали ждать попутного ветра в порту. В тех широтах, где обычно плавали венецианцы, не было устойчивых сезонных ветров вроде муссонов и пассатов; правда, и переход от одного порта к другому не занимал много времени. С попутным ветром, даже при скорости 4 узла (средняя скорость, которую часто превышали) корабль способен был пройти 90 миль от Венеции до Паренцо (Пореча) на Истрии за день и ночь. Выходя из гавани Паренцо или Пулы в открытое море, судно при хорошем северном ветре могло за три дня добраться до Гаргано, расположенного более чем в половине пути по адриатическому побережью. Быстроходные корабли иногда доходили до самого Корфу менее чем за девять дней. Ветра на Адриатическом, Ионическом и Эгейском морях, где чаще всего ходили венецианские суда, были и остаются очень переменчивыми, но опытный лоцман, способный правильно истолковать погодные приметы, выбирал время отплытия, надеясь, хотя бы на несколько дней, на попутный ветер. Венецианцы предпочитали каботажные плавания не из-за того, что боялись открытого моря. Просто во время плавания галерам довольно часто требовалось заходить в порты, чтобы пополнять припасы.

Сооружение и «круглых», и «длинных» кораблей, как торговых, так и военных, иногда инициировалось правительством, но чаще отдавалось на откуп частным предприятиям. Хотя не существовало никаких препятствий к тому, чтобы заказчиком выступало государство, большинство корабельных плотников и конопатчиков трудились на небольших собственных верфях, особенно если речь шла о сооружении сравнительно небольших судов. Иногда несколько купцов в складчину арендовали более крупные верфи и нанимали ремесленников для постройки большого корабля. Государство оставляло за собой право регулировать производство. В некоторых случаях оговаривались даже точные размеры судна. Если позже правительство принимало решение купить те или иные суда, оно получало именно такие, какие требовались. После создания Арсенала в 1104 году Венеция получила надежное хранилище не только для оружия, но и для весел, оснастки и т. п. Кроме того, Арсенал использовался для ремонта галер и поддержания некоторого их количества в состоянии боевой готовности. Правда, в XIII веке новые корабли, даже для военного флота, в основном строили в других местах. Дож имел право мобилизовать всех корабелов и направить их на ту верфь, где сооружали корабли для нужд государства. Мобилизованные корабельные плотники и конопатчики получали жалованье. Как правило, количество привлеченных работников определялось не самой повинностью, а размером жалованья. Плотники и конопатчики работали на государство лишь в случаях крайней необходимости. Гораздо чаще они работали на себя – либо на верфях, либо служа на борту корабля в море, как поступали многие в сезон навигации.

Моряки и странствующие купцы

Экипажи торговых и военных судов во многом совпадали. Правда, на военные суда приходилось нанимать больше людей. До появления артиллерии экипаж служил главным оружием судна – как «круглого», так и «длинного». Более того, по венецианским законам «вооруженные» и «невооруженные» суда различались именно по числу людей. Даже галера не считалась военным судном, если в ее экипаже насчитывалось менее 60 человек. На военные галеры обычно набирали по 140–180 человек. Помимо гребцов, на военных галерах служили бойцы, которые размещались на носовой и кормовой надстройках, вдоль бортов между веслами, вдоль центрального мостика и на штурмовой или марсовой площадке. На крупных парусниках водоизмещением 500 тонн, таких, например, как «Роккафорте», для обычных торговых рейсов нанимали экипаж в 100 человек, но, если корабль считался военным и готовился к сражению, на него набирали несколько сотен человек.

Судя по многочисленным рассказам о морских сражениях, корабельному тарану в Средневековье явно придавалось меньшее значение, орудия также занимали пусть и немаловажное, но второстепенное место. Исход сражения почти всегда определялся рукопашным боем. Матросы, которых нанимали и на торговые суда, и на военные корабли, обязаны были иметь оружие и доспехи – меч, кинжал, дротик или копье, щит, шлем или каску и подбитую куртку. Офицерам надлежало иметь дополнительное оружие и лучшие по качеству доспехи. Рыцари, которые во время Крестовых походов сражались бок о бок с экипажами кораблей, разумеется, были оснащены лучше. Они носили кольчуги и более умело управлялись с тяжелым оружием. Зато морякам приходилось чаще пускать оружие в ход; у них было больше опыта в сражениях. Моряков смело можно причислить к воинам в ту эпоху, когда священники и воины считались привилегированными кастами.

В наши дни трудно поверить, что гребцы в XII и XIII веках ценились не меньше матросов. Однако ничто не дает оснований полагать, что гребцов на галерах в то время считали низшим сословием. Как правило, большое количество гребцов набирали только для крупного военного флота. По таким случаям объявлялся так называемый «избирательный призыв». Главы шестидесяти с лишним венецианских приходов проводили перепись всех мужчин в возрасте от 20 до 60 лет. Их разбивали на группы по 12 человек. В каждой дюжине тянули жребий, чтобы определить, кому служить первому. Вплоть до 1350 года тот, кому выпадал жребий, получал 1 лиру в месяц от остальных 11 человек из своей дюжины и еще 5 лир от правительства. Вытянувший жребий мог откупиться от службы; за замену он платил 6 лир. Каждый гражданин Венецианской республики обязан был иметь дома соответствующее оружие. Такая система работала до тех пор, пока жители Венеции в целом не отвыкли от тягот морских походов и не разучились обращаться с парусами, оружием и веслами.

Поскольку и плавсредства, и экипажи на военных кораблях и торговых судах почти ничем не отличались друг от друга, правительству нетрудно было управлять теми и другими и иногда заменять одни на другие. Часто дож и его советники запрещали кораблям покидать порт до получения дальнейших приказаний. Более того, обычным делом считалось закрытие порта на зиму. Так поступали, дабы уменьшить количество кораблекрушений. Заново порты открывались весной. Дата открытия определялась как погодными, так и, отчасти, политическими условиями. Иногда все крупные суда должны были принимать участие в военных экспедициях, например, таких, как Крестовый поход Энрико Дандоло. И все же владельцы судов, как правило, сами оцени вали коммерческие возможности, определяли порты назначения и заключали контракты с грузоотправителями. Отдельные порты могли быть закрыты в определенные периоды времени. Довольно часто кораблям, которые ходили самыми распространенными маршрутами, приказывали объединиться в караваны. Караванами командовали адмиралы, назначаемые дожем. Таким образом, хотя суда в целом перемещались свободно, а владельцы сами определяли характер груза и выбирали маршрут и продолжительность плавания, на протяжении веков походы через море рассматривались как предприятия общественные и нуждались в правительственном одобрении.

Несмотря на то что выбор маршрута, груза и даты отплытия предоставлялся частным предпринимателям, судовладельцы действовали в рамках строгих правил. Правительство определяло не только размеры судов, но также и их оснастку, вооружение, которое можно было на них перевозить, количество членов экипажа, соответствующее размеру судна, и массу других подробностей. Все морские суда официально оценивались в зависимости от грузоподъемности. Их помечали крестами на обоих бортах, которые служили знаками предельной осадки, своего рода грузовой маркой. Перед тем как покинуть порт, все суда проходили досмотр на пристани Сан-Марко. Проверялось их вооружение и число членов экипажа. Владельцы судна, кроме того, обязывались не нападать на дружественные народы и на самом деле плыть туда, куда обещали грузоотправителям.

Хотя в некоторых ранних законах желаемое по большей части принималось за действительное, многие законы и правила действительно отражали обычаи, которым венецианцы подчинялись. Во всяком случае, они ожидали друг от друга такого подчинения. В X–XI веках подобных законов и правил, возможно, хватало. Позже, в XIII веке, они уже не удовлетворяли растущим требованиям времени. Тогда старинные обычаи и традиции закрепили в специальных морских кодексах, к ним добавили новые законы и обязали судовладельцев и членов экипажей приносить присягу. Присягнувшие матросы, торговцы и владельцы судов обязаны были сообщать государственным чиновникам – сборщикам пошлины – о случаях нарушения.

Несмотря на кажущийся суровый контроль, устройство жизни на борту было на удивление демократичным, по крайней мере в теории, и особенно в торговых рейсах. В наше время часто говорят о том, что в открытом море власть капитана не должна подвергаться сомнению. В Средние века власть на корабле не была сосредоточена в руках одного человека. Даже в военных походах власть флотоводцев-адмиралов, называемых «капитани», и командиров галер, называемых «комити» или «сопракомити», была ограниченной; они имели право штрафовать подчиненных за неповиновение, но исполнение приговора зависело от того, поддержат ли их члены совета в Венеции. По закону все, кто отказывался нападать на вражеский корабль по приказу, подвергались казни через отсечение головы, а в тексте присяги, приносимой командирами галер, имелся пункт, в котором оговаривалось, что они согласны на такой исход дела по отношению к себе самим. На деле же подобная мера применялась очень редко, а на торговых венецианских судах никто не обладал достаточными полномочиями, чтобы назначить такого рода наказание.

В XII веке на торговом судне главным считался штурман (науклерус) и корабельный писец (скрибанус). Первый осуществлял общее командование, второй вел учет жалованья и грузов. Как правило, судовладельцев было несколько; корабли покупали на паях. Штурман и писец не были подотчетны исключительно владельцам. Более того, они не всегда выбирались владельцами, их положение больше походило на положение государственных чиновников, которые отчитывались перед судоходной компанией и правительством Венеции. Уже в XIII веке судоходная компания в целом имела право решать, может ли судно изменить порт назначения, оставаться ли ему на зимовку в Заморье, можно ли сойти на берег какому-либо матросу и т. п. Решения относительно балластировки принимались комитетом, состоявшим из штурмана, одного из владельцев и двух присутствовавших на борту странствующих купцов, избиравшихся остальными купцами.

Относительная демократия отчасти объяснялась тем, что все члены экипажа должны были быть хорошими воинами и иметь собственное оружие. Другой причиной было присутствие на борту большого числа торговцев. Европейские купцы в XII веке, как правило, сопровождали свои товары сами или перепоручали их другому купцу, который отправлялся в плавание с товарами и возвращался на том же корабле с выручкой. За продажу чужих товаров он получал свою долю. Все торговцы, перевозившие крупные партии товара, имели право брать на борт и некоторое количество личных вещей. Кроме того, они, как и члены экипажа, обязаны были иметь свое оружие. Некоторыми из этих странствующих купцов были молодые отпрыски весьма почтенных семейств, они следили за товарами, доверенными им старшими и богатыми друзьями и родственниками. Были среди них и выходцы из более скромных семей, обладавшие, однако, богатым и разнообразным жизненным опытом. Штурман понимал, что торговцы примерно равны ему по положению, влиянию и познаниям; и в таких условиях не приходится удивляться, что многие важные решения, например, брать ли на борт дополнительный груз или идти ли на помощь кораблю, терпящему бедствие, принимались сообща.

Конечно, на кораблях находились и представители низших классов – слуги более состоятельных граждан. Возможно, некоторые из них были рабами, так как покупка рабов была распространенным способом приобретения слуг в средневековых итальянских городах. Однако слуги не считались членами экипажа; в законе особо оговаривался запрет матросам, офицерам и купцам ставить слуг на вахту вместо себя. Между пассажирами-купцами и матросами почти не существовало классовых различий. Кстати, матросы тоже имели право торговать, пусть и в небольшом объеме. Каждый матрос мог бесплатно проносить на борт определенное количество товаров. У матросов, как и у купцов, имелись сундуки, тюфяки и запас топлива, вина или воды, а также муки или сухарей на время пути. Некоторые судовладельцы сами записывались матросами, хотя количество таких псевдоматросов ограничивалось законом, чтобы корабли были в должной мере укомплектованы.

Дух свободы и равенства вовсе не был характерной особенностью одной Венеции. Он пронизывает все средневековые западноевропейские морские законы. Однако они резко контрастируют с традицией, которую Византия унаследовала от Рима. Римское частное право действовало и на море: корабль всецело находился во власти нанимателя, владельца или его доверенного лица. Владелец нанимал корабль и сдавал его грузоотправителям; он же командовал экипажем, состоявшим либо из рабов, либо из людей, нанятых за жалованье. Средневековые морские обычаи, наоборот, подтверждали практическую взаимозависимость всей команды корабля, что в какой-то степени превращало членов экипажа в компаньонов. Подобные стремления получили особое развитие после того, как римско-византийская монополия на владычество в Средиземноморье ослабела и выходить в море становилось все опаснее. Свод морских законов, составленный на Родосе примерно в 900 году, предписывал «при общей аварии» делить расходы и убытки на весь экипаж. В то же время все большее распространение получала зависимость жалованья от прибыли, полученной в плавании. В отдельных городах существовали и местные обычаи; самые старинные из сохранившихся бытовали в Амальфи, где пошли гораздо дальше более раннего Родосского свода законов. По обычаям Амальфи владелец судна, капитан и штурман становились компаньонами и образовывали своего рода товарищество. По сравнению с таким трехсторонним участием в прибыли коммерческие обычаи Венеции можно назвать капиталистическими.

В финансировании экспедиций участвовали самые разные сообщества. Судовладельцы заказывали постройку корабля на паях. Впрочем, сами корабли обладали сравнительно небольшой ценностью по сравнению с грузом, личным составом и оснащением. Братья, принадлежавшие к богатым патрицианским семействам, образовывали семейные компании и грузили свои товары на суда, принадлежавшие им целиком или частично, а также ссужали средствами странствующих купцов, чтобы отправить в рейсы как можно больше кораблей с разными грузами. В крупные партии вкладывались до ста человек; они доверяли ценности одному-двум десяткам странствующих купцов. Некоторые из таких купцов одновременно были и членами экипажа.

Эти странствующие купцы, или купцы-матросы, как их также можно называть, добывали средства для своих вояжей различными способами. В XI–XII веках церковный запрет ростовщичества еще не получил юридического выражения, что делало ростовщичество возможным для мирян. Венецианцы не видели ничего дурного в том, чтобы занимать деньги под проценты. Традиционной ставкой в Венеции были 20 процентов. Для дальних рейсов, сопряженных с рисками, можно было занять деньги под более высокий процент по контракту, который в римском праве называется «морским займом». По нему обязательства заемщика ставились в зависимость от счастливого исхода плавания и в качестве компенсации за такой риск (кораблекрушение, пираты или вражеские действия) могли быть согласованы повышенные проценты.

По мере того как в Венеции накапливалось больше богатства, энергичные инвесторы все чаще шли на коммерческий риск. Во второй половине XII века самым распространенным способом вложения денег стал прообраз современного акционерного общества, которое в Венеции называлось «коллеганца», а в других местах – «комменда». Коллеганца создавалась на один поход. Странствующий купец не должен был по возвращении отдавать «оседлому» вкладчику фиксированный процент от доверенных ему сумм; зато он обязывался выплатить от 2/3 до 3/4 прибыли. Если прибыли не было, «оседлый» инвестор не получал ничего. Самому странствующему купцу причиталась соответственно 1/3 или 1/4 от прибыли. На первый взгляд выплата всего лишь четверти прибыли человеку, который делал всю работу, может показаться несправедливой, но моряк или странствующий купец часто участвовал в нескольких коллеганцах с друзьями, родственниками и компаньонами и потому в результате не оставался в убытке, даже если не вкладывал в дело собственных денег.

С точки зрения возможностей и способов, практикуемых такими странствующими купцами, показательна карьера Романо Майрано. Он начинал в весьма скромных обстоятельствах, судя по размеру приданого его жены. В 1155 году он отправился в Константинополь, где выгодно продал партию строевого леса. На вырученную сумму он вернул морской заем и деньги коллеганце, позволившие ему закупить и доставить строевой лес. На следующий год Майрано нанялся штурманом на корабль, который отправлялся в Смирну и Александрию. Он не участвовал в строительстве судна, но с помощью новой коллеганцы и морских займов ему удалось доставить в порты назначения большую партию груза и с выгодой продать его. Через 10 лет он стал штурманом на судне, главным владельцем которого был он сам. Корабль ходил из Венеции в Константинополь и из Константинополя в Александрию. Кроме того, Майрано принадлежала часть еще одного судна. Он все больше и больше брал в долг; по-другому можно сказать, что вкладчики доверяли ему все большие и большие суммы. Майрано оказался в центре событий 1171 го да, когда император Мануил неожиданно арестовал всех живших в Константинополе венецианцев и конфисковал их имущество. В то время большой новый корабль Майрано находился в гавани; туда устремились венецианцы, ища спасения от толп греков, подстрекаемых самим императором. Венецианцы отразили попытки греков сжечь корабль, развесив по бортам пропитанные водой тряпки; они пожертвовали имуществом ради спасения своих жизней. После той катастрофы у Романо ушло целых 12 лет на то, чтобы расплатиться с долгами, взятыми в 1170 году.

Тяжелые испытания не подорвали предпринимательский дух Романо. Подобно многим своим соотечественникам, он задолжал Себастьяно Дзиани, чье богатство было настолько сказочным, что венецианцы говорили: «l’haver de chà Ziani» – примерно так же, как американцы говорят «Богат, как Рокфеллер». После разрыва венецианско-византийских отношений в 1171–1172 годах Себастьяно Дзиани стал дожем. При нем Венеция восстановила свой международный престиж и начала процветать. Управление фамильным состоянием взял на себя сын Себастьяно, Пьетро, позже также избранный дожем. Майрано был опытным штурманом, владельцем собственного судна; его стоило поддержать. Пьетро Дзиани дал Майрано денег для доставки партии строевого леса в Александрию; Майрано отдал Дзиани долг перцем, который доставили агенту Дзиани в Александрии. Воодушевившись, Майрано задумал предприятие совершенно нового типа. Он решил пойти на запад вдоль берегов Северной Африки. С этой целью он заказал новый корабль и поручил его капитану, который впоследствии продал корабль в Сеуте или Беджае. Сам Майрано снова начал ходить в Сирию, Палестину и Египет. Только после 1190 года, когда ему было уже почти семьдесят, он перестал выходить в море. В 1192 и 1193 годах принадлежавшими Майрано кораблями, ходившими в Апулию и Александрию, управлял его сын.

Члены богатых старых семей, которые сами были заняты политическими делами и военными походами, получали большую часть своего дохода, вкладывая деньги в различные коллеганцы. Примером может служить дож Раньери Дзено. В 1268 году, после его смерти, составили перечень его имущества, отразивший размер благосостояния дожа. Очевидно, что большую часть представляли деньги, вложенные в коллеганцы, хотя довольно трудно перевести тогдашние лиры в современный эквивалент в долларах. Среди прочего в перечне значились: недвижимость – 10 тысяч лир; монеты -3388 лир; разное – 6025 лир; правительственные облигации -6500 лир; 132 товарищества – 22 935 лир.

Кодификация венецианского морского права, обнародованная в 1255 году дожем Раньери Дзено, отражала главным образом условия, благоприятные для моряков и странствующих купцов, таких как Романо Майрано. Однако некоторые законы были связаны с изменениями в отношениях между членами экипажа. По новым законам один из владельцев принимал на себя общую ответственность, которая делала его в сущности капитаном. Штурман (науклерус) становился помощником капитана (ноккьеро) и полностью подчинялся тому из владельцев, который, по выбору остальных, отправлялся в плавание и отстаивал их интересы во время переговоров с матросами и штурманами. Этот владелец становился хозяином (патроно), главой судоходного предприятия. Корабельный писец по-прежнему оставался в первую очередь государственным чиновником, подвергавшимся одобрению или взысканиям со стороны верховных властей, а именно Торгового совета. При этом его нанимал владелец судна, чьим приказам он подчинялся.

В целом кодекс Дзено куда больше внимания уделяет правам членов экипажа, чем власти владельца. Все члены команды должны были иметь оружие и доспехи. Двойная роль – моряков и воинов – укрепляла положение матросов и гребцов, и они обладали правом голоса во многих решениях, принимавшихся большинством.

Еще одним выражением их статуса была обязанность сообщать обо всех нарушениях хозяином законов. Как владелец имел право наказывать членов команды, так и матросы могли вынести взыскание владельцу. Владелец обязан был принимать присягу у принятых на службу матросов, однако в тексте присяги ни слова не говорилось о верности хозяину; главным считалось повиновение закону. Матросы считались в первую очередь гражданами и лишь во вторую – наемными работниками.

Степень демократии, предполагаемая законами, варьировалась от корабля к кораблю. Многое зависело от того, в самом ли деле матросы были настолько обеспечены, чтобы владеть собственным оружием, закупать товар, который впоследствии могли продавать в свою пользу, снабжая свои семьи на то время, в течение которого они были в плавании – и все это без обременения долгом. В одних случаях матросы обеспечивали себя сами, в других – для подготовки к плаванию им приходилось занимать на кабальных условиях. Более того, знатные семьи, игравшие главные роли в венецианской политике, доминировали и на море как владельцы или поставщики кораблей. В средневековых записях часто имеются ссылки на «галеру Дандоло» или «корабль Контарини». Простые матросы, нанятые на такие суда, прекрасно знали, что служат знатной семье: ее представитель на корабле обладал всей полнотой власти и часто не зависел от буквы закона.

Глава 6. Владычество в Венецианском заливе

«Убереги, Господи, всех верных Тебе моряков от шторма, спаси от кораблекрушения и от козней коварных врагов».

Эту молитву читали в храме Святого Николая на Лидо в День Вознесения, когда дож обручался с морем. Новый дож выходил из порта Сан-Николо на бученторо, красивой церемониальной галере. На глазах у виднейших граждан республики и посланцев иноземных государств дож бросал в море золотое кольцо в знак того, что он получает власть над морем, как муж получает власть над женой. Судя по легенде, за которой стоят подлинные исторические события, кольцо и вместе с ним титул владыки Адриатики были дарованы дожу папой римским в 1177 году. После победы венецианцев над флотом Священной Римской империи император Фридрих Барбаросса якобы приехал в Венецию, дабы облобызать ноги папы. На самом деле такого морского сражения не было; не было и победы. А вышеупомянутая молитва, текст которой можно найти в старейших летописях, больше похожа на молитву моряков, а не политиков. Вполне возможно, что до того, как молитву «облагородили» и придали ей политический смысл, она входила в древний языческий ритуал жертвоприношения Нептуну, морскому богу.

В красивой сказке об унижении Фридриха Барбароссы, появившейся через полтора столетия после 1177 года, все же есть доля истины. В 1177 году дож Себастьяно Дзиани в самом деле принимал у себя и папу, и императора, он провел переговоры, приведшие к заключению мира. Тогда Священной Римской империи не удалось захватить власть над северной Италией, где образовалось несколько независимых городов-государств. Умело натравив соперников друг на друга, Венеция укрепила собственное положение на море и вела морскую торговлю на своих условиях. В этом смысле можно сказать, что мирный договор 1177 года стал одним из шагов, предприняв которые Венеция стала властвовать над Адриатикой. Кроме того, старинная легенда и обряд обручения с морем отражают тот факт, что Венеция все больше подчинялась власти закона; по обычаям того времени соответствующие обязательства символизировали брачную церемонию.

В то время как другие государства воспользовались Крестовыми походами для захвата новых территорий на суше, венецианцы, как мы увидели, с помощью Крестовых походов обрели власть на море. После того как закрепились на территории, важной для их коммерции, они воспользовались своим положением для личного обогащения и процветания своего города. Товарооборот регулировался так, чтобы увеличить доход правительства и создать более выгодные торговые условия для граждан республики. Венецианцы получили больше рабочих мест и более благоприятные условия для ведения торговли.

Соль, зерно и материковые районы

В Акре или Константинополе венецианцы закрепляли свою власть с тем, чтобы контролировать торговлю шелками и специями. На Адриатике они «держали» торговлю солью и зерновыми культурами. Подобные повседневные продукты, возможно, и не способствовали такому же быстрому росту благосостояния, как торговля специями или предметами роскоши, но способы, которыми они контролировались, были одинаково важны для общего благосостояния и богатства города.

Львиная доля доходов государства приходилась на торговлю солью. Венецианские производители обязаны были предоставлять свою продукцию в распоряжение Соляной палаты (Camera del Sal), которая выдавала лицензии на экспорт. В лицензии, однако, оговаривалось, куда, по какой цене и в каком количестве поставлять соль. В других городах, которые вели торговлю с Венецией, даже расположенных в глубине материка, например в Милане, имелись свои «соляные монополисты», которые весьма выгодно продавали соль своим горожанам или подданным. Такие монополисты требовали больше соли, чем способна была поставить Венеция. К тому же многие венецианские солеварни прекратили свое существование после того, как из-за наносов пресной воды содержание соли в северной и центральной частях лагуны резко сократилось. Солеварение в Венеции сосредоточилось вокруг Кьоджи. Собственное производство пришлось дополнять импортом из таких дальних мест, как Кипр и Балеарские острова. Для привлечения поставок из отдаленных источников Соляная палата назначала особые цены.

Неподалеку от Венеции находились ее конкуренты – Равенна и Червия, но они, прежде всего, соперничали друг с другом, чем не преминула воспользоваться Венеция. В 1238 году венецианцы заключили с Равенной договор, по которому Равенна обязалась поставлять зерно и соль только в Венецию, хотя сама могла ввозить продукты для своего потребления напрямую из Апулии и Марке. В 1250 году были заключены договоры, по которым Венеция обязалась снабжать солью Феррару и Мантую; по условиям тех же договоров Феррара и Мантуя не имели права закупать соль у других поставщиков. После этого у Червии осталось всего два выхода: либо искать новые рынки сбыта, либо продавать соль Венеции. Венецианцы охотно согласились покупать соль у Червии; они подрядились скупать всю соль, предназначенную на экспорт, кроме некоторого оговоренного количества, которое Червии позволялось продавать в Болонью, и только в Болонью. Ограничив таким образом покупателей, с одной стороны, и производителей, с другой стороны, Венеция стала полноправным монополистом на рынке соли.

И в сфере торговли зерном Венеция вскоре заняла доминирующее положение по сравнению с соседями. Здесь монополии не было; цены регулировались спросом и предложением и устанавливались на конкурентных торгах. Обычно Венеция получала зерно частично из расположенных поблизости материковых городов, например из Падуи, а частично зерно привозили морем из Романьи, Марке и других прибрежных областей Адриатики. Богатые венецианцы, владельцы усадеб на материке, привозили зерно напрямую для своего пользования в Венеции (так же поступали богачи во всех итальянских городах). Купцы пополняли запасы на местных оптовых рынках, где цены были ниже. Они плыли вверх по течению рек в Павию и Пьяченцу, где обычно был избыток зерна. Но урожаи разнились от года к году; область, которая экспортировала зерно, на следующий год могла ввозить его. В неурожайные годы Северная Италия в целом, как правило, нуждалась в импорте.

Хотя Венеция прежде всего заботилась о снабжении своих граждан, вскоре она превратилась в центральный рынок зерна для всей Северо-Восточной Италии. Когда урожаи в регионе были низкими, венецианские корабли отправлялись в те области Средиземноморья, где наблюдался избыток зерна. Везли хлеб с Сицилии, с Варварского берега (средиземноморского побережья Северной Африки), из Египта, Греции, с Балкан и стран, расположенных еще дальше. В 1268 году венецианские корабли привезли крупные партии зерна из нескольких черноморских портов. Представление о том, что торговля с дальними странами сводилась в Средневековье лишь к дорогостоящим предметам роскоши, не совсем верно, особенно когда речь заходит о таких местах, куда можно попасть по воде.

Когда дефицит казался неминуемым, иностранным кораблям предлагались особые стимулы для того, чтобы они везли зерно в Венецию. Так же обязывали поступать и самих венецианцев. Уполномоченные (комиссары) по зерну назначали привлекательные гарантированные цены; кроме того, продавцы, ввозившие зерно в определенные сроки и из определенных регионов, получали возможность бесплатно арендовать место на рынке. К тому времени Венеция обладала разветвленной сетью колониальных портов на территории Романии. Экспортерам, которые не везли зерно в Венецию, грозили серьезные штрафы. Кроме того, власти республики требовали, чтобы все зерно, перевозимое в бассейне Адриатики, направлялось в Венецию, независимо от того, находится оно на венецианских кораблях или нет. На практике во время голода все города-государства старались реквизировать ценные грузы, которые им удавалось захватить. Известен случай, когда власти Рагузы конфисковали груз, предназначенный для Венеции. Однако венецианцы, закрепившие свое владычество на море, как правило, имели приоритет.

Хотя зерно Венеция активно импортировала из-за рубежа, в город везли и сельскохозяйственные продукты, произведенные в соседних областях. Естественно, каждый город, как и Венеция, стремился обеспечить прежде всего своих граждан, но многие производители в сельской местности охотно соглашались отправлять свои товары на отдаленные рынки, где закупочные цены были выше. Различные города конкурировали друг с другом; кроме того, внутри городов наблюдался конфликт между продавцами и покупателями. В такого рода конфликтах победительницей, как правило, выходила Венеция. В особенно неурожайный 1270 год власти Болоньи попытались добывать продукты питания независимо от Венеции. Болонцы стали ввозить их из Равенны, нарушив приказ венецианского правительства, по которому корабли, везущие зерно в Северную Адриатику, должны были разгружаться в Венеции. Голод сыграл на руку венецианцам. В 1273 году, не предпринимая никаких серьезных военных действий, они вынудили Болонью заключить договор, по которому, в обмен на доступ на венецианский рынок, жители Болоньи соглашались не покупать в Равенне продуктов больше оговоренного количества, что делало их зависимыми от поставок из Венеции.

Как в случае с солью, монополия на рынке зерна частично зависела от способности венецианских кораблей привозить на свой рынок необходимый запас, а отчасти от морских патрулей, охранявших перевозки в Северной Адриатике. В XIII веке в водах Венецианской лагуны насчитывалось тринадцать контрольных пунктов. Специальные инспекторы осматривали все проходящие суда, дабы убедиться, что их груз не превышает допустимой нормы, а сами суда следуют в те пункты назначения, которые обозначены в документах. Побережье между Градо и Истрией охранялось галерой, оснащенной в Каподистрии, бывшей в 1180 году главным оплотом венецианцев на полуострове Истрия.

Не только патрули, но и многочисленность и предприимчивость венецианцев способствовали тому, что Венеция стала центральным рынком для товарообмена между соседними регионами. Так, в Аквилею Венеция посылала лук и чеснок, а также соль; Аквилея, в свою очередь, поставляла в Венецию свинину и зерно. Истрия отправляла в Венецию древесину, уголь и камень. Триест, который в XIII веке соперничал по значимости с Каподистрией, экспортировал кожи, шкуры и мясо. Из Марке привозили вина. В обмен метрополия удовлетворяла нужды прилегающих территорий и небольших городков в изделиях из дерева, кожи, керамики, стекла и металла. Как только Венеция стала большим городом, она превратилась в естественный рынок сбыта для окружающих деревень. Им же венецианцы поставляли готовые изделия. Такая внутрирегиональная торговля служила оплотом венецианской экономики на протяжении нескольких веков.

Транзитная торговля

Гораздо больше факторов влияло на межрегиональную торговлю со странами Северной и Западной Европы, Азии, Африки и Романии. Венеция, ставшая поистине морской державой, успешно направляла торговые потоки и устраняла потенциальных конкурентов, особенно соседних Феррару, Анкону и Зару.

В XII–XIII веках транзит с Востока на Запад резко вырос благодаря общему экономическому росту Западной Европы. Кроме того, Крестовые походы стимулировали на Западе спрос на такие восточные товары, как сахар, специи и шелковые платья. И все же решающим фактором стал рост производства в Западной Европе товаров, которые хорошо продавались на Востоке. Самыми важными из них были текстиль и изделия из металлов. Теперь уже не рабы и строевой лес были главными статьями экспорта Венеции. Центр работорговли переместился на Черное море, а древесина как статья экспорта еще в первой половине XIII века уступила первое место шерсти.

Резкое отличие средневековой экономики от античной состоит в том, что во времена Античности одежду практически не производили на продажу; ее шили дома, для собственного потребления. В Средневековье же квалифицированные ремесленники начали производить одежду преимущественно на продажу. Совершенствовалась выделка, расширялся ассортимент тканей. Производство шерстяной одежды развивалось главным образом в Нидерландах. Фламандская одежда, вытканная в основном из английской шерсти, высоко ценилась итальянскими купцами. За ней они отправлялись по суше на северо-запад, переходили Альпы, где продавали шелка и специи. Самые крупные сделки совершались на ярмарках Шампани во Франции. Эти ярмарки на полпути между Фландрией и Италией стали центрами западноевропейской торговли. Венецианцы, наряду с представителями еще одиннадцати итальянских городов и областей, считались в Шампани желанными гостями, хотя самыми заметными, конечно, были торговцы с северо-запада Италии, особенно в начале XIII века, когда самый популярный маршрут через Альпы начинался у Павии и шел на северо-запад, через перевал Сен-Бернар (см. карты 6 и 7).

Традиционным местом перегрузки товаров, отправлявшихся вверх или вниз по течению По, была Феррара. Расположенная между двумя рукавами По и примерно в том месте, где река разливалась на несколько устьев, Феррара осуществляла военный контроль над нижним течением реки. Это делало Феррару потенциально опасным соперником – ведь она являлась центром транзитной торговли между Востоком и Западом. В XI–XII веках важную роль играли ярмарки, которые устраивались в Ферраре каждые полгода. Венецианцы, например, находили там покупателей для шелков, которые они ввозили из Константинополя. По мере оживления торговли в Западной Европе и развития промышленности Феррара получала все больше товаров с Запада. Туда постепенно перебиралось все больше купцов из Шампани.

Феррарские ярмарки посещали и немцы, которые обменивали свое полотно и металлические изделия на продукцию стран Востока. Характерной чертой промышленного развития Европы, особенно в Констанце и городах севернее современной Швейцарии, было производство льна. К XIII веку немецкие и итальянские льнопрядильщики научились выделывать и более мягкую ткань, называемую бумазеей; они вплетали в основу из льна уточную нить, состоявшую целиком или частично из хлопка, поставляемого из Леванта.

В обмен на хлопок, специи, благовония и другие статьи импорта немцы предлагали не только льняное полотно, но и серебро. В XII веке в сердце Германии были открыты крупные серебряные рудники, совершенствовались способы добычи серебра. Немецкие рудокопы проникли в другие регионы, где с успехом применяли свои достижения. Финансируемые купцами в таких городах, как Нюрнберг и Аугсбург, они наращивали выплавку меди, железа, а также золота и серебра. Ремесленники предлагали на продажу металлическую посуду, украшения и другие изделия. Металлы требовались не только в Италии, еще выше серебро и медь ценились в странах Леванта.

Венеция, вступившая в конкурентную борьбу с Феррарой за привлечение торговцев с той стороны Альп, обладала несколькими преимуществами, особенно для немцев. Венеция находилась ближе к относительно низким перевалам через Восточные Альпы. Немцы же переходили Альпы через перевал Бреннер, спускались к Вероне и далее следовали по реке Адидже к ее устью, впадавшему в Адриатическое море, лишь немного южнее Венецианской лагуны, с которой устье Адидже было связано каналами. Венецианцы всячески привлекали немцев и купцов из Заморья: они предлагали им хорошие условия проживания и складские помещения, а также снижали пошлины. Еще в 1228 году рядом с мостом Риальто для гостей из Германии построили постоялый двор – Фондако деи Тедески. Правда, немцы не имели права вывозить из Венеции свои товары морем, но большинство из них к этому и не стремилось. Они хотели другого: торговать в Венеции и приобрести широкий ассортимент товаров, которые можно было бы увезти домой, на свою сторону Альп. Такую возможность венецианцы охотно им предоставили. С развитием военного и торгового судоходства Венеция представляла собой все более привлекательный рынок для немцев. Венецианские корабли должны были везти в Венецию, а не в Феррару товары, загруженные в Палестине, Греции или других странах за пределами Адриатики. Колониальная империя, образовавшаяся в результате Четвертого крестового похода, в значительной мере увеличила масштаб торговли между Востоком и Западом, осуществлявшейся венецианскими кораблями и венецианскими купцами. После того как венецианские власти запретили своим кораблям разгружаться во всех адриатических портах, кроме Венеции, город постепенно превратился в единственный центр связи с другими регионами.

Власть Венеции укрепилась и в результате других мер. Те времена характеризуются соперничеством Священной Римской империи и папства; те и другие стремились не только к религиозной, но и к политической власти в Италии. В этих конкурентных войнах пострадали коммерческие интересы Феррары. Феррара оказалась неспособной даже отстоять право на разгрузку внутри своих стен товаров, проходивших по реке По. Венецианцы же, наоборот, упорно отстаивали свои права, дарованные им еще императорами из династии Каролингов. Договоры с Каролингами заключались в то время, когда Венеция вела преимущественно речную торговлю. Так, венецианцы могли беспрепятственно провозить через Феррару зерно и другие товары, купленные выше по течению. По договору 1230 года венецианские корабли освобождались от пошлин в Ферраре, если только не вставали там на якорь. Другие материковые города также выступали против каких-либо исключительных прав для Феррары. На реках Венеция выступала поборницей свободы торговли, которая прочнее связывала регион.

Естественно, свобода торговли заканчивалась там, где реки впадали в Венецианский залив. Там Венеция претендовала на монополию. Возможность диктовать свою волю в устьях По представилась в 1240 году, когда правитель Феррары занял сторону императора Фридриха II. Папе Григорию IX нужна была помощь венецианцев для того, чтобы подчинить себе город, который, как он утверждал, является частью папства. Венецианцы охотно откликнулись на просьбу папы о помощи и выслали флот, продемонстрировав свои навыки в ведении осады, сыгравшие такую важную роль во время Четвертого крестового похода. И все же решающим для победы стало восстание в самой Ферраре, поднятое семьей Эсте. Позже Эсте одобрили договор, по которому венецианцы получали право контролировать торговлю Феррары с адриатическим побережьем.

В первом пункте договора недвусмысленно утверждалось, что все товары, поступающие в Феррару морем, должны приходить из Венеции. В подтверждение серьезности своих намерений венецианцы даже выслали патрульную эскадру в устье По. В 1258 году они усилили контроль, построив крепость у самого южного устья По, игравшего важную роль для навигации, По ди Примаро. Крепость они назвали Маркамо («Морской зов»), потому что она находилась так близко к морю, что там в шторм слышен был шум прибоя. Крепость Маркамо стала символом венецианской власти. Венецианцы досматривали все корабли, идущие вверх по течению, дабы удостовериться, что те выгрузили все товары в Венеции.

Кроме того, по реке По ходили венецианские патрули. Эскадра из шести судов под командованием адмирала охраняли караваны, которые доходили до слияния По с Минсио у Мантуи. Еще одна эскадра поднималась вверх по Адидже до Леньяно, где у венецианцев также была крепость (см. карту 6). Эти речные патрули охраняли не только венецианцев, но также и купцов из Феррары, Мантуи и Вероны, следовавших в Венецию или из нее.

Важнейший рынок и его пределы

Каждый средневековый город стремился стать ключевым, центральным рынком для своего региона. Поэтому в окрестностях таких городов действовали правила, по которым товары, производимые в различных частях региона, везли на продажу в центральный рыночный город, где уплачивались налоги. Товары из других регионов тоже должны были ввозиться именно в центральный рыночный город, а не в какое-либо другое место в пределах региона. «Владычество в Венецианском заливе» было необычно лишь в том отношении, что венецианцы оказались необычайно удачливыми в приобретении торговых прав.

Это не означает, что Венеция монополизировала торговлю в том смысле, что изгнала из нее иностранцев. Наоборот, венецианцы привечали иностранных купцов и иностранные корабли и очень заботились об их надлежащем размещении и защите. Многочисленные иностранцы стали отличительной особенностью Риальто. Если не считать периодов войн, венецианцы привлекали в порт Сан-Николо суда своих конкурентов, даже пизанцев и генуэзцев; более того, они требовали, чтобы конкуренты заходили в порт Венеции, если они следовали на север Адриатики. Это не означало, что торговым судам из подчиненных городов, например Зары, запрещалось заходить в Венецию (исключение составляли периоды мятежей). Наоборот, они платили пошлины в том же размере, что и венецианцы. Но патрули, которых при необходимости поддерживали военные корабли, требовали, чтобы они обменивали свой товар только в Венеции, и ни в каком другом городе. Венецианский рынок был бы совершенно подорван, если бы флорентинцы возили ткани сразу в Зару и обменивали там на специи, которые Зара получала напрямую из Леванта. Однако Венеция требовала, чтобы товарообмен проходил на ее оптовом рынке, на Риальто, где венецианцы выступали в роли посредников и получали прибыль и от продажи тканей, и специй. Для усиления своего положения Венеция приняла закон, по которому товары, ввозимые в регион, должны были доставляться либо на венецианских судах, либо на судах страны происхождения того или иного товара.

Хотя венецианские торговые права часто отождествляются с их владычеством на Адриатике, Средняя и Нижняя Адриатика не подчинялись тем же коммерческим законам, что северная часть региона. Так, процветала прямая торговля между Далмацией, с одной стороны, и Апулией и Марке – с другой. Несмотря на все усилия, Венеции так и не удалось включить Анкону в сферу своего влияния. После ряда экспедиций, торговых войн и блокад Венеция в 1264 году вынудила Анкону принять венецианскую систему торговли применительно к товарообороту на севере. По договору определялись квоты на прямые поставки вина и масла из Анконы в Феррару и Болонью. Торговля же Анконы с Далмацией и Апулией оставалась относительно свободной. Анкона, как Равенна за 30 лет до нее, обязалась не конкурировать с Венецией в очень прибыльной отрасли – доставке «туристов»-паломников в Палестину. В результате паломников, которые садились на корабли в Анконе, завозили в Венецию. Чтобы еще больше ограничить прямую торговлю Анконы с Левантом, жителям Анконы запретили ввозить в Адриатику один из главнейших продуктов Леванта – хлопок. Они также должны были платить пошлину в размере 20 процентов за ввоз товаров из районов, расположенных за пределами Адриатики, но этот пункт договора практически не соблюдался. Анконе, как и Реканати, Фермо и другим городам региона Марке, предоставили очень выгодные таможенные привилегии в Венеции в обмен на права венецианцев экспортировать оттуда зерно, овечьи шкуры и вина. Поскольку эти товары, особенно вино, были их главными статьями экспорта, они частично зависели от Венеции в коммерческом отношении, потому что Венеция была их главным рынком сбыта. Впрочем, все эти города могли независимо от Венеции торговать с Далмацией; сохранив отношения со странами Леванта, Анкона всегда оставалась потенциально опасной соперницей.

Четвертый крестовый поход укрепил власть Венеции в Далмации, и этот регион также подпал под влияние венецианских законов. Самые важные города региона, Зара и Рагуза (современные Задар и Дубровник), были важными источниками припасов: из Зары поставляли продукты питания, из Рагузы – шкуры, воск, серебро и другие металлы, которые добывались в глубине материка, на Балканах. Оба города имели собственные торговые флотилии. Венеция не возражала против того, чтобы корабли из Зары и Рагузы ходили за пределы Адриатики или на юг за зерном и маслом. Зато, если корабли из этих городов направлялись на север или запад, в долину По, венецианцы требовали, чтобы погрузка и выгрузка товаров производилась в Венеции. В XIII веке трений с Рагузой почти не возникало, потому что Рагуза еще не начала конкурировать с Венецией за роль посредницы в торговле между Востоком и Западом. Товары, вывозимые Рагузой с близлежащих Балкан, в Венеции освобождались от таможенных сборов. Кроме того, Венеция предоставила Рагузе защиту против соседних славянских князей и пользовалась Рагузой как своей главной военно-морской базой в Нижней Адриатике. Зато Зара часто бунтовала: многие жители города предпочитали власть короля Венгрии, под покровительством которого они надеялись превзойти Венецию в доставке на север Италии товаров с Востока, ввозимых не только самими жителями Зары, но и пизанцами, генуэзцами и другими. «Провенгерская» партия в 1243 году возглавила мятеж, пятый в Заре. После его подавления Венеция управляла Зарой более жестко.

Поскольку Апулия была более плодородным регионом, чем гористая Далмация, она представляла гораздо большую важность с экономической точки зрения. Апулия служила не только житницей для Далмации, но и главным источником зерна, а также оливкового масла, сыра, соли, мяса и шерсти для венецианцев. В обмен Венеция поставляла в Апулию железо, медь, ткани и восточные товары, а также значительные количества золота и серебра, необходимых для покупки зерна. Правители Апулии, стремясь заручиться политической поддержкой Венеции, даровали венецианцам широкие экспортные права; в 1257 году они до такой степени признали владычество Венеции в Адриатике, что запретили жителям своей области вывозить произведенные там продукты в любое место севернее Анконы и Зары, кроме Венеции. Возможную конкуренцию со стороны Бари и других апулийских городов пресекли условием, по которому им запрещалось возить заграничные товары в Северную Адриатику. Это соответствовало желанию Венеции, чтобы все импортные товары ввозились на венецианских кораблях или на кораблях страны их происхождения.

Таким образом, венецианские законы в поддержку судоходства и договоры не только напрямую ограничивали торговые права жителей Анконы, Далмации и Апулии в «домашних» регионах и за границей, но и ограничивали их косвенно, перенаправляя потоки товаров к лучшему рынку сбыта – богатейшей части побережья Адриатики и долинам рек. Одновременно по этим договорам Венеция получала право контролировать большую часть товаров, ввозимых в Ломбардию, контроль над источником, который не зависел от стратегически расположенной крепости Маркамо.

Феррарская война

Примерно через два поколения после того, как вступили в силу венецианские законы в поддержку судоходства, ненависть и зависть со стороны соседних государств вылились в войну с Феррарой. Крепость Маркамо была расположена на торговом пути между экспортерами сельскохозяйственных продуктов в Романье – Равенной, Червией и Римини – и крупными городами Феррарой и Болоньей, которые во многом зависели от поставок продовольствия из Романьи. Маркамо использовалась не только для того, чтобы направить межрегиональную торговлю через Венецию, но и для того, чтобы внедрять венецианские законы и договоры, касавшиеся соли и зерна. Особую ненависть соседей возбуждало право Венеции на исключительные поставки продовольствия в неурожайные годы. Ломбардцы жаловались, что с помощью крепости Маркамо Венеция поработила всю Ломбардию.

В 1308 году Венеция перешла черту, попытавшись добиться не только коммерческого, но и политического подчинения Феррары. Казалось, что представился слишком удобный случай, чтобы упускать его. После смерти правителя разгорелась гражданская война между сыном покойного герцога, Фреско, и его братьями. Фреско призвал венецианцев на помощь, и те прислали ему войско, с помощью которого он захватил крепость Кастель Тедальдо, стоявшую у моста через По. Папа, бывший законным сюзереном города, послал к нему легатов, требуя его сдачи. Когда венецианцы предложили переговоры о признании папских прав как сюзерена, но отказались сдать крепость, папа поместил Венецию под интердикт и издал буллу об отлучении от церкви, что стало чрезмерно решительным жестом. Помимо запрета всех религиозных служб в Венеции, папа объявил всех подданных дожа свободных от присяги на верность, запретил любую торговлю с венецианцами и объявил все их имущество в любых местах конфискованным, а их самих разрешил продавать в рабство. Папа был французом и обитал в Авиньоне; хотя у него имелась собственная армия, с помощью которой он мог выгнать венецианцев из Феррары, по его наущению материковые соседи Венеции грабили венецианских купцов и отправили войска, которые успешно отбили Кастель Тедальдо.

Несмотря на поражение в Ферраре, Венеция не сразу подчинилась требованиям папы. Она по-прежнему патрулировала устья По. Когда в 1311 году вспыхнул мятеж в Заре (в шестой раз), восстание было жестоко подавлено, и власть Венеции над морем сохранилась. Венеция по-прежнему вела обширную торговлю, пользуясь преимуществами главным образом договоров с мусульманскими странами, хотя и отказавшись от притязаний на Феррару. Более того, Венеция обрела союзницу в лице Вероны, у которой имелись свои причины враждовать с папой. Положение Вероны на реке Адидже открывало путь в обход Феррары и папы. Венеция заключила договор с Вероной о строительстве канала между Адидже и По, достаточно большого, чтобы встречные суда не задевали друг друга. Канал предоставил бы возможность кораблям, которые раньше попадали в Ломбардию через устье По, ходить туда через устье Адидже, а в По входить выше Феррары по течению. Опасения, что конкурирующий маршрут уничтожит Феррару, стали решающими для папы, и в 1313 году он снял интердикт и аннулировал отлучение от церкви. Еще одним фактором стала готовность венецианцев немедленно поставить в Феррару зерно, в котором жители города очень нуждались.

С одной стороны, Феррарская война явно окончилась поражением Венеции, одним из тяжелейших в истории города, ибо венецианцам не удалось захватить Феррару, они понесли серьезные материальные потери и согласились выплатить папе контрибуцию в размере 100 тысяч дукатов (около 1/10 государственного долга Венеции). С другой стороны, в мирном договоре, по которому Венеция отказывалась от рытья канала, подтверждалось, что все товары, поступающие в Феррару из Адриатики, должны идти из Венеции.

Хотя к XIV веке все соседи в общем признавали власть Венеции в Адриатике, все понимали эту власть по-своему. Некоторые летописцы писали о венецианцах со смесью зависти и восхищения, они хвалили проницательность венецианцев и их готовность идти на личные жертвы ради славы и процветания родного города. Другие злорадствовали и обвиняли венецианцев в крайнем вероломстве, жадности и стремлении править другими. Сами венецианцы, по словам летописцев, считали, что они являются законными владыками Адриатики с незапамятных времен и получили право на власть, очистив Адриатическое море от пиратов и сделав его безопасным для судоходства.

На самом деле власть венецианцев была не такой всеобъемлющей и не такой давней, как они считали. Все Адриатическое море в самом деле называли Венецианским заливом, и венецианцы стремились охранять в нем порядок, изгоняли оттуда военные корабли, которые могли заходить в Адриатику лишь с позволения Венеции, и осматривали все торговые суда, заходившие в Адриатическое море, проверяя, ведется ли торговля в соответствии с венецианскими законами в поддержку судоходства и договорами. Однако это не означало, что Венеция стремилась стать центром торговли для всего региона. Во второй половине XIII века. Венеция направляла на свой рынок лишь товары, произведенные на берегах так называемого Венецианского залива и устья По. Потоки грузов севернее линии, соединяющей Анкону и Зару, контролировались не так строго.

Глава 7. Торговля с Левантом

За пределами Адриатики Венеции также пришлось отстаивать свои права. Значение понятия «владычество над морем» менялось от века к веку. Так, морское владычество Великобритании начиная с Наполеоновских войн и заканчивая Первой мировой войной можно назвать «стандартным» или «шаблонным». В эпоху парусного судоходства оно подкреплялось патрулями, способными охранять море во все времена года и размещавшимися в стратегических пунктах вдоль торговых путей, определявшихся в основном господствовавшими ветрами. С наступлением эпохи пароходов наличие расположенных в стратегических местах угольных портов и запрет на вход в них вражеским кораблям позволили британскому флоту бороздить моря, где находились как военные, так и торговые корабли противников. С вражескими военными флотилиями британцы вступали в бой, а суда нейтральных государств обыскивали, задерживали и захватывали. Власти другого рода, которую можно назвать нетривиальной, оборонительной, почти добилась Германия благодаря применению подводных лодок в годы Первой мировой войны. Власть второго типа не направлена на защиту своих судов; страна в таком случае добивается цели, если не допускает врагов к основным торговым путям.

Хотя в средневековой Европе ни одному военно-морскому флоту не удавалось добиться власти на обширном участке водного пространства, венецианцам на Адриатике это почти удалось. Их патрули на реках и около их устьев подкреплялись по мере надобности военными кораблями, достаточно прочными и быстрыми, способными подавить любое сопротивление. После стремительного взлета Венеции, вызванного завоеванием Константинополя, на плечи венецианцев легла большая ответственность – борьба с пиратством, особенно на Адриатике. Каждый год, не только в военное время, они регулярно направляли в море галерную флотилию, призванную охранять порядок. Естественно, такая флотилия сопровождала торговые корабли, которые направлялись в Апулию и Романью, а далматинские города, особенно Рагузу, использовала в качестве подчиненных баз. В 1330 году решено было выделить еще одну эскадру для поддержания порядка в Венецианском заливе. Была введена даже должность капитана залива, в обязанности которому вменялось следить за порядком на Адриатике в то время, когда основной военный флот вел боевые действия в Эгейском море или в Заморье.

Разумеется, у Венеции не хватало возможностей для того, чтобы организовать контроль над всем Средиземным морем, то есть не пускать туда врагов и в любое время добиваться безопасности судоходства для своих граждан и союзников. Ни Венеция, ни кто-либо из ее конкурентов не были в состоянии убрать врагов из моря. Им недоставало технических возможностей для установления эффективной блокады. Существовало несколько торговых путей, а рейсы осуществлялись короткими переходами. Суда, в силу своей конструкции и оснастки, не могли бесконечно охранять тот или иной порт в любую погоду, подобно тому как это делали британцы в конце XVIII века. Военным кораблям еще труднее было найти врагов, которые уклонялись от сражения, чем лорду Нельсону, когда он дважды пересекал Атлантический океан в поисках наполеоновского флота. И даже после сокрушительной победы победитель не мог эффективно заблокировать вражеский город. Он не мог помешать побежденным выслать новый флот, пусть и очень маленький, для быстрого набега на незащищенную точку или нападение на торговое судно.

В таких условиях тот вид «владычества на море», к которому могли стремиться венецианцы, главным образом заключался в способности охранять свои караваны торговых судов и посылать помощь в колонии, нанося потери торговле врагов или совершая набеги на его прибрежные города. После завоевания Константинополя Венеция организовала такого рода морское владычество в Восточном Средиземноморье. Так как главной заботой оставалось торговое судоходство, стратегическими базами становились порты, в которых собирались торговые флотилии или куда они заходили в поисках припасов и убежища.

Морские и сухопутные караваны

Самые важные порты для этих караванов определялись двумя направлениями торговли: в Романию и Заморье. В понятие Романия входили не только Пелопоннес и острова Эгейского моря, но и все соседние земли, бывшие частью Византийской империи. В понятие Заморья входили земли к востоку и юго-востоку от Эгейского моря, точнее, Кипр, Сирия и Палестина (см. карты 2 и 3).

В сфере торговли в Романии были заняты большая часть кораблей и купцов. Привилегии, дарованные венецианцам за помощь византийским императорам против норманнов, давали им право на льготное обращение; более того, по Золотой булле 1082 года они освобождались от всех пошлин в большинстве городов. Греки, исконные жители тех мест, платили 10 процентов пошлины, а венецианцы не платили ничего. Такое конкурентное преимущество обеспечивало прибыль венецианцам, поскольку они действовали на давних, налаженных рынках, где цены устанавливались расходами купцов-аборигенов, вынужденных платить пошлины, от которых венецианцы были освобождены. На некоторое время генуэзцы и пизанцы также получили льготные пошлины, но их не освободили от уплаты пошлин полностью. Когда в 1204 году образовалась Латинская империя Константинополя, освобождение венецианцев от налогов подтвердили и распространили на территорию всей империи. Генуэзцы и пизанцы получили подтверждение своих прежних привилегий как жест доброй воли со стороны венецианцев. Им была посвящена оговорка в договоре между венецианцами и Латинской империей: народы, находящиеся в состоянии войны с Венецией, будут изгнаны из всей Романии. При таких условиях нетрудно понять, что венецианцы были заинтересованы не просто в поиске в Романии товаров, которые пользовались бы спросом в самой Венеции и на Западе. Они стремились также перевозить эти товары из одной части Романии в другую. Так, венецианцы обосновались в Коринфе, чтобы возить товары Пелопоннеса, который венецианцы называли Мореей, в другие части Греции. Вино, масло, фрукты и орехи с греческих островов они доставляли в Египет, а назад везли зерно, бобы, сахар и т. д. Они вывозили во многие места шелк, которым тогда славились Спарта и Фивы. Но главной статьей в торговле в пределах Романии считалось снабжение Константинополя и вывоз его продукции. Даже после разграбления в 1204 году Константинополь по-прежнему оставался огромным по средневековым европейским меркам городом, где процветали многие отрасли промышленности и имелось большое население, которое нужно было кормить. Зерно в Константинополь поставляли частично из Фракии и Салоник, но главным образом из черноморских портов. Ранее изгнанные из Черного моря византийскими императорами, венецианцы после 1204 года вернулись туда. Некоторые обосновались в Судаке на восточном побережье Крыма, откуда они везли в Константинополь зерно, соль, рыбу, меха и рабов.

Лучшим местом для ведения торговли оставался, конечно, Константинополь. Благодаря своему местоположению он на время стал таким же центром венецианской государственности, как и сама Венеция. Тамошняя венецианская колония на протяжении всего XIII века была так велика, что по численности соперничала с поселениями вокруг Риальто. По легенде, появившейся много позже, сразу после завоевания Константинополя в 1204 году правительство Венеции провело официальную дискуссию о возможности массовой миграции и переносе правительства в Константинополь. И действительно, в течение нескольких лет венецианцы в Константинополе, возглавляемые избираемым ими верховным магистратом, действовали как Энрико Дандоло, не дожидаясь приказа из Венеции. Судя по всему, какое-то время венецианцы, проживавшие в пределах бывшей Византийской империи, в Константинополе и других местах, были столь же многочисленны и богаты, сколь и те, кто жили в окрестностях площади Риальто.

В то время как многие венецианцы обосновались в Романии и нажили состояние на торговле, а также на походах в Черное море и Египет, все большее значение приобретал товарообмен между странами Запада и Левантом. Западная Европа производила все больше шерстяных тканей и металлов, пользовавшихся большим спросом в Леванте; в обмен западноевропейцы покупали больше товаров, произведенных на Востоке. Из Романии в Венецию шел шелк-сырец, но главное – шелковые ткани и другие изделия искусных константинопольских ремесленников, квасцы, кармин (красная краска из Мореи), воск, мед, хлопок, зерно из разных портов, в зависимости от урожая, меха и рабы с Черного моря, сладкие вина с Греческих островов.

Навигация между Венецией и Романией устанавливалась по времени года; те, кто ходили в плавание одновременно, более-менее держались вместе, образуя то, что назвали караваном. В XIII веке такой караван обычно состоял из 10–20 таретт или других небольших кораблей (нефов), а также одного или двух больших «круглых» кораблей или нескольких галер для защиты. Один караван выходил в плавание весной и возвращался осенью; другой выходил в августе, зимовал за морем и возвращался весной. Расписание регулировалось законом: по своду морских законов 1255 года штурманы должны были производить расчет с матросами за два дня до конца июля. Караван должен был выйти из порта Сан-Николо к 15 августа. Возвращался караван не ранее следующей Пасхи или даже мая следующего года, не потому, что путь в Константинополь занимал так много времени (его можно было без труда совершить за два месяца в любую сторону), но из-за того, что корабли пережидали зимние шторма, и из-за того, что купцам нужно было долго пробыть в месте назначения, чтобы продать привезенный товар и найти груз на обратный путь. Кроме того, дополнительное время отводилось на куплю-продажу в попутных портах. Конечным пунктом назначения для судов был Константинополь, куда свозили товары из черноморских портов. Корабли регулярно заходили в порт Эвбею (Негропонте) на Эгейском море, где к каравану, возвращавшемуся из Константинополя, присоединялись суда помельче, ведшие торговлю в более мелких греческих портах. Пройдя мысы Малея и Матапан на южной оконечности Мореи, корабли заходили в Модон или Корон, где брали на борт продукцию этого региона. Там к ним присоединялись местные торговые суда из Мореи, а далее караван следовал на север, к Рагузе или Венеции (см. карты 3 и 5).

Второй по величине поток товаров направлялся в «заморские» государства, основанные крестоносцами. Для такого путешествия также собирали весенние и осенние караваны. Маршруты кораблей, отправлявшихся в дальнее плавание в Романию или «за море», совпадали до тех пор, пока они не огибали самые южные мысы Греческого полуострова, Матапан и Малею, которые часто были труднопроходимы из-за встречных ветров. Караван, отправлявшийся «за море», затем шел в Кандию, столицу Крита. Иногда, но нечасто туда же следовал и караван, отправлявшийся в Романию. Таким образом, Крит приобрел еще большую важность как промежуточная база для плавания в Заморье, чем для походов в Константинополь. Более того, Крит был не просто морской базой, но крупным поставщиком зерна, вина, масла и фруктов. Имения, принадлежавшие венецианской знати на Крите, с течением времени приносили своим владельцам неплохой доход. Перед тем как местное население подчинилось венецианским законам, пришлось подавить много мятежей; наместник, когда не был занят подавлением очередного мятежа, способен был послать от 4 до 10 галер в дополнение к венецианскому флоту.

От Крита караван уходил на восток; скорее всего, торговые суда заходили на Родос и Кипр, но их конечным пунктом был Сен-Жан-д’Акр (Акко, Акка) к северу от Хайфы, откуда начинается современная дорога от побережья к Цфату и Дамаску. Из всех портов, захваченных крестоносцами, Акко пережил самый бурный экономический рост, а после потери Иерусалима он стал столицей остатков Иерусалимского королевства. Некоторые паломники высаживались на берег в Яффа, расположенном южнее и ближе к Иерусалиму, но Акко оставался центром всех дел, которые велись крестоносцами, сборным пунктом караванов и местом, где сходились торговые пути, объединяющие богатства Азии и «острова специй».

Перец, корица, гвоздика, мускатный орех, имбирь тогда пользовались еще большим спросом, чем в наши дни, особенно для приправления мяса – ведь в то время не было холодильников. Европейцы в Германии, Фландрии и Англии могли себе позволить покупать больше специй и приправ, потому что они производили больше товаров, пользовавшихся спросом на Востоке, таких, например, как серебро, медь и шерстяные ткани. Итальянцы, служившие посредниками в такого рода обмене, получали прибыль благодаря тому, что в XIII веке заняли «перспективную нишу».

Карта 4

Одни продукты, пользовавшиеся спросом на Западе, поступали из самого Леванта, другие шли с Дальнего Востока. Тюки со снадобьями и специями привозили в Красное море индийские купцы. Красное море представляло собой самый короткий водный маршрут между Индийским океаном и Средиземным морем. Но поскольку речь шла об очень дорогих товарах, которые отмеривались фунтами, маршрут определялся не столько фрахтом (платой за перевозку груза на судне), сколько пошлинами, не столько стоимостью перевозки, сколько стоимостью охраны грузов, не столько природными, сколько политическими условиями. По многим причинам специи, которые попадали в Красное море из Индии, привозили в Джидду, порт Мекки. Все купцы были мусульманами, вера предписывала им совершать паломничество в Мекку. К северу от Джидды навигация по Красному морю становилась все более сложной, особенно в определенные времена года. Поэтому в Джидде караваны, везшие специи, разделялись (см. карту 4). Часть груза отправляли из Мекки на верблюдах. «Корабли пустыни» следовали через Медину по старому караванному пути, идущему на север через пустыню (вади) и пастбища к востоку от Иордании в Дамаск. Расположенный в плодородном оазисе на краю пустыни, Дамаск был крупным промышленным центром, славившимся как сталью, так и парчой, а также служившим местом отправления верблюжьих караванов. Для того чтобы попасть из Дамаска в любой из нескольких заливов Средиземного моря, хватало трех-четырех дней. Акко стал важнейшим из них с тех пор, как попал в руки христиан.

Другой «путь специй» вел в Акко с другой стороны, из Египта. Казалось, что проще всего попасть туда из Джидды можно по Красному морю, если дойти до Суэца, а оттуда – по Нилу в Каир. Однако чаще пользовались другим путем, который лучше контролировался египетским султаном. Караван доходил по суше до Эль-Кусейра, следовал к Нилу и спускался по реке от места чуть ниже первого водопада. Так или иначе, египетские маршруты проходили через Каир в портах, расположенных в дельте Нила, главным из которых была Александрия.

Египет привлекал венецианцев и других европейцев не только специями. В XII веке он служил главным источником квасцов, сахара, пшеницы и главным рынком древесины, металлов и рабов. Александрия была одним из самых оживленных портов в мире почти с самого своего основания, но с точки зрения капитанов итальянских судов у города имелось два неудобства. Одно было политическим: Александрия была хорошо укрепленной гаванью, заходя в которую купцы, члены экипажа и сами корабли попадали в полную зависимость от султана. Чтобы убедиться, что ни один корабль не покидает порт без его разрешения, мусульманский начальник порта приказывал по прибытии сдавать ему реи и рули. Второе неудобство было техническим и зависело от направления господствовавших ветров. Все лето там дул северо-западный ветер, попутный для кораблей, шедших в Александрию с запада. Зато выйти из Александрии на запад было затруднительно даже для галер, а для «круглых» кораблей попросту невозможно. Караваны могли отправляться в обратный путь лишь поздней осенью или ранней весной, когда из-за штормов походы делались еще опаснее. Торговые суда, выходившие летом из Александрии на запад, сначала брали курс на северо-восток или северо-северо-восток, как в свое время римские корабли, перевозившие зерно. Попутного ветра ждали на Кипре или в Сирии, откуда поворачивали на запад. При тогдашнем положении дел в навигации венецианское торговое судно, отправлявшееся из Александрии в Венецию, не слишком отклонялось от курса, когда заходило в Акко, где присоединялось к каравану.

В Акко венецианцы чувствовали себя почти как дома. В обмен на помощь крестоносцам после славной победы, одержанной при Аскалоне, венецианцы получили контроль над целой частью Акко, а также над близлежащим Тиром. Там имелось все необходимое, чтобы можно было продолжительное время жить на чужбине: своя церковь, свое консульство или правительственный центр, свой склад, своя особая печь, баня и скотобойня, возможно, даже свои мельницы для зерна. Вдобавок там было много венецианских дворцов или частных домов, достаточно больших, чтобы в них помещалась не только семья хозяев и их гости из Венеции, приплывавшие на кораблях, но и уроженцы Палестины или Сирии, с которых венецианцы брали плату за проживание. Многие из этих «дворцов» вмещали и мастерские, в них трудились нанятые венецианцами местные ремесленники, ткачи и стеклодувы. Венецианцам принадлежало много имений округ Акко и особенно вокруг Тира. Эти имения после захвата города с помощью дожа Доменико Микеле были дарованы Венеции как часть добычи по договору с крестоносцами. Окрестности Тира славились своими лимонами, апельсинами, миндалем и инжиром. Кроме того, в Сирии и Палестине производили хлопчатобумажные и шелковые ткани, а также сахар. Их вывозили с караванами, приходившими из Дамаска.

Почти все грузы, собиравшиеся в Акко, находились в руках уроженцев Леванта, ибо немногие венецианцы добирались до Дамаска. Кроме купцов-мусульман, среди них было много арабов-христиан и армян, а также евреев и греков, которые привыкли вести торговлю на восточной оконечности Средиземноморья, несмотря на бесконечные стычки и войны. Крестоносцы не брезговали грабежами, но обычно не трогали караваны, шедшие по Сирии или Палестине или вверх из Египта. Кроме тех периодов, когда армии крестоносцев напрямую нападали на Египет, венецианцы по-прежнему продавали египтянам древесину и металлы, что поражало вновь прибывших крестоносцев. Впрочем, такая торговля шла с позволения правителей Иерусалима, которым нужны были доходы. Конечно, продажа оружия врагу считалась противозаконной, но необработанные металлы и доски не всегда входили в перечень стратегических товаров, это понятие в Средние века было недостаточно четко очерчено.

Два каравана судов, один шедший из Романии в Константинополь, а второй – в Акко и Заморье (см. карту 3), привозили в Венецию не только продукты Восточного Средиземноморья, но и пользовавшиеся огромным спросом товары из Индии. Охрана таких караванов стала испытанием власти Венеции на море. После 1250 года Венеции пришлось столкнуться с активным соперничеством Генуи.

Генуэзское соперничество

Генуэзцы, начавшие экспансию позже венецианцев, находили добычу и прибыль сначала на западе Средиземноморья, которое по-прежнему представляло первостепенную важность в их коммерции, но не упускали и возможностей, открывшихся после Крестовых походов, и ходили «за море» еще более активно, чем венецианцы, которых сдерживали проблемы в Романии. Хотя по численности населения Генуя никогда не доходила до половины населения Венеции, в 1100–1250 годах город стремительно рос и установил по крайней мере номинальный контроль над всей Лигурией. Генуя претендовала на звание центрального рынка для всего побережья между Роной и Тосканой, то есть на то, чем являлась Венеция для всей северной Адриатики.

В то время как Венеция была отделена от материка лагуной, генуэзское побережье отделялось от материка горами, которые вырастали из моря. Однако Генуя была не таким сплоченным городом-государством, как Венеция; лигурийское побережье не настолько прочно срослось с генуэзской общиной. Представители генуэзской знати, даже лишенные власти, часто выражали открытое неповиновение городским властям, укрепившись в каком-нибудь убежище на гористом берегу. Соперничество между различными фракциями в Генуе было более непримиримым, чем в Венеции, и власть часто переходила от одной группы к другой, после чего побежденных отправляли в ссылку. Эти фракционные войны не мешали торговой экспансии; более того, изгнанники часто отправлялись в Левант, где наживали состояния. В середине века генуэзцы укоренились в Акко и Тире так же прочно, как и венецианцы, а в Сирии в целом действовали более активно, так как крестоносцы за оказанную им генуэзцами помощь даровали им обширные права в городах, расположенных севернее.

До 1250 года соперничество между Венецией и Генуей приглушалось их общей враждой с пизанцами, которые представляли для венецианцев большую угрозу в Романии, а для генуэзцев – в Западном Средиземноморье. Пиза была по преимуществу гибеллинским городом, то есть она поддерживала германских императоров в борьбе с папством. Генуей управляли в основном гвельфы, то есть она выступала на стороне папы, как и Венеция в то же время. После смерти Фридриха II в 1250 году партия гибеллинов во всей Италии ослабела, и Пиза отошла для венецианцев на второй план, в то время как генуэзцы становились все более опасными конкурентами в коммерческой сфере. В последовавших затем войнах на карту была поставлена прибыль, но войны подпитывались более ненавистью и тщеславием, чем экономическими расчетами.

Первая венецианско-генуэзская война была вызвана рядом стычек в Акко. Один венецианец убил генуэзца, генуэзцы разграбили венецианский квартал, затем возник спор из-за принадлежности монастыря на границе двух кварталов. В Европе папа и другие пытались стать посредниками; в Акко все различные фракции занимали ту или другую сторону. На сторону Венеции встали рыцари-тамплиеры и провансальские купцы, многие местные бароны заняли сторону генуэзцев. Когда летом 1257 года в путь отправился венецианский торговый караван, дож послал с ним военный флот, который счел достаточным для охраны. Командовал флотом Лоренцо Тьеполо, сын дожа и воин, уже прославившийся при усмирении Зары в 1243 году. Он разорвал цепь, которой генуэзцы перегородили бухту, сжег генуэзские корабли и захватил монастырь, ставший предметом спора. На следующий год Генуя прислала в Акко большой флот, но Тьеполо не терял времени даром и призвал подкрепление – отчасти с Крита, но главным образом из Венеции. Когда в июне 1258 года в окрестностях Акко появились генуэзцы, Тьеполо вышел им навстречу, чтобы принять бой, но генуэзцы, как ни странно, оборонялись так долго, что он сумел перейти на наветренную сторону и составить боевой порядок. Генуэзский флот был немного больше венецианского, 50 галер и 4 больших «круглых» корабля против 39 венецианских галер, 4 «круглых» кораблей и 10 таретт, но венецианцы наняли из числа смешанного населения Акко большое число матросов, которых привлекли хорошим жалованьем и ненавистью к генуэзцам. Венецианцы одержали сокрушительную победу, генуэзцы потеряли половину галер. Около 1700 человек было убито или взято в плен. Остальные бежали в Тир, и генуэзцы, которые в то время удерживали крепость в Акко, тоже бежали, когда увидели поражение своего флота. Венецианцы привезли на родину колонны из генуэзской башни в Акко и установили их в знак победы рядом с собором Сан-Марко.

Генуэзских пленников также отвезли в Венецию закованных в кандалы. Считалось, что они пригодятся в мирных переговорах. О том, чтобы продать их в рабство, не было и речи. Невольничьи рынки пополнялись в ходе войн против язычников, мусульман и еретиков; более того, войны и набеги с целью захвата рабов в некоторых случаях трудно было различить. Но граждане итальянских городов не продавали друг друга в рабство: пленных брали с целью получения выкупа или освобождали по условиям мирного договора. Пленников, захваченных в Акко, освободили по просьбе папы, в то время как венецианские купцы в Акко указывали на это обстоятельство выжившим конкурентам-генуэзцам. Они отказывали в праве захода в порт любому кораблю под генуэзским флагом.

Через три года после победы в Заморье Венецию постигла крупная неудача в Романии. Латинская империя, основанная в 1204 году, с самого начала была слабым образованием, неспособным противостоять грекам. Некоторые из соперников обосновались в частях бывшей Византийской империи и претендовали на звание подлинных преемников римско-византийских императоров. Михаил Палеолог, греческий император, чьи земли находились ближе всего к Константинополю, захватил столицу в июле, когда венецианский флот, бывший главным защитником города, находился в море. По возвращении флота венецианцы сумели лишь спасти соотечественников и последнего из императоров Латинской империи и доставить их в Эвбею.

Захват Михаилом Палеологом Константинополя стал большим шагом к его цели: восстановлению Византийской империи в границах до Четвертого крестового похода. Под угрозой оказались все колониальные владения Венеции в Романии. Можно было поэтому ожидать, что венецианцы предпримут отчаянную попытку вернуть Константинополь и восстановить Латинскую империю, но их четким действиям помешали два обстоятельства. Первым из них стала слабость императоров Латинской империи и отсутствие у беглого императора влиятельных родственников. Вторым стала война с Генуей, которая началась в Акко и перешла на территорию Романии. Михаил Палеолог, возможно, и не сумел бы удержать Константинополь, если бы Генуя ранее в том же году не заключила с ним договор о союзе. По этому Нимфейскому договору Михаил Палеолог обещал изгнать венецианцев, а генуэзцам даровать в Романии привилегированное положение, которым ранее пользовались венецианцы. В ответ генуэзцы обещали предоставлять свой флот в распоряжение Михаила, за его счет, в войне против Венеции и в его кампаниях по восстановлению Византийской империи. Как показали дальнейшие события, Михаил Палеолог завоевал Константинополь сам, без поддержки Генуи, и через несколько лет решил, что генуэзские корабли не стоят той высокой цены, которую они запрашивали. Но по Нимфейскому договору Генуя направила в Эгейское море флотилии, достаточно сильные, чтобы исключить возможность прямого нападения Венеции на Константинополь.

Надо сказать, что генуэзские военные эскадры не добивались больших успехов в сражениях. В 1262 году генуэзцы спрятались от венецианцев в гавани Салоник, они забаррикадировались так прочно, что венецианцы не посмели на них напасть. Призвав генуэзцев выйти и принять бой в открытом море, что генуэзцы делать отказались, венецианцы уплыли прочь. В 1263 году генуэзский флот, состоявший из 38 галер, охранявших поставки в Монэмвазию (Мальвазию), греческую крепость в Морее, встретил 32 венецианские галеры на пути в Эвбею. Битва, произошедшая далее при Сеттепоцци, окончилась явной победой венецианцев, так как из четверых командующих генуэзским флотом двое по-настоящему не участвовали в сражении, а оставшиеся двое лишились своих галер. Очевидно, генуэзский флот частично был укомплектован наемниками и частично находился под командованием адмиралов, больше заинтересованных в расплате со своими инвесторами. В 1264 году генуэзцы намеренно ввели венецианцев в заблуждение и бежали от них; в 1265 году они также уклонились от схватки. В 1266 году венецианцы напали на генуэзский флот у побережья Сицилии, в Трапани. Увидев, что венецианцы стремительно приближаются, генуэзцы испугались и попытались добраться до ближайшего берега. Во время бегства погибло несколько тысяч генуэзцев. Генуэзцы винили своего адмирала в трусости или утверждали, что команды были укомплектованы не урожденными генуэзцами, а сбродом, наемниками. В 1267 году генуэзский флот, осаждавший Акко, ушел без боя, едва на горизонте показались венецианские суда. Венецианцы явно преобладали во всех сражениях между главными флотами; в Акко в 1258 году, в Сеттепоцци в 1263 году и при Трапани в 1266 году.

Несмотря на морские победы, война обходилась венецианцам очень дорого. Они утратили торговые привилегии в Константинополе и других частях Латинской империи. Михаил Палеолог даровал генуэзцам район вокруг Золотого Рога, где, обосновавшись в большом количестве, они образовали свой пригород, который назывался Пера. Впрочем, Михаил не дал им всех привилегий, которыми ранее обладали венецианцы; в 1268 году он снова пустил венецианцев в Константинополь, хотя их война с Генуей еще продолжалась. Венецианские купцы возобновили торговлю в Константинополе, хотя уже никогда не занимали столь привилегированного положения, каким обладали до 1261 года.

Венеция страдала и от набегов генуэзцев. Даже в мирные времена суда часто ходили караванами для защиты от пиратов. Во время войны от них требовалось держаться вместе, хотя это должно было представлять трудность, учитывая разные мореходные качества галер, таретт и больших двух– или трехпалубных кораблей с треугольными парусами. Чтобы не распылять силы, в Акко посылали лишь один караван в год, а в Романии торговые суда доходили лишь до Эвбеи, где в случае угрозы к ним без особых усилий присоединялись подкрепления с Крита. Время отплытия и маршруты подробно оговаривались; торговым судам придавали сопровождение из 15–30 военных галер. Система работала вполне неплохо, и тогдашний венецианский летописец, Мартино да Канал, хвастал, что венецианцы посылают свои караваны, как обычно, в то время как генуэзцы осмеливаются пересекать море лишь украдкой, как пираты. Правда, да Канал не упомянул о том, что генуэзцы на самом деле вполне преуспевали и без военных конвоев. Некоторые их корабли, ходившие в одиночку или небольшими группами, захватывали венецианцы – после нападения Лоренцо Тьеполо на генуэзцев в Акко генуэзцы и венецианцы сражались всякий раз, как встречались на море, – но многие корабли проходили по маршрутам свободно. У венецианцев не было свободных галер, пригодных для нападений на торговые суда, поскольку все галеры были мобилизованы для сопровождения караванов. Тем временем в Генуе отдельные авантюристы вооружали галеры на свой страх и риск и выходили в море в поисках добычи. Например, три генуэзские галеры и дозорное судно напали в Эгейском море на отставший от каравана большой венецианский корабль, часовые на котором оказались не слишком бдительными. Генуэзцы захватили богатый груз и 108 пленников, из которых 42, в том числе Бартоломео Дзорци, поэт и трубадур, были представителями венецианской знати.

Система караванов, применявшаяся венецианцами, была невыгодна не только из-за того, что отвлекала для охраны военные галеры, но и потому, что караван, в силу своей «кучности», представлял собой удобную мишень для нападения. Если противникам удавалось победить в бою или отвлечь охранные военные суда и захватить караван, венецианцы несли еще большие потери, чем при поражении боевой эскадры. Так случилось в 1264 году, когда на венецианский караван напал генуэзский флотоводец Грилло. Венецианскому военачальнику, защищавшему идущий в Акко торговый караван, захотелось облегчить себе задачу. Он погнался за генуэзской флотилией, намереваясь уничтожить ее, и попал в ловушку. Корабли Грилло заходили в порты на юге Италии, где генуэзцы распускали слух, будто они направляются в Акко, но сами затем отплыли на Мальту. Венецианцы, пустившиеся в погоню за Грилло, поверили слухам, намеренно вводившим их в заблуждение, и отправились на восток, оставив Адриатическое и Ионическое моря без защиты. Вернувшись с Мальты на север, Грилло с шестнадцатью галерами захватил беззащитный венецианский караван в море вблизи острова Сазани. Караван состоял из одного очень большого «круглого» корабля, «Роккафорте», дюжины таретт и полудюжины других судов. После попыток отбиться, которые продолжались несколько часов, венецианцы с самым ценным грузом отступили на «Роккафорте» и продолжали защищаться от генуэзцев. Благодаря описанию сражения нам известен примерный состав караванов XIII века, а также становится яснее ценность «Роккафорте», крупного судна с высокими надстройками. Венецианцы избежали сокрушительного поражения, однако понесли очень тяжелые потери: они потеряли не только более мелкие корабли и большую часть груза, но и лишились возможности целый год вести торговлю с Заморьем.

Хотя в целом нападения на караваны оказывались не столь успешными, победа Грилло заставила венецианских флотоводцев удвоить осторожность. Военные галеры не отходили от охраняемых ими торговых судов. После нескольких лет войны оказалось, что охрана караванов – дело не такое прибыльное, как каперство. Венецианцы были готовы к миру, ибо их честь не пострадала, чего нельзя сказать о коммерции. Но генуэзцы не хотели мира, так как терпели одно поражение за другим и куда лучше преуспевали в «скрытой» войне, чем венецианцы, стремившиеся упрочить свое владычество на море. Мир заключили лишь в 1270 году, да и то во многом только потому, что королю Франции Людовику IX понадобился флот для задуманного им крестового похода. Он пригрозил Генуе: если ее подданные не перестанут нападать на венецианцев и грабить их корабли, он арестует генуэзцев, проживающих во Франции, и конфискует их товары. Однако в том случае, если генуэзцы предоставят свои корабли в его распоряжение, он сулил им торговые льготы. Заключенный мир по сути оказался лишь перемирием между ожесточенными врагами.

В течение следующих 25 лет генуэзцы продолжили свою стремительную экономическую и торговую экспансию. В Западном Средиземноморье они одержали решительную победу над Пизой, которая так и не оправилась после поражения своего флота при Мелории в 1284 году. После этого Генуя стала безраздельно властвовать в Тирренском море как в военном, так и в коммерческом отношении. Генуэзские торговые суда, ходившие через Гибралтар, доставляли левантинские специи и шелка в Брюгге и Англию, а назад везли шерсть и ткани. На Востоке генуэзцы особенно активно действовали в Черном море и Малой Азии. Хотя вытеснение венецианцев из Романии по Нимфейскому договору через несколько лет утратило свою силу, после восстановления Византийской империи венецианцы уже не занимали преобладающее положение во всей Романии. Благодаря своим колониям в Эвбее, на Крите, в Короне и Модоне и союзам с правителями южной части Пелопоннеса венецианцы получили преимущество на юге и западе Романии, зато генуэзцы прочно обосновались в ее северной и восточной частях. Процветала генуэзская колония Пера в Константинополе; еще один центр судоходства образовался на северном побережье Черного моря. Выбрав Кафу (Феодосию) из-за ее превосходной бухты, хорошо защищенной от преобладающих в том регионе северных ветров, генуэзцы превратили Кафу в опорный пункт для проникновения в Крым и в реки юга России. Кроме того, генуэзцы обосновались на острове Хиос, славившемся своей мастикой, а также в Фокее недалеко от Смирны (Измира), где находились очень ценные залежи квасцов. Благодаря своим колониям Генуя стала гораздо более мощной морской державой, чем предполагали ее собственные размеры.

Венеция в 1270–1290 годах также переживала рост. В результате общего роста благосостояния и численности населения Европы, а также благодаря тому, что Венеция занимала нейтральную позицию во время войны между двумя своими основными соперницами, Генуей и Пизой, она процветала. Французские текстильные мануфактуры и немецкие шахты наращивали производство и обеспечивали средства платежа за такие восточные товары, как шелка и специи, пользовавшиеся особым спросом у европейцев. В то же время рос и объем промышленной продукции самой Венеции. Республика старалась воспользоваться преимуществами, укрепляясь в качестве центрального рынка на Северной Адриатике.

Торговля с Левантом также постепенно менялась. Венецианцы меньше, чем раньше, занимались снабжением других крупных городов, таких как Константинополь и Александрия, сосредоточившись на увеличении грузопотоков, проходивших через саму Венецию. Впрочем, такое положение дел было характерно не только для венецианцев. Хотя по-прежнему можно было заработать больше денег, перевозя продукты из одной части Леванта в другую, Венеция все больше заменяла Константинополь в роли главного рынка сырья, поступавшего из многих частей Романии: вина, воска, масла, меда, хлопка, шерсти и шкур, а также в роли промышленного центра, откуда другие страны получали продукты.

Монголы и новые торговые пути

В книге сей я намереваюсь рассказать о разных диковинах и чудесах света, особенно же о частях Армении, Персии, Индии, Татарии и многих других провинций и стран, о которых будет сообщено в труде нашем ясно и по порядку, точно так, как Марко Поло, благородный гражданин Венеции, видел собственными глазами…

Пролог к «Книге чудес света», переведенной в елизаветинские времена

В поисках восточных товаров, которые отвечали спросу западных покупателей, и Венеция, и Генуя находили особенно привлекательным побережье Черного моря. Коммерческая значимость региона возросла после того, как он объединился с Китаем под властью монголов. Завоевания этих всадников-лучников на первой стадии отличались страшными разрушениями. В 1241 году они одержали победу над поляками и немцами, а в 1258 году разграбили Багдад. Но после того как их господство было установлено, монгольские ханы организовывали боеспособные армии, строили дороги и торговые фактории, собирали дань и вели торговлю от границ Венгрии до Японского моря. Они создали самую обширную империю своего времени. Великому хану, чья столица вначале находилась во Внешней Монголии, а позже была перенесена в Китай, подчинялись так называемые «малые ханы»; самым западным ханством считалась Золотая Орда, империя кипчаков. Кипчаки контролировали реки на юге России, куда в поисках припасов для Константинополя часто заходили не только венецианцы, но и греки, армяне, евреи и другие. На территории современных Ирана и Ирака образовалось Персидское ханство (государство Хулагуидов). Монгольское вторжение на юг, в арабский мир, остановило поражение, нанесенное персидскому хану в 1260 году новыми правителями Египта – мамлюками. Мамлюки оставались хозяевами Сирии, Палестины и торговых путей через Красное море, но государство Хулагуидов в Персии вело торговлю по суше между Персидским заливом и Западом. Одним из важных пунктов на этом пути был Айас к северу от границы с Сирией. Другим важным пунктом на западе считался город Трабзон на восточной оконечности Черного моря. Столица Персии, Тебриз, стала процветающим звеном в торговой цепи, которая вела из Айаса и Трабзона на остров Ормуз, расположенный между Оманским и Персидским заливами (см. карту 4).

Возможности, открытые благодаря монголам, можно продемонстрировать на примере Николо и Маттео Поло. Они принадлежали к числу тех венецианцев, которые, обосновавшись вначале в Константинополе, расширили свои дела на противоположном берегу Черного моря, в Судаке на южной оконечности Крыма. В 1260 году братья Поло решили исследовать коммерческие возможности и продвинуться дальше в глубь материка. Захватив драгоценности и другие товары, они верхом выехали из Судака в столицу Золотой Орды Сарай на Волге (неподалеку от современного Саратова). Как показали дальнейшие события, они очень вовремя уехали из Константинополя и оказались вдали от Черного моря. Братья Поло отправились в путь в июле 1261 года, а вскоре греки вернули себе Константинополь и призвали генуэзцев захватывать в плен венецианцев. Генуэзцы охотно откликнулись на призыв. Около пятидесяти венецианцев попали в плен, когда пытались бежать с Черного моря. Греческий император отнесся к пленникам как к пиратам: их ослепили и отрезали им носы. Можно лишь предполагать, что стало известно о произошедшем братьям Поло. Скорее всего, до них дошли сильно преувеличенные слухи. Впрочем, слухи являются достаточно весомым поводом к тому, чтобы не возвращаться назад тем же путем, каким они поехали в Сарай, хотя сын Николо, Марко Поло, называет совсем другую причину. Даже в Сарае им было не вполне безопасно. Если братья Поло были надлежащим образом информированы, то наверняка знали, что восстановленная Византийская империя на несколько лет стала связующим звеном в союзе Золотой Орды с мамлюками. Их союз был направлен против государства Хулагуидов и частично против Венеции. Как ни странно, захват Константинополя в 1261 году, ухудшивший венецианскую торговлю, положил начало открытию нового торгового пути и прославил венецианского путешественника.

Если, как оно, возможно, и было, Николо и Маттео знали о последних политических событиях, им наверняка было известно и о существовании торговых путей, которые проходили через земли хана Персии Хулагу. По крайней мере, они наверняка слышали о богатом городе Тебризе, куда купцы добирались либо через Трабзон, либо через Айас. Для того чтобы из Сарая, где находились братья Поло, добраться до Тебриза, они могли повернуть на юг на западном побережье Каспийского моря, как поступил один их предшественник. Однако этот путь для братьев Поло был закрыт из-за войны за Кавказ между персидскими ханами и правителями Золотой Орды. Поэтому из Сарая они отправились на восток, в Бухару, в Великую Турцию, которой тогда правил третий хан из Чагатайского улуса. Братья Поло рассчитывали вернуться на побережье Средиземного моря, отыскав путь, еще неизвестный жителям западных стран, который вел бы из Бухары в Тебриз. Если бы им удалось добраться до Тебриза, они нашли бы уже жившего там венецианца, Пьетро Вильони, а если бы они прибыли вовремя, их, возможно, вызвали бы засвидетельствовать его завещание. На документе, однако, нет подписей братьев Поло: в то время, хотя в Тебризе жили итальянцы, других венецианцев не было. Братья Поло могли бы надеяться вернуться из Тебриза на родину, в Венецию, тем же путем, каким попал туда Вильони, при условии, если бы они нашли «неизвестный путь» из Бухары в Тебриз.

Вскоре оказалось, что войны идут и между ханами Великой Турции, отчего все пути на запад были перекрыты. Братья Поло готовы были воспользоваться любым удобным случаем, и, проведя в Бухаре около трех лет, в течение которых выучили монгольский и фарси, они познакомились с представителем высшей монгольской знати, который отправлялся на восток во главе огромного каравана. Он вез подарки от персидского хана великому хану в Китае. Монгольский сановник пригласил братьев Поло сопровождать его, потому что великий хан никогда не видел христиан-латинян и, как им сказали, заинтересуется ими. Маттео и Николо проделали путь длиной 3 тысячи миль через горы, называемые «крышей мира» (Памир), через населенные оазисы Центральной Азии, в обход величайших пустынь. Наконец они добрались до монгольской столицы в Пекине. Другие жители Запада бывали в монгольской столице, когда она еще находилась в Монголии, но новый великий хан Хубилай перенес ее на юг, и братья Поло стали первыми жителями Средиземноморья, пересекшими Великую Китайскую стену.

Великий хан привык враждовать с мусульманами (он не забыл поражения, которое ему нанесли мамлюки), но о христианах он почти ничего не знал. После того как братья Поло провели какое-то время при его дворе, он послал их на запад как своих послов к папе, попросив, чтобы к нему прислали миссионеров, которые рассказали бы его подданным о христианстве. На обратном пути братья Поло наконец нашли путь, который вывел их через государство Хулагуидов в Персии к Средиземному морю в Айасе. Из Айаса они вернулись домой.

В 1271 году, когда братья снова отправились в Китай, с ними были два миссионера, которые, впрочем, почти в самом начале пути испугались и повернули назад. Зато они взяли с собой сына Николо, Марко, молодого человека, которому тогда исполнился 21 год. Марко приглянулся монгольскому хану, поступил к нему на службу и в течение следующих 20 лет неоднократно путешествовал в Китай и обратно. Он увидел цивилизацию, сильно отличавшуюся от его собственной и во многих отношениях достойную восхищения. Марко Поло видел большие города, огромное, в высшей степени организованное, государство, мир утонченного искусства, науки и придворных обычаев. На обратном пути Поло проследовали из Китая морем в Персидский залив, а затем через Персию в Трабзон. Вернувшись в Венецию, Марко Поло написал о своих путешествиях и о чудесах, которые он видел. Он стал легендарной фигурой. К тому времени, конечно, многие другие западные купцы уже нашли путь в «Катай». В 60-х годах XIII века отец и дядя Марко были первыми из тех, кто проложил путь на Восток – из Сарая в Бухару. В 90-х годах того же столетия другие венецианцы и многие генуэзцы воспользовались преимуществами относительно безопасных дорог, которые монгольские ханы держали открытыми. Однако других путешественников, также повидавших немало чудес, слушали не с таким интересом, как Марко Поло, который рассказал о своих путешествиях; конкуренты и завистники, которым надоело слушать о его «преувеличениях», называли его книгу «Миллионы Марко».

По легенде, вернувшись в свой венецианский дворец, который он покинул юношей, сорокалетний Марко Поло понял, что никто из соотечественников не узнает ни его, ни его родственников. Их рассказы считали выдумкой, пока они не распороли швы на своих кафтанах и оттуда не хлынули драгоценные камни. В самом деле, отец и дядя Марко Поло в основном торговали украшениями и драгоценными камнями, делая богатые подарки правителям новых стран по прибытии и получая ответные подарки в зависимости от ранга правителя. Обмен подарками оказался более прибыльным, чем обычная торговля. Драгоценные камни служили идеальным товаром для таких долгих и утомительных путешествий.

Самым важным среди торговых путей, открытых монголами и описанных Марко Поло, был путь через Персию к Индийскому океану. Пользовавшиеся огромным спросом специи из Индии и островов в Индийском океане могли теперь попадать в Средиземное море по другому пути – на тот случай, если закрытыми окажутся пути через Красное море. В то время как доступ к этому пути через Трабзон усиливал важность Черного моря, у пути, ведущего через Айас, также имелось много преимуществ. Он проходил через христианское царство Малая Армения и позволял купцам обходить как греческие владения, так и земли, которыми управляли мамлюки-мусульмане.

Путешествие в обход мусульманской территории приобрело особую важность после того, как египетский султан окончательно разгромил Иерусалимское королевство. В 1291 году пали Акко, Тир и Триполи. Папа римский запретил вести любую торговлю с подданными султана. Под запрет попали даже товары, не считавшиеся стратегическими. Скорее всего, торговлю продолжали вести контрабандой через Кипр, и все же единственным портом на материке, который был по закону открыт для христиан, оставался Айас; он сразу же стал важным пунктом назначения для венецианских судов, приплывающих в Заморье. Марко Поло находился там в торговой экспедиции, когда вспыхнула война между Венецией и Генуей; его посадили в генуэзскую тюрьму, где он по-прежнему рассказывал о своем пребывании в Китае. В тюрьме он нашел подходящего слушателя – своего сокамерника пизанца Рустикелло, который литературно обработал рассказы Марко в соответствии с модным в то время стилем, обеспечившим книге Марко Поло большую популярность.

Вторая Генуэзская война

После падения Акко «яблоком раздора» между Венецией и Генуей стал Айас. Перемирие 1270 года несколько раз возобновлялось, хотя взаимную ненависть подпитывали частые пиратские набеги, а также торговая конкуренция. И Венеция, и Генуя готовы были превратить отдельные конфликты в полномасштабную войну, так как оба города стремились изгнать соперника с Черного моря, что стало еще важнее после падения Акко. После Первой Генуэзской войны венецианцам снова разрешили торговать на Черном море; в 1291 году они заключили отдельный торговый договор с ханом Золотой Орды.

После одной особенно тяжелой стычки, в которой были ограблены несколько венецианских галер, венецианцы послали большой флот из военных галер с караваном, который в 1294 году отправлялся на Кипр и в Армению; очевидно, они надеялись повторить то, что они совершили в Акко в 1258 году. По пути венецианцы захватывали или уничтожали генуэзские владения на Кипре. Когда слухи о бесчинствах венецианцев достигли живших в Пере генуэзцев, те вооружили корабли и, призвав всех, кого могли собрать в Романии, направились в «заморские земли». К тому времени, как они догнали венецианцев, последние вышли из Айаса. У венецианцев было больше кораблей, они не ожидали нападения и шли с поднятыми парусами, отчего кораблям труднее было маневрировать. Кроме того, венецианские суда были нагружены товарами. Многие корабли сталкивались и разворачивались боком к носам вражеских кораблей. Генуэзцы одержали полную победу, захватив почти все корабли и весь товар.

Воодушевленные успехом, генуэзцы повели вторую войну не так, как первую. Теперь они, как венецианцы в 60-х годах XIII века, стремились побеждать в сражениях. В 1295 году генуэзцы вооружили крупнейший к тому времени флот, 165 галер, на которых насчитывалось 35 тысяч человек. Венецианцы также подготовили большой флот и провели мобилизацию, но не стремились к битвам. Генуэзский флот бросил венецианцам вызов и добрался до самой Мессины, но, прождав какое-то время, вернулся домой ни с чем. Разочарованные такими избыточными усилиями, генуэзцы начали сражаться друг с другом и в 1296 году никакого флота не выслали. Венецианцы же снарядили военную эскадру, которая совершала набеги на Перу, Фокею и Кафу. Противники не охраняли торговые караваны; и Венеция, и Генуя использовали свои флоты для того, чтобы нападать на колонии противника. Во Второй Генуэзской войне венецианцы пиратствовали не меньше генуэзцев, а венецианское правительство больше заботилось о том, чтобы вооружение, оплаченное ими, окупилось.

После нескольких неудачных попыток в 1298 году генуэзцы все же вынудили венецианцев пойти на рискованное морское сражение. Генуэзский флотоводец, Лампа Дория, бросил венецианцам вызов, напав на побережье Далмации. Два флота сошлись у острова Корчула (Курцола). Сражение стало самым крупным до тех пор между двумя соперниками: около 90 венецианских кораблей против 80 генуэзских, причем с обеих сторон в сражении участвовали хорошо вооруженные военные галеры. Летописи того времени сильно различаются в описании событий, но сходятся в одном: генуэзцы превосходили в искусстве судовождения, маневрировании и храбрости. Они захватили большинство венецианских галер и несколько тысяч пленников.

Победа в битве принесла генуэзцам не больше выгоды в войне, чем военные победы, одержанные венецианцами ранее. Потери Дории оказались такими большими, что он не смог следовать дальше и напасть на Венецианскую лагуну. В отсутствие блокады Венеция на следующий год оснастила новые эскадры. Более того, Доменико Скьяво, венецианский пират, командовавший несколькими кораблями, уцелевшими после битвы при Корчуле, поднял дух своих соотечественников, совершив неожиданный налет на саму Геную. Он хвастал, что бросал монеты с изображением святого Марка с волнолома Генуи. На следующий год Венеция и Генуя заключили мир на условиях сравнительного равенства.

Если Доменико Скьяво в самом деле мог бросать дукаты с волнолома в гавани Генуи, то только потому, что он использовал как базу близлежащее Монако, княжество, которым в 1297 году овладел Франческо Гримальди, глава генуэзских гвельфов. Семьи Дориа и Спинола, главы партии гибеллинов, захватившей власть ранее, довели аристократов-гвельфов до открытого восстания, конфисковав и продав их имущество. После поражения при Корчуле Венеция заключила союз с генуэзскими гвельфами в Монако. Именно боязнь внутреннего врага, гвельфов, а также уважение к власти Венеции заставили правителей Генуи согласиться с условиями мирного договора, согласованными в 1299 году.

По этим условиям Венеция признавала первенство Генуи на всей Генуэзской Ривьере, а Генуя признавала власть Венеции над ее заливом. По договору в случае любой войны на Адриатике ни один генуэзский корабль не имел права заходить в море, кроме тех, что следовали в Венецию. Венеция, со своей стороны, прекращала всякую поддержку гвельфов в Монако; после этого Гримальди сочли возможным нападать на венецианские торговые суда, как и на суда генуэзских гибеллинов. В договоре не упоминались ни Пиза на западе, ни византийский император на востоке. Венеция по-прежнему могла продолжать войну против греческого правителя, вылившуюся в ряд пиратских набегов, которые венецианцы начали еще во время Генуэзской войны. Оставался открытым вопрос о том, кому забирать львиную долю от растущего торгового оборота по ту сторону Черного моря. Сохранялось и соперничество Генуи и Венеции в Заморье. Судя по условиям мирного договора, снова можно сказать: сторона, выигравшая битвы, проиграла войну. В 1270 году генуэзцы не хотели заключать мир, потому что их «честь» оставалась неудовлетворенной, хотя их прибыль возросла. В 1299 году победы удовлетворили их гордость, зато пострадала прибыль.

Мирный договор оставлял нерешенными столько вопросов, что все зависело от того, как соперники воспользуются возможностями, предлагаемыми миром. Слабость внутренней политической организации Генуи, которая не давала ей в полной мере насладиться победами на море, ярче проявилась в следующем столетии. В конечном счете исход генуэзско-венецианского соперничества не сводился к превосходству в искусстве навигации или морских сражениях; после 1270 года Венеция такими преимуществами не обладала. Все решалось навыками в другой сфере – социальной организации, где генуэзцы и венецианцы обладали различными талантами.

Аристократическое государство

Глава 8. От герцогства к городу-государству

Мифы о Венеции необычайно живучи. Как писал Эмерсон, «время превращает в блистающий эфир прочную угловатость факта», однако мифы захватывают воображение и противоречат документальным данным. Некоторые мифы даже оказывались творцами реальности и выплавили историю Венеции.

Мифы и реальность в герцогстве

Самая древняя дошедшая до нас легенда связана с зарождением суверенной независимой Венеции. Стремление к целостности государства, к его высшей власти над всеми людьми и группами разительно отличает Венецию от таких итальянских городов-государств, как Генуя или Флоренция. Несомненно, такое стремление во многом выкристаллизовалось из привычек политического поведения, образованных в то время, когда Венеция входила в состав Византийской империи, ибо резкого разрыва с византийской традицией не наблюдалось. Но, как ни парадоксально, стремление к верховенству государства подкреплялось мифом об исходных независимости и самоуправлении. Другие итальянские города-государства позднего Средневековья теоретически признавали верховную власть императора или папы. Венецианцы же вовсе не стремились к тому, чтобы власть их правительства легитимизировалась некими верховными инстанциями. Они считали свое правительство легитимным и обладателем конечной власти, потому что оно выражало волю венецианцев, народа, который всегда был свободен, то есть независим от внешнего управления. Андреа Дандоло, дож и авторитетный летописец XIV века, игнорировал тот факт, что первым правителем Венеции был византийский чиновник, присланный в те годы, когда Венеция еще входила в состав Византийской империи. По версии Дандоло, в 697 году венецианцы из различных поселений и с островов в лагуне собрались по собственной инициативе. Представители знати и простолюдины якобы сами решили выдвинуть единого предводителя, герцога или дожа, заменившего собой чиновников, называвшихся трибунами, которые до того времени управляли отдельными поселениями.

Сознание независимости и суверенитета усиливал культ святого Марка. Другие итальянские города также подкрепляли свою автономию, выбирая себе того или иного небесного покровителя. Например, в Генуе особо почитали святого Георгия. Венеция отождествляла себя с евангелистом Марком. Дандоло начал свою хронику с рассказа о том, как святого Марка штормом вынесло в Венецианскую лагуну и он заложил в Аквилее храм, от которого образовалась венецианская патриархия. В легенде рассказывается о том, как святой однажды ночью нашел убежище на том месте, где впоследствии появилась церковь Святого Марка, и как он мечтал о том, чтобы на том месте построили храм в его честь. После того как два купца, вернувшиеся из торговой экспедиции в Александрию, сообщили дожу, что привезли мощи святого Марка, убеждение венецианцев в том, что евангелист Марк является особым покровителем Венеции, лишь укрепилось. Культ святого Марка стал символическим выражением их верности друг другу, их единства.

Характерно, что по прибытии в Венецию купцы отнесли святые мощи дожу, а не епископу или патриарху. Хотя венецианцы, как другие средневековые христиане, считали себя религиозной общиной, возводя свое происхождение, как показывают легенды о святом Марке, к христианским общинам, образованным самим апостолом на территории Римской империи, главой общины они считали не священнослужителя, а дожа. Храм святого Марка считался домовой церковью дожа; в нее и поместили драгоценную реликвию. Храм святого Марка не был кафедральным собором местного епископа, тот избрал для себя храм на острове Сан-Пьетро-ди-Кастелло. Позже остров Кастелло, занимавший видное место среди ранних поселений, превратился в захолустный квартал, населенный моряками, а центрами венецианской жизни стали районы вокруг площадей Сан-Марко и Риальто. Даже в церковных делах епископ Кастелло играл второстепенную роль; его затмевал патриарх. Как объясняется в главе 1, патриарх сидел вовсе не в самой Венеции, а в Градо, на краю Венецианской лагуны; там он считался преемником традиций прежнего Аквилейского патриархата. В большинстве средневековых городов до развития общинных институтов главой правительства считался епископ. В Венеции все было несколько иначе отчасти из-за сильной византийской традиции подчинения духовенства светской власти, а отчасти потому, что и патриарх не был епископом Венеции, и церковь Сан-Марко не считалась его храмом. Дож и государственные служащие олицетворяли богатство, подкрепленное благоговением перед мощами святого, и именно власть и славу венецианского государства символизировал лев святого Марка.

Еще один миф, полностью сформировавшись, вносил свой вклад в единство государства: поверье, что в Венеции нет противоборствующих партий, что все жители сообща трудятся на благо родного города. Этот миф расцвел в XVI веке, когда контраст между венецианским единством и частыми распрями в других местах был особенно разителен и потому перевешивал воспоминания о частых вспышках насилия в первые пять или шесть веков политической истории Венеции. Когда в IX–X веках дожи из семьи Кандиано укрепляли власть Венеции на севере Адриатики, они, кроме того, добивались и власти для своей семьи, пытаясь сделать Венецианскую лагуну наследственным владением. Пьетро IV Кандиано избавился от первой жены, чтобы жениться на сестре богатейшего итальянского князя, маркиза Тосканы. Он посылал венецианцев солдатами, чтобы те сражались в разных частях Италии за земли, бывшие ее наследством. Дабы укрепить свою власть, он пустил в Венецию иностранных солдат. Кроме того, он обращался за поддержкой к германскому королю Оттону. Дожу Кандиано противостояли влиятельные семьи, опиравшиеся на помощь Византии. В 976 году противники Пьетро IV Кандиано призвали толпу напасть на дворец дожа; отбитые стражей Кандиано, нападавшие подожгли стоявшие рядом строения. Пожар распространился по всему острову, входящему в состав города; в его огне погибли и церковь Святого Марка, и дворец дожа. Когда дож вынужден был выйти из дворца, чтобы не погибнуть в дыму и пламени, его вместе с маленьким сыном убили. То была самая яростная вспышка межкланового соперничества. Но и ранее многих дожей убивали или смещали. Пьетро IV Кандиано сменил первый представитель семьи Орсеоло, по приказу которого церковь Святого Марка была отстроена. Второй дож из семьи Орсеоло, Пьетро II, возглавивший блестящий поход на Далмацию в 1000 году, укрепил свое положение брачными союзами с царственными домами, но в годы правления его сына династию Орсеоло также свергли насильственным путем.

Тем временем междоусобицы продолжались. Представитель семьи Калоприни убил одного из Морозини. Какое-то время Калоприни пользовались некоторым покровительством Оттона II, но после его смерти Морозини убили трех братьев Калоприни. Эти происшествия показывают, что в X–XI веках Венеция так же страдала от междоусобных войн и тщеславных устремлений аристократии, как и прочие итальянские города-государства – и в Средние века, и в Новое время. Методичное подчинение отдельных амбиций, за что позже Венецией так восхищались, стало приобретенным качеством, а не следствием врожденных добродетелей. Неправда, что Венеция не знала кровавой борьбы партий; правда, что она нашла способы укротить соперничество.

Еще один миф о венецианском правлении появился гораздо позже, в последние века жизни республики; это своего рода противоположный миф, не способствовавший укреплению республики, а наоборот, внесший свою лепту в ее падение. Он рисует венецианских правителей тиранами-олигархами, правление которых поддерживалось обширной шпионской сетью, пытками и ядами. Этот миф с негативным значением породили испанцы, враги Венеции, в эпоху Контрреформации, однако он распространился в XVIII веке, когда в нем была доля истины, и использовался в пропагандистских целях. С его помощью якобинцы и Наполеон оправдывали уничтожение Венецианской республики. Забытый в своих крайних проявлениях, в более мягких вариантах этот миф до сих пор встречается во многих хрониках. В самом деле, в последние века существования республики Венецией управляли представители узкого круга семей – их насчитывалось менее сотни. Аристократы были уверены в своем исключительном праве управлять, принадлежащем им по рождению. Но приписывать более раннему времени аристократические и демократические убеждения XVIII–XIX веков – это уже современное мифотворчество.

Выборы дожа Народным собранием и необходимость народного одобрения основных законов приравнивались к тому, что мы сегодня называем демократическими принципами. Но когда ранние хроники или юридические формулы апеллируют к «народу» (populus), они имеют в виду все население или по крайней мере всех мирян (подобно тому, как в выборах епископа участвуют клирики и миряне); под «народом» вовсе не обязательно подразумеваются «простолюдины», в отличие от «аристократов». Некоторые семьи считались благородными благодаря своему богатству, военным заслугам, связям в церковных кругах и образу жизни. Хотя они не обладали четко очерченными юридическими или политическими привилегиями, выделявшими их из простолюдинов, они были лидерами политической жизни и в первую очередь считались представителями народа, то есть общины.

Две средневековые системы мышления способствовали приданию власти законный и правильный вид. Одна из них – так называемая «нисходящая теория», по которой вся законная власть передана Богом папе и императору, а уже они передают ее нижестоящим. По второй, «восходящей» теории законодательная и политическая власть находятся у общины; она может передать их тем, кого она назначает. В соответствии с этой теорией законные правители являлись представителями общины и отчитывались перед ней. Венецианцы склонялись ко второй теории. С ее помощью они подтверждали убеждение в своем суверенитете и независимости. Кроме того, с помощью этой теории они оправдывали ограничения, налагаемые на дожей, и даже их свержение.

С другой стороны, венецианцы верили и в библейские понятия о том, что всякая власть – от Бога. Давая присягу при вступлении в должность, дож открыто признавал, что победил на выборах не только благодаря собственным силе и мудрости, но и благодаря «милосердию Создателя, от которого зависит все». Он получал жезл и знамя, символы его должности, от святого Марка, что отражено на венецианских монетах. Считалось, что дож вступил в должность после того, как ему вручали знамя с алтаря в храме Святого Марка. Таким образом, «нисходящая» и «восходящая» теории частично накладывались друг на друга. Только народ, община, могли решать, кому стать дожем, и определять его полномочия; но власть, которую олицетворял дож, считалась не просто человеческой, но и отчасти божественной.

В IX, X и отчасти XI веках власть дожа была неограниченной. Позже его окружили советниками, однако он по-прежнему оставался символом единства и власти правительства. Кроме того, дож решал сугубо практические задачи: был командующим вооруженными силами, ведал международными отношениями, отправлял правосудие и руководил работой государственных служащих. В таком положении его нравственная власть как представителя и общины, и святого Марка добавляла убедительности и действенности исполнительной ветви власти.

Процесс ограничения власти дожа при помощи советников начался после переворота 1032 года, когда свергли династию Орсеоло. Вместе с новым дожем выбрали двух советников, ограничив тем самым практически монархическое правление, существовавшее при Кандиани и Орсеоло. Впрочем, советники, как оказалось, не играли такой важной роли: новый дож, Доменико Флабианико, был человеком совсем другого сорта. Он был «новым человеком», то есть происходил из семьи, которая прежде не занимала высокого положения, однако он нажил большое состояние на торговле шелками. Свою проницательность новый дож выказал также и в том, что мирно ограничил срок своих полномочий.

Такие люди, как Доменико Флабианико, в следующие два столетия становились в Венеции все более многочисленными. Сельскохозяйственный рост и общая экономическая экспансия в долине По, с одной стороны, и растущее владычество Венеции на море и ее коммерческие привилегии в Византийской империи, с другой стороны, позволили многим «новым людям» возвыситься до положения знати. В то время как основным источником богатства служили торговля и иногда пиратство, состояния наживались и теми, кто вкладывал средства в недвижимость в окрестностях Ривоальто. Аристократы, утверждавшие, будто их род происходит от трибунов, называли всех остальных представителей знати «новыми семьями», но на самом деле источники дохода у «старых» и «новых» семей были примерно одинаковыми. Все они активно наживались на морской торговле и войне, все покупали землю, когда могли, и все конкурировали за пост дожа и влиятельные посты среди советников дожа.

В соответствии с «восходящей» теорией власти, теоретически высшим органом власти в средневековой Венеции выступало общее народное собрание (Concio или Arengo). На этом общем собрании происходили выборы дожа и принимали новые законы, но ходом таких собраний, естественно, управляли влиятельные семьи. В описании выборов дожа, сделанном в то время, подчеркивается инициатива ведущих представителей знати, а также божественное вдохновение, которое считалось важнейшей частью процесса выборов. После известия о смерти дожа в 1071 году венецианцы на лодках и барках прибыли со всех островов лагуны. Они собрались между кафедральным собором епископа на острове Кастелло и монастырем Сан-Николо на Лидо. В церкви и монастыре молились за то, чтобы Бог даровал венецианцам способного дожа, одобренного всеми. Внезапно в толпе послышались крики: «Мы хотим и выбираем Доменико Сельво!» Толпа знатных горожан тут же выдвинула его вперед на барке, которая проследовала к собору Святого Марка во главе лодочной процессии; от весел вода вспенилась. Слышались одобрительные крики. Духовенство затянуло благодарственную молитву. Зазвонили колокола на Кампаниле. Скромно войдя в храм, вновь избранный дож взял с алтаря свой жезл, а затем отправился во дворец, чтобы принять присягу на верность от собравшихся горожан.

В толпе знатных горожан имелись люди, привыкшие выступать советниками дожей. С ростом населения и транспортных потоков появилась необходимость в том, чтобы у каждого дожа имелась группа приближенных, которая помогала бы ему править. До того как советники объединились в органы власти с четко очерченными полномочиями, сроками и условиями службы, они были просто опытными, мудрыми людьми, с которыми советовался дож. Иногда таких советников бывало немного; их число росло, если требовалось решить какой-либо важный вопрос. Позже, в середине XII века, эти люди стали представлять Венецианскую коммуну, то есть весь город-государство. Наряду с дожем они руководили всей общиной. Особенно ярко они представляли стремительно растущий район Ривоальто, ставший центром того, что мы сегодня называем Венецией, и считали Ривоальто главным из всех поселений Венецианской лагуны. Некоторые первые дожи считали свою власть эквивалентом монархии, то есть относились к ней как к личной или семейной собственности; начиная со второй половины XII века их обязали относиться к своему посту как к символу доверия общества и не слишком выделяться среди своих советников – то есть считать себя всего лишь одним из служащих города-государства, хотя и ее главой.

Дожи в городе-государстве

В процессе становления города-государства Венеция переживала те же процессы, что и другие города на севере Италии в тот же период, но Венеции удалось создать более сплоченную общность граждан. В Падуе, Милане и Флоренции города-государства возникали в результате борьбы за власть с епископами или феодальными князьями. Венецианская коммуна стала продолжением института дожей под новым названием, и ее структура постепенно менялась. Еще долго после того, как возникло понятие «коммуна», которым пользовались официально, дож продолжал выступать от лица государства, отправлять правосудие и заключать договоры. Сознание групповой верности и государственного суверенитета, которые ранее сосредотачивались на доже и на святом Марке, укрепляли верность граждан своему городу-государству.

Важным этапом, призванным продемонстрировать эту общую верность, стал 1172 год, когда в Венецию из Византии вернулся флот под водительством дожа Витале II Микеле. Вместо ожидаемой богатой добычи корабли привезли в город бубонную чуму.

К тому времени дожами почти целое столетие были представители семьи Микеле – в течение 62 из последних 76 лет, если включить в число Микеле одного зятя. Витале II Микеле поссорился со своими советниками из-за того, что стремился продвигать на высшие посты своих сыновей и племянников. После катастрофического исхода его морской экспедиции население было настроено против него; кроме того, он не прислушался к своим советникам, когда имел дело с византийским императором. Народное собрание было настроено так враждебно, что дож в поисках укрытия бежал в церковь Святого Захарии. Его убили на пороге храма.

События 1172 года стали решающими из-за действий советников дожа, которые затем взяли власть в свои руки, и в целом из-за отношений в группе патрициев, которые и властвовали в Венеции на протяжении следующих двух поколений: Себастьяно Дзиани и его сын Пьетро, Энрико Дандоло и его сын Раньери. Они следовали тому принципу, что дож не должен действовать вопреки советам своих советников. Витале II Микеле по традиции относился к своему посту как к своего рода личной монархии, пусть и выборной. Его преемники относились к посту дожа как к республиканской государственной должности; они работали сообща, даже когда кому-то из них приходилось отойти в сторону и позволить избрать на высшую должность соперника. В процессе трансформации роли дожа исходные изменения 1172 года оказались не столь решительными, сколь успехи первых лиц Венеции в следующем столетии и их самоограничение.

Если и можно упомянуть реформу, сыгравшую решающую роль в преобразовании власти, то следует отметить создание в 1172 году официального отборочного комитета, который предлагал кандидатуру нового дожа. Группа мудрецов (sapientes) действовала в роли советников дожа еще с 1143 года; судя по всему, советники устраивали так, что, когда граждан призывали выбирать дожа, первые лица уже знали кандидатов. После 1172 года остался лишь один официальный отборочный комитет, который и выдвигал единственную кандидатуру. С помощью этого комитета руководители города-государства, вставшие у власти после ниспровержения Микеле, вначале убеждались в том, что человек, которого предлагают в дожи, будет действовать с ними сообща, то есть подчиняться решениям своих советников.

Первыми двумя, выдвинутыми этим официальным комитетом, стали представители богатейших, а может быть, и самых богатых венецианских семей – Себастьяно Дзиани и Орио Мастропьеро. За несколько лет до выборов, когда Венецианская коммуна занимала деньги у двенадцати виднейших горожан под залог прибыли от рынка Риальто, Себастьяно Дзиани и Орио Мастропьеро внесли по 1/6 части нужной суммы каждый. Большинство членов этого консорциума кредиторов принадлежали к «старым семьям», происходившим от трибунов, но Дзиани и Мастропьеро были относительно новыми фамилиями. Сказочное состояние Дзиани было собрано Себастьяно за годы торговли на Востоке и с помощью вкладов в коллеганцы, вроде тех, что делал Романо Майрано. Далее его благосостояние увеличивалось с помощью займов под залог недвижимости. Позже подобные операции станут считаться ростовщическими. Себастьяно Дзиани можно считать основателем славной площади Сан-Марко, ибо он завещал городу ряд строений, которые приобретал по одному; затем эти строения снесли, чтобы расчистить вид перед собором. В 1172 году ему было уже за семьдесят; он служил во многих важных посольствах, а его сын Пьетро усердно пополнял семейное состояние.

Укрепляя новый режим, Себастьяно Дзиани проявил себя таким же успешным политиком, как до того дельцом. Он доказал престиж своего поста, казнив убийцу своего предшественника, которого летописцы назвали «безумцем», умолчав о смене власти, вызванной его поступком. И хотя Дзиани был первым дожем, официально выдвинутым отборочным комитетом, он первый привлек простолюдинов к участию в церемонии инаугурации; рабочие Арсенала пронесли его по площади на плечах, а он разбрасывал в толпу монеты. Себастьяно Дзиани укрепил международный престиж венецианского дожа и города-государства в целом. Он так повел международные дела, что пользовался доверием и папы, и императора Священной Римской империи одновременно, несмотря на то что те долгие годы враждовали друг с другом. Он договорился, что папа и император приедут в Венецию, где заключат перемирие. Знаменитая встреча императора Фридриха Барбароссы и папы Александра III в 1177 году с венецианским дожем, суверенным независимым властителем, выступившим в роли миротворца, стала кульминацией карьеры Себастьяно Дзиани. Следующей весной он умер в монастыре, куда удалился за несколько дней до своей кончины.

Его преемник, Орио Мастропьеро, также сложил с себя полномочия дожа до смерти – либо из-за слабого здоровья, либо потому, «что так хотели венецианцы», как пишет хронист, хотя его правление, пусть и не столь блестящее, как правление Себастьяно Дзиани, все же в целом можно назвать успешным.

В следующий раз выбор комитета пал на представителя одного из самых старинных семей, Энрико Дандоло, который, став дожем, возглавил Четвертый крестовый поход и получил для себя и своих преемников титул правителя 3/4 Романии. Методы его правления доказали: хотя дож Венеции не имел права поступать наперекор советникам, он мог быть таким же властным правителем, как любой король, особенно если лично возглавлял флот и приводил его к победе. Лидерские качества Энрико Дандоло проявились не только в военной области, но и в области экономики. Он отчеканил первые знаменитые венецианские монеты, большие серебряные пенни, или гроссо, из серебряных слитков, которыми с ним расплатились крестоносцы. Таким образом, он создал средство платежа за продукты и импортные товары с Востока. Поскольку гроссо не менял веса и пробы, он укрепил репутацию Венеции и способствовал росту бизнеса.

Завоевание крестоносцами Константинополя в 1204 году безмерно увеличило богатство и власть венецианской знати. Так как Византийскую империю можно было грабить всем, кому не лень, венецианцы очутились в выгодном положении и захватили доходные участки земли. Их владения подчинялись либо Венеции, либо императору Латинской империи Константинополя. Так, на Крите было пожаловано 200 поместий венецианским патрициям и простолюдинам. Более обширные владения получили те венецианцы, которые участвовали в завоевании островов в Эгейском море, а затем император Латинской империи оставил земли за ними. Первым из них стал Марко Сануто, зять Энрико Дандоло. Еще несколько венецианских семей, владевших островами в Эгейском море, считались вассалами Сануто. Рост престижа должности дожа, вызванный прекрасными поступками Энрико Дандоло, уравновешивался ростом престижа многих патрицианских семей.

В тот период важную роль сыграл и сын Энрико Дандоло, Раньери. Уходя в Крестовый поход во главе венецианского флота, дож убедил венецианцев в его отсутствие принять своего сына как вице-дожа. В должности заместителя дожа Раньери, вне всякого сомнения, был пустышкой; он отвечал за составление и улучшение свода венецианских законов. Но после смерти отца Раньери добровольно отошел в сторону и руководил выборами Пьетро Дзиани. Готовый занять второе место при новом доже, Раньери стал командующим флотом, и его отправили довершить захват Кипра. Раньери убили в сражении. Всю жизнь находившегося в тени своего отца Раньери Дандоло, как правило, не включали в перечень героев венецианской истории. Его имени нет в списке дожей, но его следует внести в число тех, кто поддерживал линию поведения, способствовавшего жизнеспособности венецианской политической системы. Люди, не ставшие дожами, но безропотно отошедшие на второй план, не менее важны, чем те, кто успешно исполнял обязанности первого лица государства.

Пьетро Дзиани успел значительно преумножить состояние, унаследованное от отца Себастьяно; он делал богатые подарки различным церквам и монастырям. Его щедрость способствовала росту его популярности, и в годы между смертью его отца в 1178 году и до его избрания в 1205 году он занимал много высоких постов. За свое двадцатичетырехлетнее пребывание на посту дожа он укрепил позиции Венецианской республики в Романии: урегулировал к взаимному удовлетворению отношения обширной венецианской колонии в Константинополе и самой Венеции, прочно утвердил позиции в Эвбее, захватил и колонизировал Крит, увеличил сбор урожая на Корфу, закрепил за Венецией Корон и Модон и подтвердил власть республики в Далмации. Его многочисленные успехи способствовали росту его престижа у современников, из многих стран к нему присылали посольства для переговоров о союзе с Венецией. Пьетро Дзиани обладал способностью выслушивать долгие речи с закрытыми глазами, но затем четко и ясно формулировал все, что было сказано. Подобно своему отцу, он не умер на службе; последние годы он провел в фамильном дворце.

Пьетро Дзиани избрали дожем почти единогласно, но при выборе его преемника в 1229 году голоса членов отборочного комитета, которых насчитывалось сорок, разделились поровну. Двадцать человек голосовали за Марино Дандоло, племянника Энрико Дандоло, который вместе с дядей принимал участие в завоевании Константинополя и затем стал правителем острова в Эгейском море, и еще двадцать выступали за Джакомо Тьеполо, захватившего Крит, а после служившего губернатором (bailo) константинопольской колонии. После того как бросили жребий, спор решился в пользу Тьеполо. Марино Дандоло согласился с таким результатом. Но когда новый дож приехал засвидетельствовать свое почтение старому Пьетро Дзиани, последний отказался его принять. Этот эпизод, о котором нам известно из сохранившейся семейной хроники, усилил раскол между партией, возглавляемой Тьеполо, и представителями старейших фамилий, объединившихся вокруг Дандоло.

Джакомо Тьеполо прославился тем, что систематизировал венецианские законы в пяти томах законодательных актов (Statuti). Кроме того, он издал отдельный свод морских законов, засвидетельствовавший высокий статус, которым обладали в то время моряки торгового флота.

И Пьетро Дзиани, и Джакомо Тьеполо воспользовались своим положением и заключили выгодные брачные союзы. Они породнились с правителями соседних стран, Сицилии и Рашки (средневекового сербского государства). Преемник Тьеполо, дож из семьи Морозини, по браку породнился с королем Венгрии. Подобные союзы обеспокоили советников, позже их запретили особой поправкой к присяге на верность дожа.

Невозможно было помешать удачливому дожу укрепить статус своей семьи, гревшейся в лучах его славы. И все же венецианцы пробовали ограничить возможность злоупотреблять своим положением как для личной выгоды, так и для выгоды своих родных. К присяге каждого нового дожа добавлялись все новые ограничения. Эти присяги (промиссиони) отражают неуклонное ограничение власти и свободы действий дожа. После смерти дожа назначался специальный комитет, в задачу которого входил пересмотр текста присяги перед вступлением в должность нового дожа. Позже назначали еще один комитет, который рассматривал достоинства и недостатки покойного дожа. Если тот незаслуженно принимал подарки, его наследникам приходилось платить компенсацию. Кроме того, наследники штрафовались за все злоупотребления своего покойного родственника, оговоренные в тексте присяги.

Подобные действия подчеркивали, что должность дожа утратила всю свою квазикоролевскую сущность. Дополнения к присяге дожа значительно ослабляли его власть. Некоторые выдающиеся венецианцы, избранные дожами после 1172 года, прославились тем, что смиренно соглашались с ограничениями. Кроме того, они мудро руководили государством; в ту эпоху дож как глава Венецианской республики еще сохранял за собой значительную власть.

Конституционная структура

В Венеции не было единого письменного документа, олицетворявшего бы собой, подобно конституции Соединенных Штатов, основной закон, которому должны были соответствовать все остальные законы. В древности ближе всего к такому документу была присяга дожа. Позже основные законы также можно найти в статутах, в верности которым клялись государственные сановники, в частности советники дожа. Наверное, о венецианской конституции можно говорить в том же смысле, как о британской конституции: хотя она не зафиксирована ни в одном документе, ее можно найти в отдельных законах и отчасти в традициях, которым следуют изначально. Обычаи и традиции играли не менее важную роль при определении властных полномочий различных органов власти в Венеции. Хотя эти властные полномочия менялись, процесс шел постепенно в течение приблизительно 600 лет. С несколькими дополнениями и одним исключением основные линии, четко различимые уже в XIII веке, сохранялись до 1797 года.

Центральные органы власти образовывали своеобразную пирамиду. У ее основания находилось Народное собрание, Генеральная ассамблея, а на вершине – дож. Между ними находились Большой совет, Совет сорока и сенат, а также Совет дожа. Недоверие к единоличной власти вынудило венецианцев полагаться на комитеты и советы. Даже в юридической системе приговор выносился не отдельным судьей, но несколькими судьями, действующими сообща. Для утверждения силы закона каждый комитет или совет проверялся другим комитетом или советом, пусть даже за счет некоторой исполнительной действенности. Таким образом, настояв на разделении власти между различными составляющими пирамиды советников, венецианцы не разделяли власть на исполнительную, законодательную и юридическую ветви.

Конституционная пирамида

Генеральная ассамблея обычно собиралась не на лодках, как во время выборов дожа Доменико Сельво 1071 года, а на площади Сан-Марко. Ее созывали лишь для того, чтобы утвердить основные законы и одобрить кандидатуру дожа, выдвинутую отборочным комитетом.

Большой совет, ставший в XIII веке центром власти, составлялся тщательнее и действовал в соответствии с более строгими правилами. На Большом совете избирались все магистраты и члены всех остальных советов, а также разбирались споры между ними. Большой совет принимал законы, назначал наказания и даровал прощение. Важные сановники, например советники дожа, считались по своему служебному положению постоянными членами Большого совета; вместе с ними в Большой совет входило 300 или 400 человек. Грубо говоря, Большой совет включал всех самых видных граждан Венеции – и отдельных представителей не столь важных семей, которые попали туда потому, что кто-то счел их перспективными.

Такой многолюдный орган власти был слишком неповоротливым для повседневных дел и дебатов. Эти функции исполнялись советами промежуточного размера, самым важным из которых на первых порах был Совет сорока (Quarantia). Совет сорока исполнял обязанности апелляционного суда и в то же время отвечал за представление в Большой совет законов, касавшихся монетной системы и финансов. Позже Совет сорока затмил сенат (Consilium Rogatorum или Consiglio dei Pregadi). Сенат вначале представлял собой комитет из шестидесяти человек, которые должны были готовить законы, касающиеся торговли, отправки посольств и передвижения флотов. Совет сорока и сенат действовали совместно, когда это казалось приемлемым, но в XIII веке Совет сорока занимал главенствующее положение, и три человека (капи), стоявшие во главе его, соперничали по значимости с советниками дожа.

Почти у самой вершины власти находился Совет дожа, который инициировал почти всю деятельность остальных советов, в то же время будучи обязанным повиноваться их решениям. После 1178 года советников дожа насчитывалось шесть, по одному для каждого прихода, или сестьери, на которые делился город. В должности они, как правило, пребывали в течение года, а иногда полугода; запрещалось перевыбирать их до тех пор, пока не истекут два года после предыдущего пребывания в должности. Советники собирались под председательством дожа и в присутствии трех глав Совета сорока, имевших право голоса по многим вопросам; они также могли исполнять функции действующих советников дожа в случае их отсутствия.

Эти десять человек – дож, советники дожа и главы Совета сорока – составляли то, что получило название Синьория; в узком смысле слова они представляли собой правительство. Возглавляемые дожем, они предпринимали срочные меры во время кризисов, вырабатывали предложения и направляли их в надлежащие советы, заботились о том, чтобы выборы более мелких государственных служащих проходили в соответствии с установленными правилами, а чиновники надлежащим образом исполняли свои обязанности. На их ответственности было также исправление правосудия. Сам дож, сопровождаемый советниками, обязан был периодически посещать суды и выслушивать жалобы на неправедные решения.

В начале XIII века Синьория назначала капитанов галер и флотоводцев, а в Большом совете выдвигала кандидатуры членов других советов и комитетов. Позже последнюю функцию передали специальным отборочным комитетам, а флотоводцев стали выбирать в Большом совете. По мере того как множилось количество дел, многие функции, когда-то исполнявшиеся советниками дожа, передавались другим, но Совет дожа оставался центром, объединяющим исполнительную власть. После смерти главы государства шесть советников дожа инициировали процедуру по выбору нового дожа, они вносили в нее изменения, которые считали желательными. В промежуточный период главой Венецианской республики считался старший советник дожа, именно он возлагал на голову вновь избранного дожа окончательный символ его положения – шапку-колпак («корно дукале»), заменявший собой корону.

В числе прочего, советники дожа обязаны были следить, чтобы дож действовал в соответствии с решениями, принятыми большинством членов Совета дожа или большинством Большого совета. В тексте присяги, приносимой советниками, имелся пункт, по которому они, узнав, что дож не подчиняется решениям советов, обязаны внушить ему, что он должен подчиниться. Если дож намеренно отказывался подчиняться, у советников появлялся стимул действовать дожу наперекор, дабы он не забрал в свои руки слишком много власти. Но пока дож избегал такого рода противостояния и соглашался с тем, что воля большинства окажется решающей в случае разногласий, остальные члены Синьории прислушивались к его мнению и уступали его влиянию. Советники приходили и уходили; одни находились в должности всего два месяца, другие год. Должность дожа считалась пожизненной. С 1172 по 1354 год средний период правления одного дожа равнялся 12 годам. Дож занимал главенствующее положение в Синьории, сенате и Большом совете, а также осуществлял власть через многочисленные функции и церемонии.

Если сравнить конституцию Венеции с конституциями других итальянских средневековых городов-государств, станет ясно, что самая заметная разница заключена в сущности их главного должностного лица. В XII веке такими общинами, как Генуя, Милан и Флоренция, обычно управляла небольшая группа «консулов», которые образовывали орган, во многом схожий с Советом дожа в Венеции. Для придания большего единства и беспристрастности во главе сановников почти во всех итальянских городах-государствах в начале XIII века встал единоличный глава исполнительной и юридической ветвей власти, называемый подеста. Подобно власти венецианского дожа, власть подесты в других городах была скована тщательно продуманной присягой; в конце срока своего правления подеста подлежал суду. В то же время подеста был гораздо более слабым главой, чем венецианский дож. Подеста находился в должности всего год или несколько лет; должность дожа считалась пожизненной. Более того, подестой всегда назначали иностранца. Им никогда не становился политический лидер города, в котором он занимал должность. В других итальянских городах-государствах сочли нужным назначать подестой иностранца, чтобы получить верховного судью и руководителя, на чью беспристрастность можно было хотя бы надеяться. Венецианцы были больше уверены в себе и друг в друге. Поскольку Венеция никогда не входила в состав более крупной империи, ее жители были уверены в своей независимости. Их положение заранее исключало назначение на высший пост чужестранца. Все дожи имели большой опыт в особом венецианском способе правления, они были хорошо известны ведущим горожанам, которые их выбирали и с которыми им потом предстояло работать. Главная разница между Венецией и другими итальянскими городами-государствами заключалась в больших единстве и сплоченности венецианского общества. Дож стал выражением этого объединенного верноподданства.

Такое единство, с опытным дожем во главе, способным в нужном случае воззвать к патриотическим чувствам, было тем более желаемым, что управление было организовано достаточно свободно. В Венеции почти не существовало бюрократии, то есть специально подготовленных чиновников, которым руководители поручали выполнение конкретных задач. Управление Арсеналом, Монетным двором, зерновым складом, сбор налогов и досмотр кораблей – все эти функции, которые первоначально находились в ведении дожа и исполнялись gastaldi и несколькими другими подчиненными чиновниками, которых назначал дож, – одна за другой перепоручались выборным комитетам, состоявшим из трех-шести представителей знати, которые находились на своих постах самое большее всего по нескольку лет и не имели права занимать ту же должность повторно. Их избирал Большой совет, по крайней мере официально; на деле во многих случаях их назначали отборочные комитеты. Дож и его советники в общем смысле отвечали за то, чтобы эти чиновники исполняли свою работу, а в важных вопросах, например, строительство кораблей или хранение оружия в Арсенале, дож лично принимал участие в досмотрах. Однако он не мог ни отстранить, ни напрямую наказать членов этих административных комитетов. Ответственные за исполнение законов старались потому, что получали долю взимаемых ими штрафов. Часто юрисдикция двоих или троих частично перекрывалась – и они конкурировали в области взимания сборов. Если они действовали слишком рьяно и оказывались нечисты на руку, их жертвы могли жаловаться в один из высших советов и требовать возмещения ущерба или освобождения от штрафа.

Собор Святого Марка вызвал к жизни одну из самых почетных должностей в Венецианской республике – прокуратор собора Сан-Марко. Вначале в их обязанности вменялся надзор за сбором пожертвований, в том числе и поступающих из колониальных владений Венеции в Леванте, а также содержание и ремонт здания и надзор за священниками. Должность словно подчеркивала, что собор Святого Марка принадлежит городу-государству, а не епископу. Вдобавок прокураторы Сан-Марко исполняли весьма широкий круг обязанностей. Они управляли наследственным имуществом и опекали несовершеннолетних или людей, признанных недееспособными. Сначала им платили существенное жалованье, позже им велели ждать лишь «божественного вознаграждения» за такие благочестивые труды. Должность прокуратора Сан-Марко, однако, приносила гораздо больше земных почестей и предоставляла ее владельцам много возможностей оказывать услуги своим друзьям. Поэтому должность прокуратора Сан-Марко была весьма желанной для тех, кто собирался сделать карьеру в политике. Прокураторы Сан-Марко, как и дожи, занимали свой пост пожизненно. Прокуратору гарантировалось почетное место на всех церемониях до самой смерти, отчасти именно поэтому люди тщеславные так стремились занять этот пост. Количество прокураторов менялось: в XII веке прокуратор был один, а в XIII веке их стало уже четверо. После того как прокураторам Сан-Марко перестали платить жалованье, их количество выросло до девяти.

Управление на местах было лишь чуть более забюрократизированным, чем центральное. В Венеции насчитывалось от 60 до 70 приходов (контраде); каждый из них представлял собой сплоченную общину. Естественно, в каждом приходе имелся священник. Его выбирали домовладельцы прихода, а затем утверждал в должности епископ. Кроме того, в каждой общине имелся свой глава («капо ди контрада»), назначаемый дожем и его советниками. В этом смысле пост капо ди контрада можно считать бюрократическим, но выбор дожа был ограничен и сводился к жителям того или иного прихода – на практике, к представителям живших там одной или двух знатных семей. Главы приходов взимали налоги, принудительные займы, регистрировали всех взрослых мужчин и следили за ходом призыва на военно-морскую службу. Кроме того, им в обязанность вменялся надзор за тавернами и за иностранцами.

Вначале охрана порядка также входила в сферу влияния глав приходов, которые также имели право разбирать в суде мелкие преступления. Позже появились особые чиновники, ночная стража (синьори ди нотте). Они особо отвечали за рыночную площадь Риальто, а также следили за исполнением судебных решений и приказов Совета дожа. Хотя их власть распространялась на весь город в целом, 100–120 человек, которых они нанимали для охраны порядка, должны были по закону жить в том квартале, где они служили, – знак того, насколько местная полиция отождествлялась с людьми, которых она охраняла. На протяжении нескольких столетий главы приходов и ночная стража соперничали, внедряя в жизнь законы и правила, касавшиеся, например, содержания трактиров или ношения оружия.

За пределами Венеции, в частности на островах Кьоджа и Мурано, имелись свои законы и советы, но своим главой жители островов считали мэра (подесту), которого выбирал дож или город-государство Венеция. Подест посылали также в главные города на Истрии, где им часто приходилось с боем утверждать власть Венеции. Когда Венеция захватила Далмацию, там позволено было сохранить местное управление, но правители должны были быть венецианцами или местными аристократами, семьи которых всегда выступали на стороне Венеции. Во всех случаях кандидатуру правителя должны были одобрить в Венеции, и он приносил городу-государству присягу на верность.

За пределами Адриатики венецианские колонии возникали двумя путями. Одни колонии образовывали купцы, получавшие в дар самоуправление от местных правителей, – так было во времена Крестовых походов в Тире и Акко. Неофициально эти поселения вначале считались самоуправляемыми, подобно кораблям, за одним существенным отличием: на суше центром, вокруг которого сплачивались колонисты, была церковь. Позже торговые колонии попали под власть консулов, избиравшихся в Венеции. Другие колонии образовались при разделе Византийской империи. Их немедленно подчиняли наместникам-губернаторам, присылаемым из Венеции. Высшим титулом для наместников считался титул герцога Критского. Венецианцы, получившие земельные наделы на острове, и немногочисленные греческие землевладельцы, сохранившие свои владения, подчинялись герцогу при обороне острова. Венецианские наместники и феодальные отношения появились и в других частях Греции – в частности, в Короне и Модоне. Все колониальные губернаторы избирались Большим советом; срок их службы был сравнительно невелик, обычно два года. При каждом из наместников имелся свой совет, с которым он, подобно венецианскому дожу, был обязан считаться.

Особым случаем стал Константинополь: в 1204 году во главе бывшей торговой колонии временно и при поддержке венецианского флота, участвовавшего в Крестовом походе, встал соправитель империи. Когда после смерти Энрико Дандоло Константинополь остался без главы, венецианцы-колонисты выбрали собственного правителя, Марино Дзено. Пьетро Дзиани, ставший преемником Энрико Дандоло в Венеции, одобрил их действия и подтвердил полномочия Дзено. Но уже преемника Дзено прислали из Венеции, как позднее поступали и с губернаторами-байло на местах. Байло был наделен большими полномочиями и большой ответственностью, так как сочетал в себе функции местного главы, торгового консула и посла при дворе константинопольского правителя.

Все венецианские государственные служащие – как в самом городе-государстве, так и на островах в лагуне и далеких колониях – подлежали суду за должностные злоупотребления. Судила их группа особых государственных поверенных, аввогадори ди комун. Они вели следствие по всем делам, связанным с интересами города-государства, и ведали как конфискацией имущества, так и назначением наказаний. Особенно часто им приходилось судить чиновников, которые не передавали соответствующие средства в Государственное казначейство; они рассматривали также дела о нарушении морских законов по заявлениям членов экипажей или грузоотправителей, а также расследовали случаи взяток или подкупа в судах. Они налагали на чиновников низшего звена различные наказания за такие преступления, как отказ явиться к месту службы.

Самой удивительной функцией этих государственных поверенных было внедрение того, что можно считать конституционным правом. Если советник или магистрат действовал вопреки законам, предусмотренным для того или иного случая (например, совершал противоправный поступок), государственные поверенные могли вмешаться. Они требовали созыва Большого совета, на котором излагали обвинения. Если они считали, что советник дожа не исполняет того, что требуется от него по должности, его судил Совет сорока. На глав Совета сорока, в свою очередь, можно было подать в суд за неисполнение долга; в последнем случае дело рассматривалось Большим советом. Не имея ни единого документа, который можно было бы считать своей конституцией, Венеция не имела и учреждения, подобного нашему Верховному суду, который следит за соблюдением основного закона. Основные законы соблюдались благодаря тому, что все государственные служащие, от главы прихода до самого дожа, подлежали суду и штрафу за злоупотребления своим положением. Чаще всего дела против них открывали государственные поверенные.

Рост количества выборных служащих в различных советах, в составе флотилий и административных органов стал важным шагом на пути превращения Венеции из герцогства в город-государство, то есть перехода от монархической формы правления к такой, которую лучше всего называть аристократической. Такая форма правления позволила около 500 человекам занимать руководящие должности и голосовать в различных советах (из всего населения, составлявшего примерно 100 тысяч человек). Принимавшие активное участие в управлении принадлежали к ста различным видным семьям, из которых от двадцати до пятидесяти обладали крупным денежным состоянием и недвижимостью и могли похвастаться знатными предками. Эти семьи делали щедрые пожертвования церквам; их представители занимали высокие посты – среди них были советники дожа, герцог Крита, губернатор Константинополя, флотоводцы и даже дожи. Хотя ни один из этих постов, кроме поста дожа, нельзя было занимать в течение долгого времени, многие избранные занимали несколько видных должностей по очереди. Аристократы сменяли друг друга, входили в состав важных дипломатических миссий за границей или выполняли особые поручения на родине. Хотя дож не мог действенно противостоять воле этой группы людей, многие дожи были самыми влиятельными личностями в составе такой группы и формулировали ее волю. Многие из тех, кто занимали высшие посты, отличались хорошими организаторскими способностями и могли управлять волей нескольких сот человек, входивших в Большой совет.

Если считать венецианскую систему правления середины XIII века аристократической, можно сказать, что для нее была характерна власть меньшинства, в отличие от власти большинства или единоличного правления. Поэтому такую систему правления можно называть и олигархической. Но применительно к Венеции термин «олигархия» обычно используется, когда говорят о власти узкого круга представителей знати, обычно подразумевая ее деспотизм. Аристократическая же форма правления подразумевает власть всех представителей знати в целом, причем они являются выразителями воли всего населения, которое наделило их властными полномочиями как самых способных и пригодных. Степень их участия в управлении, стремление к благу всего общества или, наоборот, лишь к личной выгоде будет ясна при дальнейшем рассмотрении истории Венецианской республики.

Глава 9. Развитие города-государства

В других местах представители аристократии, состоявшей из первых поселенцев, защищали себя как класс и были повержены. В Венеции они защищали себя как государство и одержали решительную победу.

Дж. Маранини. Le Costituzione di Venezia

Конституционное развитие Венеции отличалось от развития других итальянских городов-государств позднего Средневековья в том, что у Венеции изначально были другие предпосылки, а именно связи с Византией и дож; но в 1000–1250 годах вектор политического развития Венеции совпадал с другими городами севера Италии. Во всех них формирование городов-государств происходило под управлением высшего класса знати или магнатов.

После 1250 года люди, до тех пор не допускавшиеся к управлению государством, потребовали свою долю почестей и прибылей, получаемых от той или иной должности; кроме того, им тоже захотелось определять политику города-государства. Это широкое движение обычно называется «возвышение народа», но низшие классы, неквалифицированные рабочие, рабы, которые в крупных городах были домашними слугами, и крестьяне-арендаторы в сельской местности вовсе не рассматривались в качестве политической силы и в «возвышении» не участвовали. Первую часть из «возвысившихся» составлял так называемый «простой народ», то есть на деле средний класс, состоявший из лавочников и ремесленников. Вторую часть составляли «зажиточные», то есть купцы и землевладельцы. Их экономические интересы во многом совпадали с интересами представителей знати и магнатов.

Хотя «зажиточные» чаще всего занимались торговлей, от аристократов их больше отличало другое: сравнительно недавнее происхождение богатства. В большинстве городов-государств в начале XIII века власть захватили «старые богачи», магнаты, а нувориши объединялись с «простым народом», чтобы проложить себе путь к власти. Через несколько поколений они сами стали «старыми богачами» и начали бороться против очередной группы нуворишей и своих бывших союзников, «простого народа».

Такие конфликты осложнялись личным и семейным соперничеством, которое раздирало каждую правящую группу, как только она получала власть, а также постоянными войнами между городами. Междоусобицы настолько ослабили чувство общинной солидарности и гордости за свободу родного города, что к началу XIV века в большинстве городов-государств установилась единоличная форма правления, и правитель стал хозяином города, «синьором». В Венеции также наблюдались течения, которые в других местах вылились в «возвышение народа», однако венецианцы сохранили объединяющую всех верность городу-государству.

Цеха и простолюдины

Образование цехов становилось главной предпосылкой в «возвышении народа» или шло с ним рука об руку, ибо цеха были организациями, через которые «простой народ» демонстрировал свое влияние. Во многих крупных городах, например во Флоренции, цеха были также излюбленным орудием «зажиточных» в процессе захвата власти у магнатов. Вначале богатые купцы объединялись в цеха для того, чтобы защищать свои интересы в международной торговле. Позже цеха использовали в борьбе за власть в своих городах. В XII веке Венеция процветала в основном за счет торговли – гораздо больше, чем материковая Флоренция. Венецианские купцы, которые вели международную торговлю, считали, что им не нужны особые организации, цеха, которые следили бы за соблюдением их коммерческих интересов, ибо об этом пеклось правительство города-государства. Конкуренты правительству не были нужны, да их и не потерпели бы. В то же время те, кто нажил состояние на торговле с зарубежными странами, пусть они даже не принадлежали к «старым» семьям, постепенно входили в круг правящей аристократии. В конце XII века такая тенденция наиболее ярко проявилась при выборах дожей Себастьяно Дзиани и Орио Мастропьеро. Помимо богатых купцов, в начале XIII века процветание коснулось и многих венецианских ремесленников и лавочников; в Венеции, как и повсюду, они образовали цеха для защиты своих интересов.

Особенно много мастеров-ремесленников, квалифицированных рабочих было в отраслях, связанных с судоходством, – плотники, конопатчики, бондари, мастера, изготовлявшие паруса и снасти. В результате прочных связей Венеции с Востоком, где в раннем Средневековье многие технологии были более развитыми, в городе появились стеклодувы, аптекари, ювелиры и органных дел мастера. Возможно, эти специалисты с самого начала работали на экспорт и производили небольшое количество продукции. Другие мастера, например шерстянщики, напротив, трудились для местного рынка, но этого было достаточно для поддержки многих тысяч ремесленников-венецианцев, ведь общая численность населения приближалась к 100 тысячам человек. Рост внутреннего рынка вынудил многих лавочников расширять ассортимент продаваемых одежды и продуктов питания. Некоторые ремесленники и лавочники, удовлетворявшие местному спросу, разбогатели, но большинство из них можно было назвать «простым народом».

С ранних времен мастера, занимавшиеся отдельными ремеслами, были организованы в том смысле, что подчинялись особым правилам, имевшим отношение к их роду занятий. Эти правила определялись тремя юстициями (джустисьери), учрежденными Себастьяно Дзиани в 1173 году для разработки стандарта мер и весов и защиты рынков в целом, – возможно, он позаимствовал идею у константинопольских чиновников, с которыми был знаком. Чиновники другого рода назывались гастальди и назначались дожами; первоначально гастальди следили за тем, чтобы промышленные рабочие, а именно судостроители и кузнецы, в полной мере выполняли заказы дожа.

Рост числа лавочников и ремесленников стимулировал не только появление новых правительственных законов, но и новых объединений, которые образовались стихийно. Самые первые не были строго связаны с той или иной профессией. В союзы вступали по религиозным убеждениям и благодаря общей цели, они были открыты для представителей разных профессий. Каждое такое объединение или братство имело свое место поклонения, обычно часовню или алтарь. Входившие в братство встречались в какой-либо церкви или в монастыре – по договору с ними. В такие братства принимали богатых и бедных, их члены занимались благотворительностью, помогая тем, кого постигло несчастье. Таких объединений, называемых скуолы, в Венеции в конце XII века насчитывалось не менее четырнадцати.

К тому времени некоторые скуолы уже состояли исключительно из представителей одной отрасли или одного ремесла. Когда затем скуола брала на себя управление коммерческой или профессиональной деятельностью своих членов, она превращалась в то, что мы называем цехом или гильдией. До тех пор пока такие объединения оставались союзами с добровольным членством, созданными ради совместного отправления культа и взаимной помощи в случае несчастья, цеха не вызывали никаких возражений. И даже когда они начали устанавливать правила в соответствующих профессиях и выбирать представителей, которые отстаивали бы их интересы, они по-прежнему считались вполне легальными организациями, а их цеховые правила считались вполне совместимыми с правилами юстициев. Ведь главной заботой и тех и других было устранение разногласий в том, что мы до сих пор называем «недобросовестной конкуренцией». Конкретно, они пресекали изготовление подделок, сверхурочную работу (после наступления темноты), применение некачественных материалов и т. д. Но некоторые цеха, например портных, настолько окрепли, что превратились в своего рода картели, которые устанавливали цены и бойкотировали тех покупателей, которые не соглашались на их условия. Юстиции, защищавшие интересы покупателей, запретили цеху портных самостоятельно определять цены и бойкотировать тех, кто выступал против них. В 1219 году юстиции пересмотрели уставы цеха и попутно составили присягу с рядом основных принципов, которым все члены цеха обязаны были повиноваться.

Интересно, что самые первые цеха представляли не самые важные ремесла и профессии. В Венеции не существовало цеха или гильдии купцов, занимавшихся международной торговлей, не было ничего похожего на флорентийское Arte de Calimala. Своих профессиональных объединений не было у судей, адвокатов и нотариусов (хотя подобное объединение представителей юридической профессии играло важную роль в расположенной поблизости Падуе); кроме того, своего цеха не было и у моряков – капитанов, помощников капитанов, обычных матросов. Объединение моряков появилось довольно поздно. У моряков не было своей организации по тем же причинам, по каким ее не было у купцов: они были слишком многочисленны, а возможные функции такого рода объединений во многом выполнялись городом-государством. Правда, существовали многочисленные религиозные братства, почитавшие святого Николая, небесного покровителя моряков; в них вступали преимущественно рыбаки, лоцманы или матросы. Однако моряки приносили присягу не по каким-то особым цеховым правилам, а в соответствии с морским сводом законов 1255 года. В XIII и XIV веках моряки не имели организации, которая отстаивала бы их профессиональные интересы. Первыми официально зарегистрированными и упомянутыми в летописях цехами стали объединения портных, кожевников, золотых дел мастеров и ювелиров, красильщиков, бондарей, канатчиков и цирюльников-хирургов (в последнее входили и врачи). В целом такие объединения представляли интересы нуворишей, во всяком случае тех, кто приобрел скромное состояние не мореходством, но другими занятиями. Ближе к концу XIII века, когда возникли другие цеха, среди них выделились два вида. Одни, как, например, цеха конопатчиков, каменщиков и плотников, выступали в интересах работников – и в этом отношении они напоминали профсоюзы; другие прежде всего отстаивали интересы работодателей, нанимателей рабочей силы, хотя и в малом масштабе. Последние цеха были более многочисленными и более влиятельными; возможно, именно представленные в них дельцы нового типа, в основном лавочники, в отличие от купцов, ведших международную торговлю, и вносили в жизнь общества элемент честолюбивого волнения.

О том, что в 60-х годах XIII века в цехах начались волнения, угрожавшие существующему порядку, свидетельствует закон, принятый Большим советом и впоследствии внедренный в кодексы всех цехов. По этому закону представителям любой профессиональной отрасли строго запрещалось, под угрозой запрета или смерти, создавать объединение, члены которого, связанные присягой, шли против чести дожа и его совета или против чести города-государства, или против любого другого лица. Несмотря на некоторую неясность выражений, становится понятно, что власти боялись подрывной деятельности. Увеличили число юстициев, им придали дополнительные полномочия. Настало время политических тревог. Первая Генуэзская война, несмотря на победы венецианцев, с коммерческой точки зрения приносила убытки. В 1265 году вспыхнул мятеж из-за налогов; схватки были такими ожесточенными, что тогдашний дож, Раньери Дзено, во многом укрепивший владычество на Адриатике и опубликовавший свод морских законов 1255 года, сделал вид, что уступает мятежникам, хотя впоследствии приказал найти и повесить зачинщиков. Примерно в то же время произошла стычка между представителями двух самых видных семей города: на пьяцце Джованни Дандоло или кто-то из его сторонников ранил Лоренцо Тьеполо. Простолюдины демонстрировали свою верность той или другой стороне, нашивая на одежду гербы семьи, которой они благоволили. Чтобы предотвратить раскол, власти приняли закон, по которому простолюдинам запрещалось носить гербы каких-либо знатных домов.

Обстановка разрядилась в годы правления Лоренцо Тьеполо. После того как он подавил мятеж в Акко и в начале войны с Генуей сжег неприятельские корабли, его считали национальным героем и в 1268 году избрали дожем. Лоренцо Тьеполо сразу уступил просьбе представителей знати, явившихся мирить его с Джованни Дандоло. Последний, кстати, был одним из советников дожа и руководил избирательной кампанией, в результате которой дожем стал Тьеполо. Более того, Лоренцо сразу дал понять цехам, что законы, принятые в последние годы правления его предшественника, не будут применяться для того, чтобы уничтожить или ослабить их организации. Сразу после инаугурации и смотра флота новый дож принял во дворце представителей всех цехов.

Через несколько лет у крупных цехов появились свои своды законов, в соответствии с которыми им предоставлялась значительная самостоятельность. Главы цехов не назначались дожем, но выбирались членами цеха и одобрялись юстициями. Законы, принимавшие форму приказов юстициев, довольно часто составлялись руководством цехов и принимались голосованием на общем собрании цеха. Хотя пост гастальдо – главы цеха – и годичный срок его службы был одинаков для всех профессиональных объединений, количество и функции других руководителей в разных цехах различались. Обычно их было около дюжины; их кандидатуры предлагал специальный отборочный комитет, выдвигали отслужившие свой срок руководители или же выбирали по жребию. Некоторые из них действовали заодно с гастальдо в таких технических вопросах, как, например, перевод ученика в мастера; другие занимались сбором взносов и т. д. Отношений цехов с церковью и программ взаимопомощи юстиции почти не касались, если не считать одобрения определенных взносов и штрафов, взимаемых в таких целях и обязывавших всех ремесленников или представителей той или иной профессии делать такие взносы. Мелкие трудовые споры разрешались руководством самого цеха. Представителям некоторых профессиональных объединений, например каменщикам или цирюльникам-хирургам, даже разрешили бойкотировать хозяев, которые отказывались платить положенное мастерам.

В то же время юстиции и на более высоком уровне руководящие советы не колеблясь издавали законы, касавшиеся производственных вопросов, и отменяли любые принятые цехами меры, которые вступали в противоречие с интересами общества. Цеха не были закрытыми монополиями; квалифицированные иммигранты могли открыть в Венеции мастерскую, если они платили положенные взносы и соблюдали правила. Более того, политическое подчинение цехов сочеталось с экономическим подчинением многих членов цехов по отношению к купцам, которые извлекали основную прибыль из внешней торговли. Например, купцы, предоставлявшие капитал для сооружения и оснастки кораблей, нанимали судостроителей. Изготовители снастей во многом зависели от хозяев-купцов, которые импортировали пеньку. Короче говоря, многими отраслями промышленности управляли поставщики капитала, а главными поставщиками капитала были представители правящей торговой аристократии. В соответствии с политикой, которую проводила Венеция по отношению к цехам, ремесленникам и лавочникам предоставлялась существенная свобода в организационных вопросах. Хотя вскоре в Венеции насчитывалось уже свыше ста цехов, никогда не оспаривалось положение, по которому цеха подчинялись государству. Члены цехов в венецианском обществе занимали почетное, но подчиненное положение. Такое сочетание подчинения и ограниченного самоуправления продолжалось еще 500 лет.

Если кто-то и был недоволен таким положением вещей, то, скорее всего, представители богатых цехов, например ювелиры. Интересно, что в Падуе, где цеха в 1280 году получили официальное представительство в управляющих советах города-государства, цеха «скромных» лавочников и ремесленников не участвовали в выборах глав республики, а оставляли это право другим представителям населения Падуи, особенно юристам. Во Флоренции, после того как ее цеха получили статус избирателей, главы небольших цехов представляли меньшую угрозу правящему классу, чем недавно разбогатевшие купцы, ворочавшие крупными делами. «Простой народ» Венеции не выказывал недовольства из-за того, что его не допускали к политической власти; возможно, отчасти так происходило из-за того, что у них имелась отдушина: благодаря цехам «простолюдины» получали небольшие почетные должности и имели право голоса в вопросах, касавшихся их повседневной профессиональной деятельности.

Кроме того, простолюдины принимали активное участие в праздниках, ставших орудиями управления в Венеции. Хронист Мартино да Канал, подробно запечатлевший время правления Лоренцо Тьеполо, ничего не пишет о цеховых правилах и законах, зато посвящает много страниц описанию праздника, в котором дож и догаресса принимают руководителей цехов. Возможно, выбор темы связан с ее важностью для современников. Пышные зрелища служили важным средством общения; сведения об очередном празднике распространялись из уст в уста, как лесной пожар. Поэтому, например, об исходе выборов дожа уличные мальчишки узнавали до того, как об этом официально объявляли с балкона дворца. В средневековых городах процессии и пышные празднества занимали чувства подданных больше, чем в наши дни телепередачи. Совместное участие в публичных церемониях скрепляло единство общества.

Выше уже упоминался обряд обручения с морем в праздник Вознесения, а также прием дожа Николетти дожем Венеции. По особым случаям устраивались пышные шествия. Вот как да Канал описывает процедуру приема глав цехов дожем Лоренцо Тьеполо:

«Мастера из цеха меховщиков нарядились в пышные мантии, подбитые горностаем, белкой и шкурами других диких зверей; подмастерья и слуги также оделись богато. Во главе их стоял знаменосец, за ним по двое выступали представители цеха; впереди следовали трубачи и другие музыканты. И так они вошли во дворец и поднялись по лестнице, и там они нашли своего нового господина, мессера Лоренцо Тьеполо, и торжественно приветствовали его. И каждый мастер пожелал, чтобы Господь даровал ему долголетие и победу, а господин наш дож вежливо ответил на их приветствие, и все они воскликнули: «Viva, viva nostro Signore Messer Lorenzo Tiepolo il doge», и по команде своих церемониймейстеров они отправились в своих нарядах к госпоже догерессе (во дворец Тьеполо) и приветствовали ее…

Мастера-цирюльники, нарядные, в жемчужных браслетах… вели с собой двоих верховых, одетых как оруженосцев, и с ними четырех дев, двух верхом и двух пешком, одетых в причудливые одежды…

Гребенщики… принесли с собой фонарь, полный разными видами птиц; дабы доставить удовольствие дожу, они открыли его дверцы, и все птицы вылетели и стали летать туда-сюда, и если бы вы были там, мои читатели, то увидели бы, как все смеялись, слушая птичий щебет и наблюдая за тем, как птицы порхают…»

С помощью веселых праздников и предоставления некоторой автономии цехам, не имевшим, однако, политического влияния, власть добивалась покладистости «простолюдинов», которые не вмешивались в правление аристократии. Еще одной скрепой, о которой упоминают сами венецианцы и которая играла важнейшую роль для бедняков, было хорошее снабжение продуктами питания. Благодаря своим кораблям и владычеству на Адриатике Венеции удавалось избегать голода, чего нельзя сказать о большинстве других городов, и спокойнее переживать периоды роста цен на хлеб. Кроме того, венецианская власть гордилась и беспристрастным правосудием. Естественно, принцип беспристрастного правосудия, равного для знати и простолюдинов, декларировался постоянно, его защищали с помощью тщательно разработанных мер, хотя на практике этот принцип часто нарушался. Все эти факторы в сочетании с особенностями городской топографии – каналами, делившими Венецию на 60–70 небольших приходов, – объясняют, почему аристократия правила Венецией, не применяя силы для подавления низших классов. В истории Венеции не зафиксировано ни одного подлинно народного восстания.

Ограничение партий

Таким же важным фактором для поддержания мира было и единство внутри самой аристократии. В соседних городах-государствах, то и дело сотрясаемых восстаниями среднего или низшего классов, распри между представителями правящего класса порождали мятежи. Венеции лучше удавалось преодолевать междоусобицы благодаря тому, что она переняла от Византийской империи традицию общей преданности суверенному государству. Эта традиция подкреплялась многими мерами. О некоторых из них уже было сказано: большое количество комитетов и советов, недолгий срок службы на высших государственных постах и невозможность занимать одну и ту же должность несколько сроков подряд. Такие меры сделали возможным распределить властные полномочия и почести. Ни одной семье не позволялось иметь больше одного представителя в Совете дожа, в любом важном отборочном комитете или высшем совете. При голосовании за того или иного кандидата на важную должность его родственников просили удалиться.

Распри пресекались также благодаря тому, что объявили вне закона избирательные кампании на ту или иную должность. Теоретически не человек искал должность, а должность человека. Все избранные на тот или иной пост должны были служить. Если избранный отказывался, он подвергался суровому штрафу и не мог избираться на другие должности, если только его не прощал Совет дожа – например, в случае, если его не было в городе по уважительной причине или он собирался отбыть в торговое плавание, на которое уже подрядился по договору. Некоторые должности приносили прибыль и поэтому считались особенно привлекательными. При выборе кандидатов на такие должности ввели ограничения: члены отборочных комитетов могли выдвигать друг друга с некоторыми оговорками. Другие должности, например в некоторых посольствах, требовали больших расходов, и даже богачи старались по возможности избегать их – если только их политические амбиции не равнялись их богатству и они не стремились к почестям. Но кандидат не имел права выбирать должность, на которую ему хотелось попасть; он обязан был принять место, на которое его избрали. Правило, по которому избранный должен был служить, выражало требование города-государства к беспрекословной преданности и приучало членов правящего класса подчинять свои личные интересы интересам государства.

Мы считаем политические партии неотъемлемой частью любого правительства, выражающего волю общества, но Джордж Вашингтон и другие основатели Соединенных Штатов разделяли ту точку зрения, которая была ближе венецианцам и, по сути, всем ранним республиканцам: соперничество между партиями неправильно, оно уничтожает свободу. Подобно венецианцам, американские отцы-основатели старались избежать такого соперничества, прибегая к различным средствам, например с помощью коллегии выборщиков, – хоть и безуспешно, как показало время.

Среди средств, которые не одобряли отцы-основатели США, зато довольно эффективно применяли венецианцы, в дополнение к обязанности служить на том посту, куда человека избирали, было назначение по жребию. Для итальянских городов-государств в эпоху позднего Средневековья было обычным помещать имена кандидатов в мешок или урну и вытаскивать их наугад. Такой метод, применявшийся с разными вариациями, вносил элемент случайности и способствовал ротации кандидатов на ту или иную должность. Жребий не давал нескольким гражданам, прославившимся благодаря личным достижениям или достижениям своей семьи, стать единственными получателями почестей и власти, которые давала та или иная должность. Кроме того, жребий исключал избирательные кампании, которые в противном случае возбуждали бы соперничество, способствовали взаимной неприязни и расколу на партии. Недостаток такого метода заключался в том, что на важные посты попадали не только самые способные и талантливые кандидаты.

Венецианцы нашли компромисс, который смягчал недостатки такого метода, сохраняя вместе с тем его основное преимущество, предотвращение раскола и групповщины. Выборы членов советов и магистратов в Венеции состояли из двух частей: выдвижение (которое называлось «электио») и одобрение (которое назвали бы «выборами» мы). Судя по всему, вначале кандидатов на ту или иную должность выдвигали дож и его советники, но уже в конце XIII века кандидатов на важные посты выдвигали комитеты, члены которых назначались по жребию. После 1272 года появилось правило, по которому не менее двух отборочных комитетов, члены которых выбирались по жребию, собирались немедленно и выдвигали кандидата или нескольких кандидатов на срочное голосование – если возможно, в тот же день. Членство в отборочных комитетах по жребию, быстрота выдвижения и голосование были предложены специально для того, чтобы не дать кандидатам вести избирательную кампанию и порождать раскол. Вместе с тем необходимость в одобрении Большим советом служила защитой против назначения людей некомпетентных.

Несмотря на законы, некоторые стремились попасть на определенные должности, иногда к своей личной выгоде, что подтверждает один из немногих дошедших до нас рассказов о политической жизни Венеции конца XIII века. Николо Кверини, представитель одной из богатейших и влиятельнейших семей, хотел стать губернатором Негропонте (Эвбеи). С помощью этого поста он рассчитывал подтвердить свои наследственные притязания на соседний остров в Эгейском море. После того как, несмотря на предпринятые усилия, ему не удалось занять желаемый пост, два отборочных комитета выдвинули одним из двух кандидатов его сына Маттео Кверини. Дожу об этом сообщили в полдень, когда он обедал. Дож воскликнул: «Значит, сын будет там, куда не может попасть отец!» Впрочем, Большой совет одобрил не Маттео Кверини, а второго кандидата.

Самым желанным постом, ради которого готовы были бы схлестнуться представители разных партий, был пост дожа. Во время едва не сорвавшихся выборов 1229 года, когда Джакомо Тьеполо и Марино Дандоло получили равное число голосов в отборочном комитете и Тьеполо стал дожем по жребию, стало ясно, что процедура не идеальна. Хотя должность дожа давала много преимуществ, если кандидат на должность оказывался сильным, пост имел и недостаток: он становился центром притяжения для клановых амбиций и соперничества. Чтобы по возможности нивелировать соперничество, венецианцы разработали сложный механизм выборов, которые производились отборочными комитетами и по жребию. В своем законченном виде в 1268 году процесс выглядел так:

От Большого совета избрано по жребию 30;

30 сократили по жребию до 9;

9 выдвинули 40 кандидатов;

40 сократили по жребию до 12;

12 выдвинули 25 кандидатов;

25 сократили по жребию до 9;

9 выдвинули 45 кандидатов;

45 сократили по жребию до 11;

11 выдвинули 41 кандидата;

41 выдвинули кандидатуру дожа для одобрения

Генеральной ассамблеей.

Процедура очень походит на reductio ad absurdum в непрямых выборах главы исполнительной власти, однако она оказалась действенной. Цель была достигнута; промежуточные выборы по жребию не давали сторонам разбиться на партии.

И все же партии существовали, несмотря на все усилия ослабить их влияние. Открытые обличения и меры предосторожности – сами по себе свидетельства озабоченности межсемейными распрями. В их преодолении решающей мерой стала реформа Большого совета.

Укрупнение Большого совета

Хотя на Большом совете избирались все должностные лица и за ним оставался решающий голос в разрешении споров, способы избрания самих членов совета оставались довольно небрежными, часто менялись и почти до конца XIII века оставались бессистемными. Большинство членов Большого совета оказывались там благодаря занимаемой должности, например должности судьи, месту в Совете сорока или сенате. Каждый год отборочный комитет в составе четырех человек, куда попадали частично по жребию, а частично – по принципу ротации, предлагал кандидатуры ста дополнительных членов Большого совета на следующий год. Они обязаны были посещать заседания, даже если в те или иные дни занимались другими делами. Так как готовили только один список кандидатов, выдвижение было почти эквивалентно выборам. Тот факт, что власть на целый год в высшем законодательном органе давали четыре человека, подобранные по жребию, то есть случайно, был бы крайне тревожным, если бы отборочный комитет не был связан, подобно цензорам в Древнем Риме, выдвигавшим членов Сената, традициями и обычаями. Сохранившиеся списки членов Большого совета доказывают, что в нем всегда были представлены все городские кварталы и довольно много семей.

Впрочем, имелась и доля неясности, которая возросла к концу века. Хотя большинство членов Большого совета принадлежали к аристократии, в него попадали и простолюдины. Кроме того, иногда знатные горожане расходились по вопросу о том, кого можно считать настоящим венецианцем. Подобные споры чаще всего возникали в связи с теми семьями, которые некоторое время проживали на Востоке, а также в связи с рядом наместников в Далмации. Желание перемен вызывали два фактора риска. С одной стороны, член отборочного комитета вполне мог выдвинуть в Большой совет кандидата, которому он был чем-то обязан, но который не принадлежал к семье, традиционно представленной в Большом совете, так как происходил из недавних иммигрантов и нуворишей и не имел опыта государственной службы. С другой стороны, с ростом населения, которым особенно был отмечен XIII век, отборочный комитет мог и не включить в число ста кандидатов тех, кто уже служил в Большом совете и считал, что их происхождение и заслуги перед обществом дают им право продолжать службу.

В 1286 и 1296 годах вносились предложения изменить процедуру ежегодного отбора членов Большого совета, однако их отклонили. Предложения призваны были разбираться с первой из вышеупомянутых трудностей: выдвижением нежелательных кандидатур. Все предложенные отборочным комитетом проходили процедуру одобрения. Совет дожа, Совет сорока, Большой совет по отдельности или в любом сочетании одобряли кандидатов большинством голосов или единогласно. Согласно дошедшей до нас резолюции 1286 года, от голосования предлагалось отстранить тех, чьи предки по отцовской линии входили в состав одного из правящих венецианских советов. Против резолюции выступил Джованни Дандоло, бывший тогда дожем; он высказался в пользу продолжения существующего порядка вещей. Джованни Дандоло происходил из одной из самых старых и почтенных семей, его поддержали представители «старой» аристократии. Возможно, их возражения вызвало не столько упоминание предков, сколько условия, которые в целом уменьшали значение выборщиков, избранных по жребию, и давали любой партии, составившей большинство в одобряющих комитетах, возможность вытеснить партию своих противников из Большого совета и таким образом отстранить их от всякого участия в общественной жизни Венеции.

Возражения не коснулись реформы, принятой в 1297 году. Она содержала условия, которые устраняли одновременно обе угрозы – попадание в Большой совет нежелательных кандидатов и отстранение тех, кто привык находиться в тех или иных властных структурах. Вторую проблему реформа решила, ликвидировав все ограничения, связанные с размером Большого совета, и поставив условие: все прошлые члены Большого совета или те, кто входил в него в течение последних четырех лет, могут продолжать свое членство, если получат не менее двенадцати голосов в Совете сорока. Ничего удивительного, что предложение, давшее практические гарантии тем, кто уже находился у власти, приняли подавляющим большинством голосов! В то же время новый закон предусматривал, что отборочный комитет, состоящий из трех человек, может выдвигать в государственные структуры других лиц по предложению дожа и его Совета. Правда, их кандидатуры также затем проходили процедуру одобрения в Совете сорока, но вначале им достаточно было набрать всего двенадцать голосов из сорока в свою пользу. При таком способе и поддержке дожа некоторые простолюдины, выходцы из старых венецианских семей, сделались постоянными членами Совета. Кроме того, в Большой совет приняли выходцев из десятка семей из Заморья, вынужденных бежать после падения Акко в 1291 году. Его численность увеличилась в два с лишним раза и составляла свыше 1100 человек.

Укрупнение Большого совета осуществил сравнительно молодой человек, Пьетро Градениго, сменивший Джованни Дандоло на посту дожа. Возможно, предложенные им реформы были нацелены на то, чтобы усилить его власть и позволить Большому совету затмить Генеральную ассамблею. После смерти Джованни Дандоло простонародье шумно требовало избрания Джакомо Тьеполо, сына бывшего дожа Лоренцо и победоносного флотоводца. Поскольку и отец, и дед Джакомо были дожами, его избрание могло показаться признанием наследственного права. Таким образом, существовал риск возврата к династической политике, последним выразителем которой стал злосчастный Витале II Микеле. Требование простонародья выбрать Джакомо Тьеполо сделало его кандидатуру нежелательной для представителей других знатных семей. Они не хотели возвращаться к выбору, проводимому недисциплинированными Народными собраниями, как было до 1172 года; они хотели оставить выбор дожа тщательно отсеянным отборочным комитетам. Принимая во внимание соперничество семей Дандоло и Тьеполо, в 1289 году в Венеции вполне могла вспыхнуть гражданская война, если бы Джакомо Тьеполо воспользовался своей популярностью и претендовал на титул дожа. Он же, наоборот, уехал из города, чтобы избежать конфликта. Добровольно устранившись от борьбы за власть, Джакомо Тьеполо стал еще одним человеком, который внес весомый вклад в укрепление венецианских институтов. После обычного двадцатидневного перерыва и процедуры, принятой в 1268 году, отборочный комитет, состоявший из сорока одного человека, выдвинул кандидатуру Пьетро Градениго, представителя одной из старейших семей, который в 38 лет уже занимал немало важных постов. В частности, он служил подестой в Каподистрии. Выбор не понравился народу; ходили слухи, что дож Градениго затаил обиду против простолюдинов, требовавших избрать Тьеполо. Возможно, отчасти поэтому Градениго и затеял реформу Большого совета. В результате Народное собрание, или Генеральная ассамблея, практически утратило свое влияние.

Другим результатом реформы стало резкое разграничение аристократов и простолюдинов. Реформа затруднила выходцам из незнатных семей доступ в правящий класс. Правда, по реформе Градениго около 1300 года в число знати приняли много «новых» семей. Ошибочно полагать, что реформа была направлена против простолюдинов как класса и по этой причине была ими презираема. Конечно, некоторые простолюдины, не избранные в Большой совет, где, как им казалось, они должны находиться, ненавидели Градениго и сговорились убить его. За участие в заговоре 1300 года некоего Марино Бокконо повесили между двумя колоннами. С другой стороны, среди простолюдинов не наблюдалось общего сопротивления. Реформу приняли в разгар Второй Генуэзской войны, она вступила в силу после самого крупного для Венеции поражения при Корчуле 1298 года, когда флотом командовал Дандоло, сын бывшего дожа Джованни. В противоположность ему, настоящим героем стал выходец из скромной семьи Доменико Скьяво, совершивший отважный набег в самую Генуэзскую бухту. Назначение на высшие военно-морские посты простолюдинов в последние годы Второй Генуэзской войны не свидетельствует об общем антагонизме между знатью и простолюдинами. Хотя у некоторых представителей простого народа имелись основания обижаться, у других были все причины быть довольными тем, как дож расширил границы правящего класса.

Либеральный период, однако, просуществовал недолго. Через несколько лет ввели ограничения на принятие простолюдинов в Большой совет. Вначале их кандидатуры должны были одобрить не 12, а большинство членов Совета сорока; затем обязательное число голосов за увеличилось до 25 и 30. Дополнительные ограничения отражены в декларации 1323 года, по которой кандидаты в члены Большого совета должны были доказать наличие предков, занимавших высокие посты в городе-государстве. К тому времени членство в Большом совете стало постоянным и наследственным, оно служило предпосылкой к избранию в любой другой совет и на любую высшую должность.

Впоследствии старая граница между знатью и простолюдинами стерлась. Поводом для причисления к знати стало членство в Большом совете. Все члены Большого совета считались знатью, а аристократами считались не те, кто вел соответствующий образ жизни, но имевшие знатных предков.

Расширив таким образом рамки правящего класса и даровав его представителям наследственные полномочия, Градениго смягчил последствия межпартийных распрей. В таких городах, как Флоренция, где подобные распри вели к резкой смене власти и переходе ее от одной партии к другой, обычным средством для закрепления такого перехода было Народное собрание. Такое собрание без труда можно было настроить в пользу той или другой стороны с помощью посулов или устрашения. Большим советом Венеции, полностью подменившим собой Генеральную ассамблею в качестве высшего органа, невозможно было манипулировать подобным образом. Наследственное пожизненное членство в этом совете подкрепляло уверенность представителей правящего класса в том, что они внезапно не окажутся изгнанниками. Они закрепили за собой надежное место в политической жизни Венеции; поэтому реформу 1297 года, возможно небезосновательно, называли «плотиной». Но главный сдерживающий эффект реформы вызывался просто тем, что власть делили между собой представители многих знатных семей, которых насчитывалось почти 200. Распри между некоторыми из них подавлялись вмешательством других семей, озабоченных другими вопросами. После реформы легче стало находить представителей знати, способных быть беспристрастными.

Короче говоря, Градениго усилил влияние аристократии, увеличив ее присутствие во властных структурах. Живший чуть позже юрист Бартоло да Сассоферато именно за это хвалил Венецию как преуспевающее аристократическое государство. В Венеции, по его словам, возникло правительство, которое можно назвать властью меньшинства, но, продолжал он, «хотя их мало по сравнению со всем населением города, их много по сравнению с теми, кто правит в других городах, и потому, что их много, народ не возмущается их правлением. Кроме того, благодаря тому, что их много, их нелегко расколоть; более того, многие из них – люди умеренного достатка, те, кто всегда были стабилизирующей силой в городе».

Заговор и Совет десяти

Несмотря на все меры, направленные на сдерживание групповщины, в годы правления дожа Пьетро Градениго произошел взрыв. Подобно кризисам, уничтожившим в большинстве городов республиканское правительство и установившим тиранию, кризис в Венеции также наступил после неудачи во внешней политике. Все началось в 1310 году, во время войны с папой за Феррару, о чем уже упоминалось выше. Дож Градениго вел агрессивную внешнюю политику, он стремился воспользоваться преимуществом положения в Ферраре для того, чтобы подчинить ее власти Венеции, несмотря на противодействие со стороны сюзерена Феррары – папы римского. Даже подвергнувшись папскому отлучению от церкви и интердикту, даже после поражения венецианской армии у Феррары и огромные материальные потери, понесенные за границей венецианскими купцами, которых взяли в плен вместе с товарами по условиям папского интердикта, дож отказывался уступать.

Готовность Градениго противостоять папе с самого начала встретила сопротивление со стороны лидеров соперничающих фракций, особенно семьи Кверини. Личные ссоры осложняли отношения между ними и главными сторонниками дожа, Джустиниани и Морозини. Представитель семьи Морозини, служивший начальником ночной стражи, попытался на Риальто обыскать одного из Кверини, дабы проверить, не нарушает ли тот закон, запрещавший скрытое ношение оружия. Ретивому чиновнику подставили ножку и унизили, а оскорбителя Кверини оштрафовали, так что оба остались недовольны. Другие Кверини, которых называли «Кверини из Большого дома», затаили злобу на Дандоло; один из них, служивший государственным прокурором, ревностно преследовал их за бесчинство, совершенное против одного еврея в Эвбее. Самым озлобленным был Марко Кверини, сын Николо Кверини. Ему казалось, что его недостаточно поддерживали, когда он командовал войском у Феррары, и несправедливо обвинили его в поражении. Заговор с целью убить дожа и захватить власть был задуман Марко Кверини. В нем участвовал и зять Марко, Баямонте Тьеполо, который должен был возглавить восстание. Баямонте был сыном того самого Джакомо Тьеполо, который добровольно устранился от борьбы за власть во время выборов Градениго. В противоположность своему отцу, Баямонте был из тех, кто подтверждал опасения аристократии об опасности предоставления слишком большого престижа одной семье. Служа кастеляном в Модоне, он полюбил пышные развлечения и роскошь; он заявлял, что такой образ жизни оправдан выделением ему средств, необходимых для его поста. За должностное преступление его приговорили к крупному денежному штрафу. Обидевшись, Баямонте уехал из города и вернулся лишь по зову Марко Кверини для того, чтобы возглавить мятеж. Если бы мятеж закончился успешно, Баямонте вполне мог бы стать главой города. В других итальянских городах сторонники папы в распрях с императором Священной Римской империи назывались гвельфами, поэтому партию Тьеполо-Кверини, злоумышлявшую против правительства во время войны с папой, называли венецианскими гвельфами. Но заговор определялся не столько отношением к папе и его требованиям, сколько личными амбициями, симпатиями и антипатиями.

Дворцы Кверини и Тьеполо находились друг напротив друга, по обе стороны моста, за рынками и лавками Риальто. Они решили собрать там ночью своих сторонников, а утром пересечь Большой канал и двумя колоннами проследовать на площадь Сан-Марко. Одна колонна должна была по Мерсери выйти на восточный конец площади, вторая – по улице Фаббри на ее западную оконечность. Там они договорились встретиться и напасть на дворец дожа; там же к ним должны были примкнуть выходцы с островов, которых обещал привезти Бадоеро Бадоер, представитель знатного семейства, состоявший в родстве с падуанскими гвельфами, и владелец обширных материковых владений. Но дожа успели предупредить: в поисках сторонников заговорщики привлекли к заговору простолюдина, который заподозрил неладное и донес на них. Градениго, как всегда, действовал решительно. В ту же ночь он созвал к себе во дворец советников и глав могущественных семейств, на чью поддержку он мог рассчитывать. Те привели с собой своих сторонников. Дож оповестил об опасности Арсенал; кроме того, он приказал подесте Кьоджи преградить путь отряду Бадоера. Заговорщикам не удалось объединить силы. Колонну Тьеполо задержали, пока его сторонники грабили казначейство на площади Риальто, а Бадоер не начал штурм вовремя из-за ужасной грозы. Колонна Кверини прибыла на площадь Сан-Марко первой. Тут же завязался бой, в котором Кверини был убит. По колонне Тьеполо ударили, не дав ей добраться до площади Сан-Марко. В разгар мятежа какая-то женщина, выглянувшая из окна верхнего этажа, уронила тяжелый горшок или ступку, которая попала в знаменосца Тьеполо, и знамя упало на землю. Потеряв объединяющий символ, люди Тьеполо отступили. Таким образом, дож одержал победу. Марко Кверини погиб; Бадоеро Бадоера схватили за вооруженный мятеж и немедленно казнили, Баямонте Тьеполо и других мятежных представителей знати, бежавших в свои дворцы, вынудили уехать в ссылку.

Из-за того, что семья Тьеполо пользовалась такой широкой популярностью в течение многих поколений, некоторые историки, жившие позднее, изображали Баямонте Тьеполо защитником простого народа от ревниво оберегающей свою власть олигархии, а мятеж 1310 года – выражением народного протеста против реформы Большого совета. Такой же точки зрения придерживались якобинцы. Они даже предлагали воздвигнуть памятник Баямонте Тьеполо, как поборнику демократии! Скорее всего, Баямонте, придя к власти, посадил бы на все важные посты своих сторонников и стал бы деспотом, а в Венеции установилась бы такая же единоличная власть, какую примерно в то же время захватили в Милане представители семьи Висконти, в Падуе – Каррара, в Вероне – Скалигеры и т. д. Конечно, Баямонте опирался на определенную поддержку недовольных Градениго и военными лишениями представителей простонародья, которых привлекала его фамилия. Более того, в заговоре участвовали многие приходские священники. Но общего восстания не было; «простой народ» оказался разделен. Нет и признаков связи между заговором Кверини Тьеполо и цехами, в связи с мятежом упоминается лишь один из них, а именно цех маляров, завязавший ожесточенный бой вокруг своей штаб-квартиры в Сан-Луке. Их наградили правом вывешивать свое знамя на флагштоке, который впоследствии установили на площади, где происходила драка. Женщина, чья ступка сбила знамя Тьеполо, попросила в награду разрешения по праздникам вывешивать в своем окне знамя святого Марка. Кроме того, ее домовладельцы, прокураторы Сан-Марко, обязались не повышать ей квартирную плату. Правда, в 1436 году, когда правнук той женщины служил во флоте, плату все же повысили, но в 1468 году потомок героической женщины выиграл дело о восстановлении прежней платы. Дворцы Кверини и Тьеполо были разрушены, и на их месте появился рынок, в знак того, что Баямонте предан забвению как худший из предателей («il pessissimo traditore»).

Сразу после подавления мятежа правительство столкнулось с трудной задачей: наказанием участников, особенно тех, кому позволили уехать в ссылку. В других итальянских городах стычки между партиями приводили к образованию больших партий изгнанников, которые, иногда на протяжении нескольких поколений, продолжали плести заговоры, позволявшие им вернуться. Примерно в то же время генуэзские гибеллины создали правительство в изгнании, которое развязало войну и захватило несколько генуэзских колоний. Хорошо известны и изгнанники-флорентийцы, которые также надеялись вернуться на родину в результате переворота. Одним из них был Данте. В 1310 году казалось, что правителям Венеции также будут угрожать заговоры ссыльных, мечтающих вернуться. Условия, по которым Баямонте Тьеполо и его сторонникам разрешили покинуть Венецию, ограничивали места, куда они могли отправиться, но главари сразу же нарушили запрет и обратились за поддержкой к гвельфам в соседних Падуе и Тревизо, а также к друзьям и родственникам в Далмации и на Балканах. Для противодействия подобным шагам и подавления новых заговоров в 1310 году создали особый совет, состоявший из десяти человек. Он оказался настолько полезным, что Совет десяти стал постоянной и заметной частью венецианской системы государственного управления.

У Совета десяти имелись три главы-капи, каждый из которых занимал свой пост в течение месяца, а затем уступал его коллеге. Членство в совете продолжалось всего год, и два члена совета не могли принадлежать к одной семье. Сначала в обязанности Совета десяти вменялся лишь надзор за ссыльными. Совет десяти смягчал наказание тем, кто выказывал покорность, но следил за остальными, выслеживал беглецов и назначал награду за их головы. Через 10–20 лет Совет десяти начал нанимать опытных убийц. Иногда проявляя снисхождение, но чаще действуя решительно, Совет устранил изгнанников.

После того как опасность, исходившая от Баямонте Тьеполо и его последователей, была устранена, Совет десяти почти утратил силу, но постепенно заслужил для себя постоянное место, так как играл двойную роль. Во-первых, он был достаточно мал; дож и его советники могли рассчитывать на Совет десяти в делах, чья срочность и тайный характер не позволяли обсуждать их в более широком кругу. Во-вторых, Совет десяти послужил прообразом тайной полиции. Он не только предотвращал попытки вооруженного мятежа, но и следил за представителями знати, которые считали себя выше закона, а также препятствовал созданию фракций или партий – пусть даже путем сговора или подтасовки результатов голосования. Совет десяти не допускал образования организованной оппозиции. Более того, любые зачатки организованных партий, пусть даже инициированные представителями власти, считались нарушением гражданственности.

Укрупнение Большого совета и прибавление Совета десяти довершили аристократическую структуру органов власти. Они обеспечивали устойчивость, быстрые действия в случае опасности и участие всей аристократии в дискуссиях, ведущих к важным решениям. По сравнению с условиями, существовавшими в большинстве городов, венецианскую знать объединяла сплоченность и преданность власти, что проявлялось и в отношениях между правящим классом и остальным народом. Но эта сплоченность была лишь относительной и позже, в XIV веке, подверглась суровому испытанию.

Реорганизация морской державы

Глава 10. Морская революция

В то время как венецианская аристократия внутри страны сплачивалась, заново подтверждая владычество Венеции на Адриатике и оправляясь после поражения во Второй Генуэзской войне, ей пришлось приспосабливать судоходство и торговлю к коренным изменениям как в искусстве мореплавания, так и в способах ведения дел. Если можно назвать революцией перемены, которые происходят в течение целого столетия, то изменения, которые начались около 1300 года в методах навигации и в конструкции, оснастке и вооружении кораблей, можно назвать морской революцией Средних веков. Это была необходимая предпосылка для более известной революции в мореплавании, которая отождествляется с эпохой Возрождения и сопровождала Великие географические открытия, случившиеся примерно на 200 лет позже.

Новые технологии

В средневековой морской революции новые способы навигации символизируются морским компасом. Компас стал важной составляющей в новом способе нахождения гавани, который появился примерно в середине XIII века. Речь идет о так называемом навигационном счислении. Новый метод стал победой математического мышления. Веками навигаторы применяли зачатки арифметики и геометрии в оценке курса и расстояния между портами. По мере того как сведения такого рода становились все точнее и требовались все чаще, их сводили в портовых книгах, где перечислялись, порт за портом, расстояния от одной вехи до другой. Такая портовая книга для всего Средиземного моря была составлена около 1250 года.

Затем появился новый метод сбора всех сведений о расстояниях и курсе: первые морские карты. Составители наносили на полноразмерный пергамент (куске кожи размером примерно метр на метр) сетку, на которой затем отмечали данные, взятые из портовых книг. В масштабе вычерчивали береговые линии, располагая их в соответствии с расстоянием и курсом от одной вехи до другой. Возможно, у первого составителя имелись нарисованные от руки эскизы небольших участков побережья, которые он свел их воедино с помощью строгих математических методов. Так появилась первая морская карта, первая карта, вычерченная в масштабе; более того, первая большая карта с точно нанесенными на нее очертаниями суши. Поскольку ее предшественницей стала портовая книга, такую карту назвали «портуланом» или «портоланом».

Первый известный портулан, появившийся около 1270 года, называется Пизанской картой – возможно, потому, что ее изготовили в Пизе, городе, в котором появилась и первая портовая книга. Хотя другие образцы того же времени до нас не дошли, портуланы широко использовались уже в конце XIII века. Среди лучших картографов XIV века были два венецианских моряка, Марко и Франческо Пиццигани.

Примерно в то же время, что был создан портулан, придумали крепить магнитную стрелку, которая свободно вращалась на вертикальной шпильке. К стрелке крепился легкий круг – картушка, разбитая по окружности на 16 румбов. Устройство показывало курс корабля. Кроме того, навигаторы получили таблицу разности широт и отшествий. Она позволяла сократить ломаные линии между разными курсами, свести их к прямой линии и таким образом узнать, куда поворачивать штурвал, чтобы следовать нужным курсом. Таблица разности широт и отшествий, компас и морская карта составляли основы навигационного счисления, способа навигации, которым в Средиземном море пользуются со времен Колумба и до сих пор. Примечательно, что основные понятия навигационного счисления появились примерно в то же время и в том же месте, что и другой шедевр математического мышления – двойная бухгалтерия.

Главным практическим результатом новых способов навигации в Средиземноморье стало зимнее судоходство. Во времена Античности корабли вытаскивали на берег или ставили на стоянку с октября по апрель. В начале XIII века моря зимой по-прежнему оставались закрытыми для навигации, корабли оставались в гавани. Боялись не столько зимних ветров, сколько дождя, тумана и пасмурной погоды, когда мореплаватель не видел ни солнца, ни звезд и не знал, куда плыть. Компас все изменил; навигационное счисление с хорошим компасом позволяло штурману определять положение судна в пасмурную погоду так же хорошо, как и в ясную. Результаты стали заметны в Венеции в конце века, особенно в 90-х годах. Вместо того чтобы открывать порт ближе к концу марта, как было заведено, Большой совет объявлял о его открытии в феврале или даже в январе. Продление навигации на зимние месяцы изменило частоту рейсов в Романию и Заморье. Весенний караван отправлялся в путь в конце зимы, а возвращался в мае или в начале лета. Второй, осенний караван мог выходить в середине лета и возвращаться осенью того же года или в начале зимы, а не зимовать за границей, как раньше. Таким образом, с учетом зимних месяцев стало возможным совершать в течение года два рейса туда и обратно.

Ускорение оборота не следует связывать с одним компасом. Важную роль сыграл и общий экономический рост, породивший спрос на большее количество рейсов и рынков, на которых товары уже ожидали прибытия кораблей. Кроме того, примерно в то же время появились и новые типы кораблей.

Перемены, больше всего занимавшие венецианское правительство в конце XII – начале XIII веков, касались расширения использования галер в коммерческих целях. Тогда биремы постепенно сменялись триремами. Для трирем характерны большие размеры, благодаря которым появлялось место для третьего гребца на каждой банке, а также более просторный трюм, куда можно было загрузить больше товаров. Первые триремы перевозили приблизительно по 50 тонн груза; но около 1320 года сконструировали более вместительное судно, специально предназначенное для торговых рейсов. Его называли большой галерой, или торговой галерой. Ее грузоподъемность равнялась примерно 150 тоннам. При грузоподъемности 50 тонн общая вместимость судна оказывалась невелика, так как к грузу в трюме необходимо было добавить и собственный груз матросов, который помещался на палубе. В экипаже такой галеры насчитывалось почти 200 человек, то есть на каждую тонну груза приходился примерно один член экипажа.

Большие команды, хотя и состоявшие в большинстве своем из гребцов, на торговые галеры не нанимали, чтобы увеличить скорость судна. Тяжелогруженые торговые галеры, как и прочие парусники, ждали в порту попутного ветра. Скорость же хода определялась главным образом тем, что торговые галеры были более узкими, чем обычные. Весла служили вспомогательным средством, как и на других парусных судах; идя на веслах, судно лучше маневрировало, входя в гавань или покидая ее; оно могло продвигаться вперед даже в штиль и, вынужденное идти против ветра, не всецело зависело от поворота на другой галс. Функция весел была вспомогательной, однако они позволяли галерам терять меньше времени, чем «круглым» кораблям. Наконец, наличие многочисленного экипажа оправдывалось тем, что матросы защищали судно от врагов.

Изменения в «круглых» кораблях были более существенными и позволяли значительно сэкономить на живой силе. Новинка, появившаяся в странах Северной Европы и названная коггом, появилась в Средиземном море после 1300 года. Для когга характерны сравнительно высокие борта. Настоящую революцию в Средиземноморье произвели две его особенности: снабженный румпелем руль, прикрепленный к ахтерштевню, и прямой парус с риф-бантами и булинем. Кормовой руль, снабженный румпелем, стал важным шагом вперед по сравнению с двумя рулевыми веслами, хотя с этим соглашались не все. После того как на венецианских галерах переняли кормовой руль, они сохранили и дополнительные рулевые весла. Но эти галеры имели изогнутые ахтерштевни; на коггах с прямыми ахтерштевнями проще было пользоваться кормовым рулем. Он полностью заменил рулевые весла на больших «круглых» кораблях.

БОЛЬШАЯ ГАЛЕРА, НАЧАЛО XV В.

На триреме весла располагались в три яруса. Гребцы сидели по трое на банке, и каждый управлял отдельным веслом. Триремы, называемые «легкими галерами» и предназначенные для патрулирования и сражений, оснащались одним «латинским» парусом. После того как большие галеры приспособили для коммерческих нужд, на них ставили два или три «латинских» паруса; самый большой находился впереди

Прямой парус на когге больше всего экономил тяжелый труд. Единственный большой прямой парус можно было развернуть под любым углом к ветру, в то время как булинь служил для оттяжки нижнего края паруса. При необходимости площадь паруса уменьшали с помощью риф-бантов или увеличивали с помощью серповины. Латинский, или треугольный, парус, наоборот, крепился к рейку, или рю. Передний конец рю доходил до палубы и назывался «тележкой». За тележку берется галс. Особенностью кораблей, оснащенных таким парусом, было то, что тележка при смене галса должна пересечь вант. Поэтому ванты на судах с латинскими парусами разъединяющиеся. При смене галса экипажу приходилось трудиться гораздо больше, чем при хождении под обычным рейковым парусом. Труднее приходилось также при усилении или ослаблении ветра. Для работы с парусами на больших двухмачтовых «латинских» судах требовалось больше рабочих рук, чем на коггах с прямыми парусами. Экономия рабочей силы стала достаточно веским поводом для того, чтобы в Средиземном море получили распространение прямые паруса.

ПАРУСА НА «КРУГЛЫХ» КОРАБЛЯХ:

а – двухмачтовый корабль с треугольными, «латинскими» парусами; б – одномачтовый когг; в – двухмачтовый когг; г – четырехмачтовая каракка

Переход от двухмачтовых судов с треугольными парусами на одномачтовые когги занял не одно десятилетие. Первое упоминание когга в Венеции относится к 1315 году, но только в середине XIV века большие «круглые» корабли стали называть «кока». Однако не все суда, которые так назывались, были одномачтовыми. Корабли, украшающие портулан Пиццигани, имеют прямой парус на грот-мачте, но в кормовой части имеется и вторая мачта с треугольным парусом. Нет причин сомневаться в том, что «латинские» паруса по-прежнему использовались на рыболовецких и других мелких судах, а также на галерах. Однако можно предположить, что венецианцы и другие средиземноморские народы очень скоро начали экспериментировать, добавляя треугольные паруса к прямым. Размер их кораблей допускал более одной мачты. В конце XIV века генуэзцы строили много «круглых» кораблей водоизмещением 1000 тонн. Венецианцев сковывала малая глубина гавани, но и они строили суда больше, чем даже те, что в XIII веке считались гигантскими, например «Роккафорте». Когг, построенный по заказу венецианского правительства для военных нужд в 1425 году и считавшийся тогда самым большим из всех существующих, во всяком случае для Венеции, был длиной 92 фута и водоизмещением 720 тонн. Скорее всего, на судне такого размера была не одна мачта.

Экипажи даже на безвесельных судах были крайне большими по сравнению с размерами судна, по крайней мере по современным меркам, но тоже соответственно уменьшались. В XIII веке на каждые 5 тонн груза приходился 1 человек; по закону того времени на судне с треугольными парусами водоизмещением 240 тонн предусматривалось 50 матросов. Из числа команды исключались юноши моложе 18 лет, а также солдаты и паломники. Приблизительно 1 матрос на каждые 10 тонн требовался по закону на коггах, которые бытовали в XIV веке. По правилам на когге водоизмещением 240 тонн требовалось 20 взрослых матросов и 8 юнг. Конечно, хозяевам коггов приказывали набирать дополнительных членов команды для защиты – от 4 до 8 лучников, в зависимости от маршрута. Для сравнения следует заметить: когда в XVII веке английские торговые суда начали заходить в Средиземное море, на них, как на старых судах с «латинскими» парусами, было предусмотрено по 1 члену экипажа на каждые 4,5–5 тонн. Английским кораблям XVII века такие большие экипажи нужны были не для того, чтобы управляться с парусами, а для сражений с пиратами или, наоборот, для захвата вражеских судов, когда они сами участвовали в пиратских набегах. После появления когга, который значительно экономил живую силу, численность экипажа на больших торговых судах определялась возможностью сражений.

Караваны и их охрана

Невозможно сколько-нибудь подробно оценить вклад отдельных городов в изобретение новых технологий в навигации и кораблестроении. Однако применялись новые технологии по-разному, в зависимости от политического и экономического положения. Венецианское правительство сосредоточилось на обеспечении регулярных и безопасных перевозок по четко установленным маршрутам. Для кораблей некоторых типов правительство определяло также порты назначения. Год за годом оно пересматривало планы рейсов, дабы упрочить положение Венеции в качестве центрального рынка и связующего звена в торговой цепи Востока и Запада.

В связи с этим к большим галерам и коггам относились по-разному. В то время как коггам и другим «круглым» кораблям, составлявшим основу венецианского торгового флота, предоставляли свободу в выборе дат рейсов за зерном, солью и другими товарами первой необходимости, большие галеры выходили в рейс по расписанию и перевозили самые ценные грузы. В первые несколько десятилетий XIV века сенат разработал план рейсов и способы управления, которые, с некоторыми перерывами и дополнениями, действовали еще примерно два столетия.

Решающим фактором в успехе таких рейсов стала охрана торговых кораблей от пиратов или вражеских государств. Иначе говоря, венецианцы предоставляли купцам лучшую защиту за меньшую цену, чем можно было получить у конкурентов. Достижения в навигации, конечно, в перспективе также сыграли свою роль, так как снижали стоимость рабочей силы и материалов, участвовавших в преодолении ветров, волн и других природных препятствий. В этом заключалась их главная роль для экономического роста в целом. Но непосредственное влияние на расходы таких изобретений, как морская карта, возможно, учитывались купцами и капитанами гораздо меньше, чем изменение тарифов, риск захвата имущества иноземным правителем или кораблями города-конкурента или расходы на дополнительных солдат в экипаже для предотвращения подобных убытков. Расходы на охрану считались одним из главнейших факторов в деловом успехе.

С точки зрения отдельных предпринимателей, такие расходы были переменными. Они зависели от типа судна, его вооружения и портов, в которые оно заходило. В целом снижение расходов на охрану и преимущество перед конкурентами требовало каких-то совместных действий, таких, которые предпринимались позже в океанской торговле Ост-Индской и другими чартерными акционерными торговыми и колонизаторскими компаниями. В Венеции же было столько купцов, занятых внешней торговлей, что особая организация для таких целей им не требовалась. Правительство собирало караваны и предпринимало другие необходимые меры для защиты венецианских купцов за границей. Что характерно, зарубежные поставки планировал сенат, занимавшийся внешней политикой. Он открыто признавал, что его цель – помочь венецианским купцам получить прибыль. Сенат добивался своей цели, главным образом собирая флотилии и обеспечивая своим гражданам торговые привилегии. Возросшие товаропотоки, проходившие через Венецию, весьма благоприятно повлияли на налоговые сборы, получаемые городом-государством.

Защищая внешнюю торговлю Венеции, сенат пользовался преимуществом новых типов кораблей и новых способов навигации. Суммы, потраченные на охрану, необходимо было соотнести со стоимостью охраняемых товаров. Это означало, что самые ценные грузы перевозились на больших галерах или самых больших коггах. Венецианский сенат решил, что следует использовать большие галеры. Возможно, одной причиной для такого решения было то, что по своим навигационным качествам большие галеры были лучше приспособлены к венецианским условиям, чем большие когги, которые чаще использовались в Генуе. Относительно небольшая осадка галер и маневренность, которую давали весла, становились преимуществами в узких проливах между островами Венецианской лагуны и на побережье Далмации, в то время как необходимость захода в порт, в том числе для пополнения припасов, на большинстве венецианских рейсов проблемы не представляла. Когда дело доходило до сражений, у галер оказывалось еще больше плюсов. Самым важным из них было дополнительное преимущество в боевой силе, которую представляли гребцы. Вдобавок гребные суда чаще действовали сообща, как боевая единица; если нападали на одну из них, другие приходили на выручку. Чтобы извлечь максимум из этих преимуществ, галерам, которые направлялись в один порт в одно и то же время года, приказывали всегда ходить караванами; «круглые» корабли объединяли в караваны лишь в исключительных случаях, и такие распоряжения приносили меньше успеха. Галерными флотилиями, как правило, командовал флотоводец, или капитан. При необходимости большие галеры сопровождали галеры легкие. Большие и легкие галеры действовали вместе более эффективно, чем, например, легкие галеры и когги. Вот почему большая галера считалась самым безопасным судном торгового флота, и вот почему венецианский сенат поощрял или даже требовал, чтобы самые ценные грузы перевозили именно на них и они ежегодно выходили в регулярные рейсы.

Строгое расписание сезонных рейсов позволяло венецианским купцам добиваться сравнительно быстрого оборота. Хотя галеры в целом зависели от попутного ветра, они могли придерживаться расписания лучше, чем когги. Расписание устанавливал сенат. В нем учитывались не только угрозы со стороны возможных противников, но и передвижения других флотилий. Такое решение было направлено – небезуспешно – на ускорение товарооборота и оборота капитала. С этой же целью было решено, что отдельные виды товаров следует грузить только на галеры и только в оговоренные периоды времени.

Самыми замечательными из всех рейсов торговых галер были рейсы из Средиземного моря в Атлантический океан и через Ла-Манш в Северное море. Даже до революции в навигации флотилии время от времени ходили вокруг Западной Европы – например, Сигурд Норвежец в 1110 году помог крестоносцам взять Сидон. Купцы же тогда предпочитали сухопутные маршруты через Францию и ярмарки Шампани. Главной целью венецианских рейсов на запад был доступ к рынкам и шерстяным изделиям Фландрии; а поскольку ярмарки Шампани пострадали из-за действий французских королей, все чаще пользовались водным путем в Брюгге, где сходились многие торговые пути Северо-Западной Европы. В Брюгге венецианцы продавали специи и другие восточные товары и покупали фламандское полотно, произведенное в Брюгге и в соседних с ним городках, а также английскую шерсть, олово и другую продукцию северо-запада Европы.

Первыми начали перевозить товары по воде из Средиземного моря в Брюгге генуэзцы в 70-х годах XIII века. В начале следующего столетия их примеру последовали венецианцы. Корабли заходили в Лиссабон, а оттуда брали курс на северо-северо-восток от мыса Финистерре («Конец земли») в испанской Галисии до мыса Лендс-Энд (перевод тот же) в Бретани или до тех пор, пока при измерении лотом не попадался серый песок, за которым следовал ил, что подсказывало, что они зашли слишком далеко на север и нужно поворачивать на востоко-северо-восток, в Ла-Манш. Отдельные суда брали часть груза в Саутгемптоне, но лучшие рынки находились за Па-де-Кале или Дуврским проливом. Если в силу политических причин заход в Брюгге оказывался нежелательным, корабли шли дальше в Антверпен, но фламандские изделия и торговый центр Фландрии поначалу занимали такое видное место, что галерную флотилию называли «фландрской», даже если она не заходила ни в один фламандский порт.

В подобных походах задействовали как когги, так и галеры, но в 1314 году венецианское правительство заказало постройку именно больших галер, когда решило, что частная инициатива в данной сфере не подходит. Частным предпринимателям нужны были большие корабли, на которые можно было загрузить больше товаров; правительство стремилось к тому, чтобы галеры были не такими большими, так как большие суда оказывались менее маневренными и потому менее защищенными и меньше подходили для походов в караванах в Средиземном море. Дарди Бембо, крупный предприниматель, заказал галеры больше, чем разрешило правительство, но позже сенат простил ему это преступление. Весной-осенью 1317 года он ходил в Брюгге на трех галерах, а в 1318 году – на пяти галерах. На флотилии из пяти галер насчитывалось около 1 тысячи единиц боевой силы, и вооружений хватало для того, чтобы обеспечить гарантии безопасности купцам и их грузам – даже в незнакомой обстановке, когда решающую роль играла сила на местах. Походы Дарди Бембо нельзя назвать совершенно мирными: на Майорке он «освободил» нескольких греков, которых взяли в рабство каталанцы (по утверждениям каталанцев, Бембо украл их рабов), а в Саутгемптоне его экипажи участвовали в стычке, после которой торговля между Венецией и Англией прекратилась на несколько лет. В Брюгге и Антверпене отношения с местными жителями оставались вполне дружелюбными; венецианцы приобрели торговые права и основали консульства.

Примерно через 20 лет санкционированные правительством рейсы «фландрской флотилии» были приостановлены на несколько десятилетий. Во-первых, началась Столетняя война между Францией и Англией. Во-вторых, в Средиземном море также вспыхнула война между генуэзскими гвельфами и королем Неаполя, с одной стороны, и генуэзскими гибеллинами и королем Сицилии – с другой. В 1336 году на обратном пути из Фландрии две венецианские галеры в шторм отбились от остальной флотилии и попали в Сицилийский порт. Там их захватил представитель семьи Гримальди, гвельф, которого современники прозвали «монахом», так как он носил монашеский капюшон, прикрывая лицо, когда захватил замок в Монако, бывший и остающийся до сих пор оплотом его семьи. Более того, и генуэзскому торговому флоту, ни гвельфам, ни гибеллинам, нельзя было доверять; и те и другие охотно грабили венецианцев, особенно если груз оказывался ценным. Торговая галерная флотилия представляла собой ценную добычу; хотя эти флотилии, состоявшие из 5–10 кораблей, могли дать серьезный отпор, если держались вместе, они не могли тягаться с военной флотилией, в которой иногда насчитывалось по 10–15 военных галер. Более того, в Западном Средиземноморье у Венеции не было надежной базы, где можно было перегруппировать силы и в случае необходимости произвести ремонт. С другой стороны, пути через Альпы и Германию значительно улучшились, и венецианцам стало легче попасть на север по суше после того, как Венеция свергла Скалигеров в Вероне, а в 1339 году захватила Тревизо. В течение 40 последующих лет венецианские торговые пути на северо-запад проходили в основном по суше, через Германию и Швейцарию.

На Востоке политика также формировала торговые пути; в Романии, где Венеция когда-то была соправительницей Византийской империи, она не собиралась отказываться от галерных флотилий только потому, что они могли столкнуться с вражескими кораблями. После возрождения Византийской империи Венеции не удалось вернуть монополию, какой она обладала во времена Латинской империи, но много лет она льстила себя надеждой на ее восстановление. Притязания на константинопольский престол унаследовали представители французской знати, стоявшие во главе Неаполитанского королевства. Иногда они становились настолько сильны, что предпринимали нешуточные попытки отвоевать Константинополь. В этих случаях венецианский дож сохранял свой титул «правителя трех четвертей империи Романия». После мирного договора 1229 года, которым окончилась Вторая Генуэзская война, генуэзцы бросили греческого императора, своего союзника. Венецианцы могли свободно грабить его подданных и часто так и поступали, но зато не могли с выгодой торговать в Константинополе.

Набеги венецианцев в конце концов вынудили императора пойти на перемирие и заплатить контрибуцию за те убытки, которые, по их уверениям, понесли венецианцы. Но пока венецианцы вели войну с императором, преобладающее положение в Константинополе и на Черном море захватили генуэзцы. Генуэзская колония Пера, где установили самоуправление, продолжала разрастаться; колонисты устанавливали свои законы и назначали пошлины. Они вели такую обширную торговлю между Перой и черноморскими портами, что скоро Пера стала более крупным торговым центром, чем сам Константинополь. Генуэзцы закрепились и в крымской Кафе (Феодосии), которую окружили заставами. Обладая этими крепостями, а также крепостью на Хиосе в Эгейском море, они властвовали над Верхней Романией, ее северной частью, а венецианцы, благодаря своим владениям на Крите и опорным пунктам в Морее и Эвбее, по-прежнему преобладали в экономическом и политическом отношении в Нижней Романии.

В то время как Византийская империя все больше ослаблялась изнутри, извне ей угрожали турецкие армии, утвердившиеся к востоку от Босфора. Для отпора туркам греческий император призвал каталонских наемников, но те вскоре взбунтовались и жили грабежами; впоследствии они основали свое местное правительство. И на суше, и на море Византии не хватало надежной защиты.

В такой обстановке Венецианская республика обычно отправляла большие галеры в качестве военного сопровождения для торговых флотилий, шедших в Романию. Не только командующий всей флотилией, но и капитан каждого корабля получал от властей Венеции жалованье. Капитан командовал кораблем, принадлежавшим государству, которое получало прибыль от торговли. Согласно присяге, капитан обязан был лично проверять груз, удостовериться в том, что на корабле нет незадекларированных товаров, и задраивать люки на то время, когда он и корабельный писец сходили на берег. Кроме того, капитан, естественно, отвечал за защиту корабля во время сражения. Все порты выхода и захода определялись командующим флотилией в соответствии с указаниями, полученными от дожа и верховных советов.

Флотилии, устроенные таким образом, можно было без труда отправлять в торговые рейсы или собирать воедино в случае защиты или нападения; их можно было усилить флотилией, состоявшей из легких галер. Вдобавок в Эгейском море было распространено и частное судоходство; отдельные предприниматели снаряжали галеры и небольшие длинные корабли, а также когги и «круглые» корабли небольшого размера. Эти суда не только перевозили более скромные грузы, например зерно или соль, но и накапливали для перегрузки на большие галеры более ценные товары в главных портах назначения – Константинополе, Эвбее, Короне и Модоне. Корабли поменьше играли вспомогательную роль на основных торговых путях, которые обслуживали принадлежавшие государству большие галеры.

В силу экономического спада в Верхней Романии Константинополь терял свою значимость, однако оставался важным промежуточным пунктом по пути к черноморским портам. Венецианцы усилили свое присутствие на том направлении после того, как византийские императоры стали благоволить к венецианцам, пытаясь сдержать генуэзцев. Черноморские порты играли роль не только поставщиков продуктов для Константинополя, они служили рынками сбыта товаров с Востока и рабов. Трабзон под властью независимого греческого императора имел общую границу с Персией. Хотя правители государства Хулагуидов приняли ислам, разочаровав христианских миссионеров, они оставались врагами мамлюков, правивших в Египте и Сирии. Хулагуиды держали открытым торговый путь, который конкурировал с путем по Красному морю. Он вел из Трабзона в столицу Персии Тебриз, а затем через Иранское плато в Ормуз (этим путем возвращался на родину Марко Поло). Более того, сама Персия производила много товаров, пользовавшихся спросом на Западе: шелка, краски, жемчуг, индиго и парчу. В материковых областях, соседних с Трабзоном, имелось много полезных ископаемых. В 1319 году Венеция заключила торговый договор с Персией; галеры, ходившие в Романию, получили приказ следовать дальше, в Трабзон. Очевидно, венецианцы считали побережье к северу от Малой Азии относительно опасным. Если судно садилось на мель – так бывало два или три раза, – его грабили, а команду продавали в рабство турецкие правители региона вокруг Синопа. Но венецианцы построили себе большой укрепленный квартал в Трабзоне, как до них поступили генуэзцы, и в 20–30-х годах XIV века почти каждый год посылали в Черное море от 8 до 10 больших галер.

В 1322 году адмиралу флотилии, идущей в Романию, приказали выделить два судна для похода из Константинополя в Тану (в районе современного Азова Ростовской области). Остальным же кораблям флотилии надлежало следовать в Трабзон. Тана располагалась в устье Дона; для того, чтобы достичь ее, нужно было пройти в длину почти все Азовское море. Когда старшие Поло ходили из Судака (Солдайи) по Дону и Волге, они, как и другие западные путешественники в XIII веке, выбрали сухопутный маршрут. В 1320 году главной базой для венецианских купцов на северном побережье Черного моря по-прежнему оставался Судак (см. карту 4). Генуэзская база в Кафе находилась ближе к Азовскому морю; возможно, генуэзцы стали первыми итальянцами, которые стали ходить по Азовскому морю на крупных судах. По крайней мере, побережья и порты Азовского моря впервые появляются на портуланах, составленных генуэзцами. Они уже побывали в Тане в 1322 году. Несмотря на то что генуэзцы стали первопроходцами Азовского моря, как и в путешествиях через Атлантику, венецианцы не собирались предоставлять им монополию; они не хотели и оставаться на вторых ролях. Тана имела явные преимущества перед Судаком и даже перед генуэзской крепостью Кафа, поскольку находилась на 500 миль ближе к пути, ведшему из Дона к Волге, а затем по берегу Каспийского моря в главные шелкопрядильные регионы Персии. Кроме того, в XIV веке Тана стала главным перевалочным пунктом для итальянских купцов, направлявшихся в Китай. Кроме того, в Тане находился самый большой невольничий рынок, а рабы требовались для службы в домах в Венеции и Флоренции, на критских и кипрских плантациях и в египетской армии.

По мере того как походы из Романии в Черное море все больше превращались из военных в торговые, сенат проголосовал за то, чтобы передать весь процесс в частные руки. Правда, решено было сохранить командование галерами; если бы политическая обстановка ухудшилась, Сенат мог бы снова передать их под власть государства. К тому времени значительно расширили Арсенал, решено было загрузить его работой в мирное время. В 1329 году сенат закрепил практику выставления государственных галер на аукцион, их получали в аренду те, кто предлагали наивысшую плату. Наниматель подряжался на один рейс по оговоренному маршруту на заранее определенных условиях. Выигравший аукцион становился хозяином (патроно) галеры, которую он или синдикат, который он возглавлял, получил на аукционе, при условии, что сенат одобрял его кандидатуру и он подходил по возрасту. Затем патроно нанимал экипаж и брал груз. Но командующий флотилией по-прежнему оставался государственным чиновником на жалованье, избираемым Большим советом. Заработная плата, грузовые тарифы на основные категории грузов, время отплытия и порты захода определялись сенатом и должны были учитываться патроно, когда он принимал участие в аукционе.

Система сдачи в аренду принадлежащих государству галер для частных операций оказалась такой удачной применительно к Романии, что вскоре ее применили и к третьему по важности торговому пути – в Египет и Заморье. Торговля с Египтом возобновилась вскоре после падения Акко, несмотря на папский запрет. В 1302 году Венеция заключила договор с мусульманским правителем Египта, султаном; тот восстановил торговые права Венеции. В течение следующего десятилетия несколько флотилий, управляемых городом-государством, заходили в Александрию и на Кипр или в Сирию. В годы, когда плавание в тех водах считалось безопасным, торговлю отдавали в руки частным судовладельцам. Но папа упорно запрещал любую торговлю с Египтом – не только контрабанду, но и вообще всякую коммерцию. В 1322 году в Венецию прибыл папский посланник; он отлучил от церкви многих знатных горожан, в том числе прокураторов Сан-Марко, в попытке взять штраф, который требовал папа от нарушителей его запрета. Синьория пылко протестовала против отлучения, но подчинилась. Торговлю с Египтом пришлось запретить. Поэтому следующие 23 года венецианские корабли в Египет не заходили.

Замену прямой торговле с Египтом и Сирией предоставило христианское государство Малая Армения, открыв свой порт Айас. Как объяснялось в связи с путешествиями Марко Поло, Айас был портом на Средиземном море, куда через Персидский залив привозили товары из Индии. Кроме того, Айас считался центром экспорта шелка и других товаров из Персии и самой Армении. Правители Малой Армении, христиане, окруженные турками-мусульманами, монголами и мамлюками, очень дружелюбно относились к западным христианам и с готовностью возобновляли торговые договоры, предоставлявшие венецианцам льготы. В начале XIV века Айас стал главным портом назначения для венецианских флотилий, отправлявшихся в Заморье.

Несмотря на папский запрет торговли с Египтом, большинство товаров, которые грузили на венецианские корабли в Айасе, поступали из владений мамлюков, расположенных южнее, – хлопок и другие товары из Сирии, управляемой мамлюками, краски и специи, которые привозили через Сирию из более отдаленных районов Азии по Красному морю. Египетский султан разрешал провозить такие товары в Айас, потому что прямо или косвенно получал львиную долю налогов, которые платили за товары, пересекавшие границы его владений. Короли Армении передавали деньги как дань, чтобы избежать захвата страны египтянами.

Еще одной прорехой в воображаемой блокаде Египта служил Тунис. В начале XIV века венецианцы проявляли там большую активность. Правительство Венеции обсудило с правителем Туниса условия своей защиты, но затем рейсы в ту область целиком передало в частные руки, даже не устроив охранительных конвоев.

Кипр, третий посредник в торговле с Египтом, считался конечным пунктом для государственных флотилий. Чаще он оказывался промежуточной станцией для караванов, которые отправлялись в Армению. Правители Кипра унаследовали свой сомнительный титул от исчезнувшего королевства Иерусалимского, а также его колоний, основанных иноземными купцами. На Кипре эти колонии по-прежнему считались автономными, как раньше в Палестине, с теми же обязательствами объединиться при необходимости защиты королевства и тем же соперничеством между собой.

Корабли, которые венецианцы посылали на Кипр и в Айас в 20-х годах XIV века, принадлежали частным лицам и управлялись частными лицами. Почти во все времена года государство не указывало, сколько кораблей может выйти в рейс, и не предлагало особых стимулов. Владельцы частных галер сами решали, посылать ли судно в рейс или повременить. Если они все же отправляли галеры в Заморье, им нужно было заранее зарегистрировать суда, отдать их под начало назначаемого правительством капитана флотилии, повиноваться его приказам в походе, а также подчиняться ряду правил, касающихся груза. В этом смысле такие рейсы были «регулируемыми», хотя и подчинялись в основном частной инициативе.

В 30-х годах XIV века торговые суда, принадлежавшие частным лицам, заменили государственные галеры, которые на аукционах сдавались частным лицам. Впоследствии количество галер и их маршруты определялись не решениями частных компаний, но голосованием в сенате. Фрахтовые ставки и общие правила обращения с грузом и условия работы команд оставались прежними. При определении количества галер и портов назначения ведущую роль играл сенат, как раньше частные компании судовладельцев. Он руководствовался политической обстановкой и требованиями грузоотправителей.

Решительные перемены в торговле со странами Востока начались в 40-х годах XIV века. После того как крестоносцы отвратили свои взоры от Святой земли и сосредоточились на турецкой угрозе в Эгейском море, возобновилась прямая торговля с Египтом. Турки становились все более опасными, и решено было, что владычество в Эгейском море – не обходимая предпосылка для нового нападения на Египет. В соответствии с новыми понятиями на стратегически важном острове Родос расположился орден рыцарей-госпитальеров, или Орден святого Иоанна; в 1344 году крестоносцы захватили Смирну. Христианское владычество в Смирне отчасти сдерживало турецких пиратов, и венецианцы получили по крайней мере небольшую прибыль от 5–10 галер, которые присоединились к флоту крестоносцев. Более того, сотрудничество венецианцев с папой при организации крестовых походов в Эгейском море, а также крупные выплаты за индульгенции подвигли папу на то, чтобы в 1344 году снова разрешить Венеции посылать корабли в Александрию.

В 40-х годах XIV века открытие Александрии стало важным событием: в персидском государстве Хулагуидов вспыхнула гражданская война, и пути по нему стали небезопасны. Малая Армения, утратившая свою важную роль посредницы, была захвачена мамлюками. В то же десятилетие мятеж в Тане, вспыхнувший после того, как венецианец убил местного уроженца, побудил хана Золотой Орды к нападению. После 1343 года этот порт несколько лет оставался закрытым. Под угрозой оказалась и Кафа. Политическая обстановка в 40-х годах XIV века, таким образом, усилила естественные преимущества пути по Красному морю как главному торговому пути в Индию и на Дальний Восток.

Приспосабливаясь к такой постоянно и быстро меняющейся политической обстановке в Азии и к нерегулярным вспышкам религиозного рвения у крестоносцев, венецианские сенаторы стремительно заключали новые договоры, где только возможно, и снаряжали флотилии, состоявшие из арендованных правительственных галер, то в один, то в другой порт – туда, где расходы были бы наименьшими и где плавание считалось наиболее безопасным. Одна флотилия почти каждый год отправлялась на Кипр и иногда следовала оттуда дальше, в палестинские или сирийские порты, например в Бейрут (см. карту 7). Другая флотилия регулярно ходила в Александрию. Перерывы случались лишь во время следующих двух войн с Генуей. После этих конфликтов возобновились походы во Фландрию, так что к концу XIV века, несмотря на многочисленные изменения и перерывы, установился порядок из четырех основных маршрутов для торговых галер: 1) в Романию; 2) на Кипр или в Сирию; 3) в Александрию и 4) во Фландрию.

Свободное плавание

Галерные флотилии составляли лишь малую часть венецианского торгового флота. Большинство торговых кораблей караванами не ходило. Даже торговые галеры, которые в XIV веке в основном находились во владении частных лиц или компаний, отправлялись в рейсы поодиночке, поскольку по закону они должны были охранять и защищать друг друга только в том случае, если направлялись в один порт. Многие суда выходили в рейсы невооруженными, то есть на них набирали экипаж, состоявший менее чем из 60 человек. В таком случае они еще больше зависели от парусов. Малые суда водоизмещением менее 100 тонн почти никогда не ходили в караванах, и, хотя большим «круглым» кораблям – коггам водоизмещением от 200 до 500 тонн, которые перевозили ценные грузы, – часто приказывали объединиться, как правило, они этого не делали.

Из-за того, что маршруты и время плавания этих «невооруженных кораблей» определялись условиями контрактов между грузоотправителями и владельцами, их деятельность можно назвать «свободным плаванием» (navigazione libera) в противовес тщательно контролируемым походам государственных торговых галер. На многих маршрутах свободное плавание дополняло или долгое время замещало официально распланированные рейсы. Одним примером служит вышеупомянутая торговля с Тунисом. Другой пример в Западном Средиземноморье – торговля солью на Ибице. Этот самый маленький из Балеарских островов привлекал корабли из многих стран, потому что добываемая там соль прекрасно дополняла любой груз. Венецианская семья Кокко на протяжении нескольких поколений отправляла как «круглые» корабли, так и галеры в рейсы между Балеарскими островами, портами на западе Средиземноморья, и Ла-Маншем. Другим важным грузом считалось вино, его возили многие когги, ходившие в Па-де-Кале. При перевозке таких товаров, как шерсть, этим кораблям приходилось конкурировать с телегами или вьючными животными, которые переходили Альпы, но винные бочки не выдерживали тряски сухопутного маршрута. Растущую потребность жителей северных стран в сладких греческих винах можно было удовлетворить лишь с помощью транспортировки по воде. Разумеется, на коггах, груженных бочками с вином, перевозили и другие товары.

Когги стали также главными судами для транспортировки зерна по Средиземному морю. Большинство продуктов питания попадало в Венецию морем из портов на Адриатическом или Ионическом море, но начиная с 60-х годов XIII века все больше и больше продуктов ввозили из более дальних стран, особенно из Верхней Романии и с Черного моря. Константинополь во время своего расцвета принимал излишки зерна, произведенного на побережье Черного моря, но после его политического и экономического упадка эти излишки все больше и больше использовались венецианцами и генуэзцами для удовлетворения спроса в Италии. Пшеница и соленая рыба поступали в Венецию также из Таны.

Тана выступала и главным рынком для процветавшей работорговли. Рабство на средневековом Средиземноморье значительно отличалось от рабства, известного из истории Америки. Оно не связывалось с какой-то определенной расой или цветом кожи. Среди тех, кого выставляли на продажу на невольничьем рынке в Тане, было много азиатов – татар из Центральной Азии, но попадались и русские. Кроме того, рабов покупали не только для службы в домах. В Османской империи и государстве мамлюков отборные войска набирались из мужчин, имевших юридический статус рабов султана; они сохраняли его, даже когда достигали высоких постов. В Эгейском море пираты хватали богатых и бедных, образованных и необразованных, и продавали их в рабство, в то время как родственники и друзья пытались выкупить их. Но на самых больших невольничьих рынках продавали рабов, предназначенных для низшего положения: для работы на плантациях Крита и Кипра, в Египет – для пополнения войска, а в Венеции, Флоренции и других итальянских городах – использования в качестве домашней прислуги.

Рабов вывозили с Черного моря в основном в коггах; перевозка их на венецианских галерах по закону была запрещена. Впрочем, в законе имелось множество лазеек. Кроме того, его часто нарушали, о чем свидетельствует доклад сената в 1412 году. На «круглых» кораблях количество перевозимых рабов ограничивалось – возможно, не в последнюю очередь из опасения мятежей, ведь большинство рабов составляли молодые женщины и дети. В 1381 году количество разрешенных рабов повысили с трех до четырех на каждого члена экипажа, поэтому корабль водоизмещением 400 тонн с командой 50 человек мог перевозить 200 рабов. На когги такого размера в Тане грузили главным образом зерно или рабов.

Венеция постепенно переставала быть центром работорговли, каким она была, когда невольников во множестве привозили из стран Центральной Европы и с Балкан. В начале XIV века большинство рабов, купленных или проданных венецианцами, были греками. Количество греческих рабов увеличивалось из-за набегов Каталонской компании, но позже порабощение греков-христиан было запрещено, и главными источниками пополнения рынков «живым товаром» стали черноморские порты. Процветала работорговля и на Крите – там находился перевалочный пункт, откуда невольников везли на рынки Африки и Западной Европы – в самой Венеции невольничьи аукционы на Риальто в 1366 году были запрещены. Впоследствии около 100 лет многие рабы ввозились в Венецию с Черного моря; особенно много среди них было татар и русских, но сделки заключались по частным контрактам. Вывозить рабов из Венеции в другие города Италии можно было лишь по особым разрешениям. Большая доля мальчиков и молодых женщин в записях приходно-расходных книг, а также другие признаки указывают на то, что рабов использовали главным образом как домашнюю прислугу или как наложниц.

Из Нижней Романии и Заморья когги везли не только тяжелые грузы – зерно, соль, шкуры, квасцы, соду или поташ, – но и хлопок, а также другие товары, которые считались «легкими». Применительно к таким «легким» грузам правительство пыталось наладить примерное расписание погрузки-разгрузки, нечто вроде того, за чем более ревностно следили применительно к торговым галерам. Правительство устанавливало даты, в пределах которых когги должны были грузить «легкий товар» в левантинских портах, если им нужно было пройти венецианскую таможню в то же время года. Погрузочные периоды различались в зависимости от региона и приспосабливались к перемене обстановки. Вот общий план, предложенный в 1328 году для кораблей, следующих из Романии:

из Константинополя и Верхней Романии:

15 марта – 15 апреля и 15 сентября – 31 октября;

из Нижней Романии (включая Крит и Эвбею):

15–30 апреля и 15 сентября – 31 октября.

Такие периоды устанавливались отчасти для того, чтобы когги ходили по одному и тому же расписанию и их можно было собирать в караваны, если того требовала политическая обстановка. Другая цель заключалась в том, чтобы по возможности определить предсказуемые периоды прибытия и отхода в восточные порты, где к нужному сроку сосредоточить там товары, и кораблям не пришлось бы долго ждать, чтобы взять груз на обратный путь. В Венеции прибытие и отправление было согласовано так, чтобы рейсы приходились на Рождество и на июль. Таким образом, регулярность рейсов как галер, так и коггов подчинялась преимуществам новых технологий навигации и удовлетворяла требованиям венецианского рынка, особенно стремлению венецианских купцов к скорейшему обороту капитала.

За два столетия до того венецианские корабли перевозили горстку странствующих купцов, которые оставались в Леванте по два-три месяца, продавая товары, привезенные с собой, и подыскивая местные товары, которые можно будет с выгодой продать на родине. В то время венецианцы воспользовались своей военной силой, политическими привилегиями и дешевизной перевозки и участвовали в системе коммерческих обменов, организованных вокруг столиц Византии и мусульманского мира. В XIV веке и позже торговля венецианцев сосредоточивалась в Венеции, а их прибыль была основана на системе рейсов, должным образом рассчитанных и защищенных.

Глава 11. Перемены в положении «оседлых» купцов

По сравнению с переменами, которые произойдут в торговле в последующие века, когда купцы начнут вести дела на разных континентах и пересекать океаны, перемены, происходившие около 1300 года, могут показаться незначительными. И все же их называют «революцией в торговле». Особенно поразительными с географической точки зрения стали перемены в Западной Европе: новые маршруты через Брюгге заменили те, что связывали северную и Южную Европу посредством ярмарок Шампани. Но самая важная сторона торговой революции начала XIV века касается не географии, а правил торговли. Способы ведения дел, возникшие в XIV веке, сохранялись еще долго после открытия Америки.

Организационные формы предпринимательства

Почти во всех странах Западной Европы и на Средиземноморье странствующих купцов сменили оседлые. После того как морские перевозки стали более регулярными и в отдаленных центрах возникли колонии, купцам больше не нужно было путешествовать со своим товаром. Так как торговля сосредоточивалась в знакомых портах, отпала и необходимость посылать туда представителей, которые охраняли бы тюки с товаром, зазывали покупателей и искали груз на обратный путь. В восточных портах – в Тане, Трабзоне и на Кипре – было много венецианцев, они жили там годами, получая предназначенные им товары и посылая грузы в ответ. На Западе группы венецианцев обосновались в Брюгге, служившем конечным пунктом для многих галер. Зарубежные колонии основывала не только Венеция, но и другие ведущие европейские торговые города. До тех пор пока каждую партию товара приходилось везти отдельно, ярмарки перемещались из одного города в другой, как в Шампани; но после того как купцы перестали сопровождать свои товары, такие передвижные ярмарки постепенно сошли на нет. Оказалось, что практичнее снова и снова осуществлять поставки в один и тот же город.

Главной задачей для купцов, постоянно живущих на одном месте, было наличие надежных знакомых на отдаленных рынках. Некоторые выходили из положения, создавая семейные фирмы. Один брат жил в Венеции, а другие братья – за границей. Компании такого рода были так распространены в Венеции, особенно в богатых семьях, что после смерти отца его сыновья автоматически становились компаньонами, если только не предпринимали особых шагов для раздела наследства. Примером может служить компания богатейшего жителя Венеции середины века, Федерико Корнаро, и двоих его братьев. Один брат, живший на Кипре, поставлял в Венецию специи, хлопок и другие товары Леванта; второй продавал их в Венеции, а назад посылал деньги для дальнейших закупок или отправлял промышленные товары: 1600 фунтов медных чайников для использования на сахарной плантации, приобретенной Корнаро на Кипре. В семейных фирмах все участники полностью отвечали по долгам своих компаньонов.

Довольно широкое распространение в Венеции начала XIV века получил и другой тип компании: товарищество, куда входили представители разных семей. Хотя такие товарищества считались не такими солидными, как семейная фирма, они существовали в течение нескольких лет, оговоренных контрактом, – обычно от трех до пяти. Венецианцы не образовывали крупные компании из представителей разных семей на долгий срок, как делали знаменитые флорентийские фирмы того периода, например фирмы Барди и Перуцци. Венецианская семья, которой требовалось больше капитала или больше служащих для своих предприятий, предпочитала нанять своего представителя, который получал жалованье или комиссионные, или образовывала временные товарищества, которые лучше всего называть акционерными обществами.

К самым распространенным акционерным обществам принадлежали общества откупщиков налогов; например, несколько человек вносили средства в фонд, чтобы заплатить авансом за право получать налог от продажи вина. Частым также было объединение в общий фонд для крупной покупки, в частности партии перца у египетского султана. В таком случае общая собственность могла распределяться и часто распределялась физически между участниками общества. Корабль, находившийся в совместном владении, конечно, так разделить было нельзя, однако он связывал владельцев; они делили ответственность и прибыль за срок жизни корабля.

Своего рода совместные предприятия, характерные для Венеции, появились после того, как правительство начало выставлять на аукционы галеры на определенные рейсы. Образовались компании, которые назывались галерными; они оплачивали расходы и получали грузы на тот или иной рейс. Иногда все долевые владельцы всех галер в караване образовывали общий фонд, который венецианцы называли «маона», чтобы закупить максимальное количество товара, или нужный груз, или получить дополнительную прибыль от совместной купли-продажи. Стремительные перемены во внешней торговле и судоходстве вызвали предпочтение временных совместных предприятий такого рода.

Еще одним видом временного товарищества были коллеганцы, существовавшие уже в XII веке. Контракты, по которым одна сторона предоставляла капитал, а другая – живую силу, широко применялись в XIV веке в тех отраслях, где условия еще способствовали рейсам странствующих купцов. Ярким примером коллеганцы в сочетании с совместным предприятием (акционерным обществом) служит трагедия Джованни Лоредана, который в 1338 году с пятью знатными товарищами вышел на галерах из Романии в Тану, намереваясь оттуда проследовать в Дели. После Марко Поло и его родственников многие венецианцы устремились через Центральную Азию в Китай, но поворот из Таны на восток, а затем на юг в обход Памира, через горы Гиндукуш в Индию был маршрутом сравнительно новым (см. карту 4). Перед тем Джованни Лоредан уже совершил одно путешествие в Китай и тут же снова собрался в путь. Жена и брат пытались отговорить его от новой авантюры, но он считал, что можно нажить состояние, если поехать к индийскому правителю, который славился не только жестокостью, но и щедростью по отношению к иноземным купцам. К Лоредану присоединились еще пять выходцев из знатных венецианских семей; они слили капиталы, чтобы закупить подарки, которые, как они надеялись, понравятся индийскому радже: часы и фонтан, механические диковинки. Кроме того, каждый участник закупил товаров и за свой собственный счет. Джованни приобрел флорентийские ткани, часть которых он продал по пути, чтобы оправдать расходы. Чтобы повысить свою долю в общем фонде, Джованни Лоредан взял деньги в коллеганце у своего тестя. Индийский раджа, видимо, остался доволен подношениями, так как ответил венецианцам богатыми подарками. Подарки они обменяли на жемчуг. Однако их экспедиция окончилась неудачно, так как Джованни Лоредан и еще два венецианца умерли. На обратном пути жемчуг разделили между компаньонами, но Джованни так и не сумел воспользоваться теми возможностями, о которых он мечтал. Его тесть подал в суд на опекунов малолетних сыновей Джованни, намереваясь вернуть не только свои инвестиции, но и обычную долю -3/4 от прибыли. Тесть Джованни требовал 3/4 от всех прибылей от доли Джованни, вырученной от продажи жемчуга. 1/4, которая осталась его наследникам, оказалась малым возмещением за такое рискованное путешествие.

Для поездок на сравнительно неизведанные территории коллеганца по-прежнему оставалась лучшей сделкой с точки зрения вкладчиков, потому что гарантировала тем, кто оставался дома, возмещение ущерба. За успех же предприятия отвечал странствующий купец. Он вел переговоры от своего лица, а его вознаграждение зависело от прибыли. Зато в сравнительно безопасные путешествия в хорошо известные торговые центры, такие как Константинополь или Айас, инвесторы готовы были вложить столько денег, что уже в XIII веке проницательный делец мог выбрать самого смелого вкладчика. Иногда средства брали у нескольких сторон – частично у друзей и родственников, а частично у мелких вкладчиков, незаконно раздували счета подотчетных сумм, возлагали неправомерную долю расходов на одних вкладчиков за счет других, передавали другим купцам товары, которые брались продать лично, а иногда даже не спешили явиться с отчетом и расчетами по возвращении в Венецию. В конце того же века приняли целый ряд законов, чтобы исключить подобные действия. Законы приняли либо потому, что беспечные вкладчики действительно нуждались в защите (как случилось позже, в дни фондовых бирж и Комиссии по ценным бумагам и биржам), или просто потому, что вкладчики-домоседы имели больше влияния в советах, чем странствующие купцы.

В XIV веке купцы, остававшиеся на родине, в Венеции, все чаще переходили от коллеганцы как средства инвестирования во внешнюю торговлю к нанятым посредникам-комиссионерам. Вместо доли прибыли комиссионер получал процент от оборота. Вознаграждение комиссионера не зависело от того, сколько получал тот, на кого он работал. Более того, ему и не нужно было знать, получил ли прибыль его доверитель. Он покупал и продавал от имени тех, кто присылал товары на продажу и давал поручение что-либо купить, и он обязан был действовать в соответствии с посланными ему распоряжениями.

Очевидно, Джованни Лоредан не мог отправиться в Индию как комиссионер, потому что тесть, который финансировал его экспедицию, не мог дать ему распоряжения относительно возможной купли-продажи; не мог он и предвидеть тех трудностей, с которыми столкнется его зять. Но между Константинополем и Венецией или Кипром и Венецией в XIV веке был налажен постоянный обмен письмами, и купец, живший в Венеции, был сравнительно хорошо осведомлен о ценах, поэтому он мог послать своему посреднику указания, а затем проверить его работу и понять, с выгодой ли тот действовал. Из-за того, что вознаграждение посредников зависело от объема сделок, они стремились удовлетворить доверителей и заработать себе доброе имя, чтобы ему посылали больше грузов и заказов. В коллеганце посредник получал процент от прибылей (1/4); при комиссии агенту платили процент с оборота (от 3 до 5 процентов). Если средний размер прибыли за одно предприятие составлял от 12 до 20 процентов, его награда была примерно такой же; правда, посредник имел меньше свободы действий.

Коллеганца и различные совместные предприятия действовали по-прежнему, но переход к комиссии ускорился благодаря мерам, ограничивавшим коллеганцы, особенно после принятия закона, рассчитанного прежде всего на вытеснение иностранного капитала. После укрупнения Большого совета в начале XIV века венецианские власти ужесточили правила, касающиеся получения гражданства, а также доступа в Большой совет. Они приняли много законов, направленных на то, чтобы прибыль от торговли с Левантом могли получать только местные уроженцы или натурализовавшиеся венецианцы. Венецианцам запрещалось выступать в роли дублеров для иностранцев или любым образом сдавать иностранцам в аренду свои имена, чтобы последние избегали налогообложения за участие в предприятиях, разрешенных только венецианцам. Но поскольку для сбора денег, на которые на Востоке закупались товары и ввозились в Венецию, широко использовались коллеганцы, невозможно было знать, что на самом деле импортер работает не на иностранных капиталистов, которые дают ему деньги. Дабы положить конец порочной практике, партия представителей венецианской знати, которую можно назвать «протекционистской», провела закон, запрещающий ввозить товары из Леванта ценностью больше, чем собственное имущество, заявленное к налогообложению. Создали новое управление, Морское ведомство. Его чиновники следили за исполнением нового закона, однако деятельность нового управления была прерывистой. Судя по всему, оно пользовалось поддержкой правительства лишь в те времена, когда венецианские рынки затоваривались грузами из Леванта. И даже в таких случаях прибыль посредников не страдала, ведь они поставляли товары не за свой счет, а за счет тех, от чьего имени они действовали. Однако закон, скорее всего, беспокоил многих честолюбивых купцов, стремившихся разбогатеть, хотя они и зависели больше от денег, собранных среди соотечественников-венецианцев в коллеганце, чем от иностранцев.

Наем посредников, постоянно проживавших в той или иной стране, вместо странствующих купцов, облегчался рядом новшеств и полезных изобретений. Во-первых, появилась система двойной бухгалтерии. Способ, при котором о каждой финансовой операции делалась двойная запись, позволял купцу, постоянно проживавшему на одном месте, точно знать, чем заняты его компаньоны или посредники. По традиции изобретение двойной бухгалтерии приписывают венецианцам, хотя многие свидетельства этому противоречат. Более ранние образцы двойной бухгалтерии нашли в Генуе и Тоскане. Венецианцы, видимо, внесли некоторые улучшения в размещении и оформлении, которые позже были приняты повсеместно. В частности, они предложили располагать дебит слева, а кредит справа – в два столбика. Бухгалтерию и арифметику, арабские цифры вместо римских преподавали в Венеции педагоги, которых называли «счетных дел мастерами». Они внедрили правило начинать каждую запись одинаково и делать перекрестные ссылки из журнала учета в бухгалтерскую книгу и из одной бухгалтерской книги в другую. Для управления коммерческими предприятиями важно было также вести учет всех предприятий и учитывать поступление и расходование средств компании. Такого рода бухгалтерия позволяла купцу действовать одновременно на многих рынках, знать свои возможности и свой актив.

Для купца, жившего на одном месте, самым главным было убедиться, что посредник сумеет отличить товары, посланные ему на том или ином судне, и затребовать их. Основанием для такого убеждения служили морские законы Венеции XIII века, касавшиеся корабельных писцов. Писец на корабле вел учет всего груза, заполняя своего рода декларацию судового груза, копию которой предоставлял – полностью или частично – по требованию властей. Постепенно такая практика привела к появлению транспортной накладной, которую купец, отправлявший товар, получал от судового писца и мог послать своему заграничному посреднику, который с ее помощью требовал предназначенные ему товары.

Еще одним важным новшеством, вошедшим в обиход в XIV веке, стало морское страхование. В обмен на премию, которую платили авансом, страховщик обещал возместить ущерб, причиненный кораблекрушением или пиратами. Многие купцы считали страхование товара на галерах напрасной тратой денег, ведь эти суда признавались очень надежными. Зато они охотно страховали товары на «круглых» кораблях и сами корабли.

Еще большую важность представлял переводный вексель, который позволял купцу, жившему на одном месте, посылать средства своему посреднику или быстро получать выручку за проданный товар, не вкладываясь в новое предприятие и не посылая посреднику золотые или серебряные слитки. Вдобавок к большому удобству для импортеров и экспортеров, переводный вексель облегчал всякого рода государственные выплаты, например расходы на содержание флотилии или посольства.

Нововведения позволяли предпринимательским структурам различного рода существовать бок о бок. На одном краю находились обладатели больших состояний, возглавлявшие мощные компании. Обычно они смешивали политику и бизнес, как уже упомянутый Федерико Корнаро. Он может служить примером того, как венецианцы обогащались за счет территорий, которые можно назвать колониями, хотя в политическом смысле они не подчинялись Венеции. Так, Кипр управлялся представителями французской знати, которые назывались также королями Иерусалимскими; титул был пустой, если не считать того, что он время от времени вдохновлял своих владельцев на Крестовые походы. Когда король Кипра в 1361 году совершал путешествие по странам Запада в поисках союзников против мусульман, он жил во внушительном дворце Федерико Корнаро на Большом канале в Сан-Луке и получил от Федерико крупный заем, который был истрачен на войны. Взамен Корнаро получил, среди прочего, деревню Эпископи и окружающие ее плантации, которые круглый год орошались одной из немногих протекающих на Кипре рек. Корнаро так интенсивно эксплуатировал реку как источник энергии и орошения, что от этого страдали соседи, особенно рыцари-иоанниты, чей расположенный поблизости замок и сахарный завод в Колосси, примерно в 10 километрах от Лимасола, до сих пор посещают туристы. Процветающие плантации поблизости по-прежнему свидетельствуют о высоком качестве полученного Корнаро дара. Их продукция, которая очищалась на месте, сделала Федерико Корнаро сахарным королем XIV века.

Федерико Корнаро, обладатель огромных плантаций и крупнейший кредитор короля Кипра, и Джованни Лоредан, путешествовавший со взятыми взаймы деньгами в малоизвестные земли, представляли две крайности. Более типичным представителем дельца нового типа стал коммерсант более позднего времени, Андреа Барбариго, первый, от которого сохранились счетные книги с журналом и гроссбухом. Скромное состояние, которое он оставил наследникам по своей смерти в 1449 году, было собрано при помощи возникших за сто лет до того учреждений, благоприятствовавших оседлым купцам. Барбариго покупал обычные товары: хлопок, шерсть, специи, медь, ткани, осуществлял поставки в основном на государственных галерных флотилиях и нанимал посредников, причем не только своих родственников. Он вел свои книги аккуратно, в двойной бухгалтерии, и вкладывал в дело все деньги без остатка, покупая или продавая переводные вексели, дабы извлечь максимальную прибыль из своих вложений. За границей он побывал как-то в молодости, а после много лет не покидал пределы Риальто. Ему нужно было регулярно ходить в контору, чтобы вносить деньги и получать платежи, но главное – для того, чтобы узнавать новости. Его прибыль во многом зависела от тех распоряжений, которые он отправлял своим многочисленным посредникам. Так как в то время не было газет, оседлые купцы полагались на письма от посредников и на слухи. Без походов на Риальто предприниматель оказывался отрезаным от потока информации, на основании которой он принимал решения. Судебный запрет тому или иному купцу посещать Риальто был равносилен изгнанию его из бизнеса.

Для торговых записей использовались значки, позволяющие отличать партии каждого купца. Далее следовали имена грузополучателей, наименование товара – например, ткань (pani), ртуть (arzento vivo), мед (mieli), медная проволока (fil di rame), свинец (piombo) – и его количество.

Венецианский способ ведения двойной бухгалтерии иллюстрируется двойным перечеркиванием каждой записи в журнале. Тот же способ записи обнаруживается в журналах и гроссбухах, которые велись на 100 лет раньше. Описанный в трактате по математике, изданном в 1494 году Лукой Пачиоли, преподававшим бухгалтерский учет в Венеции, такой способ был распространен еще несколько веков.

Все сделки записывались дважды – в дебете одного счета и кредите другого и ежедневно вносились в журнал с коэффициентом цена – прибыль (per – P) в колонке дебета и, после двух косых, ставилось А в колонке кредита.

После того как подобным образом расписывалась каждая сделка и вносилась в журнал в хронологическом порядке, дебет и кредит переписывались также в гроссбух (Quaderno), чтобы собрать воедино сделки, относившиеся к одному и тому же человеку или одному и тому же предприятию. Когда таким образом дебет переносился в гроссбух, в журнале соответствующая запись вычеркивалась одной чертой, а слева на полях записывали номер страницы в гроссбухе. Вторая черта показывала, что так же размещен и кредит; также слева появлялась ссылка на соответствующую страницу.

В записях выплаченные и полученные суммы указывались справа более традиционными римскими цифрами в больших лирах, каждая стоимостью 10 дукатов.

Картели и общие перевозчики

В XIV–XV веках венецианское правительство было откровенно и в разумных пределах капиталистическим в том смысле, что его решения поддерживали получение венецианцами прибылей посредством коммерческих вложений. В то же время из-за того, что в коммерческом сообществе появились торговцы разных типов, возникали конфликты интересов. Богатые, занимавшие прочное положение торговцы иногда пользовались неприязнью к иностранной конкуренции и ограничивали деятельность предприимчивых венецианцев, особенно тех, которые рады были использовать иностранный капитал для расширения своей деятельности. Однако ряд принятых законов как будто благоприятствовал мелким и средним торговцам, если они были урожденными или натурализованными венецианцами, то есть прожили в Венеции 25 лет и исправно платили налоги в городскую казну.

Подобный подход выражался, в частности, в отношении правительства к монополистическим картелям. Правительство пыталось провести различие между объединениями, доступ в которые был открыт всем венецианцам, и такими, которые отказывали венецианцам в пользу других. Венецианцев поощряли вступать в картели – более того, иногда им даже приказывали так поступать – при покупке левантинских товаров. В 1283 году все желающие купить хлопок в Акко обязаны были объединять средства, если 80 процентов участников проголосуют в пользу данной меры. Всем венецианцам в Акко дали право делать вклады в общий фонд и получить долю купленного хлопка в том случае, если сообщество проголосует за картель. Обычно картели образовывали также для крупных закупок специй в Египте у султана мамлюков, который при помощи таможни установил торговую монополию.

В противовес этим всеохватным, всевенецианским картелям, к которым относились благожелательно, появлялись и картели, образованные несколькими венецианцами с целью продать какой-либо товар другим венецианцам по высокой цене. Когда двум производителям удалось захватить контроль над производством цемента, черепицы и других стройматериалов, правительство вмешалось так рьяно, что ему могли бы позавидовать сотрудники антитрестового отдела министерства юстиции США. Венецианское правительство наложило арест на все печи для обжига, а затем выставило их на торги, но продавало не более одной печи каждому участнику аукциона. Каждый участник аукциона обещал подчиняться законам, по которым запрещалось иметь в собственности более одной печи. Кроме того, в законах оговаривались цены, по которым новый владелец должен был продавать продукцию всем желающим.

Некоторые объединения было непросто отнести к той или иной категории. Например, группа венецианцев под руководством Федерико Корнаро образовала консорциум, державший в своих руках экспорт в Венецию кипрских сахара, соли и хлопка. В 1358 году назначили сенатскую следственную комиссию, состоявшую из трех человек. Комиссия даже не думала пересматривать контракты или концессии на поставки соли и сахара, которые объединение Корнаро приобрело у короля Кипра. Корнаро было рекомендовано лишь ограничить экспорт кипрского хлопка. Судя по всему, объединение Корнаро принуждало корабли перераспределять квоты на хлопок, передавая грузы соли и сахара тем, кто не подчинялся их правилам. Но предложение просто отменить хлопковый картель не прошло. Тогдашним антимонополистам удалось лишь постановить, чтобы объединение Корнаро предоставляло партии соли и сахара всем, кто попросит. Кроме того, картелю запретили повышать цены в Венеции. Очевидно, до тех пор, пока картель позволял делать более дешевые закупки на Кипре, его деятельность возражений не вызывала и даже считалась вполне желательной.

Торговцы, интриговавшие в поисках прибыли, не могли не понять преимуществ положения единственного покупателя или единственного продавца; так же выгодно было иметь в таком положении своего представителя. Достичь этого можно было несколькими способами. Во-первых, можно было контролировать все перевозки между местом, где тот или иной товар в избытке, и тем местом, где данный товар пользуется спросом. Судя по всему, в 1358 году объединение Корнаро было близко к такому положению – по крайней мере, в том, что касается кипрского хлопка. Благодаря тому, что концессии, полученные у короля Кипра, предоставляли Корнаро контроль над солью, важным дополнительным грузом для многих капитанов, везших «легкие» товары, Корнаро мог диктовать, сколько хлопка они могут погрузить на свои суда. Такая картелизация угрожала повысить цены на хлопок в Венеции. И когда в 1358 году Федерико Корнаро предложил самую высокую цену за галеры, выставленные на аукцион для рейсов на Кипр, возможно, он рассчитывал с помощью этой сделки образовать такой же картель для сахара. Через несколько лет была предпринята попытка получить полный контроль над галерами, ходившими во Фландрию, и тем самым «прибрать к рукам» основной товар, перевозимый на галерах Фландрской флотилии, – английскую шерсть. Возможно, такая мысль пришла в голову Марино Капелло, который, будучи главой объединения, записал на себя целых семь из восьми галер, которые в 1333–1334 годах должны были отправиться во Фландрию. Эти галеры находились в частной собственности; система аукциона правительственных галер к такого рода рейсам начала применяться позднее. Поскольку Марино Капелло был назначен командиром флотилии, ему было бы легче организовать картель.

С первого взгляда может показаться, что способ, каким сенат организовывал торговые галерные флотилии, увеличивал шансы монополий. Поскольку решения сената ограничивали число кораблей, которые могли совершать оговоренный рейс в оговоренный период времени, они ограничивали и количество конкурентов. Более того, в XIV веке наверняка было много примеров того, как монополисты пользовались такими ограничениями. Но монополизация транспортных средств была бы еще значительнее, если бы судоперевозки передали целиком в частные руки. В таком случае достаточно богатые семейные фирмы приобрели бы собственные галерные флотилии и эксплуатировали их год за годом. Одни, неверно рассчитав свои возможности, непременно обанкротились бы, зато другие получали бы огромные прибыли, перевозя на своих судах свои товары или товары своих партнеров.

Более того, правила, по которым правительство выставляло галеры на аукционы, включали много условий, препятствовавших монополизации. Они отражают влияние широких уравнительных тенденций в среде венецианской знати. На первый взгляд их целью было обеспечение безопасных перевозок равно для всех граждан Венеции. Регулярное расписание способствовало предсказуемости, чем пользовались отдельные предприниматели вроде Андреа Барбариго, которые, не слишком рискуя, вкладывая в дело капитал. По условиям аукциона, хозяин галеры выступал в роли перевозчика для всех. Оговоренные виды товаров имели преимущество перед другими; как правило, наивысшим приоритетом пользовались специи. Патрону галеры приказывали грузить специи в установленном порядке. По возвращении в Венецию патрон уплачивал таможенные сборы – разумеется, эта сумма возмещалась за счет нанимателей. За грузы, взятые на борт за границей, например в Брюгге, плату вносили капитану флотилии, назначенному венецианскими властями. Подобные меры должны были служить гарантией того, что со всех взимают равную плату.

На деле правила не мешали патронам галер и давать возмещение в любой форме, и грузить товары способами, более выгодными для одних перевозчиков, чем для других. Если предлагалось больше приоритетных товаров, чем можно было взять на борт по закону, капитан флотилии следил за тем, чтобы груз распределялся на все суда флотилии поровну, а остальное, остатки, грузили на другое судно, обычно «круглый» корабль, который иногда возвращался вместе с флотилией, а иногда выходил отдельно. Сомнительно, чтобы капитаны соблюдали это и другие правила, особенно если наниматели галер были такими же богатыми и влиятельными, как Федерико Корнаро. И все же некоторые старались действовать по закону. Иногда непокорных патронов штрафовали; штрафы доходили до 1000 дукатов. Патроны имели право жаловаться; бывало, что государственные поверенные, Совет сорока или Большой совет освобождали их от штрафа. Законы явно часто обходили, но само их существование доказывает, что Венеция пыталась предоставить всем своим торговцам равные шансы в осуществлении перевозок. В этом отношении действия правительства можно приравнять к действиям цехов, которые вырабатывали правила, предоставлявшие равные шансы каждому цеховому мастеру.

Ростовщичество и финансы

В XII веке венецианцы ростовщичеством не занимались; они брали 20 процентов от ссуды под залог и называли это «данью». После того как церковь запретила брать деньги в рост не только духовенству, но и мирянам, венецианцы частично подчинились и издали законы против ростовщичества. В то же время у них бытовали своеобразные представления о том, что такое законная прибыль, а что – ростовщичество. Венецианские взгляды в этом смысле существенно отличались от официальных взглядов представителей церкви. Подход венецианцев можно назвать деловым, он не слишком отличается от взглядов, распространенных в наши дни. Так, ростовщичеством не считалась выплата за коммерческие вложения нормы прибыли, определяемой рыночными условиями.

В соответствии с таким подходом венецианцы разработали собственный договор займа, называемый «местной коллеганцей». В той же форме он нигде, кроме Венеции, не встречается. После того как коллеганцы постепенно сошли на нет во внешней торговле, сходную форму применяли для капиталовложений в местные лавки, отрасли промышленности и банки. В договорах «местной коллеганцы» не оговаривался размер прибыли, которую должны были получать вкладчики. Чаще всего объявлялось лишь, что размер возмещения будет таким же, какой платит хорошо известная лавка или банк. По мнению более строгих юристов-церковников, данные договоры являлись ростовщическими, но венецианские суды одобряли их до тех пор, пока ставка была скромной – от 5 до 8 процентов. Из-за того, что норма прибыли не была определена, оставалось неясным, являются ли такие отношения формой акционирования или откровенным займом, и только в последнем случае их считали ростовщическими. Несмотря на мелкие стычки из-за юридических тонкостей, венецианцы не считали заем по-настоящему ростовщическим, если кредитор не требовал от заемщика необычно высокую, заранее установленную норму прибыли или залог, который приходилось продавать с крупным убытком для заемщика и к выгоде кредитора.

Еще одним способом займа, более свободным от обвинений в ростовщичестве, был заем с помощью переводного векселя. По сути переводный вексель являлся обязательством уплатить в одном месте в одной валюте за платеж, произведенный в другом месте и в другой валюте. Между получением векселя и платежом всегда существовал разрыв во времени (например, шестьдесят дней в случае рейсов в Брюгге), и на это время одна из сторон предоставляла другой кредит. Если пользовавшийся хорошей репутацией венецианский купец имел своего посредника в Брюгге (например, они были членами одной семьи и входили в одну фирму) и если посреднику срочно требовались деньги, венецианский партнер выписывал вексель на имя своего партнера в Брюгге. Затем он обменивал вексель на наличные в Венеции и посылал его в Брюгге для взыскания. Когда вексель прибывал в Брюгге, тамошний партнер, чтобы получить деньги для расплаты, мог продать в Брюгге новый вексель, выписанный на Венецию. Когда этот новый вексель прибывал в Венецию, венецианскому партнеру приходилось платить гораздо больше того, чем он получил, продав первый вексель, но зато он имел право пользоваться деньгами, вырученными за первый вексель, в течение 120 дней.

Переводные векселя имели хождение во всей Западной Европе. Во всех крупных коммерческих центрах, таких как Генуя или Флоренция, появились и другие кредитные учреждения, различные по форме, но очень похожие по содержанию на венецианскую «местную коллеганцу». Например, знаменитые флорентийские банкиры принимали средства на депозит и дарили вкладчикам «подарки».

В Венеции банковское дело развивалось определенным способом, который мы отождествляем с названием «жиробанк». Основная функция венецианского банкира заключалась не в предоставлении займов, но в осуществлении платежей от имени своих клиентов. Даже если у купца в сундуке имелось немало монет, их опасно и неудобно было доставать и пересчитывать всякий раз, как он что-то покупал. Необходимо было убедиться, что все монеты настоящие и в хорошем состоянии. И купцам не хотелось проходить подобную процедуру всякий раз, как они что-то продавали. Купцы все чаще открывали кредит в книгах известного банкира. С помощью таких кредитов они платили за следующую покупку. Эти кредиты не передавались с помощью чеков, как в наши дни, но зависели от человека, который производил платеж; банкиры сидели под портиком церкви на Риальто, и перед ними лежали раскрытые книги. Плательщик устно поручал банкиру перечислить средства на счет тому или иному лицу. Банкир делал соответствующую пометку в книге, которая приравнивалась к официальной нотариальной записи, так что необходимости в расписках и квитанциях не было. Обычно таких банкиров было четверо или пятеро, они сидели в киосках на площади рядом с мостом Риальто. У всех крупных предпринимателей имелись счета, так что они могли вносить и получать платежи через банки. Их называли «банке ди скритта» или «дель жиро», потому что их главной функцией было перечислять средства с одного счета на другой, производить их ротацию (жираре) по поручению коммерсантов.

Как правило, банкиры не позволяли никому превышать кредит, даже друзьям или партнерам, но искушение было непреодолимым. Многие из тех, кто вносили в банк наличные, радовались, что их деньги год за годом находятся в руках банкиров, а счет растет или уменьшается в соответствии с платежами, полученными или произведенными за товар. Ничто не могло помешать банкиру воспользоваться доверенными ему средствами и провести платеж там, где требовались наличные, например рассчитаться с командой галеры от имени правительства. Тем самым банкир, в свою очередь, становился кредитором правительства. Банкиры поступали так довольно часто. Иногда они просто предоставляли кредит на депозит, который вкладчик на самом деле не вносил. Обычно вкладчик не мог забрать наличные. Кредит, предоставленный ему в банковских книгах, мог быть переведен другому торговцу в уплату за купленный товар. Пока все сделки проходили в пределах сравнительно малой группы оптовых торговцев, которые собирались на Риальто, банкиры могли вносить вклады на банковский кредит. Конечно, если он таким образом предоставлял слишком много займов, он сильно рисковал: если какое-нибудь непредвиденное событие нарушало спокойствие, многие вкладчики желали забрать свои вклады. Разумеется, иногда банкиры тратили средства на скупку переводных векселей, расплачиваясь за них кредитами в своем банке.

Гроссо и дукат

Одним обстоятельством, которое спровоцировало много банкротств, но, с другой стороны, принесло банкирам много прибыли, была частая смена монетной системы или смена курса золота и серебра. Большое серебряное пенни, или грот, чеканившийся Энрико Дандоло, который финансировал Четвертый крестовый поход, сохранял тот же вес (2,18 грамма) и ту же пробу (965-ю чистого серебра). Правительственные обязательства (облигации) и международные сделки записывались в «расчетной денежной единице», основанной на гроссо. В «большую лиру» («лира ди гросси») входило 240 гроссо, больших серебряных монет. Из-за того, что венецианский гроссо сохранял одинаковый вес и одинаковую пробу, он имел широкое хождение в Восточном Средиземноморье. Венецианцы платили за ввозимые с Востока товары, посылая мешки с гроссо или серебряные слитки той же пробы, готовые к чеканке.

Для розничных сделок в пределах одного города чеканились более мелкие пенни (пикколи). Они содержали меньше серебра. Вторая расчетная единица появилась после того, как 240 малых пенни назвали «малой лирой» («лира ди пикколи»), а 12 малых пенни – «малым сольдо» («сольдо ди пикколи»). Так как в чеканившихся позже малых пенни содержалось все меньше серебра, гроссо, который вначале стоил всего 26 пикколи, скоро стоил уже 32 пикколи.

Золото, как и серебро, поступало в Венецию из шахт в Германии, Венгрии и на Балканах. Много золота также захватили крестоносцы. Но настоящая золотая река хлынула в Западную Европу в результате торговли с Северной Африкой, в которой важную роль играли Генуя, Пиза и Флоренция. Генуя и Флоренция стали первыми западными городами, в которых чеканились золотые монеты; флорин, выпущенный в 1252 году, повсеместно считался стандартной золотой монетой до того, как в Венеции в 1284 году не отчеканили дукат того же веса и той же пробы, что и флорин. До тех пор в Венеции ходили золотые монеты, отчеканенные в Византии. Постепенно монеты византийской чеканки обесценивались, венецианский же дукат, или цехин, сохранял вес 3, 5 грамма почти чистого золота (997-й пробы) начиная с первой чеканки в 1284 году и почти до падения республики в 1797 году. В первые десятилетия XIV века, однако, многие венецианские консерваторы не доверяли золоту. Дукаты считались просто альтернативным или дополнительным способом платежа. Оптовые цены, все государственные облигации и кредиты в банковских книгах переводились в деньги на основе гроссо. В дополнение к лире ди гросси имелась и вторая расчетная единица, основанная на гроссо, а именно лира а гросси: 26 лир а гросси составляли одну лиру ди гросси.

Банковское дело развивалось в связи с обменом денег, и одной из функций банкиров было иметь большие количества монет, пригодных для таких операций, как наем экипажей галер. Правда, в самих банках никаких сейфов не было. Наличные деньги хранили в укрепленных помещениях во дворце государственного казначея, который находился рядом с мостом Риальто, неподалеку от киосков банкиров. Вследствие внезапных скачков в относительной стоимости золота и серебра они могли стать обладателями слишком большого количества «не тех» монет, но чаще им удавалось выгадывать на обмене валют. Пока стоимость золота в сравнении с серебром росла (от 1 к 10 в 1252 году до почти 1 к 14 в 1305 или 1310 годах), банкиры получали прибыль, размещая вклады в золотых дукатах и расплачиваясь серебряными гроссо – на такие операции они имели право. Иногда они расплачивались более мелкими серебряными и медными монетами, которые имели хождение в розничной торговле и использовались при выплате жалованья.

Внезапное понижение ценности золота началось в Венеции около 1326 года. Золото падало в цене до тех пор, пока не вернулось к пропорции 1 к 10 по отношению к серебру. Примерно 20 лет (с 1305 по 1325 год) один золотой дукат стоил на рыночной площади 24 серебряных гроссо и по такому курсу принимался и продавался банкирами. Вдруг оказалось, что золота в стране в избытке, а серебра сравнительно мало, поэтому купец, предлагавший золото, мог получить за них лишь 20 или 22 гроссо за дукат. Так как долги записывались в гроссо, падение дуката и редкость гроссо затрудняли должникам возможность расплатиться с кредиторами, банкам – расплатиться с вкладчиками, а правительству – заплатить держателям облигаций. Ничего удивительного, что правительство вмешалось и объявило, что золотые дукаты следует продавать по 24 гроссо. Впоследствии все долги, записанные в гроссо, можно было заплатить дукатами по этому курсу. Вскоре гроссо значительно превысили свою номинальную стоимость и их перестали чеканить, по крайней мере в прежнем виде. Таким образом, в середине XIV века Венеция перешла от серебряного стандарта к золотому.

Государственный долг

В 1262 году в Венеции возник облигационный заем, который впоследствии играл важную роль в финансах города-государства. Как и другие правительства того времени, венецианское правительство финансировало войны, одалживая деньги, и зависело от непрямых налогов для покрытия расходов мирного времени и процентов по займам. Подоходный налог и прямые налоги на собственность не разрешались, за исключением тех случаев, когда правительство делало вид, что возместит ущерб. Один важный непрямой налог взимался на Риальто и в Фондако деи Тедески за все оптовые сделки. Хотя он составлял менее 1 процента, благодаря потоку товаров, проходившему через Венецию, поступления были большими. Еще важнее были акцизы на вино, соль, мясо, масло и т. д. Такие налоги на потребление оказывались более обременительными для бедняков, чем для людей состоятельных. Богачи при такой системе весьма преуспевали, особенно если их займы на финансирование войн приносили им от 12 до 20 процентов прибыли, что было обычной ставкой для краткосрочных займов.

Широкое распространение займов по ставке 20 процентов и выше, на которые шли многие средневековые города, не только обогащали состоятельных людей, но и ослабляли сами города-государства. Венеция укрепила государство, слив в 1262 году все внешние займы в то, что позже получило название «старая гора» – «монте веккьо». Выплаты по этому займу составляли всего 5 процентов. Однако эти 5 процентов выплачивались без перерыва в продолжение более 100 лет. Все венецианцы, имевшие самое минимальное имущество, обязаны были покупать правительственные облигации. Возмещение производилось пропорционально, всякий раз, когда налоги на оптовые сделки и предметы потребления пополняли казну. Время от времени делались и краткосрочные займы через банки и такие правительственные организации, как Монетный двор, департаменты зерна и соли. Позже их заменили налоговые квитанции и новые принудительные займы в дополнение к «монте веккьо». Венеция стала первой европейской страной, регулярно выплачивавшей проценты из одного фонда равным образом всем держателям облигаций.

До Второй Генуэзской войны государственный долг был маленьким и возмещался достаточно быстро, но в конце этой войны размер «монте веккьо» превысил 500 тысяч дукатов, а в 1313 году, после Феррарской войны, он перевалил за миллион дукатов и, очевидно, не мог быть возмещен в течение нескольких десятков лет – если его вообще собирались отдавать. Но выплаты 2,5 процента каждые полгода делали его привлекательным капиталовложением; облигации охотно покупались и продавались. Вложения в «монте веккьо» добавляли долю стабильности в доход «своих» торговцев, позволяли обеспечивать вдов и сирот или жертвовать на благотворительность. Пенни, собранные цехом лесорубов, чтобы поддерживать тех, кто в результате несчастного случая лишился работы, хранились в сундуке, запертом на множество замков; но еще большие фонды, собранные цехом плотников на приданое своим дочерям, вложили в государственные облигации. Банкирам разрешали покупать эти облигации и даже поощряли их к этому. Венецианские облигации покупали и правители соседних городов, желавшие отложить денег на черный день, если их свергнут, но большая часть «монте веккьо» принадлежала высшему классу Венеции и основанным им благотворительным фондам.

Богатство и статус

К концу XIV века венецианское общество более отчетливо разделялось на классы, чем за 200 лет до того времени. Реформы в составе Большого совета, перемены в кораблестроении и навигации и льготы «своим» купцам не давали многим подниматься по социальной лестнице, особенно после экономического спада середины XIV века, усугубленного эпидемией «черной смерти».

На самой вершине находились 20–30 знатных семей, в которых традиционный престиж сочетался с политической властью и выдающимся богатством. По большей части те же самые семьи считались видными на протяжении многих веков. Еще сто семей также причислялись к знати, потому что их представители допускались в Большой совет. Они обладали монополией на членство во всех других правящих советах, магистратах, на судейских должностях и высших военных чинах, на всех руководящих государственных постах. Некоторые проводили почти всю жизнь, занимаясь юридической практикой и политикой, но большинство представителей знати было торговцами и капитанами кораблей, знакомых с отдаленными рынками; если они и получали важные посты, то только после достижения ими среднего возраста и после того, как они вносили весомый вклад в фамильное состояние.

Не все венецианские представители знати были богаты, и не все богачи принадлежали к венецианской аристократии. Лучше всего нам известно о распределении богатства из списков, составленных для внесения принудительных займов. В список оцененного имущества за 1379 год внесли лишь относительных богачей, которые обязаны были делать займы, а именно те, чье имущество оценивалось в 120 дукатов и выше, что означало, ввиду примененной системы оценки, что в список попали те, чье имущество стоило больше 300 дукатов. В то время 300 дукатов можно грубо сравнить с заработками по-настоящему искусного ремесленника. Даже десятники-корабелы редко зарабатывали 100 дукатов в год. Однако 2128 человек сочли достаточно богатыми и включили их в список. Поскольку дело происходило в те годы, когда в Венеции свирепствовала чума, общая численность населения не превышала 100 тысяч человек, возможно, была чуть менее 60 тысяч, поэтому включенные в список составляли примерно 1/8 от всех домовладельцев. Из этой цифры, то есть из 2128, 1211 были представителями знати, а 917 – простолюдинами. Необычайно богатыми сочли 91 представителя знати и 26 простолюдинов; их имущество оценивалось от 10 до 150 тысяч дукатов. Последняя цифра относится к богатейшему гражданину, Федерико Корнаро. Очевидно, понятия «богатый» и «знатный» различались, хотя иногда и накладывались друг на друга. Из обладателей умеренного богатства, от 300 до 3 тысяч дукатов, 817 были представителями знати, а 755 – простолюдинами. Эти цифры показывают, что многие представители знати, и даже их большинство, на самом деле не были богачами. Вдобавок имелись такие бедные аристократы, что их вовсе не включили в список, и некоторые богатые представители знати, которых не включили в список потому, что у них не было дома в Венеции – они жили за границей.

Среди сравнительно обеспеченных венецианских простолюдинов расслоение шло в течение всего XIV века. Средний класс отличал себя от простонародья и назывался «граждане» («читтадини»). Они считали ручной труд не подходящим для себя занятием. В пределах этого среднего класса высший статус, хотя и не обязательно самое большое богатство, принадлежал тем, которых называли «урожденными гражданами» («читтадини ориджинари»). Из их рядов набирались клерки в канцелярию дожа, нотариусы и практикующие юристы. Хотя в Венеции, в отличие от Падуи, Флоренции и других городов, не было цеха юристов, «свои» юристы, не являвшиеся представителями знати, приобретали статус избранных среди граждан.

Другие «урожденные граждане», занятые во внешней торговле или управлявшие предприятиями, например стекольным заводом, обладали теми же правами, что и знатные торговцы. К числу богатых граждан относились и некоторые иммигранты, хотя они и не пользовались таким уважением. Если иностранцы переселялись в Венецию, например женившись на венецианке, и если они не занимались «механическим», ручным трудом, они через 10 лет получали право полугражданства (de intus), дававшее им равные права с венецианцами, занятыми во внутренней торговле. Через 25 лет постоянного проживания они получали полные права гражданства (de extra), которые позволяли им наравне с венецианцами заниматься международными перевозками и платить таможенные пошлины.

Простолюдины рангом ниже, чем «граждане», пользовались экономическими правами в составе цехов, к которым они принадлежали, в соответствии со своим в них положением. Одной из функций таких цехов (скуол) была благотворительность. Жители Венеции, не принадлежавшие к профессиональным цехам, а также некоторые из принадлежавших, находили такую же помощь в несчастьях и выход для религиозного чувства и сочувствие во многих братствах, которые не требовали от своих членов какой-либо профессиональной принадлежности.

Одна группа этих непрофессиональных объединений стоит особняком на общественной лестнице. Было четыре, позже шесть так называемых «больших скуол» («скуоле гранди»). Их называли так потому, что им официально разрешалось принимать от 500 до 600 членов. Их еще называли «скуоле деи баттути», так как в самом начале существования их члены бичевали себя на церемониях. Самобичевание, широко распространенное в XIII веке, вскоре сменилось другими проявлениями религиозного пыла; в процессиях, в которых представители скуол принимали участие позже, они несли не хлысты, а украшенные драгоценными камнями футляры со святыми мощами. Для демонстрации своей набожности они широко жертвовали на благотворительность и строили величественные молитвенные дома. Членами скуол могли стать как аристократы, так и простолюдины; одни были спонсорами, другие – получателями помощи. Управлялись такие общества исключительно мирянами, они не подчинялись ни епископу, ни главам профессиональных цехов. Скуолами управлял напрямую Совет десяти, который запретил образовывать новые братства без его позволения. Хотя вступать в скуолы могли и аристократы, им не разрешалось занимать там важные посты. Эти почетные посты оставляли для простых граждан. Право на почетные должности в скуолах и в канцелярии дожа были привилегиями, благодаря которым «урожденные» становились своего рода дополнением к знати.

Главные заботы аристократов и привилегированных граждан – политика, государственное управление, финансы и внешнеторговые перевозки – займут много места в нашей книге; но давайте вначале рассмотрим повседневную жизнь более скромных венецианцев. И среди них классовые различия становятся более заметными после морской и торговой революций.

Глава 12. Ремесленники и моряки

После того как, благодаря своей военно-морской мощи, Венеция превратилась в крупный центр торговли, коммерция способствовала ее дальнейшему промышленному развитию. Ремесленники нашли покупателей, готовых приобретать товары не только для удовлетворения собственных потребностей, но и ради экспорта. Корабли не только расширяли рынки сбыта для изделий местных ремесленников, но и привозили сырье, необходимое для производства этих изделий. После того как производство начало обслуживать не только местные потребности, но пошло и на территориально отдаленные рынки, произошла перестройка промышленности, сравнимая с изменениями в торговле, благодаря которым «оседлые» купцы заменили странствующих.

Промышленная организация

Значительное разделение труда, шедшее рука об руку с ростом производства, позволило владельцам капитала сосредоточиться на управлении, а чисто «механическую» физическую работу предоставить другим, тем, чей труд они координировали. Как правило, такое разделение приводило не только к различиям в функциях, но и к дифференциации в положении и статусе, короче говоря, к классовому расслоению. То, как это происходило в Венеции, резко отличается от сходных процессов во многих других городах в силу особенностей ранних отраслей венецианской промышленности.

Вначале почти все производство велось на дому у ремесленника или в семье фермера, где дополняло сельскохозяйственные работы, или в большом доме какого-нибудь землевладельца. Работа дома или в примыкающей к дому мастерской имела столько преимуществ, что сохранялась долгое время. Такая организация труда позволяла трудиться с желаемой скоростью, занимать в процессе всю семью, расширять производство, нанимая молодых учеников или подмастерьев, которыми хозяин руководил не просто как работодатель, но как глава семьи, и сочетать различные виды частичной занятости, например ведение домашнего хозяйства и садоводство с прядением, ткачеством или другим ремеслом. Затраты, связанные с вывозом рабочих из их домов, оказались настолько велики, что производство велось главным образом семьями, даже там, где имело место разделение собственников ресурсов, управляющих производством, и тех, кто занимался ручным трудом.

В самой важной отрасли средневековой промышленности – текстильной – такое разделение вылилось в надомную систему организации труда. В этой системе собственниками ресурсов и управляющими выступали купцы-работодатели. Им принадлежали материалы, которые должны были обрабатываться в ходе всего процесса производства, и они снабжали ими работников: прядильщиков, ткачей, красильщиков и т. д. Поэтому надомную систему иногда называют системой раздачи. Такая организация труда отличалась от позднейшей фабричной системы, когда работники трудились вдали от своих домов. При надомной системе ремесленники зависели от купцов, обладавших необходимыми знаниями, капиталом и связями, благодаря которым они ввозили нужные ресурсы. Предприниматели выясняли, какие ткани пользовались большим спросом, находили работников и платили им, а позже продавали готовую продукцию, иногда на отдаленных рынках. Конечно, часть тканей производилась из местных материалов для продажи на внутреннем рынке, но в тех случаях, когда источники сырья или рынки сбыта находились далеко, работник попадал в зависимость от торговца-работодателя. Во многих городах, где торговцы-работодатели распоряжались и в местных органах власти, и в цехе текстильщиков, ремесленники-работники контролировались односторонне.

В Венеции также наблюдалась склонность к такому положению вещей, но оно уравновешивалось другими факторами. Богатейшие венецианские купцы не превращались в торговцев-работодателей, потому что их таланты и капиталы были отданы сложной и обширной внешней торговле Венеции и связанным с ней морским перевозкам или колониальным предприятиям. Более того, в Венеции на протяжении многих веков важнее текстильной были другие отрасли промышленности. В тех отраслях, которые стали характерными для Венеции, особенности производства не способствовали развитию надомной системы. Там требовались управляющие, больше сведущие в ремесле, чем в торговле; при производстве применялось сравнительно дорогое оборудование, которое обслуживали неквалифицированные рабочие. В руководимые ими коллективы, включая членов семьи и нескольких учеников и подмастерьев, входило около десяти-двенадцати человек. Хозяева и сами умели работать руками, но их правильнее называть управляющими, а не рабочими, если слово «рабочий» вызывает ассоциацию с физическим трудом. Хотя такие хозяева также предоставляли работу другим, их лучше называть не торговцами-работодателями, но ремесленниками-управляющими.

Если ремесленники-управляющие и торговцы-работодатели сосуществовали в одной отрасли промышленности, например шелковой, между ними часто возникали конфликты. Представители венецианской торговой знати, привыкшие вести обширную внешнюю торговлю и влиять на работу правительства, так же часто поддерживали ремесленников, как и торговцев-работодателей.

Химикаты, ткани и строительство

Отрасли химической промышленности считались в средневековой Венеции более важными, чем производство тканей. Они гораздо больше повлияли на организацию труда. Изготовители стекла, мыла, красок, черепицы, кирпича, селитры и многих металлических изделий умели «превращать одно химическое вещество в другое». Мастера в этих отраслях накопили большой опыт в промышленной химии еще до того, как научились читать и писать. Конечно, ремесленники вовсе не думали об используемых ими материалах в современных химических терминах. Первый хронист, описавший венецианское стекольное дело, считал, что стекло «делается из плавких камней и загустевших соков». Результат смешивания и нагревания различными способами этих «плавких камней» и «загустевших соков» был хорошо известен средневековым ремесленникам по опыту, хотя никаких химических формул они не знали. Правда, многие современные ученые признают: «…состав сплава, применяемого при производстве современного бутылочного и оконного стекла, практически идентичен с тем, что использовали венецианцы при изготовлении стекла в Средние века; за многие столетия он не претерпел изменений…» И далее: «Наука… выявила основу для древней формулы, выведенной эмпирическим путем, но не способна улучшить пропорции, установленные благодаря долгому опыту, методом проб и ошибок».

Химические отрасли имели ряд важных общих характеристик. Для них требовалось специальное оборудование, такое как печи, котлы, дренажные колодцы, из-за чего невозможно было вести производство дома, как при производстве, например, тканей. «Тайны» ремесла требовали навыков лишь в ограниченном объеме, они по большей части состояли в знании формул для смешивания и нагрева и в искусстве судить о качестве конечного продукта по внешнему виду, вкусу и запаху материалов. Так как почти весь ручной труд заключался в том, чтобы поддерживать огонь или перемещать сырье, его можно было поручить неквалифицированным рабочим, что было совершенно неприемлемо, например, в резьбе по камню или прядении. С другой стороны, в этих отраслях не так выгодна была горизонтальная специализация, то есть разделение производственного процесса на отдельные этапы, характерные для прядения и ткачества, где постепенно отдельные этапы способствовали специализации и дальнейшему разделению труда. Даже если рабочие в химической промышленности специализировались на разных задачах, полезнее было сосредоточить весь процесс в одном месте. Поэтому в химических отраслях надомная система не прижилась. Главными организаторами производства здесь выступали не торговцы-работодатели, а ремесленники-управляющие.

Например, для производства стекла требовалось три вида печей, хотя их можно было соединить в одной конструкции. Одна печь нужна была для нагрева при низких температурах, «спекания», при котором из стекломассы выходили примеси. В главной печи, куполообразном сооружении, температуру повышали до точки плавления составляющих шихты. Сбоку печи имелись отверстия, через которые извлекали сосуды с расплавленной стекломассой, из которой затем выдували изделия, придавая им желаемую форму. Искусство применения трубок для выдувания стекла было известно со времен Рима. В таких печах имелось по три или четыре отверстия, которые назывались устьями. За каждое отверстие отвечала группа, именуемая «пьяццей». В нее входили мастер-стеклодув и три-пять помощников, не обладавших нужными навыками. Третья печь прямоугольной формы служила для постепенного охлаждения стекла. Эту третью печь обычно присоединяли к главной печи для более рационального использования тепла. Очень высокие температуры, требуемые для плавки стекломатериалов в главной печи, создавали такую пожароопасность, что в 1291 году стеклодувам велели перенести производство из центра города. Исключение сделали на следующий год для небольших печей, при условии, что они располагались на расстоянии не менее пяти шагов в любом направлении от соседних домов. Правда, исключения не играли большой роли, так как стеклодувы охотно обосновались в Мурано, куда без труда можно было попасть из Риальто по воде. Они же и прославили Мурано.

Одни владельцы печей сами были стеклодувами, другие просто брали печи в аренду и нанимали стеклодувов. И владельцы, и мастера принадлежали к цеху стекольщиков, который устанавливал правила отношений между владельцами печей и мастерами и между самими мастерами. Владельцы платили в цех наивысшие взносы, но были отстранены от некоторых должностей. Правила цеха ограничивали продолжительность контрактов, размер аванса, получаемого мастерами или рабочими, и возможность переманивать рабочих друг у друга. Эти правила отражают желание повысить авторитет мастеров по сравнению с рабочими, а также сохранить независимость мастеров при сделках с владельцами печей.

Ведущие промышленники, владельцы печей, нанимали нескольких мастеров, а вместе с ними – около дюжины других рабочих: подмастерьев и неквалифицированных помощников. Для таких промышленников важнее капитала, нужного для приобретения или постройки печи, были специальные познания. Это подтверждает история тщеславного стеклодува по имени Джорджо, который начинал бедным иммигрантом из Спалато. Его прозвали Балларин, то есть «Танцор», возможно, потому, что он был хромым. Его наняла семья признанных стеклодувов, Баровье. Однажды, когда хозяева были в отъезде, Джорджо выкрал хранимые ими формулы и передал стеклодуву-конкуренту, на дочери которого он потом женился. Так он приобрел свою печь. Хотя история Джорджо Балларина относится к XV веку, в ней интересны факторы, равно важные для преуспевания, которые были известны издавна: секреты ремесла и капитал.

Среди навыков, благодаря которым муранские стеклодувы славились с XIV века, следует отметить их способность имитировать жемчуг и другие другоценные камни и сочетать цветное стекло с эмалью. Эмалевые композиции наносились на вазы, чаши и бокалы. Иногда по особо важным случаям (свадьба, визит важного сановника и др.) на предметах посуды появлялся чей-нибудь портрет или рисунок.

Не такой художественной, зато более полезной отраслью венецианской стекольной промышленности было производство линз для очков. Очки наверняка изобрел какой-нибудь венецианец; во всяком случае, самые ранние свидетельства их производства можно найти в своде правил венецианского цеха стекольщиков. Первые очки изготавливали из горного хрусталя, и рабочие по хрусталю входили в отдельный цех. Поскольку изготавливать подделки и имитации запрещалось, вначале был введен запрет на производство линз из стекла. Но венецианские мастера настолько преуспели в изготовлении стекла, прозрачного, как хрусталь, что в 1302 году рабочим по хрусталю разрешили пользоваться «стеклом для глаз для чтения». Их искусство в придании формы и полировке стало одной из тайн цеха стекольщиков.

Кроме того, в Венеции изготавливали большие, прозрачные оконные стекла. Маленькие круглые панели «лунного» стекла производились во многих местах, но венецианцы, при помощи совершенно другой технологии, научились делать большие прямоугольные стеклянные пластины, такие, например, как поставленные на маяк в Анконе в 1285 и 1305 годах.

Вдобавок к таким дорогостоящим изделиям, как покрытые эмалью стеклянные чаши и очки, в Мурано в больших количествах производили обычные чаши, кубки и бутылки. Конечно, больше всего Мурано славится декоративными изделиями, но стеклянная посуда для повседневного использования также превосходила ту, что производилась в других городах, так как в Мурано применялись лучшие материалы. Основным в стекольном деле был навык выбора и смешивания хороших материалов. Венецианцы пользовались преимуществом: у них имелось несколько хороших источников сырья. Возможно, применялись пески, которые находились в лагуне, но лучшие материалы, содержащие необходимый кремний, находили в реках, бравших начало в Альпах. Лучшее сырье для производства прозрачного стекла обнаружилось в Адидже в окрестностях Вероны. Превосходная глина, из которой сооружали печи, поступала из окрестностей Виченцы. Дерево для топки в изобилии водилось в области Фриули и на Истрии. Однако самую важную роль играло применение венецианцами кальцинированной соды (карбоната натрия), в то время как северные стеклодувы использовали поташ (углекислый калий), получаемый из золы растительного происхождения. Их продукцию называли «лесным стеклом», а более прозрачную венецианскую – «морским стеклом». Венеция импортировала карбонат натрия из Сирии, где его получали путем пережига водорослей. Будучи относительно тяжелым, карбонат натрия играл роль утяжелителя на «круглых» кораблях, где грузы состояли преимущественно из хлопка. Отчасти бурное развитие венецианской стекольной промышленности связано с тем, что ремесленники передавали особые навыки от отца к сыну; но многое зависело также от доступности необходимого сырья – оно не обязательно находилось под рукой, но Венеция обладала возможностями доставлять их относительно дешево.

Еще важнее были поставки сырья для венецианских мыловаров. В XIV веке они переняли у испанцев пальму первенства в производстве мыла, которое называли «кастильским». Белое, плотное, с приятным запахом, оно считалось предметом роскоши. Особенно его ценили в северных странах, например в Англии. Тамошние мыловары производили мягкое, темное, дурнопахнущее мыло, которое изготавливали на основе животных жиров. Венецианцы же вместо сала применяли оливковое масло, которое венецианские корабли доставляли в больших количествах из Апулии. Вместо поташа, из которого варили щелочь на севере, венецианцы применяли карбонат натрия, ввозимый из Сирии, но изготовленный путем пережига не водорослей, а особого рода кустарника, который содержал большой процент соды. Полученное в результате твердое мыло ароматизировали в соответствии со вкусами покупателей.

Металлургические отрасли промышленности также не знали дефицита сырья; по закону медь, серебро и золото, которые следовали через Венецию на Восток в уплату за специи, перед экспортом нуждались в очистке. Многие кузнецы работали в мастерских среднего размера, они выполняли заказы, полученные от представителей торговой аристократии. Например, в 1304 году три человека получили подряд на изготовление 20 тысяч стальных стрел для арбалетов. Затем эти трое заключили договор субподряда с мастерами-кузнецами, каждый из которых, в свою очередь, нанял от 6 до 17 рабочих. Кузнецы, кроме того, изготавливали большие котлы, которые использовались в мыловарении и для очищения сахара. На Монетном дворе работали златокузнецы, они же изготавливали столовые сервизы для богачей, которые тогда чаще, чем сейчас, считали украшения и столовые приборы выгодным вложением капитала. В случае нужды такие изделия переплавляли в монеты.

В XIII веке, до укрупнения Арсенала, больше всего рабочих было сосредоточено на Монетном дворе. В то время как управляющие-ремесленники в своих мастерских, выросших из семейных предприятий, руководили 12–20 работниками, число работавших на Монетном дворе перевалило за сотню. Если различие между мастерской и фабрикой проводить лишь по количеству рабочих, венецианский Монетный двор можно смело считать фабрикой. Правда, его отличие от фабрики заключалось не только в том, что там не использовались механизмы. На Монетном дворе работники трудились почти так же, как у себя дома. Их собирали вместе в центральной мастерской не для того, чтобы оптимизировать процесс производства, но чтобы сохранить используемые материалы и стандартизировать конечную продукцию – монеты. Кроме того, Монетный двор управлялся не частными лицами, а государственными служащими, по законам, разработанным высшими органами власти.

Хотя Монетный двор заметно отличался от фабрик времен промышленной революции, он, как и другие крупные общинные мастерские средневековой Венеции, сталкивался примерно с теми же трудностями. Управляющим Монетным двором приходилось решать многочисленные задачи: определять пробу получаемого золота и серебра, проверять, очищено ли сырье до оговоренных стандартов, производить выплавку и резку заготовок, из которых потом штамповали монеты. Различные отделения, в каждом из которых работали дополнительные рабочие и инспекторы, вносили элемент бюрократии. Одна группа мастеров работала только с очищенным серебром, другая группа – со сплавом, из которого делали монеты меньшей стоимости. Весной 1279 года в группу последних входили восемь монетчиков, производивших обжимку (им нужно было обладать крепкими бицепсами), и столько же кузнецов. Кузнецы делали заготовки, которые затем штамповали монетчики. В каждом отделе имелись свои весовщики и инспекторы. Среди других специалистов на Монетном дворе служили кузнецы по железу, они изготавливали формы. Кроме того, бухгалтерские книги велись счетоводами.

В текстильной промышленности торговцы-работодатели преобладали в тех отраслях, где бытовала надомная система организации труда. В цехах шерстянщиков и бумазейщиков руководили те, кто закупали шерсть или хлопок и раздавали их работникам, жившим в разных частях Венецианской лагуны. Полученную от прядильщиц пряжу они затем передавали ткачам и т. д. В цех шерстянщиков запрещено было вступать всем, кто работал за жалованье. В цехе бумазейщиков такого запрета не было; там не проводилась граница между торговцами-работодателями и мастерами, которые иногда работали на хозяина, а иногда и сами производили продукцию на продажу. От них отличались условия работы в шелковой промышленности, которая расцвела после того, как в начале XIV века в Венецию переселились жители Лукки, бежавшие от политических конфликтов у себя на родине. Венецианцы встретили их радушно. Шелкопрядильщики владели собственными ткацкими станками и образовали свой цех, куда не разрешалось вступать купцам. Они требовали, чтобы торговцы-работодатели раздавали сырье только мастерам – членам цеха. Кроме того, работодатели не имели права привлекать подмастерьев и подсобных рабочих. Их нанимали мастера-ткачи.

Еще одной группой ремесленников-управляющих, владевших своим оборудованием, были красильщики. Они работали частично на местных купцов-работодателей, а частично – на странствующих купцов, которые выходили в рейсы на свой страх и риск, ввозили неокрашенное полотно из Англии или Фландрии. Это полотно они затем велели окрашивать в соответствии со вкусами того левантинского города, куда его потом поставляли.

Обработка пенькового волокна также велась в основном на дому, но со своими особенностями. Главы цеха прядильщиков пеньки закупали сырье и отдавали его чесальщикам, затем прядильщикам, затем сматывали в канаты. Для производства нанимали работников, но изначально по правилам им запрещалось работать где бы то ни было, кроме собственных домов или мастерских. Очевидно, технические особенности производства требовали, чтобы они уделяли особое внимание качеству сырья, применяемого, например, в канатном производстве. Высокие требования правительства к качеству корабельных канатов вынудили прядильщиков пеньки больше внимания уделять производственному процессу. Каждый мастер обязан был помечать продукцию своей мастерской яркой нитью определенного цвета. В XIII веке правительство назначило трех инспекторов, которые проверяли канатные мастерские. Они присутствовали при начале производственного процесса. Если инспектор считал, что одна из стренг троса подготовлена ненадлежащим образом, ее нужно было заменить.

Особое внимание, какое уделяли канатных дел мастера производственному процессу, не давало им решать задачи, связанные с запасами сырья. Иногда вмешивалось правительство; назначали чиновников, которым приказывали закупать необходимое количество пеньки и смолы. В 1282 году только они были уполномочены делать закупки; им велели перепродавать сырье мастерам по сходной цене, которая приносила бы правительству умеренную прибыль. Во время Второй Генуэзской войны этим чиновникам разрешили делать специальные займы, чтобы приобретать больше сырья. В конце войны монополистические закупки приостановили из-за жалоб на то, что уполномоченные назначают высокие цены. Ввозить сырье мог кто угодно при условии, что он платил установленные пошлины, в которые включалась плата за хранение сырья на правительственном складе, единственном месте, куда разрешалось выгружать ввезенную пеньку. Сначала такой склад находился в Канареджо, но после расширения Арсенала, на котором сосредоточилось почти все кораблестроение, рядом построили склад пеньки и канатный цех, называемый Тана.

Тана стала главной мастерской, которая еще больше, чем монетный двор, напоминала фабрику, только без машин. После 1328 года там производили трепание и ческу необработанной пеньки. Затем ее сортировали. Из сырья высшего сорта делали корабельные канаты. Сырье низкого качества браковали, впоследствии оно шло на изготовление упаковочного шпагата или пакли. Импорт сырья отдали на откуп частным предпринимателям. В результате импортеры превратились в торговцев-работодателей. Владельцами сырья были они, хотя его обрабатывали в Тане или в частных мастерских, где производилась не такая высококачественная продукция. Они тем легче образовывали монополистические синдикаты, что в конце века всю высококачественную пеньку ввозили из Болоньи. Какое-то время правительство было недовольно: все венецианские производители зависели от одного импортера из Флоренции. Правительство вмешалось, но не слишком активно. Больше всего власти заботились о том, чтобы на венецианских судах были хорошие снасти. До тех пор пока синдикаты не взвинчивали цены, власти сквозь пальцы смотрели на то, что прядильщики пеньки получают сырье либо от купцов-импортеров, либо от судостроителей, которые перекупали пеньку у тех же купцов после того, как ее обрабатывали и сортировали в Тане. Лучшую пеньку судовладельцы «раздавали» прядильщикам, работавшим в самой Тане. Такую организацию труда определенно нельзя назвать надомной, ведь мастера работали не дома. Ее можно считать особым видом «раздаточной системы», потому что мастерам не принадлежало сырье, с которым они работали. И все же отличительной особенностью такой системы была сама Тана, общинная центральная мастерская.

Рядом с Таной, но под отдельным управлением находилось крупнейшее промышленное учреждение Венеции – Арсенал. Его прославил Данте, отведя ему место в своем аду. По мере того как Вергилий вел его все ниже, он находил ад все более переполненным; Данте вспоминает самые большие скопления народа, какие он видел на земле, – паломников на процессии в Риме в юбилейном 1300 году, армейские шеренги – и рабочие в венецианском Арсенале. Возможно, Арсенал представлял собой в то время действительно самое крупное и оживленное промышленное предприятие. Данте сравнивает его с мрачными глубинами ада:

«И как в венецианском арсенале

Кипит зимой тягучая смола,

Чтоб мазать струги, те, что обветшали,

И все справляют зимние дела:

Тот ладит весла, этот забивает

Щель в кузове, которая текла;

Кто чинит нос, а кто корму клепает;

Кто трудится, чтоб сделать новый струг;

Кто снасти вьет, кто паруса латает…[3]

Старый Арсенал, где трудилось больше всего рабочих, включал в себя доки, рассчитанные на дюжину галер, хранилища для доспехов, рангоута, банок и многих других приспособлений, а также мастерские для починки парусов, изготовления весел и те, в которых Данте видел кипящую смолу, которую благодаря ему отождествляют с наказанием за взятку.

При жизни Данте построили новый Арсенал, вчетверо увеличив его общую территорию. Изначально главными задачами Арсенала были хранение и ремонт; большие галеры, а также большие «круглые» корабли строились в других местах. Увеличенный Арсенал стал пригоден и для сооружения всех типов торговых галер, хотя крупные когги, даже заказанные властями, строились на частных верфях, расположенных на набережной у Арсенала и на островах Венецианской лагуны.

В Арсенале XIV века, как и во всех крупных общинных мастерских Венеции, централизованное управление не вмешивалось в производственный процесс, разработанный ремесленниками и закрепленный в цеховых традициях. Более того, в Арсенале было меньше условий для бюрократизации и строгого следования стандартам, чем на Монетном дворе или в Тане. Правительство распорядилось о стандартизации арбалетов для того, чтобы тетивы и стрелы подходили для всех арбалетов. Что касается галер, власти предъявляли ряд общих требований к размерам и пропорциям, но мореходные качества и даже до некоторой степени размеры галер зависели от решений, принимаемых в процессе постройки старшинами корабелов.

Старшины корабелов распоряжались главным образом благодаря своим навыкам в конструировании, имеющим настолько большое значение в кораблестроении, что их лишь частично можно было изменить чертежами, нарисованными другими. Старшины конопатчиков и занимающие более подчиненное положение старшины веслоделов, кузнецов и т. д., считали одной из главнейших своих задач соблюдение цеховых технических стандартов. В одном случае, когда торговые галеры едва не затонули из-за ненадлежащей заделки швов, сенат обвинил в произошедшем и главу цеха, и главного конопатчика Арсенала. Оба были изгнаны со своих постов. Каждые два года в Венеции строили около полудюжины больших торговых галер. С этой целью нанимали 12 корабельных плотников, 6 пильщиков и 15 конопатчиков с учениками. Кроме того, требовались грузчики, которые подавали бревна. Немного меньше рабочих требовалось для сооружения такого же количества более легких галер, их строительство велось теми же умеренными темпами. Группа мастеров, состоявшая в целом из 30 человек, в том числе выборных старшин для всех специальностей, считалась не слишком большой, и ею руководили цеховые старшины почти так же, как они руководили сооружением кораблей на частных верфях.

Чиновник Арсенала, который по своим обязанностям больше всего напоминал генерального управляющего, носил титул адмирала. Его главной задачей было обеспечение материалами и досмотр почти готовых судов перед их передачей командирам. Таким образом, его не столько заботило состояние корпусов, сколько комплектность судна в тот момент, когда оно покидало Арсенал. Подобно централизованному управлению на монетном дворе и в Тане, управление Арсенала главным образом занималось поставкой материалов и проверкой качества конечного продукта.

Судостроение за пределами Арсенала подразделялось на два вида. К одному относились владельцы небольших верфей, где строили гондолы или сандолы и небольшие баржи; к другому относились плотники и конопатчики, которые строили и ремонтировали крупные суда. Последние находились примерно в том же положении, как и другие ремесленники, занимавшиеся строительством. В этой отрасли невозможно было работать на дому. Работники собирались на строительных площадках, которые предоставляли заказчики. Они же поставляли и сырье. Действия работников координировал десятник, который нанимал других мастеров; ему, как и мастерам, платили еженедельно. Жалованье мастерам и десятникам выплачивали судовладельцы или домовладельцы, на которых они работали. Даже в наши дни строительство забюрократизировано меньше, чем другие отрасли промышленности, и в нем гораздо большее значение имеют цеховые правила.

Хотя продукция химической, текстильной и строительной промышленности пользовалась заслуженной славой, эти отрасли не являются яркими примерами организации труда, типичной для других областей. Почти все производство было розничным и кустарным, когда ремесленник закупал сырье на открытом рынке, обрабатывал его сам в мастерской на дому и продавал конечному покупателю. В эту традиционную картину вписывались работники небольших верфей, а также столяры-мебельщики. Многие независимые ремесленники работали не только на конечных покупателей, но и на оптовых торговцев. Например, меховщики обрабатывали шкурки соболя, горностая, лисы и белки, ввозимые Андреа Барбариго из Таны, Брюсселя или более ближних регионов. Импорт такого товара в Венецию был обусловлен наличием там квалифицированных мастеров. Одни из этих независимых ремесленников были людьми богатыми; другие жили очень скромно. Самыми многочисленными были занимавшие промежуточное положение сапожники, портные, пекари, цирюльники и др. Чаще всего они работали с сырьем, поставляемым покупателями, так как одежду и мебель изготовляли тогда на заказ – гораздо чаще, чем в наши дни.

Функции цехов

Из-за резких различий в условиях приема и членства экономические функции венецианских цехов отличались своим разнообразием. Цеха в строительных отраслях напоминали современные профсоюзы, но в других отраслях они гораздо больше походили на торговые ассоциации, на которые правительство возлагало распорядительные функции. Там, где необходимо было защищать интересы покупателей, уставы цехов содержали тщательно выверенные технические правила. Некоторые правила принимались по инициативе самих членов цехов, дабы предотвратить «нечестную конкуренцию» или поддержать высокую репутацию на экспортных рынках; другие составлялись магистратами, избранными для надзора за производством и продажей, так называемыми юстициями. В отдельных случаях эти чиновники следили за жалованьем и пресекали избыточный рост цен; в других случаях цены определялись в результате переговоров.

В целом цеха решали вопросы о приеме подмастерьев и ограничивали их возраст и количество, исключения делались для того, чтобы облегчить «путь наверх» сыновьям мастеров. С другой стороны, юстиции, при поддержке сената, не позволяли слишком затягивать испытательный срок для новичков и чрезмерно повышать взносы. Власти Венеции поощряли квалифицированных иностранцев к тому, чтобы те оседали в Венеции и заводили свое дело. Самое большее, что мог потребовать от таких квалифицированных работников цех, – продемонстрировать свое искусство, готовность подчиняться цеховым правилам, пройти испытательный срок перед тем, как их можно было выбирать на цеховые должности, и своевременно платить взносы. После эпидемий чумы, когда иммигрантов особенно привечали, от них не требовали даже вступительных взносов.

Цеха получали доходы от штрафов, взимавшихся главами, частично от вступительных взносов и частично – от членских взносов, которые изначально направлялись на общественные, особенно религиозные цели. Например, существовал специальный налог на свечи для той или иной церкви, который назывался «луминария». Раньше других луминарию начали вычитать из жалованья корабельных плотников. Каждый цех вносил средства на содержание церкви, часовни или хотя бы алтаря; по церковным праздникам самые богатые и крупные цеха участвовали в пышных шествиях. В цехах победнее, например пильщиков, важно было создать своего рода страховой фонд для выплат тем, кто лишился здоровья вследствие несчастного случая. Почти все цеха создавали похоронный фонд, причем на похоронах собратьев по профессии обязаны были присутствовать все члены цеха. Корабельные плотники и конопатчики позаботились о своего рода пенсиях по старости. По их правилам, при найме на работу группы, превышавшей шесть человек, работодатель обязан был нанимать одного «ветерана», мастера старше 55 лет.

Степень «демократии», при которой все члены цеха участвовали в выработке его решений, также различалась от одного цеха к другому. Конечно, право голоса имели только мастера; подмастерья и неквалифицированные рабочие от принятия решений отстранялись. Среди таких пораженных в правах больше всего было работников в таких отраслях, как изготовление стекла; с другой стороны, почти все взрослые конопатчики и корабельные плотники были мастерами. В некоторых случаях главы цехов ограничивали для членов цехов право голоса двумя собраниями в год. На общих собраниях, как и предписывалось руководством, принимали устав. Но в других случаях цеховые собрания довольно демократично голосовали о приеме подмастерьев или участии в религиозных процессиях. Все решения общего собрания должны были получить одобрение юстициев или какого-либо высшего государственного совета. Юстиции же могли урезать расходы на пышных банкетах. За ними или за одним из правящих венецианских советов оставалось последнее слово в экономических вопросах. И все же цеха предоставляли мастерам возможность быть услышанными. Кроме того, в цехах ремесленники и лавочники могли занимать почетные должности. Благодаря цехам они занимали определенное место в обществе и чувствовали себя причастными к жизни города.

Пролетарии среди моряков

В самой крупной отрасли венецианской промышленности, кораблестроении, цеховые организации не создавались. Слишком много было моряков, которые занимали разное общественное положение. Когда они не нанимались в рейс, они были конопатчиками, рыбаками, бондарями или представителями других профессий. На море же они выступали в роли не просто матросов или гребцов, но еще и торговцев. Вот почему в XII и даже XIII веках трудно было провести различие между странствующим купцом и купцом-моряком. В ходе средневековых торговой и морской революций их функции все больше разделялись, и они во многом опустились на более низшую ступень.

Пропасть между моряками и купцами образовалась после того, как странствующих купцов сменили купцы оседлые. Даже самого малоподвижного венецианского купца едва ли можно было назвать сухопутным жителем и приравнять к тем пилигримам, которые раз в жизни совершали паломничество в Святую землю и, несмотря на все перенесенные страдания, гордились тем, что познали новый, незнакомый мир на борту корабля. Через пару веков заморские посредники уже не выходили в рейс с каждым караваном по примеру странствующих купцов XII века, а совершали плавание лишь раз в три-четыре года или реже. Первые морские законы основывались на общих взаимовыгодных интересах команды и странствующих купцов. Их стремление обеспечить безопасность себе и товару использовалось для того, чтобы не позволять судовладельцам нанимать меньше членов экипажа, чем требовалось, перегружать суда товаром, принимать некачественную оснастку или урезать расходы иными способами, опасными для команды и пассажиров. В XIV веке положение резко изменилось. Купцов и судовладельцев объединил общий опыт и капиталовложения. Иногда они образовывали долгосрочные компании. Морские законы стали наделять капитанов торговых судов большей властью. Купцы-пассажиры, если их на борту было достаточно, имели право голоса в разрешении споров, они могли повлиять и на дисциплину команды. По своему положению они стояли наравне с капитаном и выше матросов.

Кроме того, младшие матросы теряли в статусе из-за перемен в вооружении. В ту эпоху, когда странствующий купец превращался в купца оседлого, рыцарей потеснили арбалетчики и лучники. Арбалет часто недооценивают по сравнению с большим луком. В битвах при Креси и Азенкуре большой лук действительно доказал свое превосходство в руках опытных лучников. Но опытные лучники, способные метко стрелять из больших луков, жили только в Британии, да и то появились сравнительно поздно. Более того, на корабле большой лук терял многие свои преимущества, которыми он обладал на суше. На корабле трудно было выстроить лучников в ряд на достаточно близком расстоянии друг от друга. Арбалетчики стреляли не так часто, но это считалось не таким серьезным недостатком, если им не приходилось отражать нападение конных противников. К тому же арбалет можно было прислонять к борту судна. Более того, арбалетчики могли перезаряжать оружие, присев на корточки и глядя за борт, в то время как лучнику для прицеливания необходимо было выпрямиться во весь рост. Вот почему арбалетчики становились особо ценными бойцами на кораблях.

Чтобы защищаться от стрел, недостаточно было кожаных курток и шлемов, применявшихся раньше; появилась нужда в железных касках и стальных нагрудниках. Для того чтобы воевать так же успешно, как раньше, моряку следовало превратиться в лучника и добыть для себя более прочные доспехи. Забота о доспехах ложилась на плечи помощника капитана. В конце XIII века в попытке улучшить вооружение кораблей венецианское правительство обнародовало условие: самые высокооплачиваемые члены экипажа должны запастись дополнительным оружием и более прочными доспехами. Подобные распоряжения не имели успеха. Некоторые из офицеров, возможно, и вооружались, но скоро поняли, что задачу снабжения оружием лучше передать судовладельцам. От них требовали нанимать лучников и снабжать оружием и доспехами почти всех членов команды.

Новые типы кораблей, которые появились на Средиземноморье, также способствовали понижению статуса моряков. Появление коггов и больших галер сократило количество членов команды. Правда, необходимость в опытных матросах сохранялась. Еще в первые десятилетия XIV века в результате технологических перемен количество работ на кораблях увеличилось: переход от двухмачтовых «латинцев» с треугольными парусами к коггам происходил очень медленно и более чем уравновешивался растущим применением больших торговых галер – и для «побочных занятий», то есть пиратских набегов, и в чисто мирных коммерческих рейсах. Однако самой важной стала перемена в характере труда. В первую половину XIV века уменьшился спрос на матросов, умевших обращаться с парусами и румпелем, зато вырос спрос на гребцов. Большие «латинцы» стояли на приколе или переделывались, их место занимали когги, на которых можно было плавать с меньшей командой. Работу предоставляли на больших галерах, где требовались гребцы. Гребля не считалась унижением, когда была временной и сочеталась с другими видами морских работ, торговлей и сражениями. Постепенно, вследствие разделения труда, расширялась пропасть между гребцами и купцами, лучниками, опытными штурманами, а также квалифицированными матросами, умеющими обращаться с парусами и рулем. Положение гребца, галеотто, как способ зарабатывать на жизнь, стало признаком неполноценности. В то же время на этот низкооплачиваемый труд существовал большой спрос. Когда государство отправляло торговые галерные флотилии во Фландрию, в Черное море, на Кипр и в Армению, для полудюжины галер, нужных для каждого рейса, требовалось почти 3 тысячи гребцов. Такое же количество гребцов требовалось для военного флота любого размера. Учитывая промышленный рост города, плату и условия труда на галерах, можно с уверенностью сказать, что работа гребца не слишком привлекала венецианцев. Как правило, до трети гребцов венецианские судовладельцы нанимали в Далмации и, несмотря на это, жаловались на нехватку рабочих рук.

Нехватку гребцов осложняло то, что их трудно было заставить явиться к месту службы после того, как они нанимались на работу. Чтобы нанять команду, капитан галеры или правительственный чиновник, если речь шла о военном корабле, ставил стол на Молу перед Дворцом дожей или под аркой на набережной и выплачивал аванс выбранным кандидатам. Хотя сделку, как правило, скрепляли простым рукопожатием, по общему правилу моряк при найме получал жалованье за три-четыре месяца вперед. Между судовладельцами существовала острая конкуренция, поэтому некоторые работодатели обходили дома моряков и заключали сделки там. Для предотвращения подобных казусов правительство постановило: аванс не возвращается, если он выплачен не в оговоренных местах сбора. Когда судно готовилось к отплытию, специальный глашатай три дня объявлял новость на площадях Риальто и Сан-Марко. Явившиеся на корабль гребцы получали еду, а если они не приходили после третьего объявления, их разыскивала ночная стража. Их приводили на корабли силой или сажали в тюрьму – во всяком случае, если нанимателем выступало правительство. Венеция никогда не зависела от отрядов вербовки, как Британия в те времена, когда «правила морями», но в экстренном случае, какой представился в 1322 году, стражникам платили по 2 гроссо за каждого гребца, какого удавалось поймать.

Как и прочим членам команды, от владельца до последнего матроса, гребцам приходилось давать залог под полученный аванс. Часто поручителем гребца выступал родственник или друг; существует немало письменных обращений гарантов за помощью в тех случаях, если тот, за кого он поручился, не явился к месту службы из-за несчастного случая в предыдущем рейсе: например, он упал с мачты или попал в плен к генуэзцам. Кое-что позволяет предположить, что поручитель выступал иногда и в роли нанимателя, который доставлял гребцов на корабль и забирал их жалованье. Но, несмотря на гарантов и ночную стражу, собрать команду на борт часто бывало трудно.

Одной причиной такого положения было то, что на галерах членам команды платили не за рейс, как было раньше на «круглых» кораблях, а поденно, начиная со дня отплытия и заканчивая днем возвращения. А иногда, после погрузки и досмотра судна на пристани Сан-Марко, оно выходило в порт Лидо и там еще несколько дней ждало попутного ветра и прилива. Известно, что хозяева галер часто прибывали на борт с опозданием, тянули до последнего момента. Кроме того, недовольство матросов вызывали внезапные смена маршрута и цели рейса. Поденная плата составляла лишь часть того, что матрос рассчитывал получить в рейсе. Все моряки торговых флотилий имели право беспошлинно провозить некоторое количество товара, которое потом они продавали. В военных походах можно было надеяться получить богатую добычу, особенно если у капитана была соответствующая репутация. Если задача флотилии неожиданно менялась по приказу сената, несмотря на заранее оговоренные при найме условия, многие предпочитали не являться к месту службы.

То ли из-за таких казусов, то ли потому, что людей не хватало и гребцы считали, что дезертирство сойдет им с рук, многие из них покидали корабли или не являлись на службу, получив аванс. Естественно, судовладельцы были недовольны; поэтому изменили морские законы. По законам XIII века всякий, кто получил аванс и не явился к месту службы, подвергался штрафу в размере двукратного аванса. Такой штраф мог стать хорошей мерой против тех, кто обладал собственностью, но не против людей, у которых практически ничего не было, даже своего оружия. Судьи вынуждены были наказывать нарушителей по-другому, но, очевидно, не делали этого до 1329 года, когда приняли закон, по которому всех покинувших корабль сажали в тюрьму до тех пор, пока они не расплатятся. После принятия закона тюрьмы оказались переполнены дезертирами, которые были не в состоянии вернуть долг. Естественно, сидя за решеткой, они не могли и зарабатывать. Тогда Большой совет, превознося свое милосердие, постановил освобождать должников из тюрьмы и передавать владельцам галер, где они и отрабатывали долг. Некоторых должников Большой совет даже освобождал от уплаты штрафа, а иногда ночной страже приходилось возвращать половину платы, полученной за доставку должника в тюрьму.

Конечно, за долги в тюрьму попадали не только моряки. В те дни заключение было обычным способом принудительных сборов, а службу гребцами на галерах многие воспринимали как способ освободиться от долговой тюрьмы. Более того, столько людей были освобождены от уплаты долга и тюремного заключения, поступив гребцами на галеры, что в 1312 году такой привилегии удостаивали лишь тех, чьи долги не превышали 20 лир (примерно жалованья моряка за один-два месяца). Но количество тех, кого сажали в тюрьму, а затем брали гребцами в счет долга, в 30-х годах XIV века выросло настолько, что становится ясно: многие венецианские моряки жили в крайней нужде. Такое положение дел не было особенностью одной Венеции. Во многих средиземноморских портах в XIV веке вспыхивали восстания моряков: в Генуе – в 1339, в Салониках – в 1345 и в Барселоне в 1391 году. Причиной мятежей стало общее обнищание и потеря статуса части населения приморских городов, связанные с изменениями в организации труда, в военном искусстве и технике навигации.

Конечно, не у всех моряков появились поводы для недовольства, многие из них преуспевали гораздо больше гребцов. Закон 1329 года, по которому все покинувшие корабль подвергались тюремному заключению, не относился к морякам, служившим на «круглых» кораблях. Позднейшая попытка включить в закон и их провалилась в сенате, хотя перевес был минимальным. На галерах служили не только гребцы и лучники, но и около дюжины опытных матросов, которые хорошо управлялись с парусами и снастями. В дополнение к унтер-офицерам, чьи обязанности были в первую очередь дисциплинарными, на каждой галере служил штурман, который прокладывал курс судна, отмечал его передвижение на карте и следил за исправной работой навигационных приборов. Такие же специалисты в судовождении требовались и на «круглых» кораблях. К этим специалистам в навигационном счислении, которые умели составлять морские карты и пользоваться ими, предъявлялось особое требование: моряки стали первыми профессионалами, которые применяли математику в повседневном труде. Им платили втрое больше, чем гребцам, они имели право пронести на борт больше груза для продажи. Их отнюдь нельзя считать пролетариями.

Нехватка неквалифицированной рабочей силы проявилась во всей полноте в 1347 году, когда галеры, осаждавшие Каффу, принесли с собой «черную смерть». В 1348 году из-за чумы население Венеции уменьшилось наполовину, такие же опустошения болезнь произвела в других местах. Тогда гребцов стали заманивать на корабли еще интенсивнее, чем раньше. Беглецам от правосудия обещали прощение, если их преступления были нетяжелыми. Если беглые должники соглашались работать на галерах, им прощали долги, из-за которых они бежали. Чтобы компенсировать общую нехватку моряков, сократили количество людей, которое требовалось на каждую тонну груза на «круглых» кораблях. На корабли стали принимать мальчиков в качестве юнг. Правда, условия труда на галерах не улучшались. Рацион моряков значительно ухудшился по сравнению с началом века, когда в меню входили не только сухари и вино, но и сыр, и овощной суп, а через день – бобовый суп с солониной. Позже солонину из супа убрали. Перед началом войны с Генуей Николо Пизани, главнокомандующий флотом, предложил давать на галерах мясо три раза в неделю, а сыр и сардины – через день, но его предложение не прошло в сенате. Перед Третьей Генуэзской войной у Венеции оказалось мало моряков; оставшиеся проявляли недовольство.

«Черная смерть» косила людей без разбора, но нехватка матросов и гребцов в Венеции после 1348 года стала результатом более ранних перемен. Перемены, если они и были, оставались в лучшем случае частичными. Для восполнения потерь среди коренного населения в Венецию привлекали иммигрантов, их манили отменой вступительных взносов в цеха. Иммигранты приезжали в основном из материковой Италии, среди них были ремесленники и лавочники, привлеченные венецианским рынком, а не зовом моря.

Никогда уже в Венеции не было столько моряков, как в XIII веке. В то время моряки приплывали в город с островов на лагуне. Описывая гнездо пиратов в Эгейском море около 1300 года, Марино Сануто Торселло, ревностный поборник крестовых походов, писал, что там находились люди из всех стран, а предводители были в основном генуэзцами, но команды были составлены из венецианцев, уроженцев лагуны. Патриотизм венецианцев проявился во время Первой Генуэзской войны, в битве при Трапани. Генуэзский флот появился в то время, когда находившиеся на венецианских судах аристократы покинули флот, чтобы заняться своими делами. Поэтому капитаны венецианских кораблей не спешили вступать в битву. Зато простые матросы, «простолюдины», как назвал их хронист Мартино да Канал, потребовали идти в атаку и завоевали победу. Во время Третьей и Четвертой Генуэзских войн среди простонародья, служившего во флоте, бытовали совсем другие настроения. Венеция по-прежнему оставалась непревзойденной морской державой, но ее сила все больше опиралась на богатство ремесленников и купцов, а не на корабли и моряков – местных уроженцев.

Триумф благодаря сплочению

Глава 13. Симптомы распада

Середина и конец XIV века стали периодом раскола во всей Европе. В Англии бушевали крестьянские восстания; герцог Ланкастер отнял престол у законного короля, после чего началась серия вооруженных конфликтов, известная под названием Войны Алой и Белой розы. Во Франции экономический кризис сопровождался политическим. Армии наемников, которые не подчинялись никакой власти, грабили крестьян. В Римской церкви возник раскол, когда сразу два, а с 1409 года – три претендента объявили себя истинными папами; у каждого из них имелись влиятельные и ярые сторонники. Флоренция страдала от кровавых переворотов и восстаний чомпи – наемных работников сукнодельческих мануфактур. В большинстве итальянских городов-государств республиканское правление сменилось правлением синьоров. Грозили ли Венецианской республике превращение в тиранию и гражданская война?

Проблемы того рода, которые в других местах привели к тяжелым последствиям, имелись и в Венеции. После трагического взрыва в начале века – заговора Тьеполо-Кверини – они беспорядочно, но упорно прорывались на поверхность. Недовольство усиливал экономический спад, охвативший всю Европу в середине столетия. Затем, в 1347–1349 годах, «черная смерть» выкосила почти половину населения Венеции. Чума возвращалась снова и снова, не давая городу возродиться в полной мере. В Венеции, как и повсюду, психологическое воздействие чумы усиливало беспокойство. Все стремились к легкой наживе и спешили отомстить за обиды. И в бизнесе, и в политике все безрассудно вращали колесо фортуны в поисках высоких ставок и немедленного обогащения.

В такой атмосфере город-государство Венеция подвергся новому испытанию на прочность. Генуя, как и Венеция, в конце XIII – начале XIV века умножила благосостояние и население за время революций в навигации и торговле. Перспективы, предлагаемые крупным портом, привлекали в Геную многих купцов и ремесленников с северо-запада Италии, несмотря на частые перевороты в городе. Заморские генуэзские колонии пользовались привилегиями, привлекавшими в них не только колонистов с Запада, но и присоединявшихся к ним левантинцев. Благодаря либеральным законам о предоставлении гражданства, а также благодаря естественному приросту населения, генуэзцы закрепились в Лигурии и Романии. Генуэзцы командовали флотами короля Сицилии, короля Неаполя и короля Франции. Они предоставляли свои услуги за плату и владения, которыми их наделяли иностранные правители, но их подвиги способствовали прославлению генуэзских флотоводцев и позволяли им обзаводиться собственными военными флотилиями, комплектовавшимися главным образом генуэзскими моряками. В случаях необходимости они спешили на помощь родной Генуе. Весь XIV век Генуя оставалась самой опасной соперницей Венеции. В 1350–1355 и 1378–1381 годах противостояние привело к военным конфликтам.

В ходе Третьей и Четвертой Генуэзских войн, так же как и в двух предыдущих, ни той ни другой стороне не удалось одержать решительную победу. Благодаря революционным изменениям в навигации стало возможно вести морские сражения не только летом, но и зимой, однако главная роль в них по-прежнему принадлежала искусным стратегам. Адмирал, чей флот по численности уступал флоту противника, избегал открытых столкновений, в то же время захватывая вражеские торговые суда и колонии. Когда основные флоты все же сходились в битве, стороны по очереди одерживали победы и переживали сокрушительные поражения, но победителю ни разу не удалось помешать побежденному городу через год-другой выслать в море очередную армаду. Ни Венеция, ни Генуя не располагали достаточными средствами для окончательного подавления противника, как Венеция подавила в свое время Комаккьо, а Генуя с помощью союзников-тосканцев разгромила Пизу. Хотя в свое время каждый город считал, что может добиться такой победы, события доказали обратное.

Генуэзские войны стали важными этапами в истории Венеции не благодаря ярким сражениям, но благодаря тому, какое воздействие оказали победы и поражения на общественную структуру и политическую систему Венеции. Понижение в статусе, затронувшее многих моряков, начала сказываться на общем положении города. Классовое расслоение, обострившееся после укрупнения Большого совета, усугублялось экономическими трудностями. Аристократию, помимо фамильных распрей, разъединяли столкновения финансовых интересов. Морские, дипломатические и финансовые трудности порождали противоречивые представления о власти дожа, Большого совета и малых советов, например Совета сорока или сената. Эти противоречия внутри венецианского общества находили выход в превратностях войны.

Третья Генуэзская война

Соперничество Венеции и Генуи сконцентрировалось на Эгейском и Черном морях и разделяющих их проливах. В конце Второй Генуэзской войны генуэзцам удалось закрепиться в том регионе благодаря своей колонии Пера, крепости Кафа (ныне Феодосия) и контролю над островом Хиос и расположенным поблизости залежам квасцов. Успехи генуэзцев после 1324 года все чаще вызывали недовольство венецианцев. Венеция оставила надежду возродить Латинскую империю Константинополя и искала дружбы с византийскими императорами. Венеция предлагала им поддержку в борьбе против генуэзцев в обмен на торговые привилегии. Кроме того, венецианцы готовы были помогать в борьбе и против все более опасных турецких нападок. Роль защитницы Византийской империи постепенно позволила Венецианской республике осуществлять надзор за венецианцами, ставшими после 1204 года независимыми владельцами поместий – такими, как, например, семья Сануто на Наксосе. Османская империя наращивала силы, и помощь Венеции казалась единственным заслоном против турецкого завоевания. Тем временем генуэзцев тормозила их неспособность к длительным совместным действиям. Их гражданские войны переместились на территорию Романии. Например, в 1318 году, после того как власть в Генуе захватили гвельфы, Пера и Кафа встали на сторону гибеллинов и победили флот, посланный против них генуэзскими гвельфами. Правда, внутри партии гибеллинов также намечался раскол. Каждая фракция, разумеется, снимала с себя ответственность за нападения соперничающих генуэзских партий на венецианские торговые суда. Генуэзцы никак не ответили в 1328 году, когда Венеция послала в Черное море крупное соединение в составе 40 галер. Эта флотилия на время заблокировала торговлю между Кафой и Перой, венецианцы взыскали с генуэзцев возмещение за ущерб, который нанесла одна из фракций гибеллинов венецианцам в Айасе.

В Тане, северо-восточном поселении итальянских торговцев, венецианцы и генуэзцы иногда действовали сообща для защиты против местного правителя. В 1343 году, когда хан Золотой Орды выгнал всех западных купцов из Таны после мятежа, спровоцированного венецианцами, генуэзцы пригласили венецианцев торговать в Кафу. Венецианцы приняли приглашение, но очутились там в невыгодном положении и через несколько лет возобновили прямые рейсы в Тану. Решив, что тем самым венецианцы нарушают договоренность бойкотировать Тану, генуэзцы начали захватывать венецианские корабли. Началась война.

События первого, 1350-го, года войны показательны главным образом тем, что Венеция сильно изменилась по сравнению с предыдущими генуэзскими войнами. Сформировали флот, состоявший примерно из 35 галер, под командованием Марко Рудзини. Его должность называлась «главным морским капитаном». Этот титул давал ему верховную власть на море. Хотя он обязан был подчиняться решениям советников в Венеции, однако командовал капитанами в Венецианском заливе, командующими другими флотами и даже венецианскими колониальными чиновниками. За ним оставалось последнее слово в вопросах формирования флотилий и их обеспечения. Укомплектовать галеры Рудзини оказалось сложно. В Венеции попытались провести такой же призыв, как в прошлом, а именно разделив всех мужчин от 20 до 60 лет на дюжины и призывая из каждой дюжины трех человек по жребию. В 1294 году за несколько месяцев укомплектовали от 60 до 70 галер, поручив комплектование и вооружение галер ведущим семьям, а затем, позволив призывникам выбирать, на какой галере они хотят служить. Но в 1350 году, вскоре после эпидемии «черной смерти», венецианцев не хватило. Так как общая численность населения тогда снизилась до 80 тысяч человек, нетрудно посчитать, что 3/12 взрослых мужчин составляли около 5 тысяч человек, что хватало на комплектование всего 25 военных галер. Поэтому неудивительно, что команды по меньшей мере 10 из 35 галер комплектовались командами из Далмации или венецианских колоний в Греции. Но самую серьезную трудность представляло то, что венецианские призывники предпочитали не служить сами, а нанимать вместо себя заместителей. Так как население уменьшилось вдвое, у среднего венецианца в сундуке имелось вдвое больше монет, и ему меньше хотелось драться или терпеть лишения, работая гребцом. Некоторые из отказников утверждали, что командиры на кораблях едят хороший хлеб, а команде раздают несъедобную просяную муку. Судя по всему, призыв особой популярностью не пользовался, и предложение запретить нанимать вместо себя заместителей провалилось.

Результаты выявились, когда флот Рудзини захватил 14 генуэзских галер, груженных товаром, в заливе Кастро близ Негропонте. Четырем захваченным галерам, однако, удалось уйти, в чем обвинили Рудзини. Генуэзцам не удалось бы бежать, если бы не отсутствие дисциплины на венецианском флоте. Вместо того чтобы выполнить приказ и атаковать генуэзские галеры, еще не сдавшиеся венецианцам, команды принялись грабить уже захваченные галеры; матросы прыгали в воду, подплывали к сдавшимся судам и рубили борта, чтобы добраться до трюмов и захватить хранившийся там груз. Пожалуй, от наемников трудно было ожидать другого поведения. В то время в Венеции еще не приняли законов, касавшихся раздела добычи; многим казалось, что они имеют право брать все, что попадет им в руки. Сыграла свою роль и нерешительность сената, которому пришлось разбирать это происшествие. Назначили расследование, собрали специальную комиссию. Расследование отложили, потом комиссии велели выяснить, что случилось с добычей, однако не предпринимать попыток вернуть захваченное, потому что, как утверждалось в сенате, команды состояли из людей разных национальностей. Их привлекли на службу дополнительной платой и надеждой на добычу; узнав, что добычу отберут, они могли взбунтоваться.

Командиров судили более сурово, особенно после того, как генуэзские галеры, бежавшие из залива Кастро, соединились близ Хиоса с другими галерами, пришедшими из Генуи, и, вернувшись, ограбили порт, хотя не взяли саму крепость Негропонте. Некоторые венецианцы обвиняли кастеляна, Томмазо Виадро, в том, что тот не проявил бдительности и не дал бой; другие возлагали вину на командующего Рудзини, утверждая, что он привел в Негропонте недостаточно сил и отвлек основную эскадру для бесплодного нападения на Перу. Одного из подчиненных Рудзини приговорили к наказанию из-за бездействия вверенных ему галер в заливе Кастро. Ему запретили в будущем занимать командные посты, однако о более суровом наказании – казни через отсечение головы, предусмотренной законами XIII века, не было и речи. Виадро оправдали, возможно, из милосердия, ведь во время эпидемии чумы он лишился четверых сыновей. Однако на командные посты ни Рудзини, ни Виадро больше не выбирали.

Поняв, что Венеция не в состоянии укомплектовать достаточно большой флот, чтобы подавить генуэзцев собственными силами, венецианское правительство начало искать союзников, которые могли бы поддержать их. В Западном Средиземноморье уже на протяжении 100 лет доказывали свое морское искусство каталанцы. Объединившись с другими областями на северо-востоке Испании в королевство Арагон, каталанцы имели свои причины сражаться с генуэзцами. Главными были споры генуэзцев и короля Арагона из-за Сардинии. Король Арагона обещал прислать не менее 12 галер; за каждую из них венецианцы платили по 1000 дукатов ежемесячно. Кроме того, еще 18 галер король Арагона должен был укомплектовать самостоятельно. На востоке Средиземноморья византийский император пытался воссоздать греческий флот. Венецианцы пообещали ему ту же цену за 8 галер, укомплектованных за счет Венеции греческими командами. Кроме того, византийский император укомплектовал еще 12 галер за свой счет. Добавив эти галеры к своим 40, на которые еще предстояло набрать нужное количество матросов, гребцов и солдат – либо в лагуне, либо в других итальянских городах, либо в Далмации, либо в контролируемых Венецией частях Романии, – венецианские правители надеялись создать мощную армаду, состоявшую из 80–90 галер. С такими силами они рассчитывали захватить генуэзские владения на Востоке, вернуть Перу и Хиос византийскому императору, уничтожить генуэзские корабли в их же портах и заблокировать Геную, принудив ее к подчинению.

Сложилось положение противоположное тому, что было в XII веке, когда Венеция поставляла людей для защиты Византийской империи от норманнов. Теперь Венеция выступала в роли казначея и сильно зависела от греков и каталанцев, которые должны были сражаться за Венецию.

Уверенность венецианцев в своем достатке не менее примечательна, чем неуверенность в своих силах. Благодаря системе принудительных займов венецианцам удалось собрать нужную сумму для найма иноземных флотилий, не истощая запасов богачей. С 1313 до 1343 год размер «монте веккьо» уменьшился с миллиона дукатов с лишним до примерно 423 тысяч. Между 1345 и 1363 годами государственный долг вырос еще на миллион с лишним дукатов. Рыночная цена облигаций, конечно, упала. Если принять номинальную стоимость за 100, они стоили около 60 и лишь на короткие сроки их цена вырастала до 80, так что в отсутствие подоходного налога богачи не несли сколько-нибудь существенного бремени.

Как известно, координировать действия коалиций бывает особенно трудно. По плану венецианский флот должен был соединиться с каталанским близ Сицилии и не дать генуэзскому флоту уйти на восток или, если он все же уйдет, преследовать его, соединиться с венецианской эскадрой в Эгейском море и с византийским флотом у Константинополя. На самом деле генуэзцы выслали флот, состоявший из 64 галер, под командованием Паганино Дориа, еще до того, как были готовы каталанцы и венецианцы. Небольшая венецианская эскадра, около 20 галер, под командованием нового главного капитана, Николо Пизани, уже выдвинулась в Эгейское море, где коротала время в набегах и готовилась вместе с византийским флотом напасть на Перу. Узнав о приближении флота Паганино Дориа, Пизани бежал в Негропонте. Дориа погнался за ним. Чтобы избежать захвата своих кораблей, Пизани утопил их; моряки высадились на берег и успешно защитили город. Когда каталанский флот и новая венецианская флотилия наконец вошли в Эгейское море, Дориа вернулся в Перу. После этого Пизани поднял свои суда, примкнул к объединенному флоту союзников и направился для объединения с греками и уничтожения генуэзского флота близ Перы. К тому времени наступил ноябрь. Из-за сильных штормов и северного ветра союзникам пришлось вернуться на Крит, чтобы пополнить припасы. В феврале 1352 года они снова вошли в проливы, соединяющие Эгейское и Черное моря. На сей раз южный ветер мешал продвижению генуэзцев. Им не удалось сдержать каталанско-венецианский флот, который вошел в залив Золотой Рог, где объединился с греками. Генуэзцы перестроились в Босфоре и дали союзникам бой, который окончился вничью. Битва на Босфоре пора зила современников своей жестокостью и грязными приемами. Резня велась во время шторма в разгар зимы и продолжалась глубокой ночью, когда невозможно было отличить друга от врага. В той битве погибли каталанский флотоводец и многие другие офицеры. Обе стороны понесли тяжелые потери, пленных захватили сравнительно мало. Когда монахи-францисканцы, исполнявшие роль посредников в обмене пленными, приехали к венецианцам, чтобы посчитать количество пленных генуэзцев, они рассчитывали, что пленных будет много, так как потери генуэзцев были велики. Однако живых пленников оказалось так мало, что монахи решили ни о чем не сообщать генуэзцам, чтобы последние, узнав о гибели своих соотечественников, не кинулись резать пленников-венецианцев.

Карта 5

Обе стороны объявили о своей победе, но со стратегической точки зрения победа была на стороне генуэзцев, так как каталанцы и венецианцы отступили. Они потеряли много людей и не могли продолжать нападение на Перу, особенно после того, как генуэзцы получили не только припасы, но и солдат от Орхана I, улубея Османского государства, который правил всей восточной стороной Босфора и Мраморного моря. Орхану, который планировал вторжение в Европу, не нужно было ни усиление Византийской империи, ни Венеции. После того как флот союзников ушел, византийский император решил, что у него не остается другого выхода, и заключил мир с генуэзцами. Он позволил им укрепить Перу и Галатский холм. После этого военные действия в Эгейском море в основном сводились к захвату отдельных генуэзских судов венецианцами и наоборот.

Главной целью короля Арагона был захват Сардинии, в чем ему помог Николо Пизани. В 1353 году Пизани одержал славную победу над генуэзцами при Альгеро близ Сардинии, но новый генуэзский флот под командованием Паганино Дориа бежал от него и причинил много ущерба на Адриатике. Затем Дориа снова ушел от боя с Пизани, его корабли совершали грабежи в Эгейском море, а потом укрылись на Хиосе. Когда Пизани догнал врагов, он вызвал генуэзцев на открытый бой. После того как те отказались выходить, Пизани начал захватывать генуэзские корабли, а потом ушел из Эгейского моря на венецианские базы Модон и Корон. Там он получил приказ из Венеции избегать битвы, так как у генуэзцев было больше кораблей, чем у него, и власти готовились к мирным переговорам. Поэтому Пизани решил перезимовать в небольшом заливе близ Модона под названием Порто-Лонго. 14 галерам под командованием Николы Кверини он поручил охранять вход в залив, а у берега собрал небольшие суда и еще 21 галеру. Когда Паганино Дориа прибыл туда и вызвал Пизани на бой, тот, повинуясь полученным приказам, отклонил вызов, хотя флот Дориа был примерно равен ему по могуществу. Но генуэзцы не ушли. Галере под командованием племянника Паганино удалось ускользнуть от эскадры Кверини. Согласно одному отчету, ему разрешили пройти, чтобы можно было без труда захватить его. Но после него так же прошла еще дюжина галер, уклонившись от столкновения с охранной эскадрой. Генуэзцы напали на суда, стоявшие у берега и не готовые к бою, захватили все венецианские корабли, а самого Пизани и почти всех его подчиненных взяли в плен. После битвы на Босфоре Паганино Дориа отказался от всяких почестей, так как там погибло слишком много генуэзцев. В 1354 году, после Порто-Лонго, его встретили в Генуе как героя.

Условия мира оказались не слишком выгодными для победителя. Много раз за свою долгую историю Венеция быстро восстанавливалась после поражения или пользовалась плодами победы благодаря искусной дипломатии, основанной на глубоких знаниях слабостей и желаний противника. После поражения в Порто-Лонго у Венеции появились неплохие возможности для дипломатического маневра. В то время Генуей правила миланская семья Висконти. Поражение, которое Николо Пизани нанес генуэзцам в Альгеро год назад, не помешало генуэзцам оснастить новый флот, который одержал победу в Порто-Лонго, но после Альгеро Геную раздирали внутренние распри – одна фракция желала наказать побежденного адмирала, Гримальди, другая защищала его. В отчаянии генуэзцы позвали правителем Висконти, надеясь, что он поможет им в войне против Венеции. Наверное, они рассчитывали, если все пойдет не так, устроить еще один переворот, как оно и случилось за несколько лет до того. Но в 1355 году мирные переговоры вел Висконти, а Висконти хотели мира. Их честолюбивым планам на севере Италии мешали привлеченные Венецией союзники, среди которых были не только государства севера Италии, но и Карл IV, император Священной Римской империи, король Богемии. По условиям договора все вопросы оставались открытыми. Обе республики обязались не нападать друг на друга и следующие три года не посылать флотилии в Тану.

За поражениями так часто следовали государственные перевороты, что нет нужды объяснять, почему поражение Генуи при Альгеро имело такие последствия. Гораздо интереснее понять, почему поражение венецианцев в Порто-Лонго, последовавшее за неудачами в Кастро и Босфоре, не привело к перевороту в Венеции. То, что Венеция призовет в правители иностранца, как поступили генуэзцы, казалось немыслимым в силу венецианских традиций независимости. Но свержение аристократов, которых можно было обвинить в поражении, смена политического курса или даже системы правления была вполне возможной. Это повлияло на судьбу многих дожей.

Андреа Дандоло

Незадолго до окончания Третьей Генуэзской войны умер дож, стоявший во главе республики в самое катастрофическое десятилетие в истории Венеции – в 1343–1354 годах, отмеченных не только войной, но и чумой. Жизненный путь Андреа Дандоло иллюстрирует ту двойственность, которая характерна для внутренней политики Венеции в XIV веке. Андреа Дандоло прославился не благодаря таланту полководца, как многие его предшественники. Он был талантливым юристом; в знак признания талантов его уже в 22 года, то есть в необычайно юном возрасте даже для представителя знатной семьи, избрали прокуратором Сан-Марко. На посту прокуратора Андреа Дандоло составил свод законов Большого совета. Взаимная вражда между более опытными политическими лидерами и на первый взгляд «безопасные» интересы Андреа к вопросам права объясняют, почему его в тридцатишестилетнем возрасте избрали дожем.

Став дожем, он посвятил себя приведению в порядок всех государственных дел с точки зрения юриста. Условия, при которых Тревизо и Зара подчинялись Венеции, нашли выражение в «актах преданности», то есть подчинения. Изменения, внесенные в гражданское право за предшествующее столетие после кодификации Джакомо Тьеполо, были собрана в дополнительном томе законов. Были изданы по порядку договоры и хартии, в которых определялись права Венеции по отношению к папам, императорам и другим государствам.

Также, с точки зрения юриста, Андреа писал историю Венеции. Его хроника содержала массу документов, имевших своей целью доказать, что Венеция всегда была права. Документы были организованы в главы, разделы и параграфы так, чтобы их можно было без труда цитировать. Хроника Дандоло могла служить полезным справочником для венецианских государственных деятелей.

В подготовительной работе дожу Андреа Дандоло помогали чиновники канцелярии дожа, получившие подготовку нотариусов. Находясь на вершине венецианского общества, эти «урожденные граждане» демонстрировали классовую гордость под руководством главы канцелярии, великого канцлера, чей пост был не только церемониальным, но и практическим. В годы правления Андреа Дандоло великим канцлером был Бенинтенди деи Равиньяни, преданный сторонник Андреа, на двенадцать лет его моложе. Андреа отблагодарил великого канцлера тем, что приказал изобразить его вместе с собой на мозаиках в Баптистерии, который по его приказу пристроили к собору Святого Марка.

Бенинтенди деи Равиньяни сотрудничал с дожем не только в юридических изысканиях. Они вместе вели переписку с Петраркой, выдающимся гуманистом и поэтом того времени. Дожу хотелось повысить свой престиж и престиж своей канцелярии, присовокупив к прочим талантам способность изящно излагать свои мысли на латыни. Когда Петрарка, желавший мира, обратился к Венеции и Генуе, назвав их частями одного целого, Италии, двумя глазами Италии, ни один из которых нельзя выколоть, враждующие города отозвались так же равнодушно, как Англия и Германия в 1915 году, когда европейцы призывали их заключить мир. Но Андреа Дандоло ответил Петрарке изящным письмом на латыни, что в те времена говорило в его пользу.

Хотя Дандоло занимали видное положение среди старых аристократических семей, Андреа не возвеличивал достоинства аристократии. Наоборот, он подчеркивал, с одной стороны, что простолюдины вместе с представителями знати участвовали во всех важнейших мероприятиях Венеции – например, вместе выбирали первого дожа. С другой стороны, он подчеркивал и влияние знаменитых дожей XIII столетия. В его хронике победы и решения республики выглядят победами и решениями дожей. Не вышло ли так потому, что он уделял излишнее внимание юридическим документам? А может, он считал, что и в его время влиятельные дожи укрепляют величие Венеции? Мечтал ли он восстановить власть дожа по примеру своего предка, Энрико Дандоло, завоевателя Константинополя? Тешила ли его мысль о том, что он может найти поддержку для такой реставрации власти дожа среди «урожденных граждан», а не среди знатных семей? Возможно, он мечтал только о подъеме патриотических чувств своих сограждан. За время его жизни маятник качнулся в другую сторону. Надменность аристократов возбуждала презрение и ненависть. Перед своей смертью Андреа Дандоло был ненавидим всеми. Впоследствии его познания обеспечили ему почетное место в венецианской истории, и его хроники, которые в Венеции сочли заслуживающими доверия, способствовали тому, что венецианцы еще больше гордились собой. Позже, перед лицом поражения, патриотизм и стойкость венецианцев во многом укрепились благодаря твердой вере в справедливость их притязаний и убеждению, что в прошлом они вместе много страдали и многого достигли.

Марино Фальер

Тех, кто занимает какое-то время пост дожа, я просил бы изучить образ, который встает перед их глазами, образ, который они могут видеть в зеркале: они вожди, а не владыки, и даже не вожди, но почетные слуги государства.

Ф. Петрарка, письмо от мая 1355 г.

Преемник Дандоло мечтал не просто о восстановлении сильной власти дожа. Андреа умер незадолго до поражения в заливе Порто-Лонго. Вскоре 35 голосами из 41 дожем выбрали Марино Фальера, человека, чьи достоинства, казалось, делали его превосходным полководцем. В прошлом он несколько раз командовал флотами и армиями, прославился своей храбростью при подавлении последнего мятежа в Заре, часто занимал пост в Совете десяти, а последнее время, когда ему было уже за семьдесят, блестяще проявил себя на дипломатической службе. Когда его избрали дожем, он находился в Авиньоне, где вел переговоры при папском дворе. Прошло меньше месяца после его возвращения, когда пришла весть о бесславном поражении в Порто-Лонго, так что в первые месяцы правления Марино Фальер должен был предпринимать решительные меры в связи со всеобщей мобилизацией, которую предприняли в Венеции после поражения и в ходе мирных переговоров. Он решился на исключительный шаг: отдал четыре галеры под командование простолюдинов. Хотя они не были выходцами из знатных семей, они были опытными капитанами и успешно грабили генуэзские торговые корабли. В самой Венеции многие обвиняли в поражении трусливых представителей знати. Кроме того, многих раздражала надменность аристократов. Один случай, иллюстрирующий такое отношение, показывает, как Фальер воспользовался этим недовольством. В военно-морском департаменте, который размещался на первом этаже Дворца дожей рядом с пристанью Сан-Марко, один из казначеев или секретарей, Джованни Дандоло, в гневе ударил офицера с галеры, простолюдина по имени Бертуччио Изарелло, когда последний отказался принять в свою команду человека, которого навязывал ему благородный Дандоло. Изарелло отправился на набережную, и там, поскольку он пользовался популярностью среди моряков, он без труда собрал на краю Пьяцетты толпу, которая угрожающе расхаживала с ним, поджидая, когда выйдет Джованни Дандоло. Понимая, что попал в беду, Джованни пошел к дожу, который вызвал Изарелло во дворец и сделал ему строгий выговор. Но позже дож снова вызвал к себе Изарелло и посвятил его в заговор, целью которого было свержение правящих представителей знати и назначение Марино Фальера единоличным правителем, как тогда говорили, «правителем с розгой». Еще одним участником заговора, которого привлек дож, стал Филиппо Календарио, судовладелец, а также каменщик и подрядчик, которому иногда воздают больше почестей, чем положено, за возведение Дворца дожей – в то время он только строился. Хотя многие участники заговора Фальера были так или иначе связаны с морем, люди, к которым обратился дож, были выходцами из высшего и среднего класса морских промышленников, пользовались популярностью среди простых моряков и испытывали презрение к аристократам, которых они винили в поражении Венеции.

Изарелло и Календарио назначили 20 старшин, каждый из которых мог призвать под свое начало 40 человек. Они должны были собраться во дворце дожа в ночь на 15 апреля. Но уже вечером стало ясно: что-то пошло не так. Слишком многие из посвященных отказались примкнуть к заговорщикам и рассказали своим друзьям-патрициям о готовящемся перевороте. Хотя о том, что в центре заговора стоит сам дож, знали немногие, пошли слухи о том, что Филиппо Календарио хочет собрать всех моряков на площади вокруг Арсенала и оттуда захватить весь город. Аристократы один за другим приходили к дожу и сообщали о том, что они узнали; дож делал вид, что не придает слухам большого значения, хотя и понимал, что, когда потребуют, ему придется собрать советников. Советники учинили дознание, выяснили, что след ведет к самому дожу и велели всем представителям знати вооружить доверенных людей в своих приходах и послать стражу на площадь Сан-Марко. Всех главных заговорщиков вскоре схватили. Они не оказали сопротивления.

На улицах не было линчевания и резни. Наказания назначались строго по закону, как его тогда понимали. На следующее утро, 16 апреля, собрался Совет десяти. Советники привлекли себе в помощь еще 20 человек, выбранных из самых уважаемых граждан города. Они составили корпус из 36 человек (20 привлеченных, 6 советников дожа, один из двух государственных поверенных (второго дисквалифицировали) и 9 членов Совета десяти; десятого отстранили, так как он был родственником Фальера), заслушали показания и вынесли приговор. Они действовали быстро. Еще до наступления ночи Филиппо Календарио и Бертуччио Изарелло повесили на верхнем этаже Дворца дожей с кляпами во рту, чтобы не дать им кричать в толпу. В последующие дни в крытой галерее дворца повесили других заговорщиков; одиннадцать трупов были хорошо видны с площади. Тем временем заслушали обвинения против дожа, и ему вынесли приговор. 17 апреля его обезглавили на лестнице в крытом дворе Дворца дожей, на том же месте, где он находился несколько месяцев назад перед тем, как присягнул на верность Венецианской республике. Когда дожу отсекли голову, глава Совета десяти вышел на балкон с окровавленным мечом в руке и обратился к толпе: «Запомните, предателя покарали по закону!»

Почтение венецианцев к республиканскому государственному устройству усилилось благодаря сочетанию законности, быстроты и суровости наказания, выказанной в период опасности: глава республики во время войны задумал заговор с целью смены государственного строя! Недовольные были потрясены жестокостью приговора. И аристократам, больше других выгадавшим после разоблачения заговора, и простолюдинам в массе, которые воспользовались случаем заниматься своими делами в мире и безопасности, такие действия показались образцом мудрости.

Что побудило Марино Фальера, человека, которым все восхищались и который занимал столько почетных и ответственных постов, задумать заговор? Он разменял восьмой десяток, у него не было детей, которым он мог бы передать власть, даже если бы и стал единоличным правителем… Этот вопрос ставил в тупик Петрарку и до сих пор не дает покоя многим исследователям. Некоторые позднейшие хронисты сочинили романтическую историю, якобы содержавшую разгадку. Они основывались на несомненных фактах: вскоре после выборов кто-то написал на стене дворца оскорбление в адрес дожа. Виновных нашли, но Фальеру показалось, что молодых людей, замешанных в скандале, наказали излишне мягко. По городу поползли слухи, что авторы надписи подвергли сомнению честь второй жены дожа, молодой красавицы. На самом деле, хотя упомянутая красавица действительно стала второй женой дожа, она была уже не так молода, ей было около 50 лет. Оскорбление нанес некий молодой человек, Микеле Стено, который позже сам стал дожем. Романтическая история не выдерживает критики, так как появилась через много лет после событий.

Более убедительные объяснения можно найти в положении в Италии в целом и в Венеции в частности в апреле 1355 года. Во многих соседних городах-государствах власть высших советов сменялась правлением синьорий, когда вся полнота гражданской и военной власти сосредоточивалась в руках единоличного правителя-синьора. По словам Джона Аддингтона Саймондса, наступил «век деспотов». Венеция только что потерпела поражение в войне с Генуей, а деспотии, как казалось, ведут войны более успешно, чем республики. Возможно, и среди венецианских патрициев, и среди простолюдинов зрела мысль, что более влиятельные дожи приведут Венецию к победе. Возможно, Фальер действовал, повинуясь не личному стремлению стать синьором, но как глава убежденных сторонников «партии войны», которые не желали мира с Генуей и замышляли решительный удар, способный навязать их волю. Почтение к аристократической конституции тогда еще не настолько укоренилось, как в следующем столетии.

Если среди представителей знати и была такая монархическая партия, ее существование старательно скрывалось правящим большинством. То, что представители правящего класса питали монархические идеи, можно предположить не только по стремлению Дандоло подчеркнуть и возвысить прежних дожей, и не только по заговору Фальера, но и по тем крайним мерам, на которые пошли ради того, чтобы Фальера не помиловали. Всем принимавшим участие в вынесении приговора и поимке заговорщиков разрешили носить оружие; видимо, члены Совета десяти боялись мести сторонников Фальера. Кроме того, любопытно посмертное оправдание Лоренцо Челси, дожа, правившего позднее. После смерти Челси официально объявили невиновным в неких неназванных преступлениях. Скорее всего, Лоренцо Челси, который до избрания дожем был флотоводцем, любил показную пышность и устроил большой двор; он любил парадные верховые выезды. Перед ним скакал один из придворных, который держал посох или розгу, символ власти. Однажды кто-то из советников дожа выхватил у придворного посох и сломал его. Видимо, решено было не давать делу ход. Ни в официальных документах, ни в хрониках того времени не упоминается ни об аристократах, ни о простолюдинах, считавших, что Венеция должна управляться синьором и что система пересекающихся советов устарела.

Два десятилетия сомнений

Между Третьей и Четвертой Генуэзскими войнами у венецианцев имелось много поводов для недовольства. Даже перед заключением мира с Генуей в 1355 году король Венгрии и Польши Людовик I (Лайош I) Великий, казалось, готов принять участие в войне, так как он имел притязания на Далмацию. На следующий год король Венгрии перешел в наступление, опираясь на поддержку соседей Венеции к северу и западу от нее. Венецианцы, уставшие от войны и расстроенные несколькими незначительными поражениями, уступили Далмацию. Впервые после знаменитого Далматинского похода дожа Орсеоло 1000 года венецианский дож отказался от титула герцога Далмации и стал называть себя просто «Божьей милостью дож Венецианский и так далее». Еще одно унижение венецианцы претерпели через несколько лет на Кипре, когда ссора между венецианским и генуэзским консулами из-за того, кто первый должен держать шпору короля или стоять по его правую руку на церемонии коронации, привела к мятежу, а затем к военной вылазке генуэзцев против короля Кипра, обвинившего и наказавшего генуэзца. Венеция ничем не помогла королю, вставшему на их сторону, и, когда генуэзцы вынудили короля Кипра заплатить им огромную контрибуцию и отдать главный порт Фамагусту, Венеция ограничилась тем, что вывезла с Кипра своих купцов. Одновременно Венеция несла большие расходы на подавление мятежа на Крите. Мятеж возглавили не завоеванные жители острова – греки, – как было в нескольких более ранних мятежах, а венецианские поселенцы, к которым примкнули знатные греческие землевладельцы, сохранившие свои земли. Мятеж был вызван непосильными налогами, навязанными Венецией, и пренебрежительным отказом в ответ на предложение критской знати прислать своих представителей в Венецию для обсуждения данного вопроса. Так была утрачена возможность ввести принцип представительства в правительство Венеции. Главари мятежников носили вполне почтенные венецианские фамилии: Градениго и Веньер, и правители Венеции сочли их злостными предателями, особенно после того, как мятежники обратились за помощью к Генуе (генуэзцы им отказали). Армия наемников, посланная из Венеции, подавила мятеж, но ценой еще одного резкого повышения государственного долга.

По мере того как рос размер «монте веккьо», фискальная политика порождала все более резкие противоречия в среде знати. Сокращение государственного долга в 1313–1343 годах поддерживало высокую цену облигаций, в то время как налоги и меры экономии, сделавшие возможным такое сокращение, наносили ущерб общей массе покупателей и некоторым торговцам. Желавшие сколотить состояние в странах Леванта требовали более агрессивной, пусть и более затратной, политики. Их меньше заботило поддержание «монте веккьо» на более высоком уровне. Нерешительность и колебания не устраивали ни одну из сторон, и государство слабело. Налоги повысили так, что они, с одной стороны, легли тяжким бременем на плечи граждан, а с другой – не способны были предотвратить дефицит. Долг вырос с 423 тысяч дукатов в 1343 году до примерно 1,5 миллиона дукатов в 1363 году и свыше 3 миллионов дукатов в 1379 году. Вместо того чтобы платить по старым долгам, правительство создало выкупной фонд, чтобы скупать облигации в те периоды, когда они стоили дешево. Более сомнительные меры предприняли для поддержания рынка. Прокураторам Сан-Марко, управлявшим благотворительными фондами, приказывали вкладывать в «монте веккьо» пожертвования на больницы и другие благотворительные учреждения, причем некоторые из них были в виде недвижимости.

В результате все складывалось довольно благоприятно для богатых «старых» семей, которые платили больше налогов и имели больше облигаций государственного займа, по крайней мере по сравнению с нынешней системой налогообложения. Хотя они вынуждены были в 1363–1372 годах отдавать 24 процента своего имущества, это составляло всего 8 процентов от известной доли их богатства: имущество оценивалось примерно в 1/3 истинной стоимости. Наверное, многие из них, дабы уйти от налогов, держали часть своих активов за рубежом. Поскольку цена облигаций в те годы редко падала ниже 80 и часто поднималась выше 90 (в 1375 году рыночная цена облигации составляла 92,5), если они хотели продать то, что их заставляли покупать, они возмещали от 80 до 90 процентов из отданных восьми. Короче говоря, в то десятилетие, в отсутствие других видов прямых налогов, богачи платили примерно 1 процент от своего фактического богатства.

Нестабильность монетной системы также служила поводом для недовольства. Держатели облигаций, с которыми расплатились в 30-х годах XIV века, наверняка оставались недовольными, если они верили в серебряный стандарт: ведь они платили за облигации серебряными гросси, а возвращали им долг золотыми дукатами в то время, когда серебряные монеты прежнего веса и пробы стоили на треть дороже. Позже держатели облигаций извлекали выгоду из обмена по биметаллическому коэффициенту. Золото начало расти в цене, продолжалось снижение качества серебряной монеты, однако проценты по-прежнему должны были выплачиваться золотом.

Недовольство вызывала и изменчивая политика в области управления торговыми потоками. Относительный либерализм сочетался с протекционизмом, представленным Морским ведомством, наделенным широкими полномочиями вывоза иностранного капитала посредством торговли с Левантом. Именно в тот период часто возникали возможности получения больших прибылей через посредство временных монополий в ключевых отраслях, примером чего может служить деятельность Федерико Корнаро на Кипре. Временные монополии, основанные на управлении торговыми флотилиями, возникали отчасти из-за того, что количество галер, выставляемых на аукционы для различных рейсов, резко сократилось после эпидемии чумы и общего экономического спада XIV века, а отчасти из-за отмен рейсов по политическим причинам, которые происходили все чаще. Товарооборот снизился, и торговцы, чтобы получить прибыль, вынуждены были повышать цены.

С политической точки зрения XIV век также характеризовался сокращениями. Все более широкое участие в правительстве, примечательное в предыдущие столетия, происходило и в Европе в целом, и в итальянских городах-государствах в частности. В Венеции за укрупнением Большого совета в самом начале века последовали меры, направленные на недопущение в него «новых» семей. К середине века появились признаки сосредоточения власти в руках небольшой группы из числа аристократов. Важные вопросы все чаще решались не на Большом совете, а в сенате. Совет сорока принимал решения по политическим и финансовым вопросам только на совместных с сенатом заседаниях. Во время войн и в других экстренных случаях Большой совет выбирал специальные комитеты, состоявшие из 30–40 человек, наделенные исключительными полномочиями. Они подменяли собой сенат, но лишь временно. В результате такие жизненно важные вопросы, как переговоры о мире с Венгрией или посылка армии для подавления мятежа на Крите, решала группа, состоявшая примерно из 100 человек, представлявших около 30 семей.

Правительство, состоявшее из тесно связанных представителей одного класса, олигархии, имело некоторые преимущества. Оно способствовало последовательности венецианской политики, которая выгодно отличалась от переменных действий многих соседей Венеции. В Венгерском королевстве, синьории Каррары в Падуе или синьории Висконти в Милане за смертью правителя, как правило, следовали большие потрясения. Сенатская олигархия Венеции неуклонно, год за годом и век за веком, преследовала одни и те же цели и в общем добивалась успеха в мрачные годы между Третьей и Четвертой Генуэзскими войнами. Несмотря на потерю Далмации, венецианские корабли по-прежнему властвовали над Адриатикой и не пускали в «свои» воды ни венгерский флот, ни любой другой. Венецианцы охраняли торговые суда от пиратов и требовали, чтобы все товары, которые направлялись на север Италии, проходили через Венецию, сохранившую за собой место центрального рынка в Северной Адриатике. Хотя торговые пути через Левант часто бывали отрезаны, быстро находились обходные пути. На западе и на севере можно было попасть на ключевой рынок в Брюгге несколькими способами. Самый проторенный путь лежал через Германию, куда попадали по перевалу Бреннер. Альтернативные сухопутные маршруты проходили через Швейцарию и Базель, откуда караваны спускались к Рейну, или через Савойю во Францию. Венецианцам легче было договариваться об охране своих караванов, так как они всегда могли пригрозить тем, что повезут товары другим путем, по морю. Несколько лет, после заключения мира в Третьей Генуэзской войне, государственные галеры выставлялись на аукционы ради рейсов во Фландрию. Позже, из-за войн между Англией и Францией и других обстоятельств, показалось благоразумнее отдать этот маршрут на откуп частным предприятиям. Рейсы государственных галерных флотилий в Брюгге возобновились в 1374 году.

В том же году на аукционы выставлялись галеры для походов напрямую в Бейрут и Александрию. До тех пор все товары, которые отправлялись в Сирию, должны были перегружаться в Фамагусте на Кипре; порт Фамагуста был конечным пунктом для одной торговой флотилии, в то время как еще одна направлялась оттуда в Александрию, за исключением тех лет, когда король Кипра принимал участие в Крестовом походе. В 1374 году, когда генуэзцы захватили Фамагусту, они решили, что получили сокровищницу для торговли со всеми заморскими землями. Но Корнаро продолжал экспортировать сахар и соль с плантаций на южной стороне острова. Более того, венецианские галеры и когги, которые везли хлопок, направлялись в обход Кипра прямо в Бейрут и другие порты Сирии и Палестины, а также в Александрию. Генуэзцы поняли, что им достался полупустой мешок, в то время как венецианцы захватили позицию ближе к главным источникам сырья. Они обосновались в Египте и Сирии в качестве основных покупателей индийских специй, которые все в большем количестве прибывали по Красному морю, так как пути через Персидский залив и Персию все чаще оказывались перекрыты.

Успехи торговой дипломатии Венеции позволили ей не отставать от соперницы Генуи, где по-прежнему часто менялось правительство. Внутренние распри не мешали, однако, Генуе заниматься морскими перевозками и торговать, и она по-прежнему оставалась главной соперницей Венеции во всем Леванте. Всякий раз, когда в результате переворота власть в Генуе оказывалась в крепких руках, Генуя агрессивно добивалась для себя привилегий, способных закрепить ее коммерческое превосходство в Романии.

Резче всего конкуренция двух республик проявилась на Черном море. Торговля с Трабзоном страдала из-за беспорядков в Персии, но Тана сохранила былой престиж, особенно как центр работорговли. В Константинополе Венеция и Генуя добивались милости соперничавших между собой греческих императоров, зависевших от той или другой честолюбивой республики. И Венеции, и Генуе хотелось получить во владение остров Тенедос, расположенный на выходе из пролива Дарданеллы; укрепленный должным образом, остров мог стать опорным пунктом для контроля над проливами и помочь совершенно изгнать соперников из Черного моря. Однако за время своего владычества в Пере и Галате генуэзцы вызвали такую ненависть греков, что их попытки захватить Тенедос встретили ожесточенный отпор, а греческий губернатор острова, повинуясь приказу императора, которого поддерживала Венеция, в 1376 году пустил туда венецианцев. Захват и укрепление Тенедоса послужили для Генуи знаком к началу новой войны.

Венеция вступила в войну, не решив проблем, назревавших с прошлого конфликта. Хотя ее государственная структура оказалась достаточно прочной и перенесла много ударов, не допустив революции, моряки по-прежнему проявляли недовольство, государственный долг вырос до головокружительных размеров, власть постепенно сосредоточивалась в руках олигархии из числа аристократов – и даже жизнеспособность и легитимность аристократической конституции подвергалась сомнению.

Глава 14. Пик борьбы с Генуей

Самым суровым испытанием на прочность венецианского общества и его республиканской структуры стала Четвертая Генуэзская война. До некоторой степени это было связано с тем, что эпидемии чумы, а также изменения в технологии и экономике, о которых говорилось выше, уничтожили многих венецианских моряков и ослабили их дух. В то же время концентрация власти в руках небольших по размеру советов, таких как сенат, вызывала у членов этих советов излишнюю самонадеянность и подозрительность. Они во всем видели угрозу своей власти и боялись недовольства в связи с их самонадеянностью. Кроме того, в те годы образовалась гораздо более мощная антивенецианская коалиция, чем раньше. Если в прошлом Венеция вела войну отдельно против Генуи и Венгрии, то теперь они, объединившись с Франческо Каррарой, синьором Падуи, и рядом более мелких материковых соседей, заключили против Венеции союз. В предыдущих войнах Венеция черпала силы из своих владений в Далмации. На сей раз Далмация оказалась в руках ее врагов.

Война за Кьоджу

Война началась из-за стремления контролировать черноморские товаропотоки, для чего требовалось захватить крошечный остров Тенедос. Переломные моменты в ходе войны связаны с двумя выдающимися личностями. Один из них – Карло Дзено, потомок дожа Раньери Дзено. Карло Дзено был одним из десяти детей в обедневшей семье – по крайней мере, относительно обедневшей после того, как его отца убили в начале века, когда он принял участие в Крестовом походе, во время которого у турок отвоевали Смирну. Родственники прочили Карло карьеру священника, его послали учиться в Падую. Там он вел бурную жизнь, играл в азартные игры, остался без денег, вынужден был продать учебники и зарабатывать на жизнь наемником. Родные считали, что он погиб. Когда через несколько лет он вернулся в Венецию, ему все же добыли церковный пост, отправив его служить в храм греческого города Патры. Там к нему отнеслись сочувственно, зная, что он сражался против турок. Однако, после того как Карло вызвал на дуэль оскорбившего его рыцаря-христианина, его поведение сочли недостойным священнослужителя. Он вышел в отставку, женился и уехал в Константинополь, собираясь зарабатывать на жизнь торговлей. Согласно записи в семейной летописи, в Константинополе он участвовал в заговоре с целью спасения посаженного в тюрьму императора, чтобы тот в дальнейшем уступил венецианцам Тенедос. История едва ли правдоподобнее романа XIX века, основанного на этой летописи (Кроуфорд Ф. М. Аретуза). Хотя половина событий, якобы происходивших с Карло в молодости, вымышлена, он действительно очутился на Тенедосе в нужное время и возглавил тех, кто прогнал генуэзцев, пытавшихся оккупировать остров.

В противоположность Карло Дзено, и воину, и флотоводцу, Веттор Пизани, еще один венецианский герой войны, был в общем и целом моряком. Он доводился племянником Николо Пизани, одержавшего блестящую победу близ Сардинии в Третьей Генуэзской войне, а затем пережившего унизительное поражение в Порто-Лонго. То, как соотечественники обошлись со знаменитым дядей, дает некоторое представление о том, как обращались с самим Веттором. После поражения и освобождения из генуэзской тюрьмы Николо Пизани судили в Венеции; Большой совет приговорил его к крупному штрафу. Ему запретили занимать высшие командные посты. Причем Николо Пизани не обвиняли ни в трусости, ни в бездействии в Порто-Лонго. Обвиняли его в том, что он выбрал неудачное место для стоянки судов и не подчинился полученным ранее приказам – ему не удалось вызвать Дориа на бой в Эгейском море. Кроме того, он сражался против жителей одного сардинского города на стороне короля Арагона. Более того, король наградил Николо, даровав ему земли в Арагоне. Другие командиры, сражавшиеся в Порто-Лонго, понесли более суровое наказание; среди них был и племянник Николо Веттор. Правда, Веттора оправдали с перевесом в три против одного голоса.

В промежутке между Третьей и Четвертой Генуэзскими войнами Веттор Пизани снаряжал торговые суда и командовал ими. Во время его службы на торговых галерах, которые ходили в Тану, произошел один случай, который служит ярким примером тех ссор, какие часто вспыхивали между представителями венецианской аристократии, и проливает свет на характер Веттора, сыгравший такую важную роль в ходе последующей войны. Одного из судовладельцев оштрафовали за то, что он привез из Таны в оружейном отсеке соленую осетрину. Осужденный судовладелец заявил, что он имел право на дополнительный груз, и обратился к Совету дожа. Веттор Пизани присутствовал при рассмотрении дела. Судовой писарь показал, что судовладелец загрузил соленую осетрину без письменного разрешения на погрузку, которое он по закону обязан был потребовать от капитана. Такое разрешение было одним из средств для предотвращения перегруза и того, чтобы у владельцев появлялись любимцы среди капитанов. Веттор Пизано заявил, что такое разрешение у владельца было, потому что он сам выдал его ему. Веттор попросил поверить ему на слово. Один из обвинителей, Пьетро Корнаро, сын богача Федерико, сахарного короля, язвительно ответил:

– Да неужели? А ведь писарь утверждает обратное.

Косвенно обвиненный во лжи, Веттор позже подошел к Пьетро Корнаро и спросил, носит ли тот при себе оружие. Если нет, то лучше им обзавестись к их следующей встрече. С кинжалом в руке он подстерег Корнаро вечером у его дворца. Корнаро удалось спастись только потому, что он скрылся в ближайшем доме. За покушение на убийство Веттора Пизани оштрафовали на 200 дукатов и лишили выборной должности на Крите. Правда, вскоре ему предоставили другой пост на том же острове, где он отличился при подавлении восстания 1363 года. Происшествие доказывает вспыльчивость Веттора Пизани, особенно в тех случаях, когда подвергалась сомнению его честь, и вместе с тем отходчивость. Более того, его очень любили подчиненные, потому что он был лишен высокомерия, свойственного выходцам из старых венецианских семей.

Когда в 1378 году начались военные действия, Веттора Пизани выбрали главным капитаном и послали на запад с 14 галерами. Он должен был напасть на генуэзцев в их водах. Относительно небольшой размер военной флотилии показывает, насколько чума и общий спад середины XIV века ослабили оба города. Более того, власть Венеции на море оказалась под вопросом после потери Далмации. Во время Четвертой Генуэзской войны Далмация, попавшая под власть короля Венгрии, предоставила базы генуэзцам и галеры генуэзским флотилиям, когда военные действия перенеслись на Адриатику. Венеция наняла греческих моряков. Но потеря Далмации стала серьезной угрозой. Связи Венеции с этим источником живой силы и продуктов питания оказались перерезаны. Пизани одержал блестящую победу на западе и привез в Венецию многих знатных пленников-генуэзцев, что не помешало генуэзцам в тот же год выслать еще одну флотилию, которая вошла в Адриатику. После похода в Эгейское море, где Пизани произвел смотр вооруженным там галерам, он вернулся на Адриатику, где старался удержать контроль над акваторией, которую венецианцы считали своей.

В конце 1378 года Пизани попросил разрешения вернуться в Венецию, чтобы заново укомплектовать команды кораблей и пополнить припасы, но сенат приказал ему зимовать в Пуле на Истрии, потому что из Пулы можно было быстрее добраться до караванов, которые он должен был охранять. Ему послали припасы и некоторое количество людей, чтобы пополнить уменьшившиеся команды. Весной Пизани сопровождал караван судов с грузом зерна из Апулии, затем его флотилия отправилась в гавань для отдыха и ремонта. Неожиданно показался генуэзский флот; враг вывесил знамена с вызовом на бой (меч, направленный вверх острием). Пизани приказал трубачам трубить общий сбор. У него было около 24 галер, в том числе несколько больших, груженных припасами. У генуэзцев было около 22 галер, но видно было только 16, так как остальные, недавно прибывшие из Генуи, держались вдали, за возвышенным мысом, чтобы позже напасть на венецианцев и застать их врасплох. Несмотря на свое очевидное превосходство в численности, Пизани был против того, чтобы принимать вызов, из-за состояния своей флотилии. Но после того как на военном совете его подчиненные командиры намекнули, что отказ от боя равносилен трусости, Пизани приказал спешно готовить корабли к бою. Он усилил команды наемниками из гарнизона Пулы, возможно славянами, жившими неподалеку, и сам повел флот в атаку на своей галере. Генуэзского флотоводца убили, его галеру затопили. Казалось, победа на стороне венецианцев, как вдруг из засады вышел генуэзский резерв. Удача отвернулась от венецианцев. Пизани, отчаявшийся победить, бежал еще с пятью или шестью венецианскими судами. Сотни венецианцев были убиты; гораздо больше их захватили в плен, в том числе 24 представителей знати. Аристократов сохранили для обмена, в отличие от наемников. Как сообщил генуэзский флотоводец своему союзнику в Падуе, по приказу военного совета 800 наемников были обезглавлены, а их обезображенные трупы выброшены за борт.

Считая, что у Пизани достаточно сил для охраны Адриатики, сенат месяцем раньше послал Карло Дзено во главе пяти хорошо оснащенных галер нападать на генуэзские торговые суда. Даже после поражения Пизани Дзено направили подкрепление – еще шесть галер. Сенаторы надеялись, что нападение вблизи Генуи на генуэзские торговые суда вынудит генуэзцев уйти из Адриатики для защиты своей Ривьеры. Ни Дзено, ни сенат не догадывались, что дополнительные силы скоро понадобятся дома.

В 1379 году Венеция была ближе всего к захвату, чем в другое время своей истории. С севера наступали войска короля Венгрии, Каррара, владыка Падуи, отрезал пути на запад, а генуэзский флот, вместо того чтобы идти домой, получил подкрепление. Генуэзцы вошли в Венецианскую лагуну и сожгли прибрежные поселения на Лидо. Заблокированная со всех сторон, Венеция начала испытывать нехватку еды и припасов. Когда генуэзцы и падуанцы объединили силы и 16 августа 1379 года захватили Кьоджу, казалось, что вот-вот падет и сама Венеция. Власти города запросили переговоров, но враги ответили, что они не вступят в переговоры до тех пор, пока не взнуздают коней святого Марка. Речь шла о знаменитой бронзовой квадриге, привезенной в 1204 году из Константинополя. Бронзовые кони стояли там же, где и в наши дни, – на лоджии базилики Сан-Марко.

Среди венецианской знати не было недостатка в желающих сопротивляться. Порт Сан-Николо забаррикадировали большими коггами, связанными цепями. В ключевых проходах построили форты и частоколы. Снова объявили принудительный заем и собрали крупные суммы денег, для охраны фортов и для прорыва блокады с суши привлекли наемников. Традиционная система призыва по жребию из каждой дюжины сменилась почти всеобщей мобилизацией либо в ополчение, либо в армию или на флот. Но простолюдины, особенно моряки, были возмущены тем, как отцы города обошлись с Веттором Пизани. Когда призывникам приказали идти на галеры, выбрав одну из шестнадцати, людей набралось всего на шесть галер. Оставшиеся отказались явиться на службу, то есть, выражаясь современным языком, стали уклонистами. Они отказывались служить под началом нового главного капитана, Таддео Джустиниана, олицетворявшего высокомерие патрицианских семей. Матросы требовали, чтобы командующим снова сделали Веттора Пизани. Однако его, наоборот, посадили в тюрьму.

Его арестовали, как только он вернулся после поражения при Пуле, обвинив в том, что он, во-первых, повел флот в бой в ненадлежащем порядке, не дав капитанам времени подготовиться, и, во-вторых, в том, что он вышел из боя, когда сражение еще продолжалось. Суд, состоявший из советников, сенаторов и членов Совета сорока, признал его виновным по обоим пунктам: 70 человек проголосовали за, 48 против и 14 воздержались. Введенный в заблуждение численностью противника, а также потрясенный обвинениями в трусости, Веттор Пизани поспешил в расставленный капкан. Он заявил, что его осудили несправедливо. Бегство до окончания боя, по его словам, стало благоразумной попыткой спасти то, что еще можно было спасти. Однако выходило, что он нарушил закон, принятый много лет назад, по которому смерть грозила всякому командиру галеры и флотоводцу, покинувшему бой до его окончания. Закон был направлен против трусов, но Веттора Пизани никак нельзя было обвинить в трусости. Обвинители настаивали на смертном приговоре. Дож предложил наложить на Пизани штраф и запретить в будущем занимать командные посты. Большинство проголосовало за компромисс – запрет занимать командные посты и полгода в подземной темнице.

В чем бы официально ни обвиняли Пизани, народ винил в поражении не его, а капитанов галер, которые не поддержали своего командующего, и сенат, который отказал ему в просьбе вернуться в Венецию и вынудили его зимовать и пополнять припасы в Пуле. Простые матросы приписывали его осуждение зависти со стороны других представителей знати из-за его крайней популярности среди моряков. Его любили, по словам хрониста того времени, Даниэле ди Чинаццо, как «главу и отца всех венецианских моряков».

После падения Кьоджи знать поняла: им не удастся защитить город без поддержки народа. Власти не скупились на обещания; сулили наградить всех, когда кончится война. Веттора Пизани освободили из заточения. Выйдя из темницы, он первым делом пошел в церковь, где прослушал мессу и причастился, а затем отправился к дожу, которого заверил, что забудет обиды и будет служить «во славу и к чести Венеции». На площади его приветствовала толпа моряков и других сторонников, там собралась половина населения Венеции, как пишет хронист. Его проводили домой с криками: «Viva Messer Vettor!» – на что он отвечал: «Довольно, дети мои, кричите: «Viva San Marco!»

Сенаторы уступили нехотя. Сначала Пизани выбрали на небольшой пост и не назначили флотоводцем, как требовал народ. Четыреста человек из Торчелло и других островных поселений собрались со знаменами перед дворцом дожа и объявили, что явились служить под началом Пизани. Когда им велели явиться к Таддео Джустиниану, они побросали знамена на землю и разошлись по домам, крича такое, что хронист счел неприличным это записывать. Тогда Веттору поручили командовать шестью галерами и защищать юго-западные подступы к городу. Когда наконец он сел на скамью на Молу и начал набирать новобранцев, чиновники не успевали записывать опытных лучников, гребцов и матросов, которые хотели служить под началом Пизани.

Постепенно центральной фигурой становился дож, разменявший восьмой десяток Андреа Контарини, пробывший на посту 10 лет. Под его руководством нашлись средства на оснащение 34 галер. Каждый день дож лично проводил смотр галер, ходивших от Джудекки к Лидо и обратно. Это упражнение было необходимо, так как команды состояли в основном из ремесленников, которые не обладали навыками матросов. Им нужно было тренироваться грести на веслах. Когда венецианцы поняли, что должны отбить Кьоджу, чтобы не умереть от голода в своей лагуне, дож Контарини лично был назначен главным капитаном, а Веттор Пизани стал его первым заместителем.

Замысел Пизани был нацелен на то, чтобы отрезать сообщение между врагами. С этой целью он приказал затопить груженные камнем корабли или баржи в каналах, связывающих Кьоджу с материком и с открытым морем. В лагуне, на мелководье, могли пройти лишь небольшие суда. Галеры или баржи, груженные припасами, должны были следовать по более глубоким проходам; в наши дни их можно видеть по пути в Торчелло или в аэропорт. В том, что касается небольших судов, у венецианцев имелось превосходство. Закупорив глубокие проливы и выходы из лагуны, Пизани собирался отрезать Кьоджу и от материка, и от генуэзского флота.

22 декабря, в самую длинную ночь в году, из Венеции в Кьоджу отправились баржи и когги, груженные камнем. Их сопровождал конвой, состоявший из галер и длинных барок. Флотилией командовал сам престарелый дож. На рассвете на берег к югу от Кьоджи высадилось довольно большое войско. Атаку отбили, но войско должно было отвлечь внимание на то время, пока Кьоджу блокировали. Затем воздвигнутые преграды необходимо было защищать от генуэзцев, которые пытались их убрать. Такие меры требовали постоянного патрулирования и боя с кораблей и небольших судов. Охранять нужно было и стратегически важные места на отмелях, отделявших лагуну от моря. Лавочники и ремесленники, не привыкшие к сражениям и ранам, начали поговаривать о сдаче и возвращении домой. Дож Контарини объявил, что останется, пока не погибнет или пока не сдадутся генуэзцы, захватившие Кьоджу. Неизвестно было, кто продержится дольше. Венецианцы возлагали надежды на возвращение Карло Дзено, который отсутствовал уже восемь месяцев и чье местонахождение оставалось неизвестным.

Дзено вернулся с победой 1 января 1380 года. Он привел с собой 14 крепких галер и был полон решимости после успешнейшего нападения на генуэзские торговые суда по всему Средиземноморью. Генуэзцы сосредоточили все силы у берегов своей противницы, и Дзено спокойно проплыл несколько раз от Генуи до Сицилии и обратно, сжигая по пути генуэзские корабли и грабя нейтральные суда. Затем он отправился на восток от Тенедоса и Константинополя, по пути набрав еще больше добычи и укрепив блокаду проливов со стороны Тенедоса. Забрав галеры, оснащенные на Крите, и другие, стоявшие на якоре вблизи Тенедоса, он продолжал свои опустошительные набеги до самого Бейрута. Дзено шел на Крит за припасами и подкреплением, когда получил приказ возвращаться в Венецию. Он уже награбил столько добычи, что он и капитаны его галер посылали грузы на Крит для продажи. Выручку, скопленную от таких действий, позже распределяли, и все члены команд под командованием Дзено получали свою долю. Такие правила ввели после беспорядков в заливе Кастро, когда стало ясно, что нужны четкие законы. Даже после того, как Карло Дзено сообщили, что он нужен в Венеции, он, как Фрэнсис Дрейк в таких же обстоятельствах, не смог удержаться от еще одного искушения. Первые корабли его эскадры вошли в бухту Родоса. Там стоял самый большой и богатый из всех генуэзских коггов, «Ричиньона», с грузом стоимостью в полмиллиона дукатов и командой в триста человек. Среди них были 160 купцов, людей именитых, за которых заплатили бы хороший выкуп. Когг ушел от трех первых галер, но затем подоспел Дзено во главе еще 10–12 галер, загнал когг в бухту и поджег его паруса. «Ричиньона» сдалась. Только с этого корабля каждый гребец Дзено получил по 20 дукатов, а каждый лучник – по 40. После такого подвига Дзено еще месяц пробыл на Крите, где чинил свои галеры и перегруппировал силы с тем, чтобы, прибыв в Венецию, сразу вступить в бой. Он не знал, какие силы ждут его на Адриатике.

Как только Дзено вернулся, его сразу же послали туда, откуда городу грозила наибольшая опасность. Там он получил еще одну из множества бесчисленных ран, отбив попытку генуэзцев освободить выход из лагуны в море. С помощью фортов, частоколов и затопленных барж венецианцы успешно поддерживали блокаду Кьоджи. Даже после возвращения Дзено венецианцы отказывались выходить в открытое море и дать бой генуэзской флотилии, пришедшей для освобождения Кьоджи. Они сохраняли позиции, разделявшие вражеские силы. Дзено поддержал Пизани и дожа в такой стратегии против нетерпеливых соотечественников, которые страдали от нехватки самого необходимого и требовали быстрых решительных действий. Мало-помалу венецианцы все больше захватывали контроль над своей лагуной и ведущими к ней путями, так что петля на шее генуэзцев в Кьодже затягивалась все туже. Вскоре у них подошли к концу запасы еды и пороха.

Порох в Четвертой Генуэзской войне, которую называют также «войной за Кьоджу», играл важную роль. Хотя им время от времени пользовались и раньше, в различных зажигательных смесях вроде «греческого огня», так искусно применяемого византийцами, и хотя на Западе пушки начали применяться с начала XIV века, война за Кьоджу стала первой, в которой пушками вооружали венецианские корабли. Орудия устанавливали на баках галер; их размещали и на небольших длинных судах, которые в основном использовались в сражениях в окрестностях Кьоджи. Конечно, они были полезны и для защиты от нападающих кораблей; как только венецианцы заняли Тенедос, они поставили там пушки для укрепления обороны. Независимо от того, велся огонь с суши или с моря, точность артиллерийских орудий была невелика. Опасаться следовало не столько каменных ядер, сколько металлических арбалетных стрел, которыми были неоднократно ранены и Пизани, и Дзено. Пушки же в основном применялись в качестве стенобитных орудий. Генуэзского командующего в Кьодже, Пьеро Дориа, убило, когда после очередного залпа на него упала башня.

Почти все сражения на отмелях вблизи Кьоджи велись несколькими сотнями профессиональных наемников, которые в XIV веке стали основой и вместе с тем проклятием всех армий. Карло Дзено удалось завоевать у них авторитет; он прекрасно понимал таких людей и воодушевлял их личной доблестью и отвагой. Он прекратил драку между английскими и итальянскими наемниками и в последнюю минуту помешал генуэзцам, у которых на исходе были запасы еды и пороха, купить припасы у главарей наемников. После провала этой попытки в июне 1380 года генуэзцы в Кьодже сдались.

После того как Венеция отразила удар в самое свое сердце и тем самым нанесла врагу серьезную рану, ей все же пришлось отчаянно сражаться ради восстановления владычества на Адриатике. Веттор Пизани погиб в бою вскоре после того, как его в конце концов сделали главным капитаном. Ставший его преемником Карло Дзено постепенно очистил Адриатику от врагов. На суше Венеция продолжала защищаться. Во время блокады Кьоджи Пьетро Корнаро, много лет назад поссорившийся с Пизани, служил послом в Милане. Он не жалел сил, стараясь заручиться помощью Висконти, талантливого миланского правителя. Маневры Висконти встревожили его западного соседа, графа Савойского, который созвал мирную конференцию в Турине. После победы при Кьодже Венеция считала, что имеет право диктовать условия, однако эти условия показали, насколько Венеция была истощена. Республика выжила чудом. По условиям Туринского мира 1381 года Венеция отдавала укрепления Тенедоса, соглашалась на то, что ни венецианцы, ни генуэзцы не будут торговать в Тане следующие два года, признавала особые права генуэзцев на Кипре, уступала Тревизо герцогу Австрийскому, чтобы город не достался Карраре, а за признание нерушимости своих прав на Северную Адриатику выплачивала ежегодную контрибуцию королю Венгрии, который, разумеется, сохранял за собой Далмацию. Судя по условиям Туринского мира, Четвертая Генуэзская война окончилась для Венеции поражением и была такой же незавершенной, как и три предыдущие войны с Генуей. Но последующие события доказали, что Венеция, сохранившая свой дух, свою структуру и главные колонии, на деле победила в долгом поединке с Генуей.

Возврат утраченных позиций

Перестройка началась немедленно в соответствии с обещаниями, сделанными в то время, когда опасность была наиболее острой. В сентябре 1381 года, через месяц после заключения мира, к семьям, имевшим право на наследственное членство в Большом совете, добавили еще тридцать семей. Среди избранных были те, кто внес наибольший вклад в победу. Учитывался также предыдущий статус отдельных граждан и членов их семей. Раффаино Карезини, например, выбрали благодаря его службе на посту великого канцлера. Добавление в Большой совет тридцати семей играло важную роль: они увеличивали количество, богатство, а следовательно, и власть представителей знати. Кроме того, новое расширение Большого совета служило знаком доброй воли со стороны аристократов, которые выразили готовность поделиться почестями и властью.

В то же время произошло перераспределение власти внутри самой родовой знати. До тех пор дожей выбирали из числа представителей так называемых «старых семей», или «лонги». Считалось, что они происходят от трибунов, управлявших лагуной до выборов первого дожа. Знакомые фамилии Дандоло, Микеле, Морозини, Контарини, Джустиниани, Дзено, Корнаро, Градениго и Фальер снова и снова появляются на высших государственных постах и в посольствах. Много их и среди дожей. Совершенно другой группировке – «новым семьям», давно отличившимся, но называемым «курти», – удалось в следующие 250 лет оттеснить представителей «старых семей» от всех высших постов. Начиная с выборов Антонио Веньера в 1382 году «курти» получили возможность выбирать дожа из своих рядов.

Причины такого перераспределения неясны. Возможно, тридцать «новых семей», добавленных в Большой совет в конце войны за Кьоджу, завидовали «старым семьям» и считали, что те и так уже получили достаточно почестей. Возможно, богатство «лонги» в ходе войн постепенно истощалось. Система принудительных займов, которая отлично зарекомендовала себя в прошлом, превратилась в катастрофу для тех семей, которые стали крупными держателями государственных облигаций. За пару лет «монте веккьо» резко взлетел вверх, с 3 до 5 миллионов дукатов. Принудительные сборы дошли до 107 процентов от стоимости недвижимости, то есть от 1/4 до 1/3 процента от официальной оценки имущества. Правительственные облигации и даже недвижимость продавались по демпинговым ценам ради того, чтобы выручить наличные, которыми оплачивались принудительные займы. Впервые рыночная цена облигаций резко пошла вниз. От 92,5 в 1375 году она упала до 18 в 1381 году, когда проценты по «монте веккьо» не выплачивались. Цены на недвижимость также резко упали после того, как правительство конфисковало имущество неплательщиков. При оценке имущества не учитывался в полном объеме коммерческий капитал, особенно вложения за границей, до которых было трудно добраться. Многие «старые семьи» успешно преодолели кризис, но в целом «лонги» получили довольно серьезный удар из-за того, что вкладывали деньги в облигации и недвижимость, а не в ликвидные активы.

После заключения мира сенату, с помощью многочисленных уловок и приемов, а также мер строгой экономии, удалось восстановить доходность и надежность облигаций; они стали полезным инструментом для будущего финансирования войн. Правительство по-прежнему не вводило прямых налогов, предпочитая налог на потребление и на транзит товаров. Выплата процентов возобновилась в 1382 году, но в размере 4 процентов. Размер долга постепенно сокращался с помощью выкупного фонда, так что в 1402 году он составлял около 3,5 миллиона дукатов, а ставка поднялась до 66. В то же время произошла крупная реорганизация в области владения ценными бумагами и недвижимостью.

Из-за мер экономии, благодаря которым удалось оздоровить финансовую систему, морская торговля Венеции на протяжении двух десятилетий велась на очень низком уровне. Власти старались лишь поддерживать товарооборот, ставший и источником сохранения частных предпринимателей, и налоговых поступлений в государственную казну. Как обычно, особое внимание уделялось перевозкам особо ценных грузов, обеспечивавших высокие прибыли и таможенные сборы. Поэтому торговые флотилии снова стали посылать в Романию, в Бейрут, в Александрию и во Фландрию. Флотилии были гораздо меньше, чем в 30-х годах, в них входило от 2 до 4 галер, а не 6–10, как раньше; из-за войн, эпидемий чумы (считается, что во время эпидемии 1382 года умерло 19 тысяч человек) и общего экономического спада общий уровень деловой активности заметно снизился. Более того, комплектация командами 15 торговых галер, для чего требовалось от 2500 до 3 тысяч человек, стала для Венеции тяжким бременем. Рабочие и торговцы, мобилизованные во флот, который повел дож Контарини против Кьоджи, после окончания войны вернулись в свои лавки и мастерские. Новые иммигранты из материковой Италии увеличивали промышленное производство Венеции и способствовали ее процветанию, но не восполняли военные потери в моряках. Венеция лишилась возможности набирать рекрутов в Далмации, так как Далмация находилась во владениях короля Венгрии. Главным источником пополнения служили греки из венецианской части Романии. Несколько лет после 1381 года больше половины военных галер, ходивших в патрули против пиратов и против турок, комплектовались на Крите или в Негропонте. На протяжении 10–20 лет венецианские гребцы были заняты на торговых галерах, поэтому ежегодно комплектовались всего 2–4 военные галеры, которые должны были охранять Венецианскую лагуну.

К счастью для Венеции, в те годы она не сталкивалась со сколько-нибудь серьезными вызовами со стороны своих соперников, а ее дипломаты значительно компенсировали потери в военной силе. Венецианский сенат получал регулярные сведения о политических переменах, которые задевали интересы Венеции от альпийских перевалов до самых отдаленных берегов Средиземноморья. Во многих государствах вспыхивали гражданские войны или революции. Умевшие оказаться вовремя в нужном месте и по-прежнему стремившиеся к росту своего влияния на море и расширению торговли, а не территории, венецианцы пользовались удобными случаями. Судьба благоприятствовала им в том, что они выжили и сохранили свою государственность. Венеция всячески пользовалась ссорами соседей и соперников. Генуя была истощена войнами внешними и внутренними; кроме того, она обратила свой взор на Запад. На Адриатике образовался династический союз Венгерского и Неаполитанского королевств, который был бы необычайно опасен для Венеции, если бы оба королевства не ослаблялись соперничеством различных претендентов на их престолы. Ни то ни другое королевство не держало флота на Адриатике. Венеция продолжала сохранять власть в заливе; она по-прежнему требовала, чтобы все суда в северной части моря производили погрузку и выгрузку в Венеции, а к военным кораблям, заходившим в Адриатику без ее разрешения, относилась как к пиратским.

В качестве компенсации за потерю далматинских баз Венеция приобрела Корфу. Когда около 1204 года Венеция попробовала присоединить Корфу, против нее выступил Неаполь. Неаполитанские короли пользовались влиянием, Венеция дорожила союзом с ними. Поэтому Венеция благоразумно удовлетворялась Рагузой как промежуточной базой, куда заходили ее корабли между Пулой и Модоном. В конце XIV века Рагуза стала недоступна, зато с королями Неаполя стало проще иметь дело. В 1386 году жители Корфу решили вверить свою судьбу Венеции. Венецианская республика купила у одного неаполитанского претендента титул на владение островом. Корфу надлежащим образом укрепили; хотя в 1401 году Венеция объявила его формальную независимость, она сохраняла Корфу за собой до падения республики.

Власть Венеции в Нижней Адриатике также усилилась – как ни странно, в результате успехов державы, которая впоследствии станет ее самым упорным врагом, – Османской империи. По мере того как турки-оттоманы все шире распространяли свое влияние на Балканах, ограничив Византийскую империю небольшими территориями вокруг Константинополя и Салоник, подчинив болгар и сербов, казалось, будто все портовые города и острова Эгейского моря в конечном счете подпадут под влияние турок-мусульман. У тамошних жителей оставалась одна надежда – на защиту со стороны Венеции. Хотя Венеция держала в греческих водах сравнительно небольшие флотилии, они были равны флотам других государств. Кроме того, за флотилиями стояли венецианские базы в Негропонте, на Крите, в Модоне и на Корфу.

Хотя турки-оттоманы лишь начинали развивать военно-морской флот, их сухопутные армии казались непобедимыми. В 1396 году турецкая армия одержала сокрушительную победу в Никополе над большой армией крестоносцев, куда входил цвет французского рыцарства, а также венгерские войска. Венеция благоразумно избегала прямых столкновений с Османской империей, и потому, что не надеялась сравняться силами с османским войском, и потому, что венецианские купцы торговали в турецких владениях. Но всякий раз, когда Венеция могла выгодно приобрести морской порт, который предлагался на продажу каким-нибудь греческим князем или наследником кого-нибудь из французских крестоносцев, понимавшим, что в одиночку он не в состоянии защитить свои владения от турок, Венеция совершала покупку, укрепляла новые владения, а затем, стараясь выиграть время, заключала соглашение с оттоманами. Действуя по таким принципам, Венеция приобрела Дуррес и Шкодер в Албании, Лепанто, Патры, Аргос и Нафплион в Морее; кроме того, Афины, земли вокруг Негропонте и несколько островов в Эгейском море (см. карту 5).

Одним из мотивов скупки земель в Романии стало нежелание отдавать их генуэзцам. Несмотря на то что Геную сотрясали государственные перевороты, всегда существовала опасность, что группа генуэзцев объединится в компанию и будет, действуя на свой страх и риск, захватывать земли в Леванте, как в свое время генуэзцы захватили Хиос и почти весь Кипр. После падения Византийской империи неясно было, сколько ее земель захватят турки и сколько приобретут христиане – защитники империи. Разумеется, всем хотелось получить Константинополь. Там генуэзцы еще пользовались влиянием в своих укрепленных поселениях Пере и Галате на северном берегу Золотого Рога, в то время как венецианцы обосновались на южном берегу залива. После поражения при Никополе Венеция и Генуя держали в боевой готовности галеры для защиты Константинополя. Но не благодаря им город тогда избежал захвата султанской армией. Турки могли бы уничтожить Византийскую империю за несколько лет, если бы не военные кампании, развязанные новым завоевателем, Тимуром или Тамерланом, который во главе огромных сил вышел из Центральной Азии. В 1402 году он нанес турецкой армии такой сокрушительный удар, что, можно сказать, подарил Византийской империи еще несколько лет жизни. Хотя разграбление Тимуром Таны и разрушение соседних с ней городов уменьшило ценность черноморских портов, поражение, нанесенное им оттоманской армии, отложило завоевание турками Константинополя на полвека и таким образом позволило венецианцам и генуэзцам по-прежнему вести торговлю на Черном море и привозить в Италию рыбу, зерно, шкуры, меха и рабов.

В Заморье из всех государств крестоносцев к тому времени сохранилось одно – Кипрское королевство. По Туринскому мирному договору Кипр доставался генуэзцам, которые обложили правителей острова данью и попытались сосредоточить всю торговлю в Фамагусте, которой они управляли напрямую. Венецианцы не горели желанием сражаться за короля Кипра, поскольку венецианские торговые суда, отправлявшиеся за индийскими специями, следовали напрямую в Триполи, Бейрут и Александрию в обход Фамагусты. После того как крестоносцы перенесли свои кампании против оттоманских турок на Романию и папа одобрил официальные походы венецианских галер в земли, находившиеся под властью мамлюков, Венеция укрепила торговые связи с Египтом и Сирией. В поисках таких сельскохозяйственных культур, как хлопок, венецианцы проникли так далеко в глубь Сирии, Ливана и Палестины, что их главное консульство разместилось в центре Дамаска.

Хотя сам Кипр не слишком интересовал Венецию, республика встревожилась, когда из Генуи на Кипр отправился большой флот под командованием французского военного деятеля и путешественника, маршала Жана II ле Менгра по прозвищу Бусико. После того как в Генуе за пять лет сменилось десять дожей, генуэзцы даровали правление в своем городе королю Франции, который послал туда Бусико губернатором. Размер флота и репутация Бусико внушали венецианцам опасения, что у флота есть и другие цели, а не только заявленная – помощь королю Кипра. На самом деле, завершив дела на Кипре, Бусико занялся тем, что он считал крестовым походом, а именно – грабежом мусульманских портов. Он совершал набеги на Александрию, Бейрут и Триполи – именно те порты, куда направлялись венецианцы в обход Фамагусты. В Бейруте Бусико грабил не только мусульман, но и склады, где хранились венецианские товары. Поэтому венецианцы не знали, враждебны намерения Бусико или дружественны; в любом случае у них имелся повод для недовольства. Тем временем в самой Венеции провели мобилизацию под руководством Карло Дзено и оснастили большой по тем временам флот, 14 галер, пять из которых укомплектовали в Венеции. Осенью 1403 года, на обратном пути, Бусико стал на якорь близ острова напротив венецианской базы Модон, где в то время находился Дзено. На следующий день флотилии вступили в бой, и Дзено разгромил Бусико, уничтожив три его галеры. Бусико заявил, что на него напали предательски, но ни король Франции, ни генуэзцы не поддержали его. Они поспешили заключить мир, а венецианцы получили возмещение ущерба и славу от победы. Они захватили в плен нескольких прославленных французских рыцарей и доказали, что Венеция способна собрать людей непревзойденной храбрости и отваги, даже если ее флот и мал по сравнению с тем, что было раньше.

Помимо нехватки живой силы и денег еще одной причиной того, что в первые десятилетия после войны за Кьоджу Венеция располагала небольшими флотилиями, стали события на суше в нескольких милях от Венецианской лагуны. Во время войны за Кьоджу Франческо Каррара, синьор Падуи, выказал враждебные Венеции намерения, несмотря на то что ранее Венеция помогла ему и его семье прийти к власти. Венецианцы надеялись, что Падуя станет своего рода буфером между ними и более влиятельными материковыми государствами. Агрессивная политика Франческо Каррары превратила его государство из буфера в угрозу. Он выкупил Тревизо у герцога Австрийского и вмешивался в территориальные споры в области Фриули. Расширив свои владения от Падуи до Удине, он угрожал отрезать Венецию от альпийских перевалов, ведущих в Германию. Сенат некоторое время сдерживал Каррару, встав на сторону его противников во Фриули, и наконец решился на крайний шаг: заключил союз с правителем Милана, опасным Джаном Галеаццо Висконти. Они сообща свергли Каррару и разделили его земли. Опасность со стороны суши на время была устранена благодаря возвращению Тревизо. Затем, в 1402 году, умер Джан Галеаццо, влиятельный и опасный сосед, с чьей помощью удалось захватить Тревизо.

Постепенно, с оживлением торговли, увеличением налоговых сборов, устранением турецкой угрозы благодаря одному стечению обстоятельств и угрозы со стороны Каррары благодаря другому стечению обстоятельств и после того, как Генуя все меньше и меньше могла вести самостоятельную внешнюю политику, Венеция восстанавливала власть и процветание. Вершиной стало восстановление венецианского правления в Далмации. Из-за распрей различных князей, желавших взойти на престолы Венгрии и Неаполя, далматинские города управлялись так плохо, что многие из них, в том числе Зара (но не Рагуза), были готовы снова отдаться под власть Венеции. Венеция, довольная тем, что ее флотилии патрулируют Адриатику и ведут торговлю во всем регионе, тянула время до 1409 года, когда ей удалось выкупить владения одного из претендентов по выгодной цене. Когда затем Венеция начала восстанавливать свое полномасштабное влияние в Далмации, она достаточно окрепла, чтобы победить в войне с королем Венгрии, который уже не получил помощи от Генуи. К тому времени Венеция полностью восстановила и товарооборот, и доходы, пусть и не до такого размера, как до эпидемии чумы, но, по крайней мере, такого, какой существовал до войны за Кьоджу.

Весь трудный XIV век, несмотря на периоды слабости, Венеция сохраняла свою роль – роль посредницы в торговых отношениях Востока и Запада. На Адриатике ей удалось отстоять свою монополию. В Средиземном море в целом у Венеции монополии не было, там существовала острая конкуренция со стороны генуэзцев, других итальянцев, каталанцев и французов, но равные силы могла продемонстрировать только Генуя, и никто не превзошел Венецию в роли посредницы при обмене товаров Западной Европы на товары Восточного Средиземноморья. Налоги за транзит пополняли казну республики, и венецианские купцы вдвое увеличили прибыли – за импортируемые товары и за то, что они экспортировали или продавали заезжим торговцам, например из Германии. Частые, но недолгие перерывы в торговле вызывали скачки цен. Независимо от того, росли цены или падали, венецианцы не оставались в убытке: они получали комиссионные или находили иные способы извлечения прибыли.

Военные тяготы не ослабили, а, наоборот, укрепили основу классовой структуры венецианского общества и политическое устройство Венеции. Сохранялись общие принципы, способствовавшие «подъему выходцев из простонародья» и предотвращению раскола. Правящий класс, состоявший из торговой знати, в очередной раз усилил свое влияние, приняв в свои ряды еще несколько семей – точно так же, как во время укрупнения Большого совета в начале века. Тогда учредили и критерий благородного происхождения, а именно членство в Большом совете; и только выходцы из благородных семей могли служить в правящих государственных органах Венеции и занимать руководящие посты. Цеха предоставляли ремесленникам-управляющим и купцам-работодателям возможность решать многие экономические вопросы, имеющие первостепенное значение для их дел, но в таких вопросах, как ставки или торговые договоры, они могли лишь выступать просителями перед правящими представителями знати. Среди простолюдинов напрямую участвовал в государственной политике лишь растущий класс «урожденных граждан». Правда, выходцам из этого класса отводились лишь второстепенные посты, однако подтвердилась их монополия на службу в канцелярии дожа. Их почетное положение подчеркивалось почестями, предоставляемыми их главе, великому канцлеру. Среди общей массы ремесленников и купцов было много иммигрантов. Их радушно встречали благодаря их искусству; их же привлекали в Венецию изобилие продуктов и беспристрастный суд. Поэтому иммигранты пополняли население города после каждой вспышки войны или чумы.

Структура правящих советов в XIV веке претерпела лишь одно коренное изменение: усиление власти сената. Власть сената еще возросла после того, как потребовалась более сложная международная дипломатия. Поглотив Совет сорока, сенат принял на себя также функции последнего по управлению финансами. В ожесточенных спорах по фискальной политике в конце концов возобладал сенат. Конечно, в XIV веке функции сената во время войны и в других срочных случаях часто исполняли специальные комиссии, наделенные Большим советом особыми полномочиями. В начале следующего столетия такие комиссии больше не создавались; сенат руководил и военными действиями, и переговорами, и финансами, и торговой политикой, и выработкой морских законов.

Несмотря на поражения, понесенные флотилиями в главных битвах, Венеция в начале XV века по-прежнему оставалась в основном морской республикой, повернутой к морю и на Восток. Росли ее колониальные владения. Постепенно наладилось и пополнение живой силой, отчасти благодаря иммигрантам из Греции и Далмации. Командиры же военных кораблей и капитаны торговых судов были венецианскими аристократами. Сочетание мореплавания и торговли продолжало оставаться обычным образом жизни для венецианской знати до тех пор, пока, достигнув среднего возраста, они не выходили в отставку и не посвящали себя семье, накоплению капитала и политической карьере, остававшейся в монопольном ведении их класса.

Поворот на Запад

Глава 15. Искусства, науки и литература

В начале XV века Венеция повернулась лицом к Западу, хотя сохранила и прочные связи с Востоком. Перемена распространялась на всю политическую жизнь и даже отразилась на мореплавании, но ярче всего проявилась в искусствах и науках.

Византия и готика

На протяжении многих веков венецианцы вдохновлялись красотой Востока. Самое знаменитое здание города, собор Святого Марка, или базилика Сан-Марко, свидетельствует о восточных корнях раннего венецианского искусства. За тысячу лет, прошедшую с постройки первого здания на том месте, собор неоднократно перестраивался в соответствии с разными стилями, но основное сходство с храмами византийского Востока бросается в глаза. Подобно самому знаменитому из них, константинопольскому Софийскому собору, стены Сан-Марко сложены из кирпича, даже из булыжников, облицованных более ценными материалами. В противовес высоким соборам Запада Сан-Марко увенчан низкими куполами. Свет попадает внутрь через небольшие окна. Некоторые из пятисот его колонн представляют собой простые каменные глыбы, доставленные из восточных каменоломен и увенчанные капителями, покрытыми причудливым орнаментом или цветочным узором. Интерьер базилики, золотофонные стенные мозаики также навевают ассоциации с тайнами Востока.

Однако на Адриатике существовали и свои художественные традиции. Современные венецианские историки подчеркивают, что в лагуне сохранилась преемственность методов строительства и мозаики, которые достигали своего расцвета во времена Древнего Рима в Равенне, что блестяще доказывают сохранившиеся с той эпохи здания. После того как Равенну захватили лангобарды, наследницей прежней художественной традиции стала Венеция, точно так же, как, наверное, стала она наследницей политики, которую проводила на Адриатике Византийская империя. Примеры этого искусства особенно заметны в Торчелло, раннем торговом центре в лагуне, и в Паренцо, вышеупомянутом порту на полуострове Истрия, где собирались венецианские лоцманы. Но стиль, сменивший римский и ставший преобладающим, попавший из Сирии на Сицилию и из Венеции в Москву, ярче всего был выражен в Константинополе и потому называется византийским.

Византийские императоры собирали реликвии, связанные с апостолами, в константинопольском храме, ставшем также местом захоронения многих императоров. Когда венецианцы обрели собственного покровителя, захватив мощи святого Марка, они также решили возвести для них усыпальницу, взяв за образец церковь Святых Апостолов. Храм считался домовой церковью дожа, а не кафедрой епископа; он символизировал власть и независимость, на которую притязали вначале венецианские дожи, а позднее – город-государство.

Подобно церкви Святых Апостолов, базилика Сан-Марко имела в плане форму греческого креста, который венецианцы слегка изменили, чтобы здание больше подходило для многолюдных церемоний. С одной стороны пристроили апсиду, с другой – просторный нартекс; центральная ось была ориентирована на восток. Во многом храм стал продолжением традиции 60-х годов XI века. Разительный контраст с кирпичными стенами, еще не покрытыми мрамором и мозаикой, составляли Золотые врата, закрывавшие высокий алтарь. Запрестольный образ был выполнен из золота, украшен сотнями драгоценных камней и покрыт изображениями на религиозные темы и образами, выполненными в технике перегородчатой эмали. Позднее добавили драгоценные камни и эмалевые таблички, изготовленные как в Константинополе, так и в самой Венеции. Кажется вполне уместным, что первыми произведениями искусства нации моряков, для которых путешествия были образом жизни, стали переносные сокровища, результат терпеливого и кропотливого труда.

Постепенно стены, своды и купола Сан-Марко покрывались мозаиками, исполненными религиозной символики. Центральный неф украшают мозаичные картины, созданные в XIII веке. На левой стене в полный рост изображен Иисус Христос Эммануил в окружении пророков; на правой Богородица с пророками. Свод над иконостасом украшен мозаиками, изображающими начало исполнения пророчеств. На нем изображены четыре композиции: Благовещение, Поклонение волхвов, Сретение и Крещение Господне. На стенах и сводах трансепта изображены многочисленные сцены новозаветной истории. На арках центрального купола расположены крупные мозаичные полотна, изображающие последние события земной жизни Иисуса Христа. Главный купол собора, расположенный на пересечении трансепта и центрального нефа, украшен мозаикой «Вознесение Христово». Новозаветный цикл мозаик завершается куполом Сошествия Святого Духа. Особое внимание при оформлении интерьера, разумеется, уделялось житию и чудесам святого Марка. Украшение собора заняло не одно столетие; чтобы получить больше места для мозаичных полотен, даже заложили некоторые окна. Стилевые различия отражают вкусы и возможности многочисленных мастеров XI–XIV веков и показывают, как по-разному они относились к новым формам искусства, развиваемым представителями романского стиля в материковой Италии, или новым веяниям из Греции. Примером служит контраст между сравнительно натуралистическим повествовательным стилем сцен Ветхого Завета в нартексе и более стилизованными, символическими фигурами в центральных куполах.

Для византийского стиля характерно внимание главным образом к интерьеру, а не внешнему виду храмов. До XIII века базилика Сан-Марко снаружи являла собой простое кирпичное строение, украшенное по фасаду лишь несколькими нишами из цветного камня или мозаики. Справа от главного входа, как стало ясно в ходе последней реставрации, находилась треугольная нок-рея, привезенная в качестве трофея после очередной победы на море.

В XIII веке венецианские военачальники посылали домой богатые трофеи. Самым знаменитым из них стала бронзовая квадрига, привезенная из Константинополя после его ограбления в 1204 году. Впоследствии в Венецию привозили и другие античные скульптуры, часто мраморные, а также мощи святых и украшенные драгоценностями раки, в которых они хранились. Дверные стойки из генуэзской крепости в Акко, привезенные Лоренцо Тьеполо, ранее украшали вход со стороны Пьяцетты и набережной.

Одновременно с тем, как венецианцы строили собор Святого Марка и украшали его интерьер в византийском стиле, на Западе развивались романский и готический стили. Для обоих стилей характерно внимание к внешнему виду храмов, особенно к порталам. Под романским и готическим влиянием венецианцы украсили входы в собор Святого Марка. Площадь перед собором разбили по приказу дожа Себастьяно Дзиани, который после вступления в должность в 1172 году произвел столь решительные перемены как во внешней, так и во внутренней политике. Часть своего сказочного богатства он истратил на покупку участка по соседству с базиликой. Участок он завещал городу с тем, чтобы на том месте устроили площадь. Порталы, выходящие на площадь, оформлены колоннами в два яруса. Между арками венца, украшенными растительным орнаментом, установлены башенки с фигурами святых. Арки порталов и расположенных над ними люнет украшены мозаикой. Архивольты центрального портала украшены композициями с аллегорическими образами искусств и ремесел. В частности, там можно увидеть одно из красивейших изображений средневековых рыбаков, кузнецов и цирюльников. Особенно подробно изображены те, кто работал по дереву: плотники, бондари и конопатчики.

Дворцы, как и церкви, вначале тоже строились в византийском стиле. Для них характерны круглые арки и аркады на манер римских дворцов в Спалато и Равенне. Хотя у них можно найти черты византийского стиля, их отличительными особенностями стали спокойствие и безмятежность, отражавшие уверенность венецианцев в своей безопасности. В большинстве городов дворцы служили также и крепостями – но не в Венеции. Открытые аркады возводились не только на верхних, но и на нижних этажах. Позже они стали более закрытыми. Фасад типичного венецианского палаццо украшала центральная лоджия и балконы, выходящие на канал. Искуснее всего отделывался второй, главный этаж. И на первом, и на втором этаже имелись центральные залы, выходившие окнами в закрытый внутренний дворик. С одной его стороны на второй этаж вела лестница. В нижнем этаже, расположенном на уровне моря, хранились лодки, дрова, запасы продовольствия и товары на продажу. Центральный зал во втором этаже, куда попадал свет из центральной лоджии, предназначался для торжественных приемов. Жили обычно в менее просторных комнатах по бокам от центрального зала; в холодную погоду жилые помещения отапливались каминами. Комнаты для рабов, прислуги и прочих иждивенцев находились рядом с кладовыми на первом этаже, на чердаке или в антресолях с низкими потолками, устроенных по углам между этажами. Во внутреннем дворе находился источник воды; туда по трубам попадала дождевая вода с крыши, которая затем проходила через песчаный фильтр и попадала в цистерну, вделанную в нишу. Дворец большой семьи во многом был самодостаточным и внушительным сооружением с собственными источниками воды, топлива, еды, в нем хранились лодки, жили слуги, рабы и несколько поколений родственников.

Круглые арки ранних дворцов постепенно заменялись остроконечными. Сначала их заостряли только наверху; эта деталь напоминала мавританский или арабский стиль. Затем появились стрельчатые арки, характерные для готического стиля, развивавшегося тогда во Франции. Готический стиль зародился в церковной архитектуре, его использовали монахи начиная примерно с 1330 года, когда вели обширное строительство в Венеции. Доминиканцы построили в готическом стиле собор Санти Джованни э Паоло (Сан Дзаниполо на венецианском диалекте), францисканцы построили собор Санта-Мария Глориоза деи Фрари (Святой Марии Словущей, или Успения Девы Марии). Подобно другим итальянским готическим храмам, в них не подчеркнуты вертикальные линии, как в соборах на севере Франции, зато использованы готические своды и изящные окна для придания простора интерьеру. Кроме того, влияние готического стиля заметно на фасаде собора Святого Марка. Некоторые готические элементы, например башенки между арками, были добавлены после пожара 1419 года, когда потребовалась реставрация.

Шедевр венецианской готики – Дворец дожей. Аркады вдоль всего фасада, расположенные в два яруса, были позаимствованы из ранневенецианской дворцовой архитектуры. В то время над аркадными галереями довольно часто помещали сплошную стену с немногочисленными узкими окнами. Но хотя высота стены во Дворце дожей составляет 40 футов, зрительно она не утяжеляет здание. Ее облегчает ромбовидная огранка разноцветных плит, причудливая каменная кладка по углам и резной парапет. Переход от галереи первого этажа с полукруглыми арками на массивных колоннах облегчается ближе поставленными арками лоджии второго этажа, украшенными ажурной резьбой наверху.

Гармоничный фасад Дворца дожей невольно вызывает желание больше узнать о создавшем его архитекторе, но летописцы сходятся лишь в одном: ожидавших его многочисленных трудностях. Когда Пьетро Градениго укрупнял Большой совет, по его же приказу началось сооружение более просторного зала заседаний. В то время, в начале XIV века, основной ансамбль Дворца дожей размещался вдоль Рио ди Палаццо, где в наши дни находится его восточное крыло. Со стороны набережной находились помещения для различных правительственных служб. Зал заседаний расширили после того, как количество членов Большого совета выросло с 400 до 1000, но в 1340 году в Большой совет входили 1200 членов. Поэтому на будущее было запланировано сооружение еще более просторного помещения. Чтобы в одно и то же время во дворце могли с удобством разместиться растущие правительственные ведомства, в том числе морское, в 1340 году голосованием решили пристроить крыло параллельно набережной, а под зал заседаний Большого совета отдать весь его верхний этаж. Вскоре после того, как началось строительство, «черная смерть» остановила рост населения. Меньше стало и членов Большого совета; он больше не увеличился, так что примерно до 1420 года нужды в большом зале не возникало, хотя работа над ним продолжалась в соответствии с первоначальными замыслами. В 1365 году большой зал был уже в целом построен, для внутренней отделки пригласили художника из Падуи. В 1400–1404 годах Пьетро Паоло делле Мазенье построил центральный балкон, выходящий на гавань. В 1424 году началось строительство западного крыла в том же стиле, выходящего на Пьяцетту.

Как ни прискорбно, что имя архитектора, изначально создававшего Дворец дожей, неизвестно, сама его анонимность подчеркивает, что здание, которым мы сегодня восхищаемся, создавалось на протяжении веков трудами многих мастеров-художников, каждый из которых, подобно Пьетро Паоло делле Мазенье, вносил свой вклад в общее дело, понимая, как его труд вписывается в план целого ансамбля. Так, скульптуры, стоящие в аркадах, подчеркивают разнообразие ниш и колонн. Капители колонн в портиках нижней аркады с одной стороны украшены аллегорическими изображениями времен года; с другой стороны их украшают спортивные состязания; третий ряд колонн украшают изображения знаменитых императоров, а также человеческие добродетели и пороки и т. д.

В начале XV века готическая резьба, вроде той, что украсила лоджию Дворца дожей, стала появляться и в частных дворцах. Хотя ни один дворец не мог сравниться по красоте с Дворцом дожей, многие были украшены еще пышнее. Дворец Ка д’Оро, хотя и сравнительно небольшой, превосходит соперников благодаря разноцветной облицовке фасада и филигранной резьбе по камню, а также позолоте, которая и дала дворцу его название («Золотой дом»).

По своему гражданскому состоянию архитекторы и скульпторы считались ремесленниками и входили в цех камнерезов. Сотни мастеров были простыми рабочими; они обтесывали камни в соответствии с полученными указаниями или копировали традиционные узоры, например при сооружении колодцев, украшавших внутренние дворы дворцов и небольшие круглые площади-кампи, где брали воду простолюдины. Чаще всего колодцы и капители украшали «византийской» резьбой еще долго после того, как в моду вошел готический стиль. Несколько мастеров-резчиков, наоборот, оказались первоклассными художниками. Им удалось сочетать в своем творчестве не только влияние Востока и Запада, но и местные, венецианские традиции. Однако их лучшие скульптуры – рельефные, а не круглые. В Венеции не было, как во Флоренции эпохи Ренессанса, школы скульптуры, которая распространяла бы свое влияние на другие города и страны.

Живописцы

Зато венецианская школа появилась в живописи. Она зародилась в мастерских изготовителей мозаики, от которых художники унаследовали любовь к ярким краскам. Вода многочисленных улиц-каналов, преломлявшая свет, меняла цвет со сменой ветра и приливами-отливами, что придавало особую силу переливам оттенков, когда, как писал Лионелло Вентури, «каждый камень перенимает блеск эмали».

Сначала художники в основном украшали запрестольные образы в храмах и часовнях. Они работали темперой по дереву, а фигуры святых на контрастном фоне богато украшали позолотой. В их стиле отчетливо просматривается византийское влияние, как на многих красивых мозаиках, изготовленных для собора Святого Марка в XIV веке. Одни образы были довольно маленькими, другие – большими и почти такими же внушительными, как Пала д’Оро («Золотой алтарь») в базилике Сан-Марко, хотя и не такими дорогими.

В середине XV века венецианская живопись претерпела изменения, вызванные двумя волнами влияния с Запада. Из Фландрии пришла новая живописная техника – масляная. Однако гораздо более важное значение, чем новшества в технике, имела новая тенденция, которая примерно в то же время пришла из Флоренции. Опираясь на раннефлорентийские открытия в области линии, формы и рельефности, Брунеллески, Донателло, Мазаччо и Леон Баттиста Альберти в 1420–1440 годах произвели революцию, которую в истории западноевропейского искусства называют Ренессансом. Они сочетали совершенное владение перспективой, математический расчет композиции, пристальное, любовное изучение античных классиков и стремление к идеалу, который виделся им в древнегреческом и древнеримском искусстве. Их достижения сопровождались интеллектуальным движением, получившим название «гуманизм». Сторонники этого движения выступали за улучшение человеческой природы через изучение античной литературы. Гуманизм приходил в Венецию из разных источников. Так, соответствующее движение в живописи пришло из Падуи.

После венецианских завоеваний Падуя и Венеция с художественной и интеллектуальной точки зрения стали почти неотличимы. Французы даже называли Падую «левым берегом» Венеции. В 1440–1460 годах в обоих городах творили три выдающиеся художественные школы. Одну возглавлял Антонио Виварини. Сын стеклодува, он вначале открыл свою мастерскую на острове Мурано. Там он принимал заказы на алтарные образы, которые вырезал и расписывал. Затем он переехал в Венецию и продолжал свою деятельность в компании с иммигрантом из Кельна, которого звали Джованни д’Алеманья. С ними трудился одаренный младший брат Антонио, Бартоломео, и его сын Альвизе. Когда появился крупный заказ на роспись церкви Эремитани в Падуе, им поручили расписывать одну из стен часовни.

Крупнейшую из трех художественных школ возглавлял уроженец Падуи, сын нотариуса, Франческо Скварционе. Его можно назвать скорее подрядчиком, чем мастером. Говорят, что у него было 137 подмастерьев. Скварционе коллекционировал предметы античного искусства и охотно перенимал любые веяния, но его «подмастерья», чей труд он возглавлял или, по слухам, эксплуатировал, судя по всему, больше учились у других, чем у него.

Самую влиятельную из трех школ возглавлял Якопо Беллини, сын лудильщика, чья семья жила в венецианском рыбацком квартале Николетти. Якопо стал поклонником и, возможно, подмастерьем флорентийца Джентиле да Фабриано, которого в 1408 году наняли расписывать зал Большого совета во Дворце дожей. Возможно, потом Якопо вместе с Джентиле уехал во Флоренцию, так как в флорентийских хрониках имеется упоминание о Якопо-венецианце, который в 1423 или 1424 году отплыл на корабле во Фландрию. Во Фландрии Якопо наверняка любовался картинами, выполненными в новой масляной технике, которой пользовались ван Эйки в Брюгге. Во всяком случае, на Якопо явно повлияли художественные концепции, которые в те годы развивали флорентийцы. В альбоме с набросками, который он передал сыновьям, есть этюды в перспективе, наброски, выполненные с разных ракурсов, архитектурные фоны и пейзажи. Видно, что художник готовился изображать людей не отдельными фигурами, но размещать их в пространстве относительно друг друга. Сохранилось так мало произведений Якопо, что его больше всего знают именно по альбому с набросками и по произведениям его сыновей, Джентиле и Джованни.

Один молодой человек учился у Якопо даже быстрее, чем его родные сыновья. Его звали Андреа Мантенья, он служил подмастерьем у Скварционе. По слухам, в попытке оставить талантливого юношу у себя Скварционе усыновил его. Но Якопо Беллини мог научить его большему. Кроме того, у него была дочь. Мантенья женился на дочери Якопо и стал компаньоном тестя. У Якопо Беллини Мантенья не только учился. Он обладал собственным самобытным стилем, а многие новые веяния усвоил непосредственно от флорентийцев. В 40-х годах XV века, когда Мантенье еще не было двадцати, флорентийское влияние распространилось в Падуе после того, как туда приехали Донателло и покровитель флорентийских гуманистов Палла Строцци, изгнанный его соперником Козимо де Медичи. Донателло, личность сильная, пользовался в Падуе всеобщим уважением; через десять лет он вернулся домой и уверял, что только во Флоренции он может доверять критике. На память падуанцам Донателло оставил статую венецианского кондотьера Гаттамелата, первую конную статую, достойную сравнения с античными и напоминающую статую Марка Аврелия в Риме. Та же тяга к Античности, которая двигала Строцци и Донателло, вдохновила Андреа Мантенью изобразить солдат в римских доспехах на фоне римской архитектуры. Он добился славы в 1450 году, в возрасте всего 19 лет, благодаря картинам в церкви Эремитани (они были уничтожены при бомбежке в годы Второй мировой войны). По силе его картины превосходили картины его соперника Виварини. Утвердившись в роли ведущего художника Северной Италии, Мантенья устроился на службу к герцогу Мантуанскому. Беллини вернулись в Венецию, где они и Виварини нашли хороший рынок для своих картин на религиозные темы.

В 70-х годах XV века венецианские художники активно осваивали новую технику письма масляными красками на больших холстах. Отчасти это происходило под влиянием пришельца, Антонелло да Мессина. Новая техника сразу расширила рынок живописи, поскольку фрески, живопись акварелью по сырой штукатурке, в венецианском влажном климате быстро портились. Фрески, которые рисовали Джентиле да Фабриано и другие во Дворце дожей, выцветали. Джентиле и Джованни Беллини поручили покрыть их огромными холстами и изобразить на них те же знаменитые сцены из истории Венеции. Заказ свидетельствует о том, что братьев признали ведущими венецианскими художниками.

Хотя большие стенные росписи, которые делали братья Беллини во Дворце дожей, позже погибли при пожаре, способность Джентиле Беллини изображать крупномасштабные сцены ярко проявилась на других холстах, которые сохранились, например, в его скрупулезно точном изображении Пьяццы во время праздничной процессии. Он стал первым из длинной вереницы именитых художников, кто с удовольствием изображал саму Венецию. Кроме того, он показал себя талантливым портретистом. За портрет германского императора он был посвящен в рыцари, а когда султан Мехмед, завоеватель Константинополя, в 1479 году попросил Венецию прислать к нему самого лучшего художника для того, чтобы тот написал его портрет, Венеция отправила Джентиле Беллини.

Джованни Беллини работал вместе с братом во Дворце дожей, но открыл отдельную мастерскую и разработал собственный стиль. Вначале на него оказал большое влияние Мантенья, но позже Джованни отошел от тяжелых, иногда резких мазков, заметных в работах Мантеньи; для его картин характерны филигранность и глубина религиозного чувства. Особенности его стиля можно видеть и в изображениях Мадонн, и в оригинальных композициях, исполненных мистического смысла. Миллард Мейсс так описывает картину Беллини «Святой Франциск получает стигматы» (Коллекция Фрика, Нью-Йорк): «Невидимая сила, которую символизирует свет, исцеляет святого и, похоже, весь зримый мир тоже – полевые цветы и виноградные лозы вырастают из камней, на сухих ветвях появляются листья, а грустный одинокий ослик, который таинственным образом исполняется жизни, как Адам в день творения». Не столь ясная символика характерна для его «Священной аллегории», которую иногда называют «Душами в раю». Картина находится в галерее Уффици во Флоренции.

В период между смертью Джентиле в 1507 году и своей смертью в 1516 году в возрасте почти 80 лет Джованни Беллини считался лучшим из венецианских художников. И хотя он не так стремился подражать античным образцам, классические сюжеты и детали можно видеть на некоторых его работах, ибо за долгую жизнь он подвергался многим влияниям, в том числе и влияниям своих учеников, Джорджоне и Тициана.

Джорджоне иногда называют первым современным художником, потому что он не рисовал эскиз перед тем, как выполнить картину в красках; он много экспериментировал с цветом. В отличие от своих предшественников Джорджоне меньше трудился над алтарными образами или росписями больших залов. Он любил небольшие холсты; его произведениями аристократы любовались в уединении своих комнат. Для него характерно лирическое сочетание цвета и формы, свободное от налета от религиозности. Так как он был учеником в мастерской Беллини и учителем Тициана, который стал его продолжателем в стиле и завоевал большую славу, картин, которые эксперты безоговорочно приписывают Джорджоне, сравнительно немного. Среди этих немногих – «Три философа» и «Буря», которую иногда называют «Солдат и цыганка». Но все сходятся в том, что перед смертью в 1510 году, когда ему не было и 35 лет, Джорджоне произвел революцию в живописи и на рынке картин.

Благодаря Беллини, Джорджоне и Тициану венецианская школа пользовалась такой славой, что, когда первенство Флоренции и Рима пошатнулось, Венеция на время стала главным центром западного изобразительного искусства.

Тем временем их современник, Веттор Карпаччо, довел до совершенства искусство изображать жанровые сценки, пейзажи Венеции и ее жителей. Карпаччо родился на одном из островков Венецианской лагуны. Он не нанимался учеником ни в одну из ведущих мастерских, но много учился на работах таких старых мастеров, как братья Беллини. Подобно Джентиле Беллини, Карпаччо любил рисовать саму Венецию. В его «Исцелении бесноватой» чудо изображено сбоку, как будто главным для художника был старый деревянный мост Риальто и ярко разодетые гондольеры под ним.

Карпаччо работал в основном не на таких знатных заказчиков, как Джорджоне или Тициан. Конечно, он участвовал в росписи многих храмов, а одно время трудился и во Дворце дожей. Его «Лев Сан-Марко» с заливом на заднем плане был написан для Государственного казначейства, но наивысшее вознаграждение он получал за заказы от скуол. Помимо профессиональных объединений, цехов, и крупных, богатых «скуоле гранди», управляемых урожденными венецианцами, существовали и скуолы, образованные проживавшими в Венеции иностранными колонистами, особенно греками (церковь Сан-Джорджо деи Гречи) и славянами (церковь Сан-Джорджо деи Скьявони). Многие братства поменьше, «малые скуолы», также почитали какого-нибудь святого или отдельные реликвии. Они состязались в украшении «своих» храмов вошедшими в моду полотнами, выполненными в масляной технике. Самые известные виды Венеции кисти Джентиле Беллини и Карпаччо входили в серию картин, написанных для одной из самых крупных скуол, Скуола Гранде ди Сан-Джованни Евангелиста, и на них изображались чудеса, творимые частицей Животворящего Креста, который находился в храме.

Легенды о святых покровителях того или иного братства представляли темы, в изображении которых Карпаччо не было равных. Девять картин он посвятил житию святой Урсулы, изобразив поездки в дальние страны, рассказав о целомудрии и мученичестве, о путешествиях по морю и о чудесах. Карпаччо вплетал в основной сюжет массу интересных деталей. Сцены в заливе, где изображены вымышленные замки, сочетаются со скрупулезной точностью в изображении кораблей, а яркости его краскам как будто придала сама Венеция. Ни у одного другого художника корабли на картинах не играют такую важную роль. Усиление глубины благодаря тщательно выписанному фону из холмов и долин в то время стало общим местом. В альбоме Якопо Беллини имелось много набросков таких пейзажей, но корабли появляются только на одном: судно после кораблекрушения подчеркивает одиночество святого Иеронима. Карпаччо изображал корабли на всех парусах в открытом море. Кажется справедливым, что этот самый венецианский из художников не только оживил легенды, но и стал первым художником-маринистом.

Ученые и гуманисты

До конца XV века светские сюжеты в живописи почти не конкурировали с религиозными. В науке и литературе перемены начались раньше и развивались в двух противоположных направлениях.

Сначала общедоступное научное знание было неотделимо от религиозного искусства. Сотворение мира украшает один из малых куполов нартекса собора Святого Марка; четыре стихии – земля, воздух, огонь и вода – присутствуют в углу фрески «Страшный суд» в Торчелло. Все, кого серьезные вопросы интересовали углубленно, обращались к пособиям по естествознанию, написанным богословами, или к сочинениям античных авторов. Надо сказать, что в богословии венецианцы следовали не столько византийским традициям, сколько обращались к интерпретациям, принятым в латинском христианстве. Хотя отношения церкви и государства в Венеции свидетельствовали о византийском влиянии, в таких вопросах, как, например, догмат о Святой Троице, Венеция признавала власть папы римского, а ее священнослужители изучали сочинения ведущих богословов Запада. Исправляя языческие «ошибки» греческих философов, эти богословы поклонялись грекам, особенно Аристотелю, считая их главными авторитетами в логике и естественных науках.

По мере того как на Западе росли благосостояние, ученость и любознательность, появилось стремление узнать из первоисточника, о чем писал Аристотель. Больше всего его рукописей сохранилось в Константинополе, а тесные контакты Венеции с Левантом сделали Константинополь одним из центров, благодаря которым в XII–XIII веках Запад лучше узнал многие трактаты Аристотеля. Роль передаточного звена сыграл некий Иаков Венецианец. Посетив Константинополь в 1135–1136 годах, он обнаружил, что в тамошних школах глубоко изучают Аристотеля, и в последующие 10 лет перевел с греческого на латынь многие труды Аристотеля по логике, метафизике, физике и психологии.

Эти предметы интенсивно изучались в средневековых университетах, где они конкурировали с правом и медициной, считавшимися более «прикладными». Падуанский университет, ставший главным образовательным центром Венецианской республики, образовался, отделившись в свое время от Болонского университета. Как и в Болонье, самым главным факультетом в Падуе считался юридический; он был не только самым большим, но и мог похвастать своими выпускниками, среди которых было много известных политиков и влиятельных людей. Венецианские аристократы охотно изучали право: знание законов пригождалось на высших государственных постах. Как только Падуя подчинилась Венеции, венецианское правительство запретило выходцам из благородных семей учиться где-либо еще, кроме Падуанского университета. Обеспечив таким образом университет слушателями, Венеция выделила и средства для привлечения выдающихся профессоров, а те, в свою очередь, привлекли множество студентов из-за пределов Венеции, особенно из Германии. Для утверждения профессоров на все факультеты, назначения привилегий преподавателям и студентам Большой совет назначил особую коллегию или ученый совет Падуанского университета. Входили в него в основном сенаторы, многие из которых и сами защищали диссертации в Падуанском университете.

Все профессора, не числившиеся за правоведческим факультетом, относились к так называемому факультету изящных искусств, где преподавались многие науки, особенно медицина. До подчинения Падуи профессии врача и хирурга в Венеции считались весьма почтенными. Они объединялись в цех, по правилам которого врачам запрещалось вступать в финансовые союзы с аптекарями. Кроме того, по цеховым правилам, врачи и хирурги обязаны были раз в месяц собираться для обсуждения интересных случаев. Многие из венецианских врачей-хирургов были практически санитарными врачами, получавшими жалованье от правительства. Одним из наиболее уважаемых считался мастер Гвалтиери, предложивший в 1318 году основать дом для пожилых и больных моряков. Он поставил условием, чтобы к управлению домом не имели отношения священнослужители – возможно, по не дошедшим до нас личным причинам или потому, что примерно в то время одного профессора медицины из Падуанского университета посмертно обвинили в ереси; его кости выкопали и сожгли. Мастер Гвалтиери служил главным врачом или главным хирургом на нескольких торговых флотилиях, и его безупречное отношение к раненым в годы Феррарской войны было по справедливости оценено правительством: ему назначили особые привилегии. Во время строительства больницы для моряков Гвалтиери погряз в долгах. Большой совет по-прежнему благоволил к нему, но, обсуждая вопрос о предоставлении ему займа, назначил опекунов, которые должны были распоряжаться выделенными ему суммами; Гвалтиери сочли слишком расточительным. Подобные поступки показывают, что венецианцы с уважением относились к своим уроженцам-медикам. В то же время в городе привечали и иностранцев, завоевавших себе доброе имя. Им хорошо платили. Медицинский факультет Падуанского университета пользовался такой же славой, как и юридический; более того, звание врача в венецианских владениях позволялось присваивать только этому университету. Даже для получения предварительной степени бакалавра искусств другие университеты имели право лишь готовить студентов к экзаменам на факультеты Падуанского университета. Диплом Падуи со временем стал обязательным для членства в венецианском цехе медиков.

Преподавание на факультете наряду с медициной философии, астрономии, диалектики, грамматики и риторики было не такой неблагоразумной затеей, как это может показаться в наши дни. Изучение медицины толкало к исследованию тайн природы. Оно было тесно связано с изучением астрологии и астрономии, так как считалось, что положение звезд влияет на различные органы человеческого тела. Под влиянием Аристотеля, ведущего биолога своего времени, студенты задумывались о природе вещества и вырабатывали методику научных исследований. Отличительные особенности, ставшие основой для научных методов, которыми два века спустя воспользовался Галилей, также в Падуе, в то время широко обсуждались в западных университетах. Один профессор, которого называли Паулем из Венеции, предпринял трехлетнюю поездку в Оксфорд, где велик был интерес к научным методам исследования. Вернувшись, он преподавал новую методологию в Падуанском университете до своей кончины в 1429 году. Одновременно интерес к естествознанию и философии в Венеции развивал частный фонд, на средства которого устраивали публичные лекции на Риальто. Лекции, которые читал один пылкий и честолюбивый ученик Пауля из Венеции, пользовались такой популярностью, что Совет десяти пригрозил ему суровым наказанием, если он не перестанет составлять конкуренцию Падуанскому университету. Впоследствии сенат озаботился тем, чтобы лекции читали выходцы из благородных семей, которым можно было доверять: они не стали основывать новые научные школы, но будут насаждать доктрины, которые считались полезными для молодых выходцев из знатных семей.

Примерно в то же время один венецианец, Симоне Валентини, хотя и не представитель патрицианской семьи, но сын почтенного нотариуса, который по профессии был купцом, получившим медицинское образование, составил завещание, где оговорил особые условия относительно образования своих детей. Во-первых, он хотел, чтобы они научились читать, писать и считать – то есть овладели основными знаниями, пригодными для государственной службы, торговли и даже некоторых ремесел. Такие знания предоставляли частные репетиторы и школы. Валентини вполне мог положиться на так называемых «мастеров счетов», которые обучали не только азам арифметики, но и бухгалтерии. Когда один из этих учителей математики, Лука Пачоли, отличавшийся выдающимся умом, издал обстоятельный трактат «Сумма арифметики, геометрии, отношений и пропорций» (Венеция, 1494), то включил в свой труд и подробные указания на то, как вести двойную бухгалтерию. Впрочем, Симоне Валентини хотел, чтобы его дети научились не только «читать, писать и считать». Он просил душеприказчиков позаботиться, если возможно, чтобы его сыновья изучали также риторику, логику и философию. Правда, он не хотел, чтобы его потомки стали врачами или юристами; им предстояло стать купцами.

В Венеции не было публичных начальных или средних школ. Как ремесленники учились, помогая отцам или другим мастерам, молодые представители знати, получив начальную подготовку дома, сопровождали отцов или дядей в деловых поездках, посольствах и морских путешествиях. Но, как показывает завещание Валентини, все больше рос спрос на общее образование в дополнение к профессиональной подготовке, которую предлагал университет. Одним из ответов на новые требования стали публичные лекции по философии на Риальто. В перспективе гораздо большей популярностью пользовался другой вид занятий, изучение латинской литературы, начало которому положил Франческо Петрарка. Добившись большой славы в качестве поэта благодаря своим сонетам и в качестве ученого благодаря изящной и выразительной латыни, на которой он вел переписку с корреспондентами из многих европейских стран, Петрарка решил поселиться в Венеции. В обмен на обещание оставить Венеции свою знаменитую коллекцию рукописей власти подарили ему дом на Рива дельи Скьявони, где он мог наблюдать за оживленной жизнью гавани. Петрарка восхищался ученым дожем Андреа Дандоло и поощрял его писать на классической латыни. Петрарка нашел в Венеции много друзей, но перед смертью уехал, приняв приглашение Франческо Каррары, ставшего врагом Венеции, и поселился на загородной вилле в Эвганейских горах. После его смерти в 1374 году библиотека пропала.

Гуманистические взгляды Петрарки не встретили в Венеции всеобщего одобрения. Перед отъездом Петрарка узнал, что четверо его «друзей» встречались и обсуждали его. Они сошлись на том, что человек он хороший, но невежественный. Его называли «невежественным», потому что он пренебрегал утонченными логическими различиями, близкими последователям Аристотеля, в то время как четверо его «друзей» разделяли общее представление о том, что идеи Аристотеля, «главы тех, кто знает», как называл его Данте, должны быть поняты всеми, кто хочет считаться человеком ученым. Возмущенный Петрарка ответил язвительным трактатом, в котором объявлял такого рода ученость безбожной игрой слов, недостойной природы человека. В противовес он превозносил убедительность на письме и в речи, качества, которые можно развить изучением образной литературы, особенно риторики. Но в то время венецианцы больше интересовались Аристотелевой наукой, чем гуманизмом Петрарки. Публичные лекции на Риальто читал один из тех четверых «друзей», которые так оскорбили Петрарку; лекции, посвященные античной литературе, появились гораздо позже.

Более преданных друзей и поклонников Петрарка обрел среди чиновников канцелярии, особенно в лице великого канцлера, Бенинтенди деи Равиньяни. Служащие канцелярии проходили нотариальную подготовку, близкую к подготовке юристов; им захотелось добавить к курсу наук знакомство с классической литературой, которая позволила бы им изящно писать на латыни. Когда наконец начали читать лекции по латинской литературе, их устраивали на площади Сан-Марко, рядом с канцелярией. Слушателями были члены двенадцати корпораций, куда принимали мальчиков, готовящихся к службе в канцелярии. В эту школу на площади Сан-Марко приглашали известных латинистов. Однако представители венецианской знати не читали лекций по литературе, в отличие от лекций по философии на Риальто. Если благородные венецианцы хотели прослыть гуманистами, они посвящали жизнь дипломатической карьере.

На протяжении еще двух поколений после смерти Петрарки его идеи находили больше последователей не в Венеции, а в других городах. Гуманизм обрел поддержку в основном во Флоренции и при дворах различных правителей. Многие гуманисты превозносили единоличное правление и пренебрежительно отзывались о республиках, особенно о Венецианской. В ней, говорили они, людей ученых не ценят по достоинству, ибо все заняты тем, что делают деньги. Какое-то время гуманизм не встречал поддержки в Венеции, где совсем по-другому относились к знаниям и правительству.

В 1374 году, примерно через полвека после смерти Петрарки, положение в корне изменилось. Венецианцы сделались богаче, жить в городе стало безопаснее, и его жители проявили интерес к приукрашиванию жизни. С другой стороны, флорентийские гуманисты в годы борьбы с агрессивными миланскими герцогами Висконти постепенно пришли к робкому республиканизму. Ученые, нанятые Висконти, восхваляли преимущества объединенной, централизованной монархии, которая принесет Италии мир. В противовес им группа флорентинцев, которых называли «гражданскими гуманистами», прославляли идеал свободы, которую флорентинцы отождествляли со своей формой правления. Государственное устройство Флоренции было не столь комплексным, как в Венеции; оно часто менялось в угоду политической конъюнктуре, зато при таком устройстве больше возможностей предоставлялось новичкам. Более того, оба типа государственного устройства подразумевали одни и те же основные принципы: подчинение отдельных граждан общему закону и решению советов; широкое представительство в советах и магистратах; краткие сроки службы и ротация на государственных должностях; отчетность чиновников по окончании срока их службы. Конечно, большинство важных постов как в Венеции, так и во Флоренции занимали богачи и аристократы, однако для выбора на тот или иной пост необходимо было заручиться поддержкой людей, равных им по положению. Такого рода ответственная государственная служба, как утверждали гражданские гуманисты, была возможна только в республике, способствовавшей развитию личности, высший идеал которой для них олицетворял Цицерон. Его гуманисты превозносили не только за красноречие, но и за гражданственность. Восхваление республиканских принципов усиливало притягательность гуманизма для благородных венецианцев.

Еще одним изменением со времен Петрарки стало то, что гуманисты проявили интерес к изучению древнегреческого языка. Хотя Петрарка считал греческий ключом к красоте и мудрости, потому что римляне восхваляли греческих писателей, сам он по-гречески не читал; а тот язык, на котором объяснялись греческие моряки под окнами его дома на набережной, не был языком Сократа и Плутарха. Через два поколения гуманисты уже читали в оригинале труды древнегреческих философов, ораторов и историков. Они черпали познания непосредственно у Платона и Демосфена, создавая на их основе свои концепции человеческой личности и гражданской добродетели. Начало было положено во Флоренции, которая пригласила к себе греческого профессора и набрала студентов, но, как только был сделан первый шаг, именно Венеция стала тем городом, куда во множестве стали приезжать не только греческие купцы, но и ученые. Греки, которые приезжали на Запад, чувствовали себя в Венеции как дома, так как встречались там с многочисленными соотечественниками. Вскоре на Сан-Марко стали читать второй курс лекций по гуманитарным наукам; лекторы были специалистами не только по древнеримской, но и в древнегреческой литературе. После того как в Падуанском университете учредили кафедру греческого языка, Падуя превратилась в центр не только естественных, но и гуманитарных наук. Своей вершины расцвет наук и искусств достиг в 1468 году, когда самый известный из греческих беженцев, кардинал Виссарион Никейский, подарил свою библиотеку Венеции. Прислав перед смертью почти все свои книги из Рима в Венецию, он осуществил мечту Петрарки о публичной библиотеке, открытой для ученых. Сейчас библиотека Виссариона входит в Национальную библиотеку Святого Марка.

Промышленное развитие, книгопечатание и появление разборных шрифтов также усилили притягательность Венеции для гуманистов. В последнюю четверть XV века Венеция стала самым крупным производителем печатных книг в Европе, о чем будет рассказано ниже. Гуманисты приезжали в Венецию для того, чтобы издать свои труды и приобрести сочинения классиков.

Среди первых итальянцев, которые ездили в Константинополь для изучения древнегреческого языка, был Гварино Гварини. По возвращении он начал преподавать в Венеции и разработал основы для того, что заслуженно называется «широким общим образованием» или «гуманитарным образованием». Он ставил цель научить молодых людей разбираться в себе. Древнегреческий и латынь он преподавал не ради самих языков, но для того, чтобы побудить учеников говорить и выражать свои мысли, находить друзей или побеждать соперников в разговоре или диспуте. Такие навыки, считал он, понадобятся им для успешной службы при дворах правителей или в городских советах. Таким образом, любовь к языкам и литературе становилась неотъемлемой чертой высокообразованных личностей. Знание античных классиков должно было дополнять, а не подменять собой, подготовку, которую молодые аристократы получали на факультете права или обучаясь у отцов и других родственников азам торговли, политики и ратного дела.

Гварино, как многие другие гуманисты-педагоги, недолго пробыл в Венеции; очевидно, он находил переменчивое покровительство венецианской знати слишком ненадежным источником дохода, а власти города-республики были не столь щедрыми, сколь выскочки-правители соседних государств. Но одна сторона педагогического идеала гражданских гуманистов укоренилась в Венеции глубже, чем в других итальянских городах. Для венецианцев усовершенствование личности через изучение классиков было не самоцелью, но подготовкой к службе республике. При дворах правителей идеал государственной службы, позаимствованный у Цицерона и Плутарха, мог процветать лишь в измененном виде, найдя выражение в образе идеального придворного. Во Флоренции осуществление планов гуманистов затруднялось взаимной враждой представителей различных партий. В Венеции гуманизм становился не столько средством достижения оригинальности мышления, сколько выработке характера в соответствии с идеалом общества. Как позднее, в Англии XIX века, где классики также скрашивали идеалы аристократии, связанные с государственной службой, античные авторы считались в Венеции лучшей подготовкой к служению обществу.

Такой идеал впервые получил воплощение в лице Франческо Барбаро, ученика Гварино. В молодости Франческо продемонстрировал глубокие познания в древнегреческом языке, переведя два жизнеописания Плутарха – биографии Аристида и Катона, которые служили античными образцами гражданской добродетели. Кроме того, он написал трактат о защите брака, так как, по его мнению, только через семью человек способен увековечить свой народ. Трактат, написанный на прекрасной латыни, заслужил похвалы даже флорентийских гуманистов. Всю жизнь Барбаро собирал рукописи античных авторов и переписывался с выдающимися учеными, но, после того как его в сравнительно молодом возрасте (29 лет) выбрали сенатором, он был занят на политическом поприще. Он служил послом в Риме, Ферраре и Флоренции, подестой в Тревизо, Виченце, Бергамо и Брешии. Он стал национальным героем после того, как решительно выступил в защиту Брешии от Милана. Франческо Барбаро не стремился к литературной славе, но гордился тем, что служит республике.

Бернардо Джустиниани, сын близкого друга Франческо Барбаро, воспитывался в такой же любви и к античной литературе, и к государственной службе. Его благородный отец потратил много сил на поиски хороших наставников для Бернардо и дал сыну политический опыт, когда брал его с собой, переходя с одного поста на другой. После такого воспитания Бернардо прославился как литератор и мастер вести переговоры. Примерно в семидесятилетнем возрасте, проведя не один десяток лет на дипломатической службе, Бернардо Джустиниани занялся написанием истории. Речи и история были теми видами литературы, которые пришлись больше всего по душе венецианским гуманистам. Из Античности они почерпнули другие взгляды на историю по сравнению со взглядами юриста Андреа Дандоло. С одной стороны, они учились искать истину, которая лежит за тем или иным событием. С другой стороны, к истории относились как к области литературы, считали, что ее следует писать в эмоциональном стиле, одновременно давая рациональное объяснение событиям. Бернардо Джустиниани именно с такой точки зрения писал раннюю историю Венеции. Он сличал древние хроники и документы и, что более удивительно, сопоставлял их с археологическими находками и трудами географов, решая, которое из преданий представляется наиболее верным. Попутно он, подражая Геродоту, часто отступал от темы и делился своими взглядами на место Венеции в истории и на ее предназначение. Джустиниани не опроверг ни одного мифа, к которым питали такую любовь венецианцы, например миф о том, что город был свободным со дня своего основания, но убрал наименее правдоподобные сказки. По сравнению с хроникой Дандоло его история представляла более рациональную и вместе с тем трогательную историческую основу для веры в великое предназначение Венеции.

Однако венецианским сенаторам, большинство из которых были политиками до мозга костей, история Джустиниани казалась не такой полезной, как версия, написанная второразрядным профессиональным гуманистом по фамилии Сабеллико. Он довел свои изыскания до середины XV века. Кроме того, Сабеллико писал по-латыни в стиле гуманистов и не столько стремился найти истину, сколько обойти неудобную правду. Его наградили высокой платой и назначили лектором в школе Сан-Марко, а его версию истории Венеции назвали «официальной». Наличие «официальной истории» показалось венецианским властям такой прекрасной мыслью, что после смерти Сабеллико они позаботились о продолжении его труда, но подыскали для исполнения задачи выходца из аристократической семьи. После нескольких отсрочек, в 1530 году труд поручили Пьетро Бембо, который тогда считался самым высокопоставленным венецианским литератором.

Пьетро Бембо отличался от того рода людей, которых идеализировали гражданские гуманисты предыдущего века. Он отличался и от Франческо Барбаро и Бернардо Джустиниани. Пьетро Бембо служит ярким примером того, насколько разнились характеры людей в Венеции, как и повсюду в Италии, в период, который принято называть Высоким Ренессансом (примерно 1492–1550 годы). Конечно, его тоже с юных лет готовили к государственной службе; он сопровождал своего отца в посольствах в зарубежных столицах. Но Пьетро предпочитал переговорам и управлению любовь и поэзию. До того как в возрасте 85 лет умер его отец, окруженный почестями, Пьетро жил вдали от Венеции, избегая тем самым и утомительных мелких постов, с которых принято было начинать карьеру, и упреков отца в небрежении к своему призванию. Нельзя сказать, что Пьетро Бембо был бездельником. Учеба, переписка с важными людьми и литературное творчество доказывают обратное. Предоставив отцу и братьям распоряжаться небольшим семейным состоянием, он искал и получал при знатных дворах, особенно в Риме, покровительство, обеспечившее ему неплохой доход. В конце концов он таким образом преумножил фамильное состояние. После смерти отца, когда ему пришлось заниматься семейными делами, он вернулся в Венецию, женился на матери троих своих детей и поселился на вилле возле Падуи.

Чтобы заработать вознаграждение и почести официального историка, Бембо в 60 лет приступил к продолжению истории Сабеллико. Он отвлекся от своих изысканий, когда папа в награду за прошлые заслуги и за литературный талант сделав его кардиналом, но перед смертью в 1547 году в возрасте 76 лет Бембо успел в выгодном свете представить венецианскую политику в трудный и волнующий период 1487–1513 годов. И хотя как литератор Бембо значительно превосходил Сабеллико, правители Венеции остались не совсем удовлетворены его трудом. Перед тем как издать его «Историю», оттуда выбросили куски, в которых Бембо, призвав на помощь свой литературный талант, выразил свое мнение о некоторых папах и кардиналах, которых он знал лично, и о некоторых других персонах, в частности о представителях семьи, Гримани, которые, как он считал, неправедно нажились на бедах своей родины.

В истории итальянской литературы Пьетро Бембо играет важную роль защитника простонародного языка. Свой главный труд он писал по-латыни, но сам редактировал ее перевод на итальянский язык. Он издал трактат, посвященный защите языка Данте и Боккаччо и нападал на тех гуманистов, которые уверяли, что настоящая литература должна быть написана на латыни. Его собственное сочинение, получившее широчайшую известность и выдержавшее много изданий, называлось «Азоланские беседы». Оно написано в форме диалога о любви, в нем слышатся отголоски диалога Платона на ту же тему, хотя Бембо изображает очень изысканное, очень итальянское общество, собравшееся в Азоло, на вилле Катерины Корнаро, королевы Кипра в изгнании. Достигнув среднего возраста, Бембо считался признанным авторитетом по платонической любви, но в этом диалоге, начатом им еще в молодости, когда он был вовлечен в совсем не платонические отношения с тремя любовницами, он равно красноречиво рассуждает о муках, радостях и выгодах физического влечения мужчин и женщин.

Постепенно вместо латыни и венецианского диалекта роль венецианского литературного языка занимал итальянский язык, хотя на венецианском диалекте писались многие официальные документы, личные дневники и письма и почти вся народная поэзия.

Архитектура Раннего Ренессанса

Восторженное подражание древним римлянам стало лишь одной из многих составных частей венецианской культуры в XVI веке. Даже после того, как Венеция, вместе с Падуей, стала одним из немногих культурных центров западного мира в области искусства и науки, во многих отношениях она еще не порывала свои связи с Востоком. Восточные черты проступали и в пышности церемоний, и в усвоении нового архитектурного стиля. Флоренция, где новый стиль приобрел очертания, требовала порядка и пропорций при планировании здания в целом. Венеция восприняла такие черты раннего ренессанса, как классические колонны, закругленные арки и фронтоны, но строгая гармония не так занимала венецианцев, как игра с цветом и живописное разнообразие.

В эпоху процветания в Венеции выросло множество дворцов, особенно на Большом канале. Тесно прижатые друг к другу, они выставляли на всеобщее обозрение только фасады, которые обычно выходили на канал. Помимо фасада иногда украшали вход, пристраивали балкон под таким углом, где его освещало солнце, или отделывали какую-либо деталь внутреннего двора. В этом отношении позднеготические дворцы и дворцы в стиле раннего ренессанса были похожи. А еще они были похожи в нагромождении украшений, часто вступающих в противоречие с общими очертаниями зданий.

Вернувшись к закругленным аркам, многие венецианские камнерезы вспомнили и другие черты ранневизантийских дворцов, для которых характерна, в частности, любовь к разноцветному мрамору, серпентину и порфиру. Романским аркам и пилястрам они придавали легкость, благодаря которой фасады зданий эпохи Раннего Ренессанса становятся такими же веселыми и причудливыми, как перегруженные пышные готические фасады. Чрезмерная пышность этих венецианских дворцов и большинства церквей того периода отражает вкус, весьма отличный от довольно сурового флорентийского раннего ренессанса. Красноречивый Джон Рескин называл венецианский стиль «византийским ренессансом» (Камни Венеции. Т. II. Гл. 1).

Даже в таком необычном варианте ренессанс в архитектуре прижился в Венеции лишь через много десятилетий после того, как он зародился во Флоренции. Парадный вход во Дворец дожей, соединяющий западное крыло дворца и собор Святого Марка, был построен в середине XV века в самом пышном готическом стиле. Первым образцом нового стиля стали ворота Арсенала, построенные в 1460 году. Во Дворце дожей элементы нового стиля появились лишь после того, как старое восточное крыло было уничтожено пожаром 1483 года, и затем его перестроили по проекту Антонио.

Большинство камнерезов, строивших и украшавших эти дворцы, были, как и Риццо, выходцами из Ломбардии. Их собственные традиции, а также традиции Венеции объясняют их нелюбовь к относительно строгому флорентийскому стилю. Но лучший представитель этих архитекторов, Мауро Кодуччи, черпал вдохновение у самого выразительного флорентийского художника, Леона Баттисты Альберти. Кодуччи был родом из Бергамо; возможно, когда он был ребенком, его отец, также каменщик, брал его с собой в Римини, где принимал участие в сооружении собора Темпио Малатестиано. Многие замыслы Альберти воплотились в церкви Сан-Мике ле на Изоле, построенной на острове, где находилось венецианское кладбище. Кодуччи также проектировал многие важные здания, которые были начаты или закончены другими мастерами: например, Часовой башни, Старой прокурации, церкви Святого Захарии и Скуолы Гранде ди Сан-Марко.

Стиль, который Кодуччи довел до совершенства, продержался недолго. Через поколение после его смерти, наступившей в 1504 году, венецианская архитектура взяла за образец архитектуру Рима, как Древнего, так и Рима эпохи Высокого Ренессанса. В последней главе мы вкратце остановимся на завершении архитектурного облика Венеции, когда ее лучший архитектор, Палладио, заложил стандарты для всего Запада.

Глава 16. Борьба за власть: XV век

Политические и культурные события в Италии XV века требовали от Венеции больше сил отдавать итальянским делам. Венеция принимала активное участие в управлении ближайшей к ней частью материка и частями Ломбардии. Борьба за власть расширялась до тех пор, пока на карту не была поставлена власть над всей Италией. Затем, после того, как Испания и Франция стали объединенными королевствами, политическое равновесие в Италии попало в зависимость от общеевропейской государственной системы. Перед лицом иноземных армий Венеция пыталась выставить себя поборницей итальянской свободы, но неудачно. В то же время Венеция столкнулась с новыми соперниками за власть на море: сначала с турками, а затем с испанцами. Проблемы власти в Италии переплелись с вопросом власти в Средиземном море.

Экспансия на материк

Самой важной из основных потребностей, толкавших Венецию в материковую часть Италии, была необходимость поставки предметов первой необходимости: продуктов питания, дров и даже воды в тех случаях, когда после особенно высокого прилива заливались дворы и площади, а вода в колодцах засаливалась и барочники продавали пресную воду кувшинами. В результате войн и договоров, заключенных Венецией на заре своей истории с правителями материковых городов, Венеция закрепила свои права на севере Адриатики. По этим договорам Венеция становилась не только центром торговли для всех соседних регионов. Материковые области обязались поставлять в город продовольствие. По мере того как Венеция превращалась в промышленный центр, ей требовалось все больше сырья, и сырья самого разного: пеньки из заболоченных низменностей по берегам По, железа и меди из предгорий Альп, рангоутного дерева из Доломитовых Альп.

Еще одним вопросом первостепенной важности оставались сухопутные пути к западным рынкам сбыта. Там венецианцы продавали специи, а в обмен покупали ткани и изделия из металлов. Существовало четыре или пять возможных путей через Австрийские Альпы в Южную Германию и два или три – через Ломбардию во Францию или Рейнскую область, так что блокада одних путей компенсировалась более интенсивным использованием остальных. Но Венеции важно было не дать окружить себя соседям, чтобы не были перекрыты все пути на север и запад. Пока соседи Венеции, другие города-государства, воевали друг с другом и пока у таких претендентов на более широкую власть, как папы и императоры, не хватало ресурсов для эффективного управления на местах, Венецию не слишком заботило, кто из ее соседей одерживает верх в междоусобицах. Однако в XIV и XV веках с помощью орудий государственного строительства – административной и юридической бюрократии, которая опиралась на армии и системы налогообложения, – появились более крупные и централизованные сообщества. Консолидация всей Северной Италии была уже не за горами.

Следовало ли венецианцам не принимать участия в итальянской политике до тех пор, пока сильное государство на севере Италии не перекроет торговые пути, или Венеция должна была помешать такому слиянию? Стремление Венеции встать на ту или другую сторону или поддержать баланс сил логически подчинялось ее стремлению получать необходимые припасы и сырье и сохранять открытыми торговые пути. С психологической точки зрения забота о сохранении политического равновесия возобладала и привела к непомерному честолюбию. В Италии формировалась государственная система, представители которой постоянно менялись и перегруппировывали силы. Любое равновесие было временным и ненадежным. Борьба за сохранение баланса сил приводила к неожиданным результатам. Некоторые венецианские политики считали: лучший способ позаботиться о том, чтобы никто не нарушил равновесие в ущерб Венеции, – самим нарушить равновесие сил в ее пользу.

Материальные блага, которые империализм принес некоторым представителям венецианской знати, подкрепили их стремление к власти как к конечной цели. Захват новых территорий влек за собой создание новых рабочих мест. Кроме того, в городах, подпадавших под власть Венеции, сохранялись свои законы и суды. Лишь самых высших сановников, подесту, военного коменданта и, возможно, казначея присылали из Венеции. По мере того как Венеция приобретала все новые города, такие посты стали для многих венецианских аристократов важными источниками наживы. Богачи покупали имения и фермы, когда, после завоевания или отвоевания, на аукционы выставлялись земли «мятежников». Хотя материальную заинтересованность в более широком смысле подпитывал морской империализм Венеции, меркантильные интересы требовали экспансии и в материковую Италию.

Первая угроза со стороны централизованного государства на западных рубежах Венеции пришла со стороны семьи Скалигер, которая управляла Вероной, Падуей и многими другими городами, в том числе в таких отдаленных областях, как Тоскана. В 1339 году, благодаря союзу с Флоренцией и короткой войне, в результате которой Венеция получила Тревизо, Скалигеров удалось вытеснить из Падуи. Затем угрозу представило падуанское семейство Каррара, хотя ранее венецианцы помогли Карраре прийти к власти в Падуе. Сначала Франческо Каррара иль Веккьо казался опасным только из-за союза с генуэзцами и королем Венгрии во время войны за Кьоджу в 1379 году. Но даже после того, как Венеция одержала верх над двумя своими старинными врагами, Франческо иль Веккьо упорно пытался распространить свою власть на западных рубежах с Венецией, от Феррары, чей герцог был его союзником, до Фриули, области, которая управлялась по старинке, на феодальный лад, куда он посылал людей и деньги. Чтобы не дать Карраре создать сильное государство с центром в Падуе, Венеция заключила союз с правителем Милана, Джаном Галеаццо Висконти. Каррары были повержены. А после смерти Джана Галеаццо, в 1404–1406 годах, Венеция прибавила к своим владениям Виченцу, Верону и Падую.

Знаменательны та тщательность и безжалостность, с какой венецианцы истребили всех членов семьи Каррара и уничтожили все упоминания о ней в Падуе. В Вероне все происходило наоборот: Венеция сохранила памятники Скалигерам, как будто пыталась доказать законность своих действий и предстать преемницей прежних правителей. Правителям некоторых городов, подчинившихся Венеции, выплатили богатую пенсию и отправили в почетную отставку в Далмацию или в Грецию. Но всех трех членов семьи Каррара, захваченных в плен, задушили по приказу Совета десяти. Правда, одно время распускали слухи, будто они умерли от воспаления легких, но в таких уловках не было необходимости. Население Венеции ненавидело семью Каррара, потому что они непрестанно интриговали и разжигали страсти. Каррар обвиняли в попытке отравить городские колодцы. Убийство пленных врагов, которые еще представляли угрозу, в то время не было чем-то из ряда вон выходящим. Кардинал, примерно в то же время усмирявший Рим, приказал обезглавить многих плененных выходцев из знатных семей. Джан Галеаццо захватил власть в Милане после того, как обманом взял в плен родного дядю, которого затем отравил. Венецианцы одобряли казнь членов семьи Каррара, бормоча «Мертвецы не воюют».

Совет десяти руководствовался теми же чувствами. Кроме того, Каррары, в бытность свою союзниками Венеции, принимались в лучших венецианских домах; власти боялись, что Каррары могли завербовать там себе сторонников. В соответствии с общим венецианским принципом, по которому аристократы не имели права завязывать дружбу с иноземными правителями, как поступали благородные генуэзцы, получение подарков или денег от членов семьи Каррара было строжайше запрещено. Когда захватили тайные счета семьи Каррара, оказалось, что те платили нескольким представителям знати, в том числе выдающемуся герою войны Карло Дзено. Его тут же сняли со всех постов, и он провел год в тюрьме. Хотя Совет десяти принял такое решение отнюдь не единогласно, Дзено подчинился. Формально он был виновен, хотя в его общей верности родному городу сомнений нет. В военных операциях, окончившихся захватом Падуи, он снова показал себя героем, лично проверив проходимость брода в таком месте, где вода доходила ему до шеи. Надо отдать должное моральной устойчивости венецианского государственного устройства: даже самый храбрый и превозносимый венецианец подчинился воле своих собратьев-аристократов. Он скончался в 1418 году, в возрасте 84 лет, окруженный высшими почестями.

Карта 6

Покончив с Каррарами, Венеция показала, что республиканский государственный аппарат так же способен на решительные безжалостные действия, как и единоличные правители, добившиеся успеха своими силами, синьоры, охарактеризованные и идеализированные в «Государе» Макиавелли. Уничтожив семью Каррара, Венеция защитила свои торговые пути и доставку сырья. В то же время, помогая Милану, она игнорировала необходимость в политическом равновесии в Италии в целом. Когда Венеция заключила союз с Джаном Галеаццо Висконти, он уже управлял всей Ломбардией и отдельными частями Тосканы и Романьи. В то самое время, когда свержение Каррары помогло Джану Галеаццо попасть в сердце региона Венето, флорентийские гражданские гуманисты во всеуслышание объявляли, что жестокий тиран Висконти собирается завоевать всю Италию и подавить ее свободу. Однако в 1402 году в Милане вспыхнула эпидемия «черной смерти»; после того как чума свела в могилу Джана Галеаццо, остроумные флорентийцы шутили: даже чума оказалась на что-то пригодна. Сыновья Джана Галеаццо были еще малы, его государство распалось из-за гражданской войны. До того как новый «тиран Висконти» достаточно окреп, чтобы представлять в глазах флорентийцев угрозу для итальянской свободы, Флоренция сама подавила свободу Пизы, укрепив свою власть над Тосканой. В то же время и Венеция покончила с семейством Каррара и усилила свое влияние во Фриули и Далмации.

В 1423 году в Северной Италии существовало три главные силы: Милан, Флоренция и Венеция. Папская область в центре полуострова и Неаполитанское королевство на юге стремились к сплочению, которое вскоре позволит им играть важные роли в итальянской государственной системе, опиравшейся на мощь пяти государств.

В том году угроза нарушить политическое равновесие исходила из Милана. Филиппо Мариа Висконти, вернув семье Висконти власть над Ломбардией, вторгся в Романью. Флорентийцы снова почувствовали себя в опасности и воззвали к Венеции, дабы она совместно с Флоренцией защитила итальянские свободы. Венецианские патриции под влиянием гражданских гуманистов приветствовали союз с Флоренцией, но главным сторонником такого союза стал человек, прославившийся в первую очередь своей агрессивной политикой, – Франческо Фоскари.

Распри, возникшие в результате между правителями Венеции, стали первыми, о которых сохранились дословные отчеты. Противником Франческо Фоскари, который добился высокого поста прокуратора Сан-Марко в сравнительно молодом сорокатрехлетнем возрасте, выступал восьмидесятилетний дож Томмазо Мочениго, призывавший к осторожности. Мочениго завоевал себе доброе имя много лет назад на посту главного капитана. После того как его избрали дожем, под его руководством Венеция приобрела значительные территории в Далмации и Фриули. Мочениго возражал тем, кто считал, что Венеции выгодны войны в Ломбардии. Он прославлял процветание, принесенное миром, удовлетворительное состояние торгового и военного флотов и сокращение государственного долга. После того как в начале века этот долг вырос почти до 10 миллионов дукатов, в годы правления Мочениго он сократился до 6 миллионов дукатов. Дож напомнил и цифры ежегодного товарооборота: через Венецию проходило товаров на сумму 10 миллионов дукатов. Он сравнивал Ломбардию с плодородным садом, в котором венецианцы с помощью торговли собирают плоды. Война, говорил он, принесет этому саду опустошение. В речи, которую можно назвать прощальной (он произнес ее незадолго до своей смерти в 1423 году, когда все указывало на то, что его преемником станет Франческо Фоскари), Мочениго выдвинул других достойных с его точки зрения кандидатов, а о Фоскари сказал так: «Не знаю, почему некоторые хотят выбрать Франческо Фоскари, ибо упомянутый Фоскари распространяет ложь и другие необоснованные заявления; он нападает, как хищный ястреб или сокол. И если вы выберете его дожем, не дай бог, вскоре вы будете втянуты в войну; у кого есть 10 тысяч дукатов, скоро останется с тысячей, а у кого есть десять домов, останется всего один, а у кого десять рубашек… с трудом сможет найти хоть одну…» Фоскари все же выбрали дожем, и заключение союза с Флоренцией против Милана действительно оказалось началом тридцатилетнего периода почти постоянных военных действий в Ломбардии, которые с каждым годом все дороже обходились венецианцам.

Вопрос, по которому Франческо Фоскари так решительно противостоял Томмазо Мочениго, не был связан с приоритетом итальянской политики по отношению к турецкой угрозе в Эгейском море, хотя она проявилась позже. Фоскари был сторонником авантюристической, агрессивной политики на обоих направлениях. Вскоре после того, как Фоскари выбрали дожем, Салоники, крупнейший город, оставшийся в Византийской империи за пределами Константинополя, согласился перейти под власть Венеции, надеясь получить поддержку против нападения турок. Власть в городе была передана венецианцам, и в 1424 году туда послали флотилию под водительством Пьетро Лоредана. За несколько лет до описываемых событий он одержал решительную победу над турками в битве при Галлиполи и был главным соперником Фоскари на выборах дожа. Венецианское превосходство на море тогда еще никем не оспаривалось. Флот не столько доставлял припасы в Салоники, сколько совершал набеги на турецкие прибрежные города в надежде на большую добычу. Кроме того, своими набегами венецианцы стремились вынудить султана заключить компромиссный мир. Через несколько лет Венеция послала более крупный флот, но не в Эгейское море, а вверх по течению По, и Салоники были потеряны. Все глубже ввязываясь в войны в долине По, Венеция направляла все меньше людей и меньше денег на защиту своей колониальной империи. Через сто лет после смерти Мочениго, когда Оттоманская империя превратилась в сильную морскую державу, а Итальянские войны продолжали поглощать ресурсы Венеции, венецианцы, верившие, что величие их города зависит от моря, вспомнили «прощальную речь» Мочениго как предостережение против завоеваний на континенте – и пожалели, что вовремя не прислушались…

Агрессивные действия в Италии и Леванте в начале правления Фоскари как будто сочетались между собой, потому что Генуя снова на время подчинилась герцогу Миланскому. Война с Миланом дала повод наносить удары по Генуе, давнему врагу, который по-прежнему казался более опасным соперником на море, чем турки. В 1431 году, после того как главный венецианский флот под водительством Пьетро Лоредана одержал блестящую победу при Портофино близ Генуи, еще одна флотилия, состоявшая главным образом из торговых галер, переделанных в военные, безуспешно напала на Хиос, главную базу генуэзцев в Эгейском море. Можно было бы назвать эти действия Пятой Генуэзской войной, но война с Генуей настолько зависела от Милана, что закончилась, как только после очередного переворота из Генуи выгнали присланного Миланом губернатора.

Тем временем Венеция приобрела Брешию и Бергамо, распространив свои владения в сердце Ломбардии. Правда, новые приобретения не принесли ей мира. Не нанеся урона Милану, венецианцы дали Филиппо Мариа повод для недовольства, которое он стремился возместить. Он заключил союз с Альфонсо, королем Арагона, который в результате одной из бесчисленных гражданских войн стал также королем Неаполя. Тогда лишь строгое соблюдение Папской областью союза с Флоренцией и Венецией помогало сохранять равновесие сил. Правители городов поменьше, например Мантуи и Феррары, переходили то на одну, то на другую сторону. Вся Италия участвовала в войнах, но центром военных усилий Венеции была Ломбардия.

Ломбардские войны отчасти велись и на воде. Контроль над реками По и Адидже был важен со стратегической точки зрения; в венецианском Арсенале сконструировали судно, предназначенное для речной войны, первый образец того, что венецианцы называли галеонами. Эти суда были гребными, и на них устанавливали артиллерию. В период осады Брешии корабелов и моряков посылали из Венеции для оснащения флота на озере Гарда, потому что миланские войска так глубоко окопались на южном берегу озера, что прислать припасы в осажденный город можно было только по воде (см. карту 6). 6 галер и 25 длинных судов поменьше перебросили из Вероны вверх по течению Адидже почти до Роверето, а затем, после того как впрягли 120 волов на одну галеру, протащили их 15 миль по горам на северную оконечность озера Гарда. На спуск к озеру ушло 15 дней; понадобилось 2 тысячи волов, а также огромное количество тросов. Оказавшись на озере, венецианцы, конечно, потерпели поражение, потому что предупрежденные миланцы выставили против них свои суда, но процесс перетаскивания кораблей через горы вызвал огромное восхищение в годы, когда гуманисты прославляли такие проявления человеческой изобретательности. Получив позже подкрепления, венецианские корабли в конце концов одержали на озере Гарда победу, которая внесла свой вклад в снятие блокады с Брешии.

За 500 лет до того события материковые реки привлекали венецианцев в качестве торговых путей. Позже они обратили свои взоры к морю и к Востоку. В XV веке венецианцы вернулись на материк, но не как торговцы, возившие соль и восточные ткани, а как захватчики, которые направляли туда флотилии и армии.

Кондотьеры и равновесие сил в Италии

Речными флотилиями и морскими армадами в Венеции командовали венецианцы. Иногда представители венецианской знати выдвигали из своей среды и талантливых полководцев при защите тех городов, которыми они управляли. Прекрасная трехлетняя защита Брешии проходила под руководством Франческо Барбаро, гуманиста и государственного деятеля, которого поддерживали жители города. В войне со Скалигерами венецианцы командовали и сухопутными армиями; более того, в то время сухопутные армии, как и военные флотилии, по большей части состояли из венецианцев-призывников. Но в конце XIV века сухопутные войны почти полностью велись хорошо оснащенными и опытными наемниками. Победы в ломбардских кампаниях часто одерживались с помощью бескровных маневров, перерезавших снабжение вражеских армий или приводивших в смятение войска противника. При таком роде войны Венеция поступала так же, как и другие итальянские города: нанимала предводителей наемников. Их называли кондотьерами, потому что они воевали по контракту, кондотте, в котором оговаривалась сумма, которую наемники получали за свои услуги, и количество солдат, которое они набирали под свое начало. К ним приставляли одного-двух аристократов, называемых комиссарами; они советовались с кондотьерами по поводу плана кампании и отчитывались перед ними. Некоторые комиссары также командовали войсками в бою, но чаще эту роль исполняли профессиональные кондотьеры.

Хотя военное искусство кондотьеров сомнению не подвергалось, они часто давали повод усомниться в своей верности. Среди них не считалось зазорным после окончания срока службы на одно государство заключить договор с его противниками. Считалось, что по истечении срока договора кондотьеры более не несут никаких обязательств перед нанимателями. Но, если кондотьер затевал тайные переговоры с новым потенциальным работодателем, против которого он в настоящее время сражался, и особенно если он во время переговоров упускал выгодные возможности, его подозревали в нарушении условий контракта и могли наказать, как предателя. Кроме того, к предательству приравнивалась сдача того или иного города, захваченного во время службы на соперника. Флоренцию кондотьеры таким образом обманывали не раз; оскорбленный в своих патриотических чувствах Макиавелли не жалел сарказма, обличая этих наемников.

В целом Венеция стала одной из самых преуспевающих республик, которая нанимала кондотьеров, однако трудности возникали и у нее. Самый трагический случай произошел в начале войн за Ломбардию. Венеция пригласила способнейшего кондотьера, Карманьолу, который, состоя на службе у герцога Миланского, доказал, что он лучший в своем ремесле, победив знаменитую швейцарскую пехоту. Вначале Карманьола подтверждал свою репутацию. Но после того как он завоевал для Венеции Брешию и Бергамо, череда побед неожиданно прекратилась, и он стал подозрительно бездеятелен. Совет десяти узнал, что он тайно ведет переговоры с Филиппо Мариа Висконти. Не говоря о своих подозрениях, советники в марте 1432 года пригласили Карманьолу в Венецию, якобы для того, чтобы он подробно рассказал о планах предстоящей военной кампании. Хотя сенат уже предпринял решительные меры по его осуждению, наружу не просочилось ни слова. Карманьолу приняли вполне сердечно и оказывали ему высокие почести, пока он совещался с Советом десяти в комнатах на верхнем этаже Дворца дожей. Но когда он хотел спуститься вниз тем же путем, что и поднялся, он увидел, что служители перекрыли выход и показывают на дверь, которая вела в тюрьму. Через месяц после тщательного расследования суд рассмотрел все улики против Карманьолы, его публично обезглавили.

Ранее, когда Филиппо Мариа Висконти узнал, что Карманьола переходит от него к венецианцам, он задумал его отравить. Венецианцы в сходной ситуации действовали более законно и более решительно, что способствовало повышению престижа Венеции.

Убрать Карманьолу было проще, чем заменить его таким же блестящим полководцем. Среди кондотьеров, которых Венеция наняла позже, особенно знаменательны двое, не столько за их победы, конечно, сколько благодаря их статуям. Гаттамелата, чью конную статую в Падуе ваял Донателло, руководил попытками Венеции освободить Брешию, и некоторые историки приписывают именно ему замысел перетащить корабли через горы к озеру Гарда. Его служба не ознаменовалась яркими победами, зато он сохранял верность Венеции. Бартоломео Коллеони стал венецианским главнокомандующим чуть позже и несколько раз переходил с одной стороны на другую. Наверное, его можно назвать самым удачливым бизнесменом среди кондотьеров; он множил сокровища и пожалованные ему усадьбы, переходя от одного соперничающего государства к другому. После его смерти осталось 231 983 дуката наличными. Эта сумма сравнима с богатствами ведущего банкира того времени, Козимо де Медичи. Коллеони был венецианским подданным, так как родился в окрестностях Бергамо, где у него тоже имелась усадьба. Он понимал, что венецианское правительство, скорее всего, захватит большую часть его богатства, как и произошло на самом деле. Желая смягчить удар, он в 1475 году добавил к своему завещанию приписку, в которой оставлял 100 тысяч дукатов Венеции «на войну с турками и на защиту христианской веры» и выразил желание, чтобы его бронзовую статую воздвигли на площади Сан-Марко. Венецианское правительство конфисковало его имущество, выделив наследникам небольшую долю, но в соответствии с завещанием заказало статую Вероккио. Правда, ее установили не на площади Сан-Марко, а перед больницей, скуолой Сан-Марко и собором Сан-Джованни э Паоло. В храме Святых Иоанна и Павла можно найти много памятников знаменитым венецианцам, но на площади Сан-Марко такое прославление отдельной личности было недопустимо. Несмотря на постоянную смену хозяев, Коллеони ни разу предательски не нарушил контракта с Венецианской республикой; нельзя сказать, что Венеция обманула его доверие, хотя власти и конфисковали его имущество. В его честь воздвигли такую превосходную конную статую, что она, и только она прославила его имя в веках.

Самым удачливым из всех итальянских кондотьеров можно считать Франческо Сфорцу, который воспрепятствовал притязаниям Венеции тем, что стал герцогом Миланским. Состоя в разное время на службе у Венеции, Флоренции или Папской области, он пользовался своим положением и собирал армию, доход и земли, чтобы вписаться в государственную систему. Затем он откликнулся на просьбу Милана, перешел к нему на службу и женился на дочери Филиппо Мариа Висконти. В 1447 году Филиппо Мариа Висконти умер, не оставив наследника мужского пола, и видные граждане Милана объявили Милан республикой. Поборники гражданского гуманизма, например Франческо Барбаро, приветствовали такое торжество республиканских идей и побуждали Венецию, Флоренцию, Милан и Геную заключить сердечный союз. Но Флоренцией, в сущности, управлял Козимо де Медичи, который решил поддержать Сфорцу, чтобы усмирить Венецию. Франческо Фоскари и другие ведущие венецианские политики заключили союз с Миланской республикой, по которому Милан уступал Венеции некоторые города, в том числе Лоди и Пьяченцу, где партия противников Висконти уже провозгласила свободу и впустила венецианские войска, что возмутило многих миланцев. Франческо Сфорце, благодаря умной дипломатической и военной политике, удалось стать герцогом Миланским. Затем он выступил против венецианцев. Противостояние продолжалось до взаимного истощения, завоевания турками Константинополя и посредничества папы. В 1454 году противоборствующие стороны заключили общий мир. По условиям этого Лодийского мира единство итальянской государственной системы выражалось в обеспечении союза пяти ее ведущих представителей – Неаполя, Папской области, Флоренции, Милана и Венеции – ради общей цели: защиты Италии от турок.

Когда в 1425 году Венеция начала череду войн с Миланом, она вместе с флорентийцами якобы отстаивала «итальянские свободы», оберегая политическое равновесие от миланской экспансии. После смерти последнего Висконти угрозу такому равновесию стала представлять сама Венеция. Даже после победы Сфорцы в системе, закрепленной Лодийским миром, Венеция выделялась как самая мощная ветвь.

В архиве имеется запись разговора нескольких кондотьеров. Один полководец призывал остальных избегать одерживать победы для Венеции, потому что, если она станет еще хоть немного сильнее, ей удастся принести в Италию мир и таким образом оставить их всех без работы.

Османские турки в соотношении сил

Если бы планы Венеции ограничивались одной Италией, она в самом деле могла полностью расстроить соотношение сил в стране и постепенно подчинить себе другие итальянские города-государства. Но на самом деле Венеции приходилось думать не только об Италии, но и о Балканах, и об Эгейском море, где наращивала силы Османская империя. Именно турки не давали Венеции ограничить сферу ее интересов одной Италией.

Конечно, туркам Венеция противостояла не одна. Войны с Османской империей велись в составе политической системы, которую можно назвать балкано-анатолийской. Правда, эта система приходила в столкновение с Италией не только из-за Венеции, но и папского престола. Антитурецкая риторика прикрывалась мантией крестоносцев. Снова и снова папы возобновляли призывы к Крестовому походу против османских турок. Священники собирали специальные налоги в поддержку Крестовых походов. Почти все деньги, добытые таким путем, использовались правителями на другие цели – кроме тех стран, которым опасность угрожала напрямую: Албании, Венгрии, Польши, Трансильвании и Румынии, а также Венеции.

Несмотря на ненависть народа к «неверным», каждое итальянское государство, в том числе и Венеция, в то или иное время пыталось заключить союз с турками против своих соперников в Италии. И даже если такие попытки не предпринимались, в подобных действиях подозревали всех. Особенно громогласно другие итальянцы обвиняли в этом Венецию потому, что они завидовали ее власти, и потому, что Венеция, наиболее не защищенная перед лицом турецкой агрессии, громко взывала о помощи Крестовым походам, когда вела войны. Тем не менее республика готова была заключить мир с неверными, когда это отвечало ее интересам. Все западные государства давали торжественные цветистые клятвы, исполненные христианской риторики, а затем находили предлоги не сдерживать обещания в силу политической обстановки. Венеции же важно было не только сохранить свои колонии, но и вести торговлю.

В основе политики Венеции лежала необходимость поддерживать контроль над морем, защищать города, которые можно было охранять с моря, захватывать другие города, когда это было легко, и отвечать на турецкие вылазки рейдами с моря. Попытки поколебать Османскую империю и уничтожить ее армию не единожды предпринимались такими крупными военными государствами, как Венгрия и Польша, которых поддерживали французские или германские крестоносцы. Их попытки оканчивались поражением, что подтверждало веру Венеции в то, что неразумно оскорблять турецкого султана и рисковать столкнуться на суше со всей мощью турецкой армии.

В соответствии с политикой охраны хорошо укрепленных ключевых крепостей, которые можно было защитить с моря, Венеция предпринимала отчаянные усилия, направленные на то, чтобы не дать туркам захватить Константинополь, хотя привилегии тамошней генуэзской колонии и ненависть греческого населения города к католической церкви порождали постоянные трудности. Однако сообщения о приготовлениях Мехмеда Завоевателя воспринимались не так серьезно, как следовало. В те годы своего пика достигло противостояние с Франческо Сфорцей; сообщения о том, что Константинополь в опасности, приходили уже не первое десятилетие, а угрозы со стороны султана, который только что взошел на престол, не воспринимались всерьез. Девятнадцатилетнего султана считали слишком молодым даже в ту эпоху. Последний греческий император снова и снова взывал о помощи, но помощь, присылаемая с Запада, была либо слишком мала, либо прибывала слишком поздно. Когда в 1453 году Константинополь пал, некоторые венецианские купцы и моряки защищали город наравне с другими жившими там выходцами из стран Запада. Многих убили в бою или обезглавили позже по приказу мстительного султана. С целью сократить потери и выиграть время Венеция заключила новый договор, по которому Мехмед обещал защиту венецианским торговцам и колониям Венеции.

Через десять лет после падения Константинополя Венеция была готова нанести ответный удар, так как в то время Италия находилась в относительно мирном состоянии. Перспектива коалиции крестоносцев была благоприятнее обычной благодаря усилиям папы Пия II, в миру – Энеа Сильвио Бартоломео Пикколомини. Он посвящал делу Крестовых походов свое прославленное красноречие и все свои физические силы. Папа объявил, что лично возглавит поход, и стал образцом поразительного самопожертвования: он отправился в Анкону, где собирался сесть на корабль, хотя его пришлось нести туда на носилках из-за болезни. Он умер в то время, когда к его кораблям присоединился венецианский флот под командованием самого дожа. После неудавшегося Крестового похода Венеции пришлось столкнуться с гневом Турции. На стороне Венеции была лишь нерешительная поддержка римской церкви. Другие западные государства, особенно итальянские, демонстрировали не помощь, а враждебность.

Отношение соседей становилось наиболее очевидным, когда военная удача была на стороне венецианцев, и лишь немного ослабевало, когда победы турок ставили под угрозу итальянские города. Сначала венецианские войска успешно захватили почти всю Морею. Милан, Флоренция и Неаполь образовали антивенецианскую коалицию. У них было тем больше оснований делать свой союз антивенецианским, что Венеция отказалась примкнуть к ним в борьбе против прежнего венецианского кондотьера Бартоломео Коллеони, который больше не служил Венеции, но действовал, несмотря на возражения Венеции, на свой страх и риск, заручившись помощью ссыльных флорентийцев, врагов семьи Медичи. Он пытался создать собственное княжество в Романье. Враждебная итальянская коалиция распалась лишь после того, как от семидесятипятилетнего Коллеони откупились, а Венеция начала терпеть поражения.

Самый верный союзник Венеции в борьбе против турок, Скандербег, албанский поборник христианства, умер в 1468 году. В своих горах он сдерживал натиск оттоманской армии, даже когда ее возглавлял сам султан. Он завещал свою страну и свое дело Венеции, как «самой верной и отважной своей союзнице», но Венеция могла защитить лишь немногие албанские города, в то время как турецкие армии оккупировали другие, не более чем в 50 милях по морю от Италии.

В 1470 году Мехмед впервые лично бросил вызов венецианцам. Его армия и огромный новый флот напали на главную базу Венеции на севере Эгейского моря, Негропонте. В ходе военной кампании, ставшей поворотным пунктом в морской истории Венеции, Мехмед захватил Негропонте. Больше уже никогда Венеция не «владела великолепным Востоком», как было после 1204 года. Однако республика не сдалась. Она нашла новых союзников, послав посольства в Персию и к другим восточным соседям Оттоманской империи. После взятия Негропонте турецкий флот отступил в Дарданеллы и оставил Эгейское море беззащитным от нападения венецианцев. Флорентийцы по-прежнему были настроены враждебно; воспользовавшись войной, они наращивали свое присутствие в Константинополе, часто выступая в роли шпионов и срывая мирные переговоры. Турецкая кавалерия совершала набеги на Далмацию и Фриули, так далеко проникая на север Италии, что дым от сожженных ими деревень был виден с вершины венецианской Кампанилы. Признав свое поражение, Венеция 25 января 1479 года заключила мир, положив конец шестнадцатилетней войне. Она отказалась от Негропонте и нескольких островов в Эгейском море и согласилась выплачивать по 10 тысяч дукатов в год за торговые привилегии. Кроме того, Венеция отдала албанскую крепость Шкодер (Скутари), которая до того отважно защищалась много лет.

Благодаря своему превосходству на море в последние годы войны Венеция все же получила одно территориальное приобретение. Венецианский флот долго воздерживался от набегов на турецкую территорию; благодаря этому венецианцы добились, чтобы венецианку Катерину Корнаро возвели на престол королевы Кипра. Со временем остров перешел к Венеции, что усилило завистливую враждебность других итальянских городов-государств.

Как только султан Мехмед заключил мир с Венецией, он воспользовался полученным на Адриатике преимуществом и захватил Отранто, город на «пятке» Итальянского полуострова, который находился на границе с Албанией. Вторжение турок в Италию потрясло итальянских правителей настолько, что они на пару лет даже перестали воевать друг с другом. Междоусобицы возобновились в 1482 году, после смерти Мехмеда, когда Отранто был освобожден. Папа искал союза с Венецией против неаполитанского короля; он обещал Венеции в награду Феррару, где венецианцев встречали вовсе не так, как полагалось по условиям многочисленных договоров. Венеция не устояла перед искушением. Всего через три года после завершения войны с турками Венеция сочла себя достаточно богатой для того, чтобы начать новую войну, которая, как было известно, потребует много расходов. Сна чала кондотьеры, которых наняла Венеция, воевали очень успешно, но затем в игру вступил принцип политического равновесия. Милан и Флоренция поддержали Феррару. Папа, встревоженный венецианскими победами, переметнулся на другую сторону, приказал Венеции оставить Феррару в покое. Когда же республика не подчинилась, папа отлучил Венецию от церкви. Венеция подчинилась, правда не без выгоды для себя; по мирному договору 1484 года Венеция сохранила за собой землю, которую завоевала в устье По, Полезине.

Самый победоносный город

Когда Венецию в конце XV века посетил умудренный опытом французский посол, он написал: «Это самый победоносный город, какой я видел в жизни; он оказывает великие почести всем послам и иностранцам и управляется с величайшей мудростью…» (Коммин Ф. де. Мемуары. 1495). Тогда Венеция владычествовала на Средиземном море и считалась самым сильным государством на Итальянском полуострове.

Насколько изменилась республика с XIV века, показывает анализ ее бюджета на 1500 год, который можно округленно представить в следующей таблице.

Примерный бюджет Венеции в период около 1500 г. (не включены Кипр и недавно приобретенные Полезине, Червия, Кремона и города в Апулии)

Две крупнейшие статьи доходов за одно-два столетия до того отсутствовали: выплаты материковых городов и прямые налоги, собираемые в Венеции. Возможно, в какое-то время доход от заморских владений был больше; но если сравнить с этими поступлениями расходы на содержание флота и крепостей для защиты этих владений, возможно, расходы превосходили доходы почти в любой период. После приобретения владений на материке поступления из этих источников помогали содержать заморскую империю.

От взимания прямых налогов воздерживались до последнего. От системы принудительных займов, которая с трудом пережила войну за Кьоджу и была восстановлена при доже Томмазо Мочениго, снова зависели войны в Ломбардии, однако эти войны оказались такими затратными, что процентные ставки сокращались, а выплаты откладывались. В 1423 году ставка по облигациям «монте веккьо» составляла 4 процента, а котировки составляли 66 (с тем, чтобы получить 6 процентов прибыли); к 1474 году процентная ставка составляла всего 1 процент, выплачивали проценты нерегулярно, а котировки упали до 13. Такое урезание выплат по «монте веккьо» подрывало многие венецианские старые благотворительные фонды, которые содержали, например, больницы, так как в предыдущем столетии они были по закону обязаны перевести вклады в государственные облигации.

Задолго до того, как котировки «монте веккьо» снизились до 13, стало очевидно, что старая система финансирования войн больше не действует. По мере того как доходность облигаций падала, сбор принудительных займов стал практически эквивалентен прямому имущественному налогу. Те, кто подлежал налогообложению, отказывались платить. Их судили как должников, конфискуя и продавая их имущество. Процесс шел медленно, со скрипом; оценка имущества, в соответствии с которой граждане облагались налогом, весьма приблизительно отражала их платежеспособность. И лишь в 1453 году, после захвата турками Константинополя, в разгар войны со Сфорцей сенат проголосовал за решительные меры и введение прямого налога на доход. Затем налоговые выплаты были смягчены и отрегулированы, и в 1463 году оценка стала более справедливой. Составили кадастр, в который включили всю недвижимость в городе, здание за зданием. В теории, доход от фрахта, торговли, ферм на материке и облигаций также подлежал налогообложению. Когда в 1482 году, во время войны за Феррару, снова объявили принудительный заем, налоги на доход помогли выплатить проценты по новым сериям облигаций займа, получившего название «монте нуово». Гарантия регулярных выплат в размере 5 процентов на неопределенный срок казалась настолько привлекательной, что облигации «монте нуово» добровольно покупали как венецианцы, так и зарубежные вкладчики. Покупка облигаций выражала веру в светлое будущее Венеции.

В последние годы XV века экспансия Венеции на материк как будто увенчалась огромным успехом. Размер ее владений, финансовая мощь государства и общая атмосфера изобилия в городе порождали самоуверенность. Такие недостатки, как зависимость от кондотьеров и их наемников, казались несерьезными. В то время не задумывались и об отсутствии политической программы и структуры, способной сплотить итальянскую армию и заручиться сотрудничеством аристократии из других городов.

Ближе всего к такой программе подошли гражданские гуманисты. Вот что говорилось об их идеалах в тот период: «Такая мечта по правде составляла самую оригинальную и определенно конструктивную силу в итальянской политической истории…» Наоборот, политика местничества, ярче всего проявившаяся у Франческо Сфорцы и Козимо де Медичи, привела в следующем столетии к иноземному владычеству. Даже программа гражданских гуманистов не была совсем «оригинальной». Призыв Франческо Барбаро к союзу свободных республик можно назвать принятием желаемого за действительное, как и мечту Макиавелли об объединении Италии под властью «нового государя». Республиканская свобода, которую прославляли гражданские гуманисты, содержала в себе зародыш собственного уничтожения. Большие города, такие как Флоренция и Милан, независимо от того, были они республиками или нет, отстаивали свою свободу, подавляя более мелкие города, например Пизу и Кремону, и в то же время отказывались уступать первенство другой республике, хотя бы тоже итальянской – например, Венеции. Да и Венеция, по мере того как росли ее итальянские владения, не собиралась поступаться своими принципами ради союза с другими итальянскими государствами. Венецию можно считать победоносной только в пределах, установленных ее структурой города-государства, и благодаря дипломатическим, финансовым и военным стандартам итальянской государственной системы.

Глава 17. Борьба за власть: XVI век

Хотя богатство и уверенность Венецианской республики никогда не были столь ярко выражены, как в последние десятилетия XV века, вдали от ее владений наращивали силы гораздо более крупные государства, с которыми город-республика вроде Венеции не выдерживал конкуренции в принципе. Там складывались централизованные монархии. В то время как итальянцы логически обосновывали правительство и совершенствовали искусство политических интриг в мелком масштабе, в пределах итальянской государственной системы, из феодальных монархий Англии, Франции и Испании постепенно образовывались централизованные государства. Германия была так же безнадежно раздроблена, как Италия, но принцы из семьи Габсбургов, которые сохраняли за собой титул императоров Священной Римской империи, также управляли достаточно обширными территориями как фамильными владениями, поэтому Германию также можно причислить к крупным державам. Такие соперники на Западе и Османская империя на Востоке оказались гораздо опаснее, чем думали венецианцы.

Перелом

Новый период политики с позиции силы в более крупном масштабе начался в 1494 году, когда король Франции вторгся в Италию, подтверждая свои притязания на Неаполитанское королевство. Его армия с такой легкостью сметала все на своем пути, что Венеция, стремясь сохранить политическое равновесие, организовала антифранцузскую лигу. В эту Венецианскую лигу входили не только итальянцы, но и германский император и король Испании. Итальянская государственная система встраивалась в европейскую государственную систему.

Чтобы следить за новыми, более крупными участниками нового баланса сил, Венеция отправила посольства ко всем главным европейским дворам. Такой регулярный обмен дипломатами зародился в Италии между 1440 и 1460 годами. После 1494 года обычай постепенно распространился на всю Европу. Когда сохранение равновесия в Италии зависело от сдерживания Франции, полезно было знать, что происходит при английском дворе – например, не собираются ли англичане пересечь Ла-Манш. Венецианские послы особенно славились своими проницательными, обстоятельными отчетами о достоинствах, недостатках и особенностях отдельных личностей во всех странах, с которыми Венеции приходилось считаться.

Несмотря на вступление в игру многих хорошо вооруженных конкурентов, Венеция продолжала играть по высоким ставкам: морское превосходство в Средиземном море и доминирующее положение в Италии. Важным шагом к достижению обеих целей стал захват Венецией в 1495 году двух ключевых городов в Апулии, в то время как Венецианская лига изгоняла французов из Неаполитанского королевства. Апулия была не только богатой итальянской провинцией; она представляла собой один из ключей к Адриатическому и Ионическому морям. Такие города, как Отранто и Бриндизи, сразу начали снаряжать галеры для венецианского флота. В то же время Венеция поддержала Пизу в попытке последней освободиться от власти Флоренции. Когда такая политика настроила против Венеции Милан, Венеция заключила союз с новым королем Франции, Людовиком XII, а когда тот завоевал Милан, Венеция получила богатый город Кремону в сердце Ломбардии.

Именно тогда турки снова бросили свои силы против Венеции, сведя на нет ее успехи в Италии. Без предупреждения султан Османской империи в 1499 году послал в Ионическое море большой флот, а когда венецианцы потерпели «прискорбное» поражение близ мыса Зонкьо, турецкие армия и флот объединились и захватили почти все венецианские крепости в Греции, в том числе Модон и Корон, которые с 1204 года считались «двумя глазами республики». Туда обязаны были заходить все корабли, направлявшиеся в Левант. Турецкие войска вторглись в Далмацию и разграбили Фриули, так что дым горящих деревень снова был виден с верхнего яруса венецианской Кампанилы. Стонущая под финансовым бременем войны и желающая развязать руки для того, чтобы разобраться в итальянских проблемах, Венеция в 1503 году заключила мир с турками, уступив многие города в Албании и Греции.

При всех домыслах о том, что могло бы случиться, это событие следует считать поворотным пунктом в венецианской истории. Венецию беспокоило наступление французов в Северной Италии; венецианцы тешили себя надеждами о приобретении там дополнительных территорий. В 1503 году они не предвидели, сколь дорогостоящими окажутся войны за эти земли. Но когда войны в Италии требовали крайних жертв, венецианцы не жалели сил. Против турок же, наоборот, им не хватало храбрости и отчаяния, даже когда на карту было поставлено их владычество на море. В 1503 году они отдали ключи от морской империи, не принося финансовые жертвы, на которые они вынуждены будут пойти через десять лет, чтобы сохранить свое государство на материке. В отличие от предыдущих правителей Венеции государственных деятелей начала XVI века больше заботила власть на суше, чем на море.

Камбрейская лига

Согласно распространенной легенде о Венеции, ее сенат был наделен непревзойденной мудростью в международных делах. Возможно, такая легенда имела под собой некоторые основания, однако ей противоречат решения сената, принятые в первые десятилетия XVI века. В результате действий сената Венеция оказалась в изоляции; бесконечная смена союзников в надежде получить власть над Италией окончилась тем, что в 1509 году почти вся Европа вступила в лигу против Венеции. Эта коалиция, названная Камбрейской лигой, едва не уничтожила Венецию. Такой опасности республика подвергалась лишь в самые мрачные времена войны за Кьоджу.

После французского вторжения в 1494 году Венеция неуклонно расширяла территорию, настраивая соседей друг против друга. В результате все они испытывали ненависть к Венеции, а Венеция слишком полагалась на их соперничество и думала, что они не сумеют заключить союз против нее. Франция хотела получить Кремону и другие города, принадлежавшие Милану; от императора Священной Римской империи из династии Габсбургов Венеция недавно получила Триест и другие пограничные города; Испания, завоевавшая Неаполитанское королевство, притязала на морские порты Апулии; а Феррара и Мантуя жаждали земли вдоль их границ с Венецией. В 1503 году, когда распались владения, собранные Чезаре Борджиа в Папской провинции, венецианцы не устояли перед искушением захватить и эту территорию. Их притязания возмутили нового папу, Юлия II. В 1509 году он возглавил лигу, образованную во французском Камбре. Лига, как считалось, должна была готовиться к Крестовому походу против турок, но вначале ей предстояло лишить Венецию всех ее владений. Папа хотел получить всю Романью; император Священной Римской империи притязал на Фриули и Венето, в том числе даже на Тревизо и Падую; король Венгрии жаждал получить Далмацию; герцог Савойский – Кипр; король Франции был не против захватить всю Ломбардию; король Испании – Апулию. Мантуе и Ферраре доставались последние крохи.

Перед лицом стольких врагов сразу Венеция пыталась сдержать различных членов лиги, предлагая им части того, на что они притязали, а тем временем спешно вооружала самую большую армию. Она состояла из полков итальянских наемников и ополченцев, а также из легкой кавалерии, набранной в венецианских владениях в Албании и Греции. Армия заняла позицию в 20 милях от Милана. Венецианской армии противостояла французская, почти равная ей по размеру и насчитывавшая около 20 тысяч человек. Венецианцами командовали два кондотьера, младший из которых, Бартоломео д’Альвиано, славился своим пылом и умом, однако был нетерпелив, а старший, граф ди Питильяно, Верховный главнокомандующий, был осторожен. Он пользовался любыми возможностями, чтобы отложить сражение или вовсе избежать его. Когда войска Альвиано сошлись с французами у Аньяделло, Питильяно не успел на выручку. 14 мая 1509 года войска Альвиано были разбиты, а вся венецианская армия рассеяна.

Полное отсутствие патриотизма на новых территориях подтвердилось по тому, как это единственное поражение стало причиной немедленного распада материковых владений Венеции. В одном городе за другим, от Брешии до Падуи, местная знать, с помощью которой управляла Венеция, провозглашала своим повелителем короля Франции или императора Священной Римской империи. Население городов, как правило, молчаливо соглашалось и закрывало ворота перед венецианской армией, боясь, что, если венецианцы войдут в город, впоследствии он будет осажден и ограблен французскими или германскими войсками.

Будучи единственной итальянской державой, которая способна была в одиночку выстоять против иноземных монархов, Венеция пыталась воззвать к итальянскому патриотизму. Перед битвой при Аньяделло венецианская армия использовала боевой клич: «Италия э Либерта!» Венецианцы действительно собрали армию, состоявшую из итальянцев, которые сражались с иностранцами. Но представители знати из материковых городов не желали подчиняться венецианским аристократам. После того как венецианская армия потерпела поражение, казалось, что Венеция представляет меньшую опасность, чем Франция или Германия. И даже города, во главе которых стояли венецианские чиновники, были не в состоянии оказать Венеции реальную поддержку, за исключением Тревизо и Фриули. Остатки венецианской армии бежали к морю, в Местре, город, через который исторически осуществлялась связь островов Венецианской лагуны с материковой частью, или на побережье лагуны.

Они прибыли туда в таком деморализованном состоянии, что пришедшие в ужас венецианцы боялись, что король Франции скоро нападет на сам город. Венеция готовилась к осаде. Спешно ввозили мельничные жернова, чтобы молоть в самом городе зерно. Флотилиям был отдан приказ ввезти запас пшеницы на много месяцев. Вооружали новые галеры. Аристократы отправляли баржи в верховья рек, надеясь спасти мебель из загородных усадеб. В город хлынули тысячи беженцев, богатых и бедных. В каждом приходе организовали комитеты безопасности, которые возглавляли представители знати. В них записывались надежные люди из морских ведомств. Иностранцев взяли на учет, и многих выслали, отчасти для предотвращения возможных беспорядков, отчасти для того, чтобы сократить количество голодных ртов.

Растерянность и даже панику в Венеции описал в своем дневнике-хронике Джироламо Приули, банкир, который через несколько лет разорился. Не занимавший никакой официальной должности Приули записывал новости и слухи, которыми обменивались на Риальто. Хотя его отца в первые десятилетия XVI века выбирали на самые почетные посты в венецианском правительстве, Джироламо насытил свой отчет о тех годах язвительными и циничными замечаниями о проступках и просчетах «отцов-сенаторов» Венеции. К тому же он был до мозга костей патриотом, а его национализм был венецианским, а не итальянским. С особым пылом он обличал падуанцев и осыпал упреками побежденную армию. Даже Макиавелли не так сурово осуждал наемников, которые год за годом тянули деньги, но, когда их услуги оказывались нужнее всего, сбегали.

Приули можно назвать скорее не политологом, а моралистом. Поражение Венеции при Аньяделло он считал наказанием за грехи венецианской знати. Он подробно перечислял эти грехи: высокомерие, проволочки, неверие в правосудие, нарушение присяги, управление церковными приходами, распутство в монастырях, содомия, женственность в одежде, любовь к роскоши и сладострастию. Правда, будучи банкиром, он не упомянул о таком грехе, как ростовщичество. Не одному Приули казалось, что Бог наказывает Венецию за грехи. В июне сенат принял более суровые законы, охраняющие добродетель монахинь. Дабы умиротворить гнев Господень, патриарх приказал поститься не только по пятницам, но и по средам и субботам.

Когда папа Юлий II отлучил Венецию от церкви, городские власти просто запретили публиковать папскую буллу, а венецианские священники ей не повиновались. Но сдача одного города за другим после поражения при Аньяделло поколебала уверенность венецианцев и привела ее правителей в замешательство. Они тут же отказались от апулийских морских портов в пользу короля Испании и начали делать предложения папе и императору Священной Римской империи, стараясь расколоть Камбрейскую лигу. Некоторые сенаторы всерьез обсуждали вопрос о том, не призвать ли на помощь турок!

Настроение венецианцев поднялось в июле, когда начали поступать сообщения о том, что простой народ в утраченных владениях восстает против захватчиков. В отличие от высших классов крестьяне и ремесленники были вполне довольны правлением Венеции, а зверства французских и германских солдат побуждали их к мятежам. Венецианцы снова собрали армию в Местре и Тревизо под командованием пылкого Андреа Гритти, комиссара, сопровождавшего армию. Гритти оказался более решительным, чем кондотьер граф Питильяно; ему удалось сплотить побежденные войска. Благодаря же экстренным мерам, принятым Советом десяти, на монетном дворе стали чеканить больше денег для отправки в военный лагерь, что также помогло удержать вместе остатки армии. Так как обычные налоги или займы невозможно было собрать достаточно быстро, тем, кто соглашался открыть сундуки и принести монеты или отдать в переплавку фамильные драгоценности и столовое серебро, обещали специальные премии. По приказу отца Джироламо Приули также отнес на монетный двор фамильное серебро. Такими способами удалось собрать от 120 до 200 тысяч дукатов. В дополнение к профессиональной армии объявили своего рода всеобщую мобилизацию в миниатюре, напоминавшую о самых мрачных днях войны за Кьоджу. Призыв нашел патриотический отклик в самой Венеции и в других городах на побережье лагуны. Военные действия происходили совсем рядом, на сей раз целью была Падуя. Вечером накануне 17 июля в каналы пришли баржи, переполненные вооруженными людьми. В то же время все выходы из лагуны охранялись, чтобы вести о приготовлениях не дошли до Падуи. На следующий день рекруты из Венеции влились в состав армии, которую Гритти привел из Тревизо. Падую отвоевали. Сторонники Венеции в Падуе стояли на стенах и кричали: «Марко, Марко!»

Отвоеванную Падую пришлось снова защищать против нападения императора Священной Римской империи, который привез самую современную на то время артиллерию. Наемники и венецианские добровольцы, которые прибыли из Венеции на помощь Андреа Гритти, успешно защищались. Тем временем папа и король Испании переметнулись на другую сторону. Война вылилась в попытку вытеснить французов. Когда это удалось, Венеция также сменила союзников и заключила перемирие с Францией, чтобы вернуть Брешию и Верону. В 1516 году, через семь лет войны, в которой многие города были разграблены, а деревни сожжены, Венеция получила назад почти все материковые территории, которые она захватила 100 лет назад.

В последующих Итальянских войнах Венеция привлекала армию осторожно, для защиты собственной территории, а после 1529 года успешно придерживалась политики нейтралитета. С помощью дипломатии, как и силой оружия, она защищалась против монархов эпохи Возрождения, которые грабили и захватывали остальную Италию, но надежды на то, что Венеция станет властвовать над всей Италией, больше не было.

Морская держава второго сорта

Тем временем Венеция как морская держава также теряла превосходство. Османская империя и Испания наращивали свое присутствие в Средиземном море. В 1470 и 1499–1500 годах турки использовали флот в качестве придатка к сухопутным силам, в конце военных действий его распускали. В начале же XVI века они начали довольно регулярно патрулировать Эгейское море, охраняя его от крестоносцев и пиратов. Еще одним шагом в превращении Оттоманской империи в морскую державу стало завоевание в 1517 году Сирии и Египта. Затем, в 1522 году, последовал захват Родоса, после чего рыцари Ордена святого Иоанна (госпитальеры) были вытеснены из Эгейского моря. Пираты побережья Варварии объединились под руководством урожденного грека, рыжебородого Хайреддина, который в 1529 году захватил Алжир. С такими приобретениями Османская империя стала владеть почти всем средиземноморским побережьем, от Албании до Марокко. Даже при лучшем руководстве Венеция не могла надеяться в одиночку сравнять свои флотилии с теми, что имелись в распоряжении Оттоманской империи.

В те годы туркам способен был противостоять лишь объединенный флот Испании и Габсбургов. После того как испанцы захватили Сицилию, сила испанского флота частично зависела от итальянских судов и итальянских моряков. Их количество выросло после 1501–1503 годов, когда Испания завоевала Неаполь, а также после 1509 года, когда она отобрала у Венеции порты в Апулии. Когда на испанский престол взошел Карл V из династии Габсбургов, он объединил испанскую мощь с той моральной властью, какой пользовался в Италии император Священной Римской империи. Карл вспомнил о своих притязаниях на Милан и призвал подкрепления из Германии и Нидерландов. Он был поистине интернациональным правителем, считавшим себя владыкой всей христианской Европы. Более того, он заручился поддержкой многих видных людей из разных стран. Для командования флотом он переманил у французов Андреа Дориа, который привел с собой генуэзские корабли. Вместе с военно-морскими силами Испании, дополненными флотилиями со всей Италии, кроме Венеции, Карл в 1535 году сумел направить против Туниса самый мощный флот, который когда-либо собирался в Средиземноморье. В войне против Северной Африки Карл пользовался всемерной поддержкой испанцев, так как Испания, после завоевания Гранады, вторглась в Северную Африку и удерживала там несколько городов. Взяв Тунис, Карл передал его мусульманскому правителю, который согласился стать его вассалом. Примерно в то же время он пригласил на Мальту рыцарей-иоаннитов, изгнанных с Родоса.

Теснимая Оттоманской империей и Испанией, Венеция год за годом увеличивала свои флотилии. Но она не способна была вести войну против соседей. На море, как и на суше, она больше полагалась на поддержание политического равновесия. Важнейшая роль в этой игре отводилась Франции, самому богатому и многонаселенному королевству христианского мира. Если бы не Франция, извечная противница Карла, силы императора в Италии и на западе Средиземноморья были бы подавляющими. После того как войска Карла захватили все итальянские государства, кроме Венеции, а в 1527 году даже ограбили Рим, Венеция остерегалась вступать в союз с императором, чтобы не укреплять его силы. С другой стороны, республика не хотела и вступать в союз против Карла, вполне способного уничтожить Венецию. Турки открыто угрожали существованию венецианской колониальной империи; Карл и Испания косвенно угрожали ее независимости. Поэтому Венеция нуждалась в союзе с Францией против Испании и одновременно – в союзе с Испанией против турок. Такое равновесие Венеция поддерживала до конца века настолько искусно, что после 1529 года принимала участие всего в двух войнах, причем обе были краткими и обе велись на море. В них Венеция выступала в союзе с Испанией и Габсбургами против турок. В обеих войнах Венеции пришлось координировать действия с христианской лигой, в которой в 1537–1540 годах доминировал Карл V, а в 1570–1573 годах – Филипп II, сын и преемник Карла на испанском престоле. В первой из двух войн объединенным христианским флотом командовал Андреа Дориа. Христиане пережили унизительное поражение в битве при Превезе, когда Дориа в решительный момент велел отступать. Дело в том, что император отдал тайный приказ, запрещавший Дориа принимать бой, если тот не был совершенно уверен в победе. В то время, буквально накануне сражения, Карл вел переговоры с турецким флотоводцем Хайреддином, надеясь переманить его на свою сторону. Император хотел укрепить свое положение в Северной Африке, но вовсе не собирался усиливать позицию Венеции в греческих водах. Ему не нужны были соперники в Италии. Его намерения и ненадежность Дориа как союзника были настолько ясны, что в 1540 году Венеция заключила сепаратный мир с турками. Война не способствовала поднятию ее престижа из-за отступления у Превезы и последующей потери последних владений венецианских аристократов на островах Эгейского моря к северу от Крита.

В 1571 году объединенный христианский флот под командованием Хуана Австрийского, принца из династии Габсбургов, одержал сокрушительную победу в сражении при Лепанто. Победа остановила распространение власти османов на море и спасла от завоевания турками принадлежавшие Венеции острова в Ионическом море. Если бы турки в тот день победили, Венеция лишилась бы Закинфа, Корфу и почти всей Далмации. Но Филипп во многом стал продолжателем политики своего отца. Он и его советники-испанцы воспользовались христианским флотом, чтобы увеличить владения Испании в Северной Африке. Ему нужен был союз с Венецией против турок, однако он не хотел и чрезмерно укреплять Венецию. После победы он не позволил христианскому флоту идти на восток, дабы защищать интересы Венеции. Венеция снова получила мир благодаря уступкам: она отдала туркам захваченный ими Кипр.

И за поражением при Превезе, и за победой при Лепанто последовали унизительные мирные договоры, которые показывают, насколько уменьшилась власть Венеции на море после 1424 года, когда, в начале войн с Миланом, ее превосходство в Средиземноморье практически никем не оспаривалось. Но флотилии, которые Венеция спускала на воду в 1538 и 1571 годах, были в четыре-пять раз больше, чем те, что были у нее в 20-х годах XV века. Масштаб военных действий на море увеличился из-за роста двух могущественных империй, Оттоманской и Испанской. Как Венеция ни наращивала свои военные флотилии, она не могла угнаться за ними.

Переосмысление перелома

Могла ли Венеция построить и укомплектовать крупные флотилии, если бы не стремилась занять доминирующую позицию в Италии? Представители правящих кругов Венеции, сторонники сухопутных войн, могли бы возразить: только после установления гегемонии над всей Италией могла Венеция привлечь ресурсы, равные ресурсам двух своих соседей на востоке и западе. Единственная надежда удержать позиции заключалась в том, чтобы по-прежнему доминировать на центральном полуострове Средиземного моря.

С другой стороны, в правящих кругах Венеции имелась и «морская» партия. Ее представители считали владения в Ломбардии злокачественной опухолью, которая высасывает из Венеции силы, лишая ее былого величия. Взгляды этой партии отражены в дневнике Джироламо Приули, который он вел в самые мрачные дни войны с Камбрейской лигой. Многие венецианцы тогда считали: если материковые владения будут утрачены, «венецианцы, как знатные, так и простые, посвятят себя морю и путешествиям и, помимо того, что получат прибыль, станут отважными, искусными моряками и начнут лучше разбираться в торговле. Возможно, это для Венеции будет выгоднее, чем доходы, получаемые с материка». Любовь к роскошной жизни разъедает знать, писал Приули, в юные годы побывавший с торговым караваном в Лондоне, а молодые представители знати растут, как невежественные крестьяне, не видевшие мира. Приули обвинял сенат в том, что тому не удалось укрепить и должным образом снабжать такие морские базы, как Модон; он сокрушался о миллионах дукатов, истраченных на укрепление материковых городов и на жалованье итальянским наемникам. Последняя статья, по мнению Приули, была откровенно убыточной, в то время как те же деньги, потраченные на флот, вернулись бы городу сторицей. В то же время Приули понимал, что Венеция добровольно не откажется от материковых владений.

Независимо от того, был поворот Венеции к завоеваниям на суше ошибкой или необходимостью, ясно одно: Венеции не удалось произвести структурные изменения, которые требовались для того, чтобы закрепить свою власть. Одной из причин этого стала зависимость республики от кондотьеров. Макиавелли презрительно упрекал Венецию в том, что город не призывал в армию своих граждан и подданных, хотя их брали во флот. Более того, даже во флоте, как в сухопутных войсках, Венеция опиралась в основном на добровольцев, а не на призывников. Конечно, на командные должности назначались исключительно выходцы из венецианских благородных семей, но число молодых венецианцев, которых готовили к высшим флотским постам, неуклонно сокращалось. Решения, принятые в 1502–1504 годах, когда туркам уступили важнейшие военно-морские базы, захватывая в то же время владения в Италии, стали симптоматическими. Аристократов больше интересовала суша, чем море. Высшие морские посты все чаще занимали дипломаты и политики, а не моряки и отважные авантюристы вроде Веттора Пизано и Карло Дзено.

Для того чтобы успешно конкурировать с Османской империей, Францией и империей Габсбургов, требовалась военная организация нового типа как на море, так и на суше. Активное участие Венеции в сухопутных войнах распыляло силы, тогда как ей следовало приложить максимальные усилия к тому, чтобы сохранить свое место в ряду морских держав. Но традиционное превосходство уже нельзя было поддержать традиционными средствами. Правда, Венеция вооружала и оснащала все больше кораблей и строила более крупные суда, чем раньше. Кроме того, перемены произошли и в составе команд, вооружении, в Арсенале и управлении флотом. Однако перемены ограничивались политической системой Венеции. Республике не удалось создать иерархию настоящих профессионалов, поддерживаемых государственными служащими. Дисциплина и назначение на высшие командные посты зависели от голосов аристократов, заседавших в высших советах Венеции. Изменения во внутренней структуре республики, пусть и в худшую сторону, сыграли такую же важную роль в судьбе Венеции, как нерешительность в дипломатии или превратности войны.

Глава 18. Разложение и высшая ступень государственного устройства

Ограничив власть дожа и сделав его простым должностным лицом города-государства, венецианцы придали конкретную форму идеалу политической свободы. Этот идеал расцвел в конце Средневековья и в других итальянских городах-государствах. Недоверие к единоличной власти выразилось в недолгих сроках службы, ограничениях, наложенных на возможность перевыбора, а также передачи полномочий от отдельных лиц комитетам и советам. В XVI веке конфликты с сильными монархиями требовали роста вооружений, эффективной дипломатии и финансовой политики, что трудно совмещалось с существовавшими тогда государственными структурами. Почти повсюду республиканские принципы, прославляемые гражданскими гуманистами, были преданы забвению – если не в теории, то по крайней мере на практике. И лишь Венеция по-прежнему отстаивала свою независимость, основанную на принципах республиканизма.

С современной точки зрения ни одно государство XVI века нельзя назвать успешным. Тогдашние правительства не обладали достаточной властью для того, чтобы собирать налоги и применять те или иные законы. Если не считать Венецию, лучше всего это удавалось монархиям. Хронисты и исследователи того времени поражались тому, как Венеции удалось продержаться в окружении великих держав, оставаясь республикой. Благодаря военно-морскому флоту и дипломатическим маневрам она даже сохранила почти все свои владения. И тогда, и сейчас восхищение вызывают политические и административные достижения Венеции. Ее население в целом не страдало от голода и занималось созидательным трудом. Внутри Венеции царил мир, существовали муниципальные службы, например служба здравоохранения, а ее система правосудия славилась своей беспристрастностью по отношению к выходцам из всех слоев общества. Кроме того, Венеция гордилась своими дипломатами и своим флотом, который, хотя больше и не превосходил флоты других стран, представлял собой силу, с которой соседям приходилось считаться. Флот опирался на мощь Арсенала, самого крупного промышленного предприятия своего времени.

Однако в глазах многих венецианских аристократов не это являлось высшим достижением Венеции. Самым драгоценным признавалась жизнеспособность республиканской системы правления. Хотя в Венеции не было единой конституции, традиции политического поведения были основаны не только на отдельных законах, но и на традициях. Они включали в себя контроль над тем, чтобы к власти не приходили люди безответственные, что стало характерно для многих городов-государств. Кроме того, в Венеции существовала традиция, по которой власть по праву рождения принадлежала аристократам. Путь к верховной власти прокладывался не с помощью жадности и непомерных амбиций, а благодаря одобрению собратьев по правящим кругам. Не приветствовался как излишний популизм, так и служение корыстным интересам наиболее жадных и наименее образованных представителей знати. Республика требовала добродетели, как позже писал Монтескье, сведшей к единственному слову суть республиканской системы правления. В XVI веке некоторые наблюдатели объясняли успехи Венеции тем, что венецианские аристократы якобы ставили превыше всего гражданский долг и служение обществу.

Подобно современным демократическим идеалам, венецианский республиканизм требовал больше добродетели, чем можно обнаружить, изучая повседневную политику. В то самое время, когда так идеализировали политическую систему Венеции, многим венецианским аристократам казалось, что республика проявляет тревожные признаки разложения. Многие чисто венецианские «изобретения», например тайное голосование, усовершенствовали, дабы избежать коррупции. Контраст между нереализованными, но не забытыми идеалами, с одной стороны, и вниманием к личным и групповым интересам, с другой стороны, делал венецианскую политику вполне современной по духу, хотя она и отличалась своеобразием в деталях.

Аристократия, независимая и равная

Все перемены, ведшие как к повышению отдачи, так и к борьбе с коррупцией, проходили в рамках аристократической системы, сложившейся в начале XVI века и окончательно сформировавшейся после ряда кризисов в годы войны за Кьоджу. Дожа называли Государь (Il Principe), однако он ничего не мог предпринимать без одобрения своих советников. Аристократы, которые могли попасть в советы, происходили из семей, составлявших 6–7 процентов населения города. Их суверенная власть, по факту давно установленная, получила полное символическое выражение после отмены Генеральной ассамблеи. А в 1423 году Большой совет провозгласил, что его указы, даже если они меняют основные законы, имеют силу без церемониального общенародного одобрения. Слова «угождать вам» убрали из вступительной речи каждого вновь избранного дожа, выбранного комитетом из сорока одного аристократа. Меняющийся дух республики отразился и в ее названии. В 1462 году клятву дожа изменили, убрав из нее ссылки на Венецианскую коммуну. Венецию, а также, в собирательном смысле, ее правительство стали горделиво именовать Сиятельнейшей.

Хотя аристократия увереннее демонстрировала свою независимость, доступ в ее круг стал более ограниченным. Новые семьи после 1381 года больше не принимались. В 1403 году предлагали принимать в Большой совет новую семью «урожденных граждан», представителей среднего класса, после того как пресекался какой-либо «старый» род. Однако предложение отклонил Совет дожа. Аристократы из городов, подчиненных Венеции, например Вероны, не принимали никакого участия в управлении; им отводили лишь второстепенные роли в их родных городах. Очень редко, по особому личному разрешению, кого-то из них допускали в венецианский Большой совет, однако другие советники не принимали новичков в свои ряды; их не выдвигали на высокие посты.

Хотя сама по себе аристократия была наследственной, в кругу венецианской знати не было расслоения. Настоящие различия, связанные с размером богатства, естественно, были разительными и болезненными. Они проявлялись в драгоценностях и нарядах женщин и молодых людей, которые объединялись в общественные клубы, называвшиеся «обществами чулок», так как члены каждого из них в знак отличия носили чулки особого цвета. Экстравагантность и демонстрация богатства ширились, несмотря на то что были запрещены законами, регулирующими потребление предметов роскоши. Дома и мужчины и женщины носили самые разные костюмы, а женщины не жалели средств и усилий, наряжаясь на выход. Но зрелые аристократы ходили в простых черных мантиях или тогах – кроме магистратов, которым полагалось носить мантии красного, фиолетового или пурпурного цвета. Таким образом, одежда символизировала равенство всех аристократов, кроме тех, кто возвысился временно, благодаря занимаемой должности. По закону все аристократы имели право быть избранными на любую государственную должность, за исключением тех, кого признавали непригодными из-за преступлений, неуплаты налогов и других нарушений.

Браки аристократов с простолюдинами случались довольно часто, благородство происхождения определялось по отцовской линии. Если мать была служанкой или проституткой, ребенка нельзя было зарегистрировать в «Золотой книге», куда благородные родители заносили сыновей, дабы подтвердить право их вхождения в Большой совет. Однако, если мать-простолюдинка была законной дочерью богатого купца, мастера-ремесленника или «урожденного гражданина», трудностей с регистрацией не возникало. Матери двух богатейших дожей, Антонио Гримани и Джованни Бембо, были простолюдинками. Примечательно также, что в текстах законов, связанных с налогообложением, не проводилось различий между простолюдинами и аристократами. И тем и другим было запрещено экстравагантно одеваться. На деле самые богатые простолюдины носили те же простые черные тоги, что и аристократы. Таким образом, и одежда, и браки размывали границы между аристократами и верхним слоем среднего класса.

Органы управления и идеал

Успех правительства, куда могли попасть несколько тысяч аристократов, наделенных равными правами, отчасти связывали с венецианской системой взаимосвязанных советов. Распределение власти между ними отрицало привычную для нас систему трех ветвей власти: законодательной, исполнительной и судебной. Все три ветви власти в разной степени были представлены на всех уровнях властной пирамиды. Например, Большой совет не только голосовал за поправки к законам, но и определял голосованием вину государственных служащих, а также назначал на должности и даровал прощение по установленной процедуре. Если какой-либо другой принцип, помимо традиции, и управлял разделением власти между советами, то его можно назвать сочетанием оперативности, осмотрительности и широкого представительства.

Все аристократы, кроме священнослужителей, к 25 годам становились членами Большого совета. Многие попадали туда и раньше, так что численность Большого совета была внушительной. В 1500 году в Венеции проживало около 2500 аристократов. На заседаниях Большого совета иногда собиралось свыше тысячи человек. На заседаниях проходили назначения на должности; кроме того, там одобряли акты низших советов.

Так как Большой совет был слишком велик для плодотворных дебатов и взвешенных решений по таким вопросам, как война и мир, вооружение и переговоры, законы, займы и налоги, совещательную функцию передали сенату. Состоявший вначале из 60 человек, выдвигаемых и избираемых на Большом совете, сенат вскоре был увеличен. В него вошел Совет сорока, который также исполнял обязанности апелляционного суда по уголовным делам. Кроме того, в сенат вошли еще 60 человек, называемые «зонтой». Зонту выдвигали сенаторы, чей срок службы подходил к концу. Практически все важные посты занимали, в силу своего положения, члены сената во время или по окончании срока своей службы. Послы и флотоводцы допускались в сенат с первого дня их службы на должности до конца года, следующего после истечения срока их назначения. Короче говоря, все аристократы, занимавшие сколько-нибудь важные должности, получали место в сенате. Количество сенаторов выросло до 300 человек, из которых 230 имели право голоса. Правда, у сенаторов имелось столько прочих обязанностей, что для кворума необходимо было присутствие всего 70 человек, а в голосовании обычно принимали участие около 180. Хотя срок службы сенатора составлял всего год, многих выбирали в сенат снова и снова, что обеспечивало преемственность и служило залогом того, что решения принимаются информированными и опытными людьми.

Свобода дискуссий в сенате стимулировала красноречие. В людях, с детства благоговевших перед речами Цицерона, венецианский сенат вызывал восхищение и как пример республиканского духа, и как гарантия того, что важные вопросы будут решаться взвешенно. Каждый сенатор имел неограниченное право говорить, если он не отвлекался на второстепенные вопросы. И даже если он отвлекался, призвать его к порядку мог только дож, а дож не мог действенно повлиять на сенаторов, если его не поддерживали советники и государственные поверенные или главы Совета десяти. Однако законы нельзя было принимать при пустых скамьях. После начала заседания без официального разрешения из зала могли выходить только сенаторы старше 70 лет. Разговоры в кулуарах были запрещены, но долгие разглагольствования ораторов вызывали недовольство присутствующих, они шаркали ногами и кашляли. Часто заседания затягивались до темноты, зал приходилось освещать свечами. Иногда заседания прерывались предложениями об «отсрочке», то есть переносе на другой день.

Хотя иногда чрезмерно продолжительные, сенатские дебаты, как правило, концентрировались на четко очерченных практических вопросах при помощи подробно описанных процедур. Перед обсуждением того или иного вопроса велась подготовительная работа. Для нее привлекали организационные комитеты. Сначала в роли такого комитета выступали дож и шесть его советников. Создав вместе с тремя главами Совета сорока орган, получивший название Синьория, они взяли на себя функции руководства сенатом, Большим советом и, в сущности, всем правительством. Однако у Синьории имелось столько других функций – административных, судебных и церемониальных, – что к началу XVI века сенат ввел должности шести «советников-старейшин», буквально «мудрецов» (Savii del Consiglio), которые вырабатывали повестку дня, готовили проекты резолюций и следили за их исполнением. Их называли также «главными старейшинами» (Savii Grandi). Для ведения Итальянских войн «главных старейшин» около 1430 года дополнили старейшинами по военным и материковым делам (Savii di Terra Ferma). К ним присоединили уже существовавший специальный комитет, состоявший из пяти советников по морским делам, который ведал морской торговлей, флотом и заморскими колониями, а также занимался выработкой морских законов. Эти три группы старейшин образовывали, вместе с Синьорией, своего рода Совет министров. Когда они собирались вместе, то назывались полной Коллегией. Кроме того, на таких совместных заседаниях часто присутствовал один из троих государственных поверенных, имевших право посещать любое заседание любого совета, ибо государственные поверенные теоретически должны были препятствовать превышению власти любым советом. В некоторых случаях они вынуждали полную Коллегию или Синьорию передавать вопрос на рассмотрение не сената, а Большого совета.

Обычно повестка дня начиналась с утренней встречи полной Коллегии. Председательствовал на ней дож, а за исполнением повестки следили главные старейшины. В числе прочего, на утреннем заседании читали присланные дипломатами депеши, давали аудиенцию иностранным посланникам и делегациям подчиненных городов, заслушивали отчеты чиновников и решали, какие вопросы рассмотреть на послеобеденном заседании сената, если таковое намечалось. Как только становились ясны следующие шаги, члены Синьории удалялись, предоставляя старейшинам вырабатывать предложения или контрпредложения, которые затем представлялись вниманию сената. Сенату не представляли предложений, не получивших вначале одобрения полной Коллегии. Многие члены сената, даже не имевшие права голоса, могли вносить предложения, имевшие отношение к их повседневной работе, которые, впрочем, также нуждались в одобрении Коллегии.

В различных международных и финансовых вопросах Синьория могла представлять предложения Совету десяти в обход сената. В XVI веке так поступали все чаще, когда, в связи с нарушением равновесия сил, важны были быстрота и секретность, особенно в годы войны с Камбрейской лигой. Доказав свою дееспособность в качестве особого суда по выявлению предателей в делах Марино Фальера и Карманьолы, Совет десяти все шире применял власть в экстренных случаях и в делах государственной важности. Совет десяти стал поборником аристократических или даже олигархических приемов против того, что считалось подрывной деятельностью. В подобных случаях ведущая роль отводилась трем главам Совета десяти, а протокол заседания вели их секретари. Они же следили за соблюдением повестки дня. Кроме того, Совет десяти занимался и местными задачами, в том числе банкротством банков, обеспечивая закон и порядок. Более спорной была степень его полномочий в финансовых вопросах и переговорах с иностранными державами.

Позже Совет десяти стали считать оплотом небольшой группы, олигархии внутри аристократии в противовес сенату, где представительство было шире. Впрочем, конфликты Совета десяти и сената происходили редко, так как обоими органами обычно управляли одни и те же люди. Совет десяти, как уже объяснялось, никогда не действовал в одиночку. Обычно в заседаниях принимали участие 17 человек, наделенных правом голоса, в том числе дож и его советники. На заседаниях присутствовал и один из государственных поверенных; если ему казалось, что Совет превышает свои полномочия или отступает от законов, он мог передать дело на рассмотрение Большого совета. Для принятия важных решений дополнительно приглашались 15–20 сенаторов. При обсуждении международных дел требовалось присутствие «главных старейшин». В результате решения Совета десяти и сената инициировались теми же руководящими органами. В этом смысле противоречий между ними не было. Однако Совет десяти принимал бразды правления в годы войны, когда требовались быстрота и секретность, в частности при смене союзников. Ответственные руководители, принимавшие решения по важным вопросам, также нуждались в одобрении Совета десяти, особенно если речь шла о непопулярных мерах, которые вряд ли одобрил бы сенат. Например, чтобы заключить мир с турками в 1540 году, Совет десяти организовал переговоры об условиях, которые сенат первоначально не одобрил, но впоследствии вынужден был принять.

Руководителей, которые составляли фактическое правительство Сиятельнейшей республики, было шестнадцать: дож, советники дожа, главные старейшины и главы Совета десяти. Они составляли так называемый «внутренний круг». Остальные члены Совета десяти, старейшины по военно-морским и материковым делам, три главы Совета сорока и трое государственных поверенных располагались на краю «внутреннего круга». Кроме того, туда входили около 40 действующих послов и полководцев, выполнявших важные задания за пределами города. Представителей «внутреннего круга» нельзя было повторно избирать на ту же должность сразу по окончании срока их службы. Каждый советник дожа, главный старейшина или глава Совета десяти по окончании срока службы обязан был взять «отпуск», обычно одно– или двухгодичный, прежде чем снова занимать тот же пост. Но человек, который в течение года служил советником дожа, часто еще до конца следующего года становился главным старейшиной, а затем попадал в Совет десяти и даже становился одним из его глав. Сроки службы ни на одном посту не превышали полутора лет. Посты чередовались: члены «внутреннего круга» то и дело покидали его, но через несколько месяцев возвращались, получив другой, не менее важный пост. Когда нечто подобное происходит в современной Италии, где часто сменяется кабинет министров, происходящее пренебрежительно называют «перетасовкой». В Венецианской республике подобные действия не вызывали правительственных кризисов; все было именно так запланировано, чтобы избежать сосредоточения власти в руках отдельных личностей и вместе с тем сохранять ответственные посты в опытных руках.

Точку зрения венецианцев на работу правительства около 1520 года изложил Гаспаро Контарини, который и сам служит ярким примером венецианского государственного деятеля. Гаспаро был потомком дожа, при котором одержали победу в войне за Кьоджу. Предки и талант красноречия, позволившие Гаспаро Контарини стать хорошим послом, позволили ему сделать стремительную карьеру. Правда, начал он сравнительно поздно, так как в юности посвятил себя литературе и богословию. Он входил в группу религиозных аристократов, которых отвлекло от ученых занятий в Падуе поражение 1509 года. Подобно многим представителям своего поколения и поколения Лютера, Гаспаро задавался вопросом, как следует жить, дабы заслужить вечное спасение. Двое его ближайших друзей решили для себя этот вопрос, став монахами; они призывали Гаспаро последовать их примеру. Решив, что спасение не требует ухода от мира, Гаспаро вел активную жизнь, служа своей семье и преумножая ее богатства. В 36 лет его назначили магистратом, он занимался межеванием и осушением земель в долине По. Затем, в 1520 году, он отправился посланником к молодому императору Карлу V в Вормс и добился его уважения. По возвращении Гаспаро попал на край «внутреннего круга» венецианского правительства, став старейшиной по военным и материковым делам. После еще одного блестящего посольства, на сей раз в Риме, он вошел в центр «внутреннего круга» и по очереди становился великим старейшиной, главой Совета десяти, советником дожа. Затем его, по выражению одного пожилого сенатора, «украл» папа римский, лишив Венецию утонченнейшего аристократа и сделав его кардиналом. Став духовным лицом, Гаспаро Контарини уже не мог занимать государственные посты в Венецианской республике. Папа привлекал его к участию в переговорах, которые могли придать мирный оборот Реформации. Международная репутация государственного и церковного деятеля снискала Контарини высочайшую оценку.

Трактат Гаспаро Контарини начинается размышлениями о том, какая форма правления является идеальной. От Аристотеля и других античных авторов он узнал о преимуществах смешанной формы правления, содержавшей в себе элементы монархии: нечто от правления «меньшинством» и нечто от правления «большинством». Считая Венецианскую республику близкой к совершенству, так как она сохраняла свободу дольше всех античных полисов, даже дольше Рима, Контарини описал венецианскую систему взаимодействующих советов как гармоничное сочетание всех трех форм правления. В соответствии с его точкой зрения Большой совет представлял «большинство», которое Контарини называет также народной стихией и общностью граждан (правда, к гражданам он причислял лишь тех, кого мы называем знатью). Он ощущал потребность в немногих словах оправдать исключение из числа граждан простолюдинов, то есть отстранение их от участия в верховной власти; тогда такая практика была повсеместной. Еще в нескольких словах Контарини отстаивал принцип, который считал исключительно венецианским, о том, что аристократия (то есть гражданство) может быть основана только на праве рождения и не зависит от благосостояния. В массе своей граждане, ограниченные таким образом сенатом и Советом десяти, по мнению Контарини, и составляют «меньшинство», которое заслуживает большей власти благодаря своим способностям, своим владениям и полученной подготовке, в то время как дож предоставляет Венеции преимущества монархии, однако без ее недостатков. Контарини, написавший свой трактат в то время, когда Венеция, перенесшая Итальянские войны и сохранившая практически в неприкосновенности свои материковые владения, производила сильное впечатление на современников, предложил в качестве объяснения величия родного города именно гармоничное сочетание различных форм государственной власти «посредством чудесной добродетели и мудрости наших предков». Многие иностранцы, в том числе флорентийцы, с восхищением относились к государственному устройству Венеции.

Практическая политика

Когда дурные средства обузданы,

Правители ж за добродетель избраны…

Сонет из предисловия к лондонскому (1599) изданию трактата Контарини «О магистратах и устройстве Венецианской республики»

В идеальном республиканском правительстве на высокие должности выбирали за заслуги перед обществом, например за успешно проведенные мирные переговоры или предложенные поправки к законам. Коррупция, как подчеркивал Макиавелли, анализируя правление Медичи во Флоренции, приводит во власть людей, которые служат частным интересам своих сторонников – возможно, помогая тем уклониться от уплаты налогов, – а иногда продают выгодные правительственные посты. Венецианцы не были невосприимчивы к такого рода веяниям; наоборот, коррупция постоянно бросала тень на идеалы добродетели.

Современные политологи подчеркивают важность первичных выборов. При изучении изнанки венецианской политической жизни следует рассматривать подробности не только самих выборов, но и выдвижения кандидатов на те или иные посты. Хотя теоретически на ту или иную должность следовало выбирать определенных людей и никто не имел права вести избирательную кампанию, на практике мест в правительстве усиленно добивались, причем методами, которые часто взывали к личной корысти выборщиков. На несколько самых важных постов кандидатов и выдвигал, и избирал сенат при помощи довольно простой процедуры, называемой «скрутинио», то есть «подсчет голосов». Каждый сенатор называл предпочтительного кандидата на должность; затем все сенаторы голосовали за или против всех кандидатов по списку. Характерной особенностью «выборов по-венециански» была именно возможность голосовать против того или иного кандидата напрямую. На практике не исключалась возможность, что все кандидаты наберут больше голосов против, чем за. Согласно процедуре «скрутинио», после того как все сенаторы проголосовали за всех кандидатов, избранным считался тот, кто набрал больше всех голосов за, но только если он набирал больше голосов за, чем против.

Так попадали на свои посты старейшины, посланники и многие другие; при выборах на отдельные посты, требовавшие больших расходов, например в некоторые посольства, разработали особую процедуру. На такие посты часто производились назначения с целью избавиться от неудобных соперников. Если кандидат отказывался от должности, его ждал не только штраф, но и потеря популярность из-за отказа взвалить ответственность на себя. Если кандидат соглашался, его противники надеялись, что он потерпит неудачу. По крайней мере, на какое-то время неудобный соперник удалялся из города и не участвовал в принятии важных решений. Как правило, после имени кандидата называли и того, кто выдвигает его на должность, – они несли ответственность в том случае, если их номинант нарушал доверие. Правда, на непопулярные посты принято было выдвигать кандидатов анонимно, дабы выдвинувшие не стали потом жертвами их мести.

Выборы на большинство должностей происходили на Большом совете, который выбирал среди нескольких кандидатов с помощью ряда процедур. Некоторых назначали сверху, то есть их предлагали Синьория или сенат. Они представляли, по словам Контарини, «самых благородных из граждан», то есть «меньшинство». Других предлагали снизу, комитетами, выбираемыми по жребию из состава членов Большого совета. Жребий усиливал роль «большинства». Это Контарини называл «доступностью» (мы бы в соответствующем случае говорили о «демократической процедуре»), ибо она подразумевала, что мнение одного гражданина так же ценно, как мнение другого. «Доступность» позволяла рядовым членам Большого совета шанс доказать свою значимость.

Состав отборочных комитетов, составлявших суть «доступности» венецианского государственного устройства, занимал много времени и внимания. Обычно Большой совет собирался каждое воскресенье; его заседания напоминали лотерею, в которой каждый мог вытянуть выигрышный билет для себя или друга. Должности на выбор объявлялись заранее глашатаями на площадях Риальто и Сан-Марко. Позже стали расклеивать напечатанные листовки. Весь день проходил в баллотировке. Голосовали маленькими шарами. Большинство из них были посеребренными, но некоторое количество были позолоченными. Чтобы определить членство в отборочных комитетах – обычно их было четыре, – все члены Большого совета по одному вставали с длинных скамей, на которых они сидели, и проходили на возвышение, где рядом с дожем и его советниками стояли урны с баллотировочными шарами. Благодаря высоте и форме урн невозможно было увидеть, кто какой шар вытянул – серебряный или позолоченный. Если член Большого совета вытягивал позолоченный шар, он оставался на возвышении и входил в отборочный комитет после того, как показывал шар советнику дожа, который рассматривал тайную пометку на шаре, дабы убедиться, что шар действительно вытянули из урны в этот день и что перед ним не фальшивка, которую принес с собой желающий войти в отборочный комитет. На всех стадиях выборов в Венеции предусматривались меры против обмана – вот доказательство того, что конкуренция среди кандидатов была очень высока.

Счастливчики, вошедшие в отборочные комитеты, занимали места на возвышении лицом к дожу и спиной к собранию, чтобы невозможно было обмениваться знаками с теми, кто жаждал быть избранным. Количество членов отборочных комитетов по жребию сокращали до тридцати шести. Далее их делили на четыре комитета, каждый из которых немедленно удалялся в отдельную комнату. Там снова тянули жребий, который определял, кто из членов комитета будет первым выдвигать кандидата на первую освободившуюся должность. В большинстве случаев первая номинация одобрялась другими членами комитета, желавшими, чтобы коллеги, в свою очередь, одобрили их выдвиженцев. Член отборочного комитета имел право предложить свою кандидатуру или поменяться местами с другими своими коллегами. После того как четыре отборочных комитета возвращались в зал заседаний, все члены Большого совета приступали к голосованию по каждой выдвинутой кандидатуре. Иногда всех кандидатов отклоняли. Присутствие на заседаниях Большого совета, наверное, было интереснее, чем в наши дни, потому что у членов Совета была возможность забаллотировать всех.

Никому не запрещалось выдвигать своих родственников, но в одном отборочном комитете нельзя было находиться двум представителям одной семьи. Когда же Большой совет голосовал за того или иного кандидата, он и его родственники должны были покинуть зал.

Тайное голосование по предложенным кандидатурам велось при помощи ящиков для голосования с двумя отделениями: белое отделение – для голосов за и зеленое – для голосов против. Ящики были сконструированы таким образом, что никто не видел, в какое отделение выборщик опускает свой шар. Поскольку свинцовые шары грохотали и звук мог указать, в какое отделение их опустили, шары заменили лоскутами материи. Соблюдение тайны было тем более необходимым, что многие голосовали против. Благодаря процедуре тайного голосования забаллотированные потом не могли срывать злость на тех, кто их не поддержал. Любое открытое волеизъявление сурово наказывалось. Кроме того, баллотировка проходила в тот же день, что и выдвижение кандидатов, чтобы исключить возможность привлечь голоса за ночь.

Во многих случаях в дополнение к выдвижению «снизу», то есть отборочными комитетами, существовало и выдвижение «сверху». Некоторых кандидатов предлагала Синьория, но самым весомым считалось выдвижение, сделанное сенатом с помощью процедуры «скрутинио». Например, при каждых выборах советника дожа четырех кандидатов предлагали отборочные комитеты Большого совета, а одного – сенат. Кандидат, обладавший такой мощной поддержкой, побеждал почти всегда, но в некоторых случаях победитель значился вторым или третьим в сенатском списке.

Так как кандидаты, предложенные «сверху», имели больше шансов победить, их количество приходилось сокращать, если аристократам в целом казалось, что их участие оказывает влияние на конечный результат. Чтобы придать выдвиженцам Большого совета больший вес, права Синьории и сената на выдвижение были урезаны. В 1500 году советник дожа Антонио Трон, известный реформатор, призвал своих коллег по Синьории отказаться от права выдвигать кандидатов. Они заранее договорились, что будут выбирать кандидатов по очереди. Многие выдвигали своих родственников; поговаривали и о продаже выгодных мест за деньги. Лишая себя права предлагать кандидатов, советники дожа освобождали себя от такого рода давления. Возможно, их опыт предвосхищал слова американского президента, который через несколько сотен лет сказал, что при распределении государственных должностей за услуги после каждого сделанного им назначения он наживает «десять врагов и одного неблагодарного человека».

То же стремление избежать ходатайств тех, кто хотел попасть на ту или иную должность, подвигло некоторых сенаторов ограничить и возможности сената при выдвижении кандидатов, но процедура «скрутинио» в сенате зарекомендовала себя с наилучшей стороны. С ее помощью на важные посты попадали самые достойные. Даже после того, как Большой совет принял закон о том, что только его комитеты могут выдвигать кандидатов на должности командиров галер, sopracomiti, сенат, а в экстренных случаях Совет десяти по-прежнему предлагали кандидатуры на эти должности, хотя выдвиженцев наделяли другим титулом (governatore – губернатор или управляющий). А при выборах на самые важные посты, например на пост советника дожа или главного капитана, право сената выдвигать кандидатуры никем не оспаривалось, а его поддержка, как правило, обеспечивала победу на выборах.

Сокращение количества постов, на которые могли выдвигать кандидатов Синьория и сенат, должно было противодействовать стремлению к олигархии. Выдвижение кандидатов только Большим советом ослабило бы руководство «внутреннего круга», если бы при выдвижении и баллотировке не было коррупции. Но случаи коррупции в пользу олигархии описаны в нескольких дневниках того времени. Один дневник вел уже упоминавшийся купец и банкир Джироламо Приули, который неоднократно выражал презрение бизнесмена к «политиканам». Сам он, по его словам, не занимал никаких постов, потому что не хотел кланяться, унижаться, вымаливать милости и торговаться с теми, кто домогается мест в правительстве. Более полный отчет об интригах и кознях на выборах предоставлен Марино Сануто, человеком, который принимал в выборах некоторое участие. Он не разделял ни презрения Приули к «политиканам», ни стремления последнего приписывать все несчастья, выпавшие на долю Венеции, влиянию звезд или грехам ее жителей. Сануто был практичным и опытным политиком. Подобно Гаспаро Контарини, он обладал обширными семейными связями, получил широкое общее образование и перед тем, как поступил на государственную службу, прославился благодаря своим научным изысканиям. Найдя историю, составленную гуманистом Сабеллико, слишком отрывочной и поверхностной, Сануто написал труд «Жизнь дожей», основанный на архивных материалах, а также изучении старых законов и писем. Всю жизнь Сануто жадно охотился за фактами, за подробностями. Он собрал библиотеку, которая славилась не только своими книгами и рукописями (их насчитывалось несколько тысяч), но и картами.

Кроме того, Сануто день за днем записывал все, что происходило в Венеции. Пожары, убийства, лекции, свадьбы, концерты, банкротства, списки груза и рыночные сводки, а также полученные депеши, визиты государственных деятелей, заседания совета и политические скандалы – все он заносил в дневники, которые составили 58 больших томов. Он начал вести дневник, надеясь, что получит основу для написания истории своего времени. Его гордость была смертельно уязвлена, когда через двадцать с лишним лет после начала его труда официальным историком назначили не его, а Пьетро Бембо, потому что Бембо лучше излагал свои мысли на латыни. Сануто отправили на пенсию и приказали предоставить его заметки, то есть дневники, Бембо. Ему пришлось согласиться.

Даже в те 38 лет, когда Сануто вел эквивалент ежедневной газеты, он находил в себе силы заниматься политикой, и его карьера оказалась по-своему такой же значимой, как карьера Гаспаро Контарини. Сануто начал с довольно значимого поста начальника ночной стражи; вскоре он пошел на повышение и стал старейшиной по морским делам. Через 20 лет Контарини назовет этот пост важнейшим – до тех пор, пока интересы Венеции будут связаны с морем. Позже старейшинами по морским делам стали назначать молодых людей перед тем, как они попадали на более ответственные должности, например старейшин по материковым делам. Хотя Сануто не выходил в море, в возрасте около 30 лет он несколько раз занимал пост старейшины по морским делам. Он трудился усердно и плодотворно, собирая флот перед битвой при Зонкьо в 1499 году. Один срок Сануто пробыл казначеем в Вероне, затем, когда он разменял пятый десяток, его снова выбрали старейшиной по морским делам. Несколько раз его выдвигали на более важные посты, такие как государственный поверенный. Один раз Сануто выдвинул себя сам, когда получил такую возможность, но чаще его кандидатуру выдвигали родственники. Однажды он особенно возмутился, когда его близкий родственник вытащил позолоченный шар и мог выдвинуть Марино Сануто, однако не сделал этого. Ни разу ему не удалось проникнуть даже на край «внутреннего круга». Он унаследовал достаточно, чтобы жить безбедно, но его денег не хватало для того, чтобы, подобно многим, проложить себе путь наверх. На несколько лет он пробился в сенат; он сравнительно часто выступал с речами как там, так и на Большом совете. Свои речи сам Сануто называет красноречивыми; во всяком случае, во время его выступлений «никто не кашлял». Однако его не любили те, кто находился у власти. Когда его выдвинули на выгодную и хорошо оплачиваемую должность инспектора («синдико»), предполагавшую трехлетнюю поездку по венецианским колониям, он счел назначение кознями одного из своих врагов. Марино Сануто хотел остаться в Венеции, вести дневник, произносить речи в сенате и призывать собратьев-аристократов соблюдать законы.

Видимо, Сануто недоставало не только красноречия, прославившего Гаспаро Контарини и Пьетро Бембо, но и политического такта. Он был сторонником строгого соблюдения законов и говорил, что думал, невзирая на лица, а в нескольких случаях, как он признавался в своем дневнике, даже когда бывал не прав. «Совесть побуждала меня говорить, – писал он, – ибо Господь дал мне хороший голос, крепкую память и многие знания после многолетнего изучения отчетов правительства. Мне казалось, что я погрешу против себя, если не выскажу своего мнения по обсуждаемому вопросу». Он завидовал успеху более состоятельных или более дипломатичных коллег и с горечью писал о неудачной попытке стать государственным поверенным или получить постоянное место в сенате. Ему, ученому и политику, было горько оттого, что его знания и преданность не оценили по достоинству.

Сануто пишет о том, какое давление оказывалось на членов Большого совета после того, как власть Синьории и сената выдвигать кандидатов была ограничена. Давление усилилось из-за финансовых тягот, которые принесла с собой война в 1509–1516 годах. С одной стороны, высокие налоги побуждали многих искать выгодные должности и заискивать перед теми, кто занимал высокие посты. С другой стороны, правительство не гнушалось никакими средствами в желании собрать побольше денег. Одобренным кандидатам, которые вносили 2 тысячи дукатов, Совет десяти даровал титул и тогу сенатора и пропуск в этот орган власти, хотя и без права голоса. Более мелкие должности продавались. Дож красноречиво призывал всех держателей должностей давать правительству взаймы деньги или дарить подарки. Суммы, предлагавшиеся в качестве займов или подарков, оглашались на Большом совете. Аристократы начали называть суммы пожертвований перед тем, как их имена проходили процедуру голосования. В одном случае Сануто внес 500 дукатов, «найденные бог знает где», чтобы получить место в сенате. В другой раз он лишился нескольких желанных постов, когда соперники внесли больше, чем позволяли его возможности. При таких условиях отклонили закон, который требовал от выборщиков дать клятву, что их не подкупили: говорили, что аристократы, давшие такую клятву, рискуют спасением души. Конечно, не всегда на ту или иную должность выбирали тех, кто внес самое большое пожертвование; Сануто упоминает несколько случаев, когда такие подарки или пожертвования отклоняли. Он назвал эти случаи опасными проявлениями неблагодарности, которые затрудняли сбор средств в будущем. Но когда предлагался откровенный торг за какой-либо важный пост, Сануто произносил длинную речь против такой практики и испытывал удовлетворение, если торг проваливался.

Как только Венеция вернула себе большую часть материковых владений, торговля должностями прекратилась. Большой совет принял новые законы против предвыборной агитации. Специальные служащие, называемые цензорами, призваны были следить за подобными случаями. Их деятельность увенчалась успехом, но только на время, и через четыре года должность цензора была упразднена. Правда, ее воссоздали в 1524 году, и Совет десяти принял новые законы против привлечения голосов, но эти законы так откровенно нарушались, что применяли их просто для того, чтобы затемнить различия между законной и незаконной предвыборной агитацией. Так, запрещался любой вид политических объединений, однако покупка голосов продолжалась. В октябре 1530 года Сануто с горечью жаловался: «Голоса покупают за деньги. Все об этом знают; очевидно, на сколько-нибудь важный пост невозможно попасть, если не раздавать деньги группе обедневших аристократов до выдвижения и после выборов. Господи, помоги нашей бедной республике, чтобы не осуществилось предсказание: продажный город быстро погибнет. Те, кто находятся у власти, ничем не препятствуют такой практике, а особенно тем, кто получает почести за деньги. Но бедных можно простить, ибо бедняки не в силах поступать по-другому. Пусть Бог, который всеми руководит, позаботится о них; в противном случае я предвижу много зла».

К «лакомым кусочкам», которые можно было получить благодаря политике, относились церковные привилегии. Хотя нельзя было совмещать церковные и государственные посты, отдельные политики способствовали росту престижа и благосостояния своей семьи, добившись сана епископа для брата, сына или племянника. Официальное назначение, разумеется, делал папа римский, но сенат, имитируя современных монархов, предлагал папам кандидатов на тот или иной пост. Если какой-либо венецианец принимал епархию на территории Венеции вопреки воле сената, сенат накладывал наказание не только на него самого, но и на его семью. Многие влиятельные члены сената добивались церковных постов для своих родных своими заслугами, например успешным посольством или губернаторством. У них имелись и средства, с помощью которых такой пост, однажды полученный, можно было оставить в семье.

Не такими ценными считались посты, обладателям которых выплачивали большое жалованье. К ним стремились аристократы со скромными средствами. Им приходилось заискивать перед государственными деятелями, которые могли проголосовать в их пользу. Такая форма коррупции, так же как и менее откровенное взяточничество, способствовала концентрации власти в руках меньшинства.

Богатство отбрасывает мрачную тень на борьбу за почести в кругу венецианской аристократии. Его разлагающей силе не было места среди идеалов Контарини. С другой стороны, государственная служба считалась важным козырем при выборе правителей. Внушительное богатство ряда семей и доброе имя, завоеванное на государственной службе, хотя не многие могли похвастать и тем и другим, обладали первостепенной важностью при выдвижении и выборах. Даже назначения, сделанные отборочными комитетами, часто вели к сосредоточению власти в руках олигархов-аристократов.

Сильными были и противоположные течения, они подтверждали нарисованную Контарини картину государственного устройства Венеции как сочетание различных элементов. Существовали реальные различия в интересах и чувствах в общей массе аристократии, собранной в Большом совете, и потенциальной олигархии, группы, состоявшей примерно из сотни человек, членов 20–30 семей, которые издавна занимали и продолжали занимать посты во «внутреннем круге». Оба элемента влияли на политику и стиль государственного управления.

Большой совет демонстрировал свое влияние через вотум недоверия. Так, он мог отклонить кандидатуры тех, кого выдвигали в сенатскую «зонту». Шанс предоставлялся ежегодно в последний день ноября, когда проходило голосование за 60 дополнительных сенаторов. Обычные сенаторы, например члены Совета сорока и Совета десяти, избирались по нескольку человек за раз; их кандидатуры предлагались отборочными комитетами в течение лета. Затем имена сенаторов, чей срок службы подходил к концу, сводили в список, где обычно насчитывалось около 120 человек, и Большой совет целый день голосовал за внесенных в этот список. У сенаторов не было обязательного «отпуска» между назначениями; обычно одних и тех же выбирали снова и снова, но только не в те годы, когда Венеция терпела военные поражения! В 1500 и 1509 годах Приули и Сануто сочли результаты выборов эквивалентными отставке правительства. В состав сената не переизбрали тех, кто входил во «внутренний круг», так как их сочли виновниками недавних поражений. Не выбрали и родственников тех флотских командиров, которых обвиняли в трусости во время битвы при Зонкьо. В 1500 году в сенат попали те, чьи близкие хорошо зарекомендовали себя в бою, хотя у них почти не было опыта и они лично ничем не прославились.

Такой мятеж в Большом совете мог ослабить даже сплоченный «внутренний круг». Как правило, «внутренний круг» сплоченным не был; в него входили люди умные, самостоятельно мыслящие, которые придерживались различных взглядов. Иногда их отношения осложнялись соперничеством и личной неприязнью. Их конфликты, как правило, разбирались сенатом, но окончательные решения выносил Большой совет. Хотя Контарини и не осуждал этой роли, он опасался усиления элемента «доступности». В самом деле, существовала опасность, что Венецианская республика ослабеет из-за потакания желаниям общей массы аристократов, которая требовала понижения налогов и хорошо оплачиваемых постов, в том числе синекур. Существовала также опасность, что члены «внутреннего круга», к которому принадлежал и Контарини, будут руководствоваться лишь собственными интересами. Против обеих угроз действовало убеждение, которое разделяли Контарини и Сануто: почести надо зарабатывать службой на благо всего сообщества.

Администрация и дожи

Достижения и неудачи венецианской системы правления зависели от тех, кого выбирали баллотировкой в сенате и на Большом совете. К достижениям правительства следует отнести украшение города и, несмотря на ошибки и противоречия, поддержание в рабочем состоянии лагуны и портов. Во многих сферах местного управления, например в здравоохранении и борьбе с распространением чумы, Сиятельнейшая почти повсеместно считалась образцом. Наместники, которых Венеция посылала вершить суд и собирать налоги в подчиненных городах, также пользовались хорошей репутацией по сравнению с другими правителями того времени, хотя стандарты тогда были не слишком высоки. Тем, кто попадал в морскую администрацию, гораздо лучше удавалось строить необходимые военные корабли, чем комплектовать их нужным количеством людей.

Особенно славилась дипломатическая служба Сиятельнейшей. Раньше, чем любое другое государство, кроме Милана, Венеция начала посылать ко дворам иностранных монархов постоянных послов, которые оперативно информировали сенат и Совет десяти о происходящих в той или иной стране событиях. По возвращении они выступали в сенате с подробным докладом, в котором касались правителей, ресурсов и политики тех стран, где они служили. Иногда их доклады оказывались слишком длинными для одного заседания, и их приходилось переносить на следующее, однако выслушивали послов с большим вниманием, ибо многие сенаторы в прошлом сами были послами или надеялись ими стать. Более того, вернувшийся посол, если он служил в важном месте, например в Риме, возможно, уже был одним из «старейшин» и мог надеяться до конца жизни оставаться на каком-либо ответственном посту, если получал одобрение сенаторов, заслушавших его доклад.

Управление с помощью выборных служащих препятствовало образованию в Венеции бюрократических структур вроде тех, которые заводили у себя монархи эпохи Возрождения. Краткие сроки службы, редко превышавшие четыре года, не давали аристократам на должности приобретать прочные бюрократические интересы или узкоспециализированный опыт. Эти особенности проявлялись в венецианском правительстве, как в хорошем, так и в плохом смысле, только через служащих низшего ранга: секретарей, нотариусов и счетоводов. Их должности были постоянными. Они стремились изучить все тонкости администрирования. Например, главный бухгалтер Зернового ведомства или Арсенала разбирался в работе своего ведомства лучше, чем его начальники-аристократы. Более того, некоторые должности для аристократов представляли собой чистые синекуры; они приносили жалованье и требовали мало внимания, хотя это не относилось ни к Зерновому ведомству, ни к Арсеналу, где руководители часто подвергались сильному давлению, так как должны были удовлетворить требованиям, выдвигаемым правящими советами.

Высший ранг секретарских постов приберегали для «урожденных граждан». Они не меньше аристократов гордились своим статусом; детей «урожденные» регистрировали в особой «Серебряной книге», подобно тому как аристократы вносили своих детей в «Золотую книгу». Во главе канцелярии стоял великий канцлер, который на церемониальных процессиях шел впереди почти всех сановников, даже важных аристократов. Подобно дожу и прокураторам Сан-Марко, великий канцлер находился на своем посту пожизненно. Весь класс «урожденных» мог гордиться высшими почестями, дарованными их представителю, великому канцлеру. Секретари, подчиненные великого канцлера, готовили документы к заседаниям Совета десяти, Коллегии и сената. Этих доверенных секретарей, сочетавших знания и ловкость с умением держаться незаметно, иногда посылали с дипломатическими миссиями.

Такие деликатные посты никогда не предоставлялись за деньги, в отличие от менее значимых, которые активно распродавались во время финансового кризиса 1510 года. От кандидатов на тот или иной пост требовали платить суммы, в восемь-десять раз превышающие их жалованье. За это они приобретали пожизненное право на работу, а также право передать пост своему сыну или наследнику. Если тот, кто занимал должность, не покупал места, пост передавали очередному кандидату, внесшему больше денег. Подобные продажи считались в Европе того времени обычным делом. Они приносили двойную пользу: позволяли правительству получить деньги и становились заслоном от распределения государственных должностей за услуги. Возможно, соискатели также радовались тому, что им нужно внести требуемую сумму, а не оказывать услуги потенциальным покровителям, на чью добрую волю им пришлось бы рассчитывать.

Хотя секретари и функционеры рангом ниже в Венеции составляли основу бюрократии, централизованно ими управлял лишь сменяемый орган избираемых аристократов, где практически исключалось недобросовестное ведение дел. Банкир Приули писал в своем дневнике, что аристократы терпимо относятся к промахам друг друга, чтобы не нажить врагов, которые проголосуют против них на выборах, однако есть и такие, которые стремятся пролезть наверх, во всеуслышание критикуя недостатки других. И все же в те годы почти не было критериев, помимо доброго имени, по которым можно было судить хорошую работу, и координация действий немногочисленных аристократов, которые каждые несколько лет сменяли друг друга на разных должностях, зависела в первую очередь от их общего настроя. Главным механизмом обычной координации был надзор межведомственных комитетов, в которых «внутренний круг» был представлен одним или двумя старейшинами или советником дожа. Эти старейшины, советники, а также главы Совета десяти, в свою очередь, занимали высшие административные посты, подчиненные дожу, но им недоставало абсолютной бюрократической власти. Им не подчинялись никакие министерства, им придавали лишь по нескольку секретарей из канцелярии дожа. Они не имели полномочий на то, чтобы отзывать губернаторов, флотоводцев или других чиновников, которым они передавали приказы сената. Справедливость их суждений и разница между ними определялась большинством голосов в сенате или Совете десяти, которые таким образом напрямую осуществляли многие исполнительные функции.

Утверждая, что дожи дают Венеции преимущества монархии без ее недостатков, Контарини, судя по всему, принимал желаемое за действительное. Он совершенно справедливо подчеркивал, что дож служит объединяющим началом для всей системы управления. Но, даже если дожа поддерживали его советники, ему недоставало властных полномочий для того, чтобы назначать или увольнять подчиненных, которые превратили бы его в успешного главу исполнительной власти.

Хотя дожи не обладали всей полнотой исполнительной власти, они часто становились политическими лидерами, хотя полагались на силу убеждения, а не командных методов руководства. В Синьории дож обладал преимуществом не только по статусу, но и по практическим соображениям. Только он занимал свой пост пожизненно, в то время как другие члены «внутреннего круга» постоянно сменяли друг друга. Советник дожа служил в Синьории всего восемь месяцев. Дож стоял в центре «внутреннего круга», председательствовал на заседаниях высших советов и имел право на самостоятельные действия. Дожем почти всегда становился человек, которого ранее избирали прокуратором Сан-Марко. Этот почетный пост получали по результатам прямого голосования большинства на Большом совете после оживленной предвыборной борьбы, которая привлекала рекордное количество избирателей. Например, в 1510 году число голосовавших равнялось 1671 человеку. Таким образом, дож добивался своего поста при поддержке не только большинства в комитете, состоящем из 41 выборщика, но и большинства представителей знати в целом. Многие годы перед тем, как стать дожем, кандидат служил на различных постах во «внутреннем кругу». В 1509 году, после того как многих опытных сенаторов не переизбрали на свои должности, Приули находил утешение в том, что у власти остается хотя бы один опытный человек – дож. Как видно, Приули критиковал не только политиков во власти, он критиковал и их смещение! Хотя дож не обладал личной властью, сравнимой с оказываемыми ему почестями, от него ожидали, что он будет истинным лидером.

В начале XV века и время от времени в последующие годы такие ожидания оправдывались. Франческо Фоскари был безусловным лидером, который формулировал и проводил политику, способствовавшую территориальным приобретениям в Ломбардии. До тех пор пока его действия приносили успех, он одерживал верх даже над такими соперниками, как морской герой Пьетро Лоредан, победитель турок и генуэзцев. Однако агрессивная политика Фоскари возбуждала и ненависть, которая проявилась, когда Франческо Сфорца остановил венецианскую экспансию в Ломбардии, военные налоги стали тяжким бременем. Кроме того, плохое поведение одного из сыновей также бросило тень на дожа. Проведя на службе почти тридцать пять лет, гордый, властный Франческо Фоскари был в 1457 году смещен на голосовании советников дожа и Совета десяти, возглавляемого Лореданом.

Почти все восемь следующих дожей пробыли на своем посту всего по нескольку лет. Например, Пьетро Мочениго правил менее двух лет, с 1474 по 1476 год, в конце войны с турками, в которой он добился успеха как флотоводец. В конце века пятнадцатилетний срок Агостино Барбариго служил слабым отголоском правления Фоскари. Барбариго также был властным человеком и хорошим организатором. Перед выборами он считался популярным лидером победоносной партии, хотя перед смертью его проклинали за пороки и развращенность. Его выборам предшествовала борьба между «новыми семьями», к которой он принадлежал, и «старыми семьями», представители которых были дожами до 1382 года, но не всегда становились дожами после этой даты. Благодаря великодушию, проявленному по отношению к побежденному сопернику, он слегка смягчил досаду враждующей стороны и правил с внушительным достоинством, которое подчеркивала седая борода. При нем Антонио Риццо, резчик из Вероны, к которому дож благоволил, начал строительство восточного крыла Дворца дожей; в ответ Риццо поместил герб семьи Барбариго на стену дворца. После смерти Барбариго Риццо бежал, чтобы избежать судебного преследования за спекуляции. Перед смертью Агостино Барбариго был особенно непопулярен и из-за военных поражений, и из-за обвинений в алчности. Вдобавок к корректорам, которые перед выборами каждого нового дожа вносили изменения в текст присяги, назначили прокуроров, которые расследовали деятельность покойного дожа и взимали штрафы с его наследников. Они конфисковали несколько тысяч дукатов у зятя Барбариго, который ведал его финансами. Впоследствии такие прокуроры избирались регулярно, и ограничения, добавленные к присяге дожа корректорами, вынудили дожей действовать более продуманно.

Преемником Барбариго стал обходительный, гладко выбритый Леонардо Лоредан, пользовавшийся в 1501 году всеобщей любовью благодаря тому, что союз с Францией, сторонником которого он был, оказался успешным. Кроме того, все знали, что его родственник недавно пал смертью храбрых на войне с турками. Лоредан славился своим красноречием и здравым смыслом, но после поражения при Аньяделло его популярность рухнула. Марино Сануто пишет, что, получив дурные вести, дож притворился полумертвым, и сравнивает его подавленность с тем, как Фоскари поднимал боевой дух после поражения, придя на заседание Большого совета в самой пышной золотой мантии. Позже, в 1509 году, Лоредану в некоторых случаях удавалось проявлять руководящие качества, которых от него ждали. Когда на Большом совете с перевесом в 50 голосов (700 против при 650 за) не прошел закон о суровых мерах по взиманию военного налога на недвижимость, дож Лоредан взошел на трибуну и красноречиво напомнил о нуждах военного времени. Он сумел так настроить членов Большого совета, что те пересмотрели собственное решение и приняли закон 864 голосами за при 494 против.

Более других оказался способен оживить боевой дух венецианцев после Аньяделло Андреа Гритти. До 40 с лишним лет он торговал зерном в Константинополе; затем искусно вел переговоры с турками и добился благоприятного для Венеции мирного договора 1503 года. По возвращении в Венецию Андреа Гритти сразу попал во «внутренний круг». Как комиссар армии, он возглавил отвоевание и оборону Падуи. Позже, попав в плен к французам, он обратил неудачу в преимущество, добившись расположения французского короля. Помимо родного языка, он знал латынь, греческий, французский и турецкий. После недолгого правления преемника Лоредана, восьмидесятилетнего старика Антонио Гримани, дожем выбрали Гритти, которому тогда исполнилось 68 лет. Он стал дожем, несмотря на возражения противников, которые ставили ему в вину вспыльчивость и неразборчивость в связях: все знали, что он нажил в Константинополе четверых незаконных сыновей. Один из них пользовался большой благосклонностью при турецком дворе, так как был поставщиком армии. Андреа Гритти был высокомерен и слишком властен и потому не пользовался особой любовью, хотя и искал популярности, продавая пшеницу по низким ценам. Поскольку в те годы повсюду в Европе зарождалась абсолютная монархия, некоторые венецианцы боялись, что Гритти станет тираном. Наверное, такой точки зрения придерживалась и его родная внучка, которую Андреа Гритти отправил домой с приема по случаю своей инаугурации, потому что на ней было платье, расшитое золотом, вопреки закону о предметах роскоши. Но вспыльчивость Гритти угрозы для республики не представляла; власть дожа имела целую систему сдержек и противовесов, пожалуй даже слишком сильных. Сануто описывает бессильную ярость Гритти во время выборов сенаторов в конце ноября 1529 года, когда он не сумел добиться наказания за незаконное вымогательство голосов, чему лично был свидетелем. Перед смертью в 1538 году он тщетно протестовал против шагов, втягивавших Венецию в войну с турками.

Дожи – успешные лидеры становились все большей редкостью. Как и во многих других выборных монархиях, где монарха выбирали олигархи, избранные редко наращивали власть и престиж своего поста. Когда их выбирали, большинство дожей находились в том возрасте, который в наши дни считается пенсионным. Довольно часто соперники шли на компромисс и выбирали человека, который, как они считали, скоро умрет и даст им еще один шанс быть избранными. Ни один пост в политической системе Венеции не давал преимуществ сильному руководителю и не способствовал тому, чтобы избранные проявляли политическую власть достаточно жестко, чтобы сдерживать растущую среди аристократии тенденцию к потворству своим желаниям.

Согласие подданных

Несмотря на все недостатки системы государственного управления, Венеция управлялась лучше, чем соседние государства; все признаки указывают на то, что такая система пользовалась поддержкой простого народа. Не было нужды вводить в город войска, дабы устрашить население; простолюдины никогда не пытались свергнуть правление аристократии. По особым случаям, например после смерти дожа, когда желательно было дополнительно защитить Дворец дожей, набирали временную почетную стражу из рабочих Арсенала. Отдельные дожи возбуждали в народе ненависть, но на систему никто не покушался. Средства для сдерживания раскола, вплетенные в систему государственного управления, работали относительно успешно, поэтому никто из разочаровавшихся в острой борьбе за почести – во всяком случае, после Марино Фальера – не пытался изменить систему. Никто не призывал к мятежу низшие классы, даже мстительные аристократы, стремящиеся пробиться к власти. Личные амбиции притуплялись и держались в пределах сети советов и магистратов.

Верность и послушание, украшавшие Венецию, объясняются не столько структурой государственной власти, сколько многими чертами общественной системы Венеции, описанной выше. Сплоченность приходских общин – их насчитывалось около шестидесяти, и в каждой жили как богачи, так и бедняки, имелись дворцы и мастерские – сглаживала классовые различия. В то же время представители простонародья могли получить признание в профессиональных объединениях, цехах. И местные, и профессиональные объединения позволяли их членам чувствовать себя сопричастными к жизни города. Особое выражение эта сопричастность получала в разнообразных церемониях и празднествах. Самыми пышными и внушительными были праздники, организуемые правительством для демонстрации своего величия. Богатство наряда дожа, его огромная позолоченная галера, бучинторо, на которой он выходил обручаться с морем, наряды послов и сановников, сопровождавших его, роскошные маскарады, устраиваемые цехами в честь дожа или дожем в честь приехавших в гости монархов, не просто питали тщеславие. Помпезные зрелища стали неотъемлемой частью выражения венецианской власти.

Не меньшую важность, чем пышные зрелища, представляло питание. Благодаря многочисленным флотилиям и морским законам рынки Венеции регулярно пополнялись, и даже низшие классы редко голодали. Материковые приобретения давали дополнительную гарантию того, что венецианские зернохранилища не опустеют. Зерновое ведомство стало той ветвью правления, в которой венецианская система комитетов добилась успеха.

Кроме того, Венеция славилась беспристрастным правосудием. Аристократы и простолюдины в суде имели равные права. В конце XVI века Боден, французский поборник монархии, считал Венецию в целом примером аристократии, однако отзывался о венецианской системе правления так: «…обида, нанесенная венецианским аристократом самому последнему горожанину, наказывается еще более сурово; поэтому большая благодать и свобода жизни дарована всем, отчего проистекает больше свободы, чем от правления аристократии». Конечно, богачи могли нанять лучших адвокатов, чем бедняки, как и в любом капиталистическом обществе, но для защиты бедняков, неспособных нанять адвоката, по жребию выбирали представителя одной из венецианских Коллегий адвокатов, а в своей присяге при вступлении в должность дож клялся заботиться о том, чтобы правосудие было равным для всех, великих и малых. Сомнительно, чтобы этот идеал до конца воплощался в жизнь, однако у венецианских судов в целом была высокая репутация; их беспристрастность упоминает и Шекспир.

Беспристрастность правосудия не означала равенства в почестях или в экономических возможностях. Урожденные граждане, имевшие право занимать посты в канцелярии дожа и во главе больших скуол, считались своего рода квазиаристократией. Ниже их стояли богатые члены цехов, например торговцы тканями или бакалейщики, на которых трудилось много рабочих. Среди лавочников было столько недавних иммигрантов, что Филипп де Коммин, французский посол, написавший настоящий панегирик венецианской системе в начале XVII века, после заявления о том, что «простолюдины» не играют роли в управлении, пояснял: «Большинство простолюдинов – иностранцы».

И у рабочих имелись свои цеха, хотя и с ограниченными функциями. Через такие подчиненные организации Венеция позволяла простым людям разных профессий удовлетворить в скромном масштабе свои желания почестей и постов. Корабелы Арсенала пользовались одним набором привилегий, таможенные грузчики – другим; пекари управлялись одним сводом правил, гондольеры – другим, подготовленным другими магистратами. У каждого цеха имелись свои основания гордиться своим положением. Благодаря различиям в организационных правах и профессиональных возможностях простонародье разделялось на отдельные «группы по интересам», что препятствовало их объединению в оппозицию к правящим представителям знати.

Система, потакающая или, наоборот, угрожающая корыстным интересам отдельных организованных групп в пределах общества, неизбежно погрязает в коррупции, если не руководима понятием об общем благе. На практике долговременная стабильность венецианской системы управления зависела от того внимания, какое ее правители уделяли и особым интересам, и общему благосостоянию любимого города.

Океанский вызов

Глава 19. Участие в Великих географических открытиях

1492 год, обычно служащий водоразделом между Средними веками и Новым временем, является и поворотным пунктом в истории мира. Путешествие Колумба символизирует начало новых отношений Западной Европы с остальным миром. Великие географические открытия повлияли на Венецию не так фатально, как принято считать, но ее центральное положение в прежней системе отношений между Востоком и Западом делало жизненно важными для ее будущего экономические успехи в ответ на океанскую экспансию Запада.

Кроме того, Венеция во многом сама создала предпосылки к тому, что ее традиционная роль в международной торговле оказалась подорванной. Многие видные исследователи были венецианцами, как и следовало ожидать, учитывая ведущее положение Венеции среди морских держав. Более того, роль Венеции как «мирового рынка» обеспечивала ей первенство в сборе и систематизации географических сведений. «Открытие» подразумевало не просто находку. Необходимо было связать новые сведения со старыми и оценить перемену. Много лет и веков до 1492 года венецианцы бороздили Средиземное море в поисках выгоды и той особой, точной информации, которая помогает получить прибыль, и они были лидерами в синтезе этих знаний.

Картографы

По мере того как путешественники и моряки постепенно создавали новую и более точную картину земного шара, их познания отражались на картах мира. Почти все «карты», изготовленные в средневековой Европе, были простыми схемами, на которые наносили важные с религиозной точки зрения места, например Райский сад, Рай земной или Святой город Иерусалим. Вскоре после того, как Марко Поло вернулся из Катая, как он называл Китай, и еще при его жизни, когда он рассказывал о своих путешествиях соотечественникам, благодаря совместным усилиям венецианского монаха, венецианского аристократа и генуэзского картографа появилась карта мира нового типа. Два венецианца были в первую очередь политиками; карты занимали их лишь во вторую очередь. Монах, Фра Паолино, написал короткий трактат по государственному управлению, длинную хронику и пособие по географии, в котором он доказывал, что словесные описания мира необходимо дополнить рисунками. В соответствии со своими взглядами он присовокупил к истории и географии карту мира, основанную главным образом на традиционных географических описаниях. На его картах можно видеть три континента, Европу, Азию и Африку, окруженные водой. Но даже в ранней версии на картах Фра Паолино нашлось место и новым сведениям, которые поступали от путешественников. Катай, неизвестный древним римлянам, помещался в северо-восточной части карты; Каспийское море на ней было показано как внутреннее море, а не залив северного океана, как раньше.

Венецианского аристократа, поддержавшего идеи Фра Паолино, звали Марино Сануто-старший по прозвищу Торселло, которого следует отличать от историка с тем же именем, жившего на два столетия позже. Торселло был стойким сторонником нового Крестового похода. Когда он около 1320 года изложил папе план похода, папа передал его Фра Паолино, служившему тогда при папском дворе. Возможно, Торселло познакомился с Паолино чуть раньше, когда оба находились в Венеции. Торселло, разумеется, с воодушевлением поддержал доктрину Паолино о том, что географический материал следует представлять с помощью карт. Он сопроводил свои планы Крестового похода набором из пяти морских карт-портуланов, на которых было нанесено все Средиземноморье. Портуланы для него нарисовал искусный мастер-генуэзец Петрус Весконте. К обычным морским картам, которые к тому времени стали довольно точными, Весконте добавил для Торселло крупномасштабную карту Палестины, планы Акко и Иерусалима, а также карту мира. Она напоминала карту Фра Паолино, за исключением того, что очертания Средиземного моря были нанесены в соответствии с портуланами. В позднейших копиях, которые Торселло пустил в обращение, дабы усилить интерес к Крестовому походу, были также исправлены очертания Кавказских гор и Скандинавии. И хотя просьбы и планы Марино Сануто Торселло не привели к Крестовому походу, о котором он мечтал, благодаря его сотрудничеству с Фра Паолино и Петрусом Весконте на свет появился лучший к тому времени на Западе свод географических знаний.

Лучшие карты, сохранившиеся с начала XIV века, были изготовлены генуэзцами. Венецианская школа развивалась в том же столетии, но позже, когда первенство захватили каталанцы. Франческо и Марко Пиццигани из Венеции, подобно своим современникам-каталанцам, добавляли к очертаниям берегов изображения материковой Европы и других стран вокруг Средиземного моря, применив те же принципы масштабирования, что и при составлении морских карт. Кроме того, они украшали свои карты картинами, знаменами и надписями.

В следующем веке португальцы, вырвавшиеся вперед, либо нарочно состаривали, либо искажали свои карты, дабы устранить конкурентов, самые точные очертания вновь открытых берегов появились на картах, изготовленных венецианцами. С картографической точки зрения история Америки, по мнению многих ученых, начинается с Андреа Бьянко. Его карты 1436 и 1448 годов отражают одно за другим сообщения об открытиях, сделанных к западу от острова Мадейра. На карте, которую он изготовил в Лондоне в 1448 году, изображен большой «подлинный остров», напоминающий очертаниями восточную выпуклость Бразилии и расположенный вблизи ее действительного местонахождения. Возможно, Бьянко знал об открытиях португальцев, которых ураган отнес на запад. То же самое относится к более раннему изображению острова Антилья, частично сделанному по описаниям, частично по устным рассказам. Андреа Бьянко зарабатывал на жизнь не только картами. В 1437–1451 годах он служил главным штурманом на венецианских торговых флотилиях, ходивших в Тану, Бейрут, Александрию, Романию, Варварию, но чаще всего – семь раз – во Фландрию. Благодаря своему посту он вошел в узкий и почетный круг «атлантических лоцманов», которые водили фламандские флотилии из Лиссабона в Саутгемптон. Возможно, он наносил на свои карты острова и береговые линии с их слов. Одни сведения оказывались точными, а другие – нет.

Изготавливая морские карты, которые отличались еще большей точностью и большим масштабом, венецианцы также продолжали делать карты мира, продолжая традицию Фра Паолино. На карте мира, которую Андреа Бьянко в 1436 году включил в свой атлас, довольно точно изображены берега, которые он знал не понаслышке. Однако в том, что касается мест, о которых ему было известно лишь по книгам или по рассказам, его карта слепо следует старой традиции. Так, самой яркой чертой Восточной Азии служит Рай земной.

Лучшую карту мира в том же столетии составил монах монастыря в Камальдоли на острове стеклодувов Мурано. Там у Фра Мауро была мастерская. Он сочетал в своей работе методы и сведения картографов и то, что можно было почерпнуть у ученых. Ученые в то время как раз заново открыли для себя географию Птолемея, даже ошибки которого считались авторитетными. Фра Мауро заполнил карту надписями, которые свидетельствуют о том, что он воспользовался сведениями, почерпнутыми не только у Птолемея, но и у Марко Поло и многих других путешественников; он доказал свой здравый смысл, сравнив их рассказы друг с другом. В то время как принц Энрике, или Энрике Мореплаватель, португальский инфант, сын короля Жуана I, поощрял португальских мореплавателей плыть дальше вдоль африканского берега, его брат, принц Педро, навестил Фра Мауро в Венецианской лагуне. Так как карты Фра Мауро демонстрировали больше знаний о землях, лежащих к югу во внутренней части Африки, чем карты других мастеров, принц Педро заказал для своего брата карту мира, которую Фра Мауро и изготовил с помощью Андреа Бьянко. Он доставил ее Энрике Мореплавателю незадолго до своей смерти в 1459 году. Копия этой карты, вершина трудов Фра Мауро, хранится в Венеции.

Исследователи и их рассказы

Отношения между Венецией и португальскими принцами поддерживались с помощью визитов, которые наносили в Лиссабон галеры, ходившие во Фландрию. В 1454 году, когда венецианская флотилия ждала попутного ветра вблизи мыса Сан-Висенте, туда прибыли посланники принца Энрике – для торговли и с визитом. Альвизе да Мосто, молодому венецианскому купцу, находившемуся на борту одной из галер, так понравились рассказы гостей о неизведанных землях и возможности сказочно обогатиться, что он обменял свои товары на другие, пригодные для дальнего путешествия, и весной следующего года отплыл на юг вдоль африканского побережья. Ему понравилась торговля на реке Сенегал, и он вернулся с прибылью; местные вожди обменивали коня на рабов – от 9 до 14 человек, – а в Португалии за рабов-негров платили очень хорошо. На следующий год да Мосто вернулся в Африку. На сей раз он дошел до Гамбии. По пути на юг шторм отнес его корабль в сторону; так он открыл некоторые из островов на архипелаге Зеленого Мыса. Но Альвизе больше известен не как исследователь и первооткрыватель, а как рассказчик о новых землях. Неизвестно, в самом ли деле он первый увидел острова Зеленого Мыса, так как нет записей о том, что он пытался обосноваться на них или получить ленные владения. Это проделал несколько лет спустя один генуэзец, хотя Альвизе да Мосто 10 лет прожил в Португалии и описал не только свои путешествия, но и путешествия португальцев. Потом он вернулся в Венецию, сражался в войнах против турок, служил сенатором, флотоводцем и комендантом различных крепостей. Тем временем живой отчет о его участии в океанских открытиях португальцев стяжал ему славу мореплавателя. Более того, больше всего он достоин похвалы за то, что первым дал общее описание Экваториальной Африки, с помощью которого удалось нанести на карты ее очертания.

Гораздо больше заокеанских открытий сделали люди, имевшие не такие прочные, как да Мосто, связи с Венецией, – Джованни и Себастьяно Кабото, известные также как Джон и Себастьян Кабот. Кабото – генуэзская фамилия; Джованни Кабото получил венецианское гражданство около 1472 года, прожив в Венеции 15 лет. Он женился на венецианке, и его сын Себастьян родился в Венеции, однако сам он часто уезжал из города по разным делам. Будучи купцом, он посетил священные для мусульман места, даже Мекку, по его словам. Он не понаслышке знал о торговле восточными специями. В 1493 году он находился в Валенсии и участвовал в укреплении гавани, когда Христофор Колумб, только что вернувшийся из своего путешествия, проезжал через Валенсию, чтобы торжественно доложить испанскому правительству, что он нашел лучший и кратчайший путь в Индию. Кабот, который читал книгу Марко Поло, а в Леванте много беседовал с индийскими купцами, не верил, что туземцы и подарки, которые привез Колумб, в самом деле были из богатых восточных царств. Но путешествие Колумба подогрело его воображение и усилило желание повторить то, что, по его словам, сделал Колумб, точнее, не сделал, как подозревал хорошо осведомленный Кабот, – найти западный путь в Катай.

Кабот считал, что проще всего попасть в Азию можно, если пересечь западное море в высоких широтах, а затем пройти вниз вдоль побережья Азии до Ципанго (Японии), чьи богатства описал Марко Поло, а затем следовать далее в тропические страны, богатые специями. Каботу хватило здравого смысла поделиться своими планами с королем Англии Генрихом VII, который стремился воспользоваться коммерческими возможностями. Кроме того, он заручился помощью нескольких бристольских купцов, которые уже пересекали западный океан. Моряки запада Англии давно торговали и рыбачили западнее Исландии; возможно, они уже обнаружили Большую Ньюфаундлендскую банку. Они неохотно делились сведениями, способными привлечь конкурентов в места их промыслов, но, возможно, Кабот слышал об их путешествиях и именно поэтому поехал в Бристоль. Он наверняка считал Ньюфаундленд частью Азии; таким образом подтверждалось его предположение о том, что до Азии можно добраться сравнительно быстро в высоких широтах.

Итак, Джон Кабот и его семья обосновались в Бристоле, а затем получили от Генриха VII особые права на любые земли, ранее неизвестные христианам, которые он откроет на том берегу океана. В 1497 году Кабот пересек Атлантику на небольшом судне «Мэтью», названном в честь его жены-венецианки Маттеи, с командой, состоявшей всего из 18 человек, включая двух бристольских купцов. Его путешествие продолжалось 35 дней; он высадился на Ньюфаундленде или, возможно, на острове Кейп-Бретон. Там он водрузил не только знамя Англии и знамя папы римского, но и, как он говорил другу-венецианцу, знамя святого Марка. Затем он проплыл 300 лиг вдоль побережья. Найдя более богатые и, по некоторым признакам, обитаемые земли, чем те, что он увидел на Ньюфаундленде, он решил, что доказал существование большого участка суши и подтвердил свои предположения. К такому же выводу пришли и те, кому он рассказал о своих открытиях, в том числе король Англии и бристольские купцы. Они спонсировали новую, более продолжительную экспедицию. На следующий год гавань покинули пять кораблей, они рассчитывали пройти дальше на юг, к торговым центрам Катая. Но Джон Кабот и его корабль назад не вернулись.

Достижения Джона Кабота затемнили неверные истолкования, сделанные его сыном Себастьяном, а также скрытность бристольцев, которые после его смерти отправились обследовать рыбные промыслы Ньюфаундленда. У них Джон Кабот считался признанным авторитетом в торговле специями. Кроме того, он умел составлять карты. Среди них, а также при английском дворе он считался географом и космографом. Похоже, что его таланты навигатора не пользовались таким же признанием. В тех водах его спутники-англичане обладали большим опытом; после путешествия 1497 года его мнение о широте, на которой они находились, было оспорено его спутниками. Посол герцога Миланского назвал Кабота «добродушным и весьма сведущим моряком».

Себастьян Кабот не отправлялся в путь до 1508 года, затем он решил закрепить права, дарованные его отцу. По его словам, которые вызывали сомнение у многих ученых, он отправился на северо-запад в поисках прохода в Катай, но вынужден был повернуть назад из-за льдов в том месте, которое позже назвали Гудзоновым заливом. Должно быть, Себастьян умел внушить к себе уважение; кроме того, он пользовался славой отца. Обосновавшись в Испании после того, как новый король Англии, Генрих VIII, не выказал заметного интереса к географическим открытиям, он стал главным лоцманом. За те 30 лет, что он занимал высокий пост, Себастьян обязан был проверять всех лоцманов, водивших испанские флотилии в Новый Свет. Он учил их определять широту по солнцу и звездам по методике, разработанной португальцами в конце XV века, которая только входила в обиход. О том, где Себастьян научился навигации по звездам, можно лишь гадать. Если он узнал эту науку от отца, значит, Джон Кабот значительно опережал большинство мореплавателей своего времени, в том числе Колумба.

Живя в Испании, Себастьян ничего не рассказывал о северо-западном проходе в Катай, который он, по его словам, открыл, но вынужден был отступить из-за льдов. Однако он собирался снова предложить свои услуги Англии с тем, чтобы исследовать тот маршрут. В этой связи он вспомнил о том, что он венецианец, и предложил венецианским властям воспользоваться его тайным путем в Катай к выгоде Венеции. Рассмотрев его предложение в свете политической географии, венецианцы сочли его непрактичным. Возможно, это была лишь уловка с целью получить деньги на путешествие. Более того, все же выйдя в море, он отправился во главе испанской экспедиции в устье Ла-Платы. На службе у Испании он пробыл до 1548 года, а затем, в семидесятилетнем возрасте, вернулся в Англию. Там его окружили почетом; он объявлял себя англичанином по рождению и поощрял англичан в поисках северо-восточного и северо-западного проходов в Индию.

В то время как Себастьян Кабот вынашивал планы отправиться в Венецию за деньгами, одним из тех, кто рассматривал его предложение, был Джованни Баттиста Рамузио, секретарь Совета десяти, который живо интересовался географическими открытиями и потому еще раньше вступил в личную переписку с Себастьяном. Рамузио был человеком ученым, у него имелись связи с издателями и печатниками. Благодаря развитию книгопечатания и картографии Венеция внесла большой вклад в распространение в Европе географических открытий, в том числе и тех, которые надеялись сохранить в тайне португальцы. Естественно, Рамузио включил в свои описания и рассказы таких прославленных венецианских путешественников, как Марко Поло и да Мосто, но источники его коллекции были международными, а интересы – всемирными.

Подхлестываемые живым интересом к открытию новых земель, другие венецианцы заглядывали в фамильные архивы в поисках записей об открытиях своих предков. Самое неожиданное открытие связано с именем Николо Дзено, брата Карло Дзено, героя морских сражений XIV века. На самом деле этот Николо Дзено был, как и Альвизе да Мосто, аристократом, сделавшим такую блестящую морскую карьеру, что его выбрали одним из командиров торговой флотилии. В 1385 году он повел флотилию во Фландрию. Одно время он также был таким богачом, что, по слухам, скупил больше правительственных облигаций, чем кто-либо другой. Однако его осудили за вымогательство, когда он был губернатором в Короне и Модоне. После этого он исчезает из венецианских хроник, и, если он и совершил путешествие, которое ему приписывают, должно быть, оно имело место между его позорным изгнанием и смертью, которая наступила приблизительно в 1400 году. Если верить рассказу, который приписывается ему его внучатым племянником, он отправился на север, за Британские острова, к Энгронеланду (Гренландии?), ледяной стране, где он обнаружил монастырь доминиканцев, который чудесным образом согревался источником кипящей воды, с помощью этой воды монахи также готовили пищу. В расположенной рядом стране, которую он назвал Фрисландией, он и его брат Антонио подружились с королем, которому они помогли завоевать расположенную западнее страну Эстотиландию – возможно, Америку? Описание североамериканских индейцев, эскимосских иглу и каяков довольно убедительно, а в одном разделе Николо очень похоже описывает норвежское поселение на Лабрадоре, которое просуществовало до конца XIV века. Но отчет о подвигах Николо и его брата Антонио на службе у короля Фрисландии (Фарерских островов?) вступает в противоречие с сохранившимися в хрониках сведениями о его семье. Можно было бы предположить, что его внучатый племянник, также названный Николо, все выдумал, если не учитывать того, что Николо Дзено-младший был человеком образованным и весьма почтенным сенатором. Намек на правду, возможно, содержится в словах Николо-младшего, признавшегося, что письма и другие документы, в которых рассказывалось о подвигах его предка, попали ему в руки, когда он был еще маленьким и не понимал их ценности, поэтому он «изорвал их в клочья». Возможно, прочитанное в детстве заставило его с воодушевлением коллекционировать карты и рассказы о путешествиях в те края. Позже, заполняя пробелы тем, что он узнал из рассказов современников, он сочинил целиком вымышленную историю. Может быть, Николо-младший намеренно увековечил фальшивку или в самом деле смешал правду и вымысел.

Подобная путаница всегда добавляла очарования литературе о путешествиях и основанных на ней географических сведениях. Многие сведения, почерпнутые у античных географов, например Птолемея и Страбона, считались в XVI веке непреложными истинами. Любовь Рамузио к коллекционированию рассказов об открытиях была в немалой степени вызвана желанием сравнить то, что было известно до тех пор от античных авторов, с тем, что его современники, по их словам, видели собственными глазами. Рамузио, в частности, перевел древнегреческие рассказы о плавании между Африкой и Индией и сравнил содержавшиеся в них сведения о специях и ветрах с теми, что имелись в отчетах португальских мореплавателей. Рамузио радовался даже открытиям португальцев. Подобно тому как в 60-х годах XX века люди гордились достижениями в космосе, так и Рамузио доставлял удовольствие неслыханный прогресс, какого достигла география при его жизни. Он благодарил Господа за то, что родился в эпоху, которая не только подражала древним, но и превзошла их в приобретении знаний.

Глава 20. Торговля специями

В отличие от чисто научного интереса к географическим открытиям, который проявлял Рамузио, Джироламо Приули, банкир, который вел дневник, отнесся к тем же открытиям эмоционально и с практической точки зрения. Ранее он критиковал экспансию Венеции на материк. В августе 1499 года Джироламо Приули узнал первые новости о прибытии португальского флота в Индию. На Риальто пересказывали некое письмо из Египта (в нем называли фамилию командира – Колумб), которому Приули поверил лишь отчасти. Правда, после того как стали поступать другие письма, и из Александрии, и из Лиссабона, Приули быстро убедился в том, что новый путь доставки восточных специй все же найден. Многие венецианские купцы на Риальто, однако, утверждали, что новооткрытый путь португальцев ничего не значит – он слишком длинный, опасный из-за индийских мавров и штормов. Впоследствии Приули впал в другую крайность и предсказал, что путешествия не только продолжатся, но и позволят португальцам продавать специи за малую толику той цены, которую платили венецианцы, а Венеция в конечном счете будет разорена.

Пророчество Приули сбылось лишь наполовину. Португальские вояжи действительно продолжились, но португальцы не продавали специи по ценам ниже тех, что были приняты в Венеции, и Венеция не разорилась после открытия новых морских путей. По причинам, которые Приули не предвидел, Венеции в середине XVI века удалось восстановить торговлю специями; и даже в те годы, когда положение в области специй считалось почти утраченным, город по-прежнему процветал, так как благосостояние Венеции, вопреки жалобам Джироламо Приули, зависело не только и не столько от специй.

Экспедиции в Красное море

Для того чтобы понять, какое влияние оказали на венецианскую коммерцию Великие географические открытия, необходимо вспомнить, как развивалась торговая политика Венеции в XV веке, особенно применительно к азиатским товарам. После того как распались государства монголов, пути в Азию по Черному морю и через Армению и Персию оказались закрытыми из-за войн и грабежей (см. карту 4). Тану, за которую так ожесточенно сражались венецианцы и генуэзцы, в 1395 году разграбили ворвавшиеся в нее войска Тамерлана. Впоследствии город возродился, но остался лишь центром работорговли. Кроме того, купцы запасались в Тане местными продуктами: мехами, зерном и соленой рыбой. Пути из Таны в Центральную Азию и из Трабзона к Персидскому заливу стали настолько опасными, что товары из Индии, Китая и с Молуккских островов, которые называли Островами пряностей, доставляли в Европу почти исключительно через Сирию и Египет. Султан мамлюков, управлявший обеими этими территориями, иногда получал власть и над большой частью Аравии, кроме Месопотамии (современный Ирак), поэтому торговые пути, которые вели через Персидский залив в Басру и Багдад, а затем вверх по Евфрату и через пустыню в Дамаск или Алеппо, а также через Персию в Трабзон, считались у купцов не слишком безопасными. Торговля с Индией велась почти исключительно по Красному морю.

Последний путь весьма ценился купцами-мусульманами благодаря возможности наряду с делами совершить паломничество в Мекку. По этой причине они заходили в Джидду, откуда можно было быстро попасть в Мекку. Огромные караваны, которые шли через город два дня и две ночи, сопровождали солдаты. Караваны направлялись в Каир, откуда специи попадали в Александрию или в Дамаск. Сирия считалась для венецианцев важным рынком, где можно было купить местные товары – главным образом хлопчатобумажные ткани или хлопок – и продать свои изделия. После того как Тамерлан увез из Дамаска всех искусных ремесленников в свою столицу Самарканд, Сирии требовалось больше промышленных товаров, чем раньше. А порты Бейрут и Триполи играли важную роль в торговле специями, так как находились недалеко от Дамаска, куда специи попадали из Красного моря (см. карты 2 и 4).

Конечно, путь по Красному морю можно считать лишь относительно безопасным. Арабы-кочевники иногда грабили даже огромные верблюжьи караваны, которые следовали из Мекки, несмотря на сопровождающих солдат. Кроме того, помимо налогов, которые приходилось платить египетскому султану – тот, по крайней мере, обещал взамен хоть какую-то защиту, – денежные сборы ввели и правители портов на Красном море. Самыми важными из них считались Аден и Джидда. Особенной жадностью отличался в 20-х годах XV века правитель Адена. Поэтому один капитан из Индии, по имени Ибрагим, решил отыскать какой-нибудь другой порт, в котором индийские товары можно было бы перегружать на суда, более приспособленные к плаванию по Красному морю. В 1422 году он зашел в Джидду, но там его корабли ограбил шариф, управлявший и Джиддой, и Меккой. В 1424 году Ибрагим снова зашел в Джидду и был приятно удивлен обращением наместника мамлюков, присланного египетским султаном вместе с отрядом солдат, которые должны были сопровождать караван паломников в Мекку. Мамлюки передали Мекку и Джидду под непосредственный контроль султана. Скоро вымогатель-правитель Адена увидел, что его порт опустел; даже китайские корабли направлялись, минуя Аден, прямо в Джидду. Благодаря сосредоточению власти в руках египетского султана снизились непомерно высокие сборы, которые взимали до того в Адене и Джидде. Кроме того, сокращались расходы на охрану на пути через Красное море, что способствовало росту его популярности по сравнению с другими известными маршрутами, соединявшими Европу с Индией.

В Александрии, главном рынке сбыта для стран Европы, венецианцы занимали господствующее положение среди западных покупателей специй. Они содержали два огромных, внушительных пакгауза, похожие на дворцы, признанные одними из красивейших зданий в Александрии. У генуэзцев имелся только один такой пакгауз, соответствующие сооружения каталанцев и французов были значительно меньше. Каждый пакгауз представлял собой комплекс зданий, окружавших центральный двор, где проходила разгрузка и погрузка. Пакгаузы окружали красивые сады. На первых этажах зданий купцы устроили кладовые и лавки; на верхних этажах находились жилые помещения с купальнями, печами и прочими необходимыми удобствами. Во внутреннем дворе купцы завели разных животных, в том числе свинью – по словам одного паломника, нарочно, чтобы не пускать туда мусульман. Венецианцам, как и другим христианам, запрещалось выходить за пределы своего квартала в часы молитвы в священный для мусульман день пятницы, а на ночь их вообще запирали. Зато венецианцам позволили молиться в собственном храме.

Большую долю серебряных и медных изделий, которые продавали в Венеции немцы, венецианские купцы привозили на галерах в Александрию вместе с тонкими материями и другими товарами. Венецианцы считались у египтян лучшими покупателями, потому что они платили наличными; это давало им преимущества в выторговывании себе привилегий. Венецианский консул имел право, хотя бы теоретически, защищать своих соотечественников от неправомерных арестов и конфискации имущества. В самом деле живших в Александрии венецианских купцов, которые в хорошие времена позволяли себе роскошествовать в своем поистине дворцовом квартале, иногда бросали в тюрьму и жестоко избивали. Возможно, султан мстил им в тех случаях, когда его подданных, мусульманских странствующих купцов, захватывали на море и продавали в рабство. Если в таком злодеянии подозревали венецианцев, Сиятельнейшая республика принимала строжайшие меры. Например, в 1442 году до Венеции дошли слухи о некоем Пьеро Марчелло, который вел дела в Акко с одним сирийцем. Решив, что сириец не заплатил ему обещанного, Марчелло хитростью заманил его к себе на судно и увез в Бейрут. Там он пригласил на борт еще десять мусульман, якобы для переговоров, поднял паруса и отплыл на Родос, где продал всех в рабство. Венецианское правительство тут же приговорило Марчелло к повешению, предложило 4 тысячи дукатов награды тому, кто доставит его живым, 2 тысячи – тому, кто доставит его мертвым, и отправило к султану внушительное посольство. После такого жеста доброй воли султан освободил арестованных венецианских купцов и подтвердил привилегии венецианцев. Соперники Венеции страдали от действий султана гораздо чаще, чем венецианцы. После набегов маршала Бусико мамлюки считали генуэзцев, а также французов и испанцев сообщниками рыцарей-иоаннитов, крестоносцев, охотившихся на всех мусульман и относившихся к ним как к своей законной добыче. Крестоносцев трудно было отличить от других пиратов-христиан, многие из которых, впрочем, также были французами или испанцами.

ЦЕНЫ НА ПЕРЕЦ В ВЕНЕЦИИ (1382–1510)

Разброс цен, данный через трехлетние интервалы, в дукатах за 400 венецианских фунтов

Венецианцы добились преобладания в торговле благодаря регулярности и надежности рейсов их крупных торговых флотилий, которые возвращались в Венецию в начале каждой зимы. Во флотилиях, ходивших в Александрию и Бейрут, иногда насчитывалось по десять больших галер. По венецианским законам специи можно было привозить в Венецию только на кораблях, входивших в такие флотилии. Благодаря строгому надзору, который, совместно с консулом, осуществляли командующие этими флотилиями над венецианскими купцами, Венеции было легче договариваться с правителем мамлюков. Барсбай, султан, захвативший власть над всем побережьем Красного моря, охранял безопасность в Джидде. В то же время он старался удерживать на высоком уровне цены в Александрии. Сокращение расходов на охрану в Красном море он уравновесил, став монополистом по взиманию сборов. Кроме того, в Александрии и Бейруте европейцы могли покупать товары только у него. Чтобы умерить его аппетиты, венецианский сенат приказал всем венецианцам постепенно изымать капиталовложения из стран, подвластных мамлюкам, и переводить их в промежуточные порты, например на Крит и в Модон. Небольшие суда регулярно возили фрукты и масло с Греческих островов в Египет. Так как привозить в Венецию специи на «круглых» кораблях запрещалось, «круглые» корабли доходили из Египта в промежуточные порты на Греческих островах, где их позже перегружали на галеры, идущие в Венецию. После того как купцы вывезли почти все свои активы из владений султана, сенат послал в Египет торговые галеры со строгим приказом не разгружать по прибытии груз, состоявший из монет и драгоценных металлов, но торговать только с галер. В результате галеры в 1430 году вернулись с очень небольшим запасом специй. Зато следующая флотилия вернулась с полной загрузкой; специи были куплены без помех в лице султана-монополиста. Цена на перец в Венеции опустилась до очередного минимума.

Считалось, что в течение XV века цена на специи в Европе неуклонно росла и что именно из-за возрастающих трудностей в приобретении специй из Индии европейцы возлагали надежды на заокеанские вояжи. Но бухгалтерские книги купцов показывают, что в те десятилетия, когда португальцы исследовали побережье Африки, специи не дорожали. Между 1420 и 1440 годами перец на оптовом венецианском рынке подешевел примерно на 50 процентов и до самого конца XV века стоил от 40 до 50 дукатов за партию, что гораздо ниже цены, распространенной в начале века. Генуэзцам вполне могло показаться, что торговать с Левантом становится все труднее. Левант был областью с относительно застойной экономикой, и генуэзцы сталкивались там с жесткой конкуренцией со стороны опытных и лучше организованных соперников. Генуэзцы компенсировали ущерб, вкладывая капиталы в растущую экономику Испании и Португалии. Такое перераспределение сил стало одной из причин, по которым венецианцы намного превзошли всех конкурентов в области покупки специй в Александрии и Сирии. Судя по количеству галер, которое посылали туда венецианцы, и цен, которые они платили, специй хватало с избытком и они были дешевы.

Противоположное впечатление складывалось во многом из-за жалоб о плохом отношении со стороны местных правителей. Особенно часто жаловался некий Эммануэле Пилоти, венецианец, 22 года проживший в Александрии и неплохо разбиравшийся в ситуации. В 30-х годах XV века он написал трактат, призывавший европейских правителей к Крестовому походу. С этой целью он всячески подчеркивал жестокость и жадность Барсбая. Обнаруживая неплохие знания таможенных барьеров и складов, через которые предстояло прорываться армии крестоносцев в Александрии, Пилоти сообщал, как он, собственными руками и с помощью всего одного слуги, проделал дыру в стене между складом и таможней, чтобы можно было, не платя пошлины, вносить и выносить товары. Конечно, в письмах венецианцев и хрониках того времени можно прочесть о жадности и жестокости мамлюков, что, возможно, лишь доказывает, как давно бизнесмены привыкли иметь дело с правительственными чиновниками. Корреспонденты то и дело жалуются на то, как из них выжимают все соки, даже если они получали неплохую прибыль. Видимо, они считали: если они не будут жаловаться, на них станут давить еще сильнее. Несомненно, портовые чиновники-мамлюки действительно были жестокими, жадными и непредсказуемыми, но это не помешало венецианцам нажить много денег на торговле специями.

Особенно часто приходилось договариваться с султаном относительно продажи перца. Султан получал перец от купцов, ввозивших его из Индии. Барсбай неуклонно повторял попытки стать монополистом в этой сфере, а венецианцы сбивали назначаемые султаном цены. Наконец был достигнут компромисс. Венецианцы договорились покупать у султана 210 партий перца по цене намного выше рыночной, но оговоренной заранее. Эти 210 партий составляли 1/10 часть всего закупаемого венецианцами перца, а дополнительная цена покрывалась небольшим налогом, который обязаны были платить все венецианцы, торгующие в Александрии. Кроме того, остальное венецианцы потом могли добрать у купцов на базаре.

Такое весьма выгодное для венецианцев положение неожиданно закончилось в 1499 году, когда вспыхнула война между Венецией и Османской империей. Все торговые галеры были мобилизованы в военный флот под командованием Антонио Гримани; цены на перец в Венеции подскочили с 56 дукатов за партию (120 килограммов) в 1498 году до 100 дукатов в 1500 году. В венецианском сенате вспыхивали жаркие дебаты о том, как долго можно удерживать галеры и нельзя ли послать дополнительные. Сануто назвал происходящее битвой между полными и пустыми складами, ибо купцы, успевшие пополнить запасы, могли себе позволить какое-то время ждать новых поставок. Семья Гримани, по слухам, нажила 40 тысяч дукатов, удерживая высокие цены. Примерно в то время, когда освободили мобилизованные галеры, началась спекулятивная лихорадка. В феврале 1501 года цена на перец выросла до 130 дукатов, а через месяц снова упала до 62.

Конкуренция с Португалией

Помимо этого неожиданного, хотя и временного, нарушения привычного ритма торговли, экономика Венеции испытывала на себе влияние португальских экспедиций вокруг Африки. После возвращения Васко да Гамы португальский король послал в Индию мощный флот под командованием Кабрала. Португальцы достигли Индии зимой 1500/01 года. После обстрела Калькутты они договорились с местным правителем, что будут забирать у того грузы в ближайшем порту. Последствия ощутили в Венеции осенью следующего года; в ноябре 1501 года, после того как из Египта дошла весть о том, что португальцы потопили корабли, везшие перец из Индии, цена перца взлетела до 95 дукатов. Высокие, на уровне 100 дукатов за партию, цены держались еще несколько лет, и товарооборот через Красное море сократился. Сбивалось расписание торговых рейсов. Султан, по мнению венецианцев, заломил высокие цены; несколько лет галеры в Александрию не ходили. Образовавшуюся брешь заполнили французы, а также жители Рагузы и других городов.

Несмотря на то что венецианцы и мамлюки часто конфликтовали из-за перца, и те и другие были заинтересованы в прекращении португальских экспедиций. При первых же известиях о том, что португальцы достигли Индии, венецианцы побудили султана надавить на индийских правителей с тем, чтобы те не продавали специи новичкам; затем султан обратился к Венеции за помощью в создании флота на Красном море, который можно было бы выставить против португальцев. Моряки из арабских стран и Индии сооружали суда, связывая или принайтовывая брусья. Их корабли были на удивление прочными, а некоторые даже большими, но тягаться с португальскими кораблями, вооруженными артиллерийскими орудиями, они не могли. Одновременно, попросив о помощи венецианцев, султан известил все страны Запада: если португальские экспедиции не прекратятся, он уничтожит все христианские святыни в Иерусалиме. Португальцы успокаивали папу римского, уверяя, что угрозы султана – пустые слова и он не уничтожит место привлечения паломников, от которого сам получает немалый доход. Позже, в 1509 году, гнев европейцев обрушился на венецианцев. Особенно часто антивенецианские слухи распускали в годы войны Венеции с Камбрейской лигой, чьей заявленной целью была организация Крестового похода. Сторонники лиги уверяли, что венецианцы согласились помочь султану: к нему послали необходимые материалы и опытных корабелов, чтобы он построил флот, способный противостоять христианам в Индии. Несомненно, многие венецианцы в самом деле желали султану успеха. Официально сенат отказал султану, но упомянул о временных трудностях, с которыми столкнулась Венеция, и посоветовал приобрести пушки и строевой лес во владениях оттоманских турок. Возможно, таким образом венецианцы намекали: они не возражают против того, чтобы султан нанял матросов в Греции.

Пригласив моряков и корабелов со всего Восточного Средиземноморья и купив строевой лес и артиллерию у Турции, египетский султан подготовил флот, который отплыл из Красного моря к берегам Индии. В первом сражении с португальцами флот одержал победу, но в следующей битве был разгромлен. Строительные материалы, которые доставлялись из Турции в Египет, перехватывали рыцари с Родоса. Португальцы могли беспрепятственно совершать набеги в Красное море, они даже пытались охранять вход в него, хотя им так и не удалось взять Аден, чтобы совершенно заблокировать поставки специй. После того как снова заключили договор с султаном и возобновили походы в Александрию, количество специй составляло лишь 1/10 часть от прежних поставок.

Тем временем португальцы торговали специями в Лиссабоне и Антверпене и угрожали через Антверпен поставлять специи во Францию и Германию. Некоторые венецианцы считали: чтобы сохранить германский рынок, Венеции следует закупать партии специй в Лиссабоне. Но когда в 1521 году они послали торговые корабли в Лиссабон, оказалось, что тамошние цены слишком высоки. Позже сенат последовал совету тех, кто считал, что будущее Венеции по-прежнему связано с левантинской торговлей. Левант был очень важен для Венеции не только из-за специй, но и потому, что там находился основной рынок сбыта для многих венецианских товаров. Побережье Леванта веками было источником сырья и средоточием колониальной и морской власти Венеции.

Надежды на оживление левантинской торговли специями, как оказалось, имели под собой основания; португальцы поняли, что торговля специями – дело более рискованное, чем им показалось после первых успехов. Они вытеснили венецианцев с западноевропейского рынка не тем, что продавали перец ниже цен, удерживаемых на высоком уровне почти весь XV век, но сокращая поставки венецианцев. Когда Джироламо Приули предсказывал разорение Венеции из-за того, что португальцы перехватят торговлю, он считал, что португальцы смогут очень дешево закупать специи в Индии и не будут платить пошлины султану. Ему и другим венецианским «аналитикам» начала XVI века казалось, что португальцы организуют торговлю по венецианскому образцу, а именно будут посылать торговые флотилии, оснащенные на государственные средства, а куплю-продажу отдадут в руки частных предпринимателей, которые, стремясь к прибыли, сохранят цены на относительно низком уровне. На самом же деле король Португалии скорее следовал методам таких султанов мамлюков, как Барсбай. Он решил сам стать монополистом в сфере торговли перцем и при его продаже диктовать цены. Однако он мог удерживать цены лишь в том случае, если бы совершенно пресек товарооборот между Индией и Египтом по Аравийскому морю. Для начала португальский король присоединил к своим титулам титул императора Индии и приказал построить флотилии и крепости во всех ключевых портах. Монополия в торговле специями зависела не от легкости пути вокруг Африки по сравнению с плаванием в Восточном Средиземноморье, но от владычества над Индией. Более того, желание славы и присвоение титула императора Индии, возможно, предопределили выбор его политики. Решив построить империю, король Португалии стремился компенсировать ущерб от высоких цен, которые он получал от монополии на перец. Его успехи и продолжительное португальское владычество в этой сфере зависели тогда всецело от португальских патрулей, а также от роста цен за охрану в Красном море.

Завоевание Египта в 1517 году турками-оттоманами стало шагом в сторону оживления средиземноморской торговли специями, потому что после этого события португальцы в Индийском океане напрямую столкнулись с гораздо более устрашающей военной и морской силой. Португальцы отражали нападения турок на свои основные базы в Индии и заключили союз с персидским шахом с целью контроля над Персидским заливом. Зато османы владели Аденом, после чего португальские патрули во многом утратили свое значение. Ради сохранения союза с персидским шахом, чья помощь требовалась им против турок, португальцы позволили провозить специи из Индии в Ормуз. Оттуда специи попадали не только в Персию, но и, через Северную Сирию, в Алеппо и Бейрут. Снова оживился торговый путь через Персидский залив, которым часто пользовались ранее, в начале Средневековья; и венецианцы перенесли в Алеппо основную факторию и консульство в Сирии. Однако персидский шелк был в Алеппо важнее перца, самые большие партии специй снова оказались в Египте.

В 60-х годах XVI века поток специй через Красное море некоторое время равнялся товарообороту конца XV века. Большой объем специй, прибывающих в Египет, был вызван не только успешным бегством от португальских патрулей; в основном рост товарооборота объяснялся тем, что португальские чиновники продавали специи арабским посредникам. Чиновников больше заботила личная нажива, чем прибыль их короля; некоторые прибегали к незаконным сделкам потому, что им задерживали жалованье. Поставки в Левант стали такими обильными, что венецианцы, торговавшие специями, вернулись на рынки Германии и Италии. Кроме того, специи из Леванта поступали почти на всю территорию Франции.

Конкуренция после 1570 года

Для венецианцев возрождение «добрых старых времен» резко прекратилось в 1570 году, но почти весь XVI век товарооборот осуществлялся по трем основным торговым путям – по Красному морю, через Персидский залив и вокруг Африки. Относительная их значимость то повышалась, то понижалась. Все больше стран принимало участие в международной торговле. Во время войны за Кипр 1570–1573 годов на левантинском рынке венецианцев почти вытеснили французы. Точнее, венецианцев подменили суда под французским флагом, поскольку на французских кораблях экипажи и команды состояли в основном из генуэзцев и тех же венецианцев. Когда они не сражались с турками под испанским или венецианским флагом, наемники с французскими паспортами торговали с Оттоманской империей. Желая заручиться союзом с Францией против Габсбургов, правивших тогда Австрией и Испанией, султан даровал французам особые привилегии. Вскоре Марсель стал опасным конкурентом Венеции.

В 1580 году, после того как король Испании Филипп II присоединил Португалию и стал ее королем, испанцы решили стать главными поставщиками специй. Военно-морские силы Испании в то время тогда переживали расцвет, и Филипп сразу же показал, что он намерен воспользоваться всей мощью, дабы извлечь больше прибыли из торговли специями. Ему принадлежала первая поистине мировая империя; солнце никогда не садилось над владениями Филиппа в Америке, Африке и Южной Азии. Единственным правителем, способным соперничать с ним, оставался султан Османской империи. Их интересы сталкивались в Аравийском море, а также в долине Дуная и на Средиземном море; они заключали союзы друг против друга от Ирландии до Суматры. Торговля специями стала одним из многих полей сражений, на которых велась битва в ходе той самой первой «мировой войны».

В ответ турки грозили радикально изменить положение Венеции: они заявили о своем намерении прорыть Суэцкий канал. Задолго до того уже предпринимались попытки выкопать канал между Нилом и Суэцем. Хотя он заполнился песком, о нем не совсем забыли. В 1504 году Венеция всерьез собиралась побудить султана мамлюков заново откопать канал. Однако ничего не делалось до тех пор, пока османы не завоевали Египет. Около 1530 года к работе приступили тысячи землекопов, а в 1586 году османское правительство думало о более серьезных шагах. Во всех планах канал виделся источником в первую очередь не торгового, а военного превосходства, по нему собирались посылать турецкий Средиземноморский флот в Красное море, чтобы защищать Мекку от христианских набегов и перенести военные действия в Индию. В силу огромных военных издержек, например на Турецко-персидскую войну 1586 года, планам Османской империи не суждено было осуществиться в полном объеме. По сообщению венецианского посла из Константинополя, скептики считали канал в любом случае затеей неосуществимой из-за зыбучих песков.

Такой же неудачей окончились действия Испании, принесшие, однако, венецианцам временные преимущества. В 1584 году Филипп предложил продавать венецианцам весь перец, ввозимый через Лиссабон. Он подсластил пилюлю уверениями в том, что испанские галеры будут сопровождать венецианские корабли до самой Сицилии; кроме того, он обещал понизить таможенные сборы. Но в предложении Филиппа имелось несколько подводных камней. Король предлагал венецианцам выкупать у него 3 миллиона фунтов перца в год; хотя сомнительно, чтобы флотилии, ходившие вокруг Африки, в самом деле могли привозить так много перца, если бы они все же доставили такое количество, венецианцы обязаны были купить его по относительно высокой цене. Это вдвое или втрое превышало количество перца, которое венецианцы обычно ввозили из Леванта. Чтобы не допустить падения цен, им пришлось бы прекратить импорт через Оттоманскую империю, что привело бы к ответным мерам со стороны турок и закрытию тамошних рынков сбыта для венецианских продуктов. Кроме того, чтобы не допустить падения цен, венецианцам пришлось бы организовать всеевропейский картель для контроля за продажами. Многие такие картели, распределявшие между своими участниками рынки и квоты, были организованы в XVI веке по соглашениям между немецкими, итальянскими и португальскими купцами. Торгуя перцем и другими специями, эти картели скапливали столько капитала, что могли заключать контракты с королем Португалии на огромные оптовые партии сразу и платить большие суммы, которые шли на оснащение новых флотилий. Венецианцы уже не вписывались в эти картели. Они привыкли к конкурентной борьбе, не учитывавшей картели, которые ограничивали рынок своей монополией. Если бы венецианцы взяли подряд на поставки перца, поступающего через Португалию, вполне возможно, они держали бы мертвой хваткой оба источника поставок. В этом смысле их картель находился бы в более выгодном положении, чем все предшествующие. Однако для успеха ему недоставало важной черты: способности регулировать поставки в зависимости от спроса. Даже если бы король Филипп и его наследники придерживались взятых на себя обязательств и не продавали перец больше никому, в чем имелись основания сомневаться, Венеция не могла снижать закупки до необходимого объема, чтобы поддерживать цену. Поэтому у венецианцев имелись причины не принимать предложение Филиппа даже с чисто деловой точки зрения. Кроме того, правители Венеции не обладали таким опытом в организации международных картелей, как правители Аугсбурга или Генуи.

И все же в последнем случае главную роль сыграли не экономические, а политические соображения. Заключение контракта втягивало Венецию в союз с Испанией. Поборники контракта с Филиппом, возможно, мечтали укрепить власть Венеции на море: республика поддержит своим коммерческим опытом, капиталом и кораблями выгодное предприятие – огромную империю Филиппа. Рамки Византийской империи Венеция уже давно переросла. Коммерческие возможности в пределах испанско-португальской империи Филиппа казались более заманчивыми. Но структура двух империй различалась довольно сильно, да и собственные ресурсы Венеции, как людские, так и материальные, но особенно людские, сильно отличались от тех, которыми она обладала в XII веке. Необходимо было любой ценой сохранять независимость от испанского монарха – во всяком случае, так считали венецианцы в конце XVI века. Для того чтобы оставаться хозяевами собственной судьбы, им приходилось играть роль буфера то между Францией и Испанией, то между Испанией и Турцией.

Рост английских и голландских морских владений в 90-х годах XVI века исключил вопрос об испанско-венецианской монополии на торговлю специями. Голландцы и англичане брали в Атлантике грузы от индусов – подданных Испании и Португалии, а затем шли вокруг Африки в Индию и на Молуккские острова. На какое-то время из-за их разрушительных действий Средиземное море стало более безопасным маршрутом, чем Атлантика; таким образом, голландцы и англичане также внесли свой вклад в последнее десятилетие коммерческого преобладания Средиземноморья, способствовавшего расцвету Венеции в конце XVI века. Однако в начале XVII века голландцы успешно захватили Молуккские острова. Действуя решительнее и упорнее, чем португальцы, они перекрыли канал поставок по Красному морю.

Глава 21. Перемены в других отраслях

Во второй половине XVI века население Венеции было самым многочисленным и богатым в ее истории. Это кажется парадоксальным в свете многих неблагоприятных последствий Великих географических открытий, сказавшихся на венецианской коммерции. Конечно, отдельные перемены пошли городу на пользу, но результаты многих других сдвигов принесли больше вреда, чем превратности торговли специями. Сбалансированный взгляд на последствия Великих географических открытий требует всестороннего обзора венецианской экономики.

Колониальные товары и драгоценные металлы

После экспедиций за океан первой претерпела изменения торговля сахаром. Ожидая, что португальцы собьют цену на перец и другие специи, Приули, возможно, имел в виду как раз ситуацию с сахаром. Почти сразу после открытия архипелага Мадейра там начали выращивать сахарный тростник, а около 1470 года португальские корабли начали возить сахар с Мадейры во Фландрию и в Средиземное море. Плодородная почва, применение рабского труда и изобилие дерева, необходимого для выпаривания тростника, удешевляли производство. В 1490 году цена на сахар в Венеции и Антвер пене опустилась до 1/3 от прежней. Генуэзцы, продававшие больше всего португальского сахара, к тому времени возили его даже в такие отдаленные места Средиземноморья, как остров Хиос. Когда на Мадейре уже не осталось ни целины, ни девственных лесов, еще более дешевый сахар стал поступать из Бразилии.

Для венецианцев перенос центра производства сахара стал еще тяжелее, потому что в то время, когда из-за португальского сахара цены поползли вниз, венецианцы получили контроль над островом Кипр, основным источником поставок из Леванта. В 1464 году оттуда вытеснили генуэзцев, заменив поддерживаемого ими короля соперником, Яковом II, известным под именем Жак-Бастард (он был незаконным сыном короля Иоанна II). Желая заручиться поддержкой венецианцев против генуэзцев, турок и других итальянских правителей, которые подвергали сомнению его права на престол, Яков женился на Катерине Корнаро, чьи отец и дядя ранее помогали ему крупными займами. Венеция одобрила брак и обещала поддержку, в то же время подчеркнув, что славу и преимущества монаршего брака следует приписывать не семейству Корнаро, а Венецианской республике. Венеция официально удочерила Катерину, дав ей титул «дочери Венецианской республики» («дочери святого Марка»). Когда впоследствии Жак-Бастард и его новорожденный сын умерли, Венеция поддержала регентство «дочери». Так как правление Катерины было неустойчивым и венецианские власти опасались, что она станет жертвой какого-нибудь политического авантюриста, который женится на ней и таким образом сохранит остров за своими наследниками, сенат отправил на Кипр брата Катерины, Джорджо Корнаро, наказав убедить ее, применив, если понадобится, угрозы или даже силу, отречься от престола в пользу удочерившей ее республики. В помощь Джорджо Корнаро Венеция прислала несколько военных флотилий. В 1489 году эти маневры мирным путем привели Кипр под власть Венеции. К тому времени многие высшие государственные посты и выгодные земельные наделы на Кипре принадлежали Корнаро, Контарини, Джустиниани и другим венецианцам. Таким образом, Венеция одержала безоговорочную победу над Генуей еще в одной области, где два города были непримиримыми соперниками. К тому времени генуэзцы с избытком компенсировали потерю, по крайней мере в сфере торговли сахаром, контролируя экспорт с Португальских островов.

Вместе с тем компенсацию нашли и венецианцы, расширив на Кипре производство хлопка. В начале XV века венецианские галеры, возившие хлопок из Сирии и Палестины, столкнулись с конкуренцией со стороны генуэзцев, которые поставляли хлопок с Кипра и материка возле острова Хиос. К концу века в области поставок хлопка для нужд европейской бумазейной промышленности у венецианцев практически не осталось конкурентов. Легкие хлопчатобумажные ткани из Индии, называвшиеся «миткали» («коленкор», «набивной ситец»), хлынули в Европу лишь в конце XVII века, а до тех пор ткачи в Аугсбурге, Ульме и других германских городах, расширяя производство, закупали все больше хлопка в Венеции. Впоследствии, конечно, хлопок из Нового Света будет продаваться по цене ниже киприотского, как получилось с сахаром, но это случится позже. Тем временем производство на Кипре расширилось более чем в три раза по сравнению с тем, что было до того, как власть на острове перешла к венецианцам; на Кипре хлопок называли «золотое растение». Даже после того, как в 1571 году Кипр достался туркам, произраставший там хлопок какое-то время продавался через Венецию.

Еще одной отраслью коммерции, которая коренным образом изменилась в эпоху Великих географических открытий, была торговля красителями, важная благодаря своей связи с главным в те времена производством тканей. Особенно повлияла на Венецию революция с красными красителями. Главным их источником была древесина цезальпинии, которую в Венеции называли «верзино». Ранее сырье ввозили из Индии, но оказалось, что в Бразилии цезальпинии так много, что ее стали называть «бразильским деревом». Через 20 лет после того, как португальцы открыли Бразилию, стремясь попасть в Индию, венецианским сенаторам во время дебатов о специях и красителях сообщили, что цезальпинию привозят из Португалии в Сирию и выгодно продают на тех рынках, где раньше закупали.

Еще более губительная для венецианской торговли конкурентная борьба началась после того, как испанцы открыли, что красный краситель можно добывать из насекомых, кошенильных червецов, обитающих на кактусах, растущих в Новом Свете. До того ярчайшую алую краску добывали из насекомых, живших на дубах в Греции. Краситель, полученный из дуба, кармин, много веков был важной частью грузов, которые венецианцы ввозили с Крита и из Мореи, а затем переправляли на север и запад. Во второй половине XVI века кармин постепенно был вытеснен американским красителем.

Что касается торговли золотыми и серебряными слитками, Великие географические открытия лишь отчасти повлияли на положение Венеции. В то же время, когда португальцы исследовали побережье Западной Африки и пытались наладить поставки золота через Гвинейский залив, германские шахтеры совершенствовали способы добычи. После по чти векового спада производство драгоценных металлов увеличилось. Из Германии и Венгрии в Венецию везли в основном серебро и медь, а также золото; с ростом золотодобычи на немецких шахтах процветала и венецианская торговля. Часть серебра отправляли в Тунис и другие порты Северной Африки, где его обменивали на золото. Его по-прежнему ввозили из-за Сахары – даже после того, как португальцы начали возить африканское золото морем. Большие партии серебра, меди и некоторую часть золота Венеция посылала в Египет. Оттуда большая часть драгоценных металлов отправлялась в Индию, где их обменивали на специи. Пока основные партии серебра поступали в Венецию с севера и отправлялись на юг и восток в обмен на золото или специи, Венеция занимала стратегически важное положение и получала прибыль от чеканки монет, перевозки и обмена драгоценных металлов.

Некоторое время после открытия Америки добыча серебра в Германии и золота в Африке продолжала возрастать, хотя их дополняли новые поставки из Америки. После 1580 года американское серебро добралось до Европы в количествах значительно превышавших немецкое. Драгоценные металлы из новых партий поступали в первую очередь уже не на венецианские рынки, и даже немцы поставляли часть своего серебра в Антверпен, где с его помощью расплачивались за португальские специи. Когда в 1590–1600 годах приток американского серебра достиг своего пика, отдельные ручейки стали попадать в Венецию из других центров – Севильи, Лиона и Генуи. И все же венецианские купцы жаловались, что их дела в Леванте страдают из-за конкуренции с другими купцами, у которых больше серебра. Особенно это касалось французов: они приобретали серебро у испанцев в обмен на пшеницу.

Левантинские купцы, евреи и гетто

Политические изменения на Средиземноморье, а также Великие географические открытия по-разному повлияли на венецианскую торговлю во многих отраслях. Многие из них были напрямую связаны с расширением Оттоманской империи. О политических предпосылках венецианско-турецких войн говорилось выше, о морских сражениях будет рассказано ниже. С экономической точки зрения каждая война с турками тормозила развитие Венеции; эти войны почти не предоставляли возможности для грабежа и получения новых привилегий, которые делали такими выгодными войны Венеции с Византийской империей. Кроме того, земли, подвергавшиеся турецким набегам, опустошались. И все же включение отдельных территорий в состав Османской империи вовсе не было равносильно их разорению, на что намекали некоторые западные писатели-христиане. В своих пределах владыки Османской империи поощряли торговлю, чтобы иметь возможность взимать с купцов пошлины. Однако в том, что касается сборов, венецианцы очутились в невыгодном положении. Теперь у жителей стран Леванта появился мощный защитник, который помогал им в жесткой конкуренции с представителями Запада. Греки, армяне и арабы не прекратили торговать, когда жители Запада, благодаря крестоносцам, получили преимущества, неотъемлемые от тогдашних завоеваний; однако на протяжении нескольких веков их затмевали итальянцы. «Победа Османской империи символизировала, в сфере экономики, победу греков, турок, отступников-христиан, армян, жителей Рагузы и евреев над двухвековой коммерческой гегемонией Венеции и Генуи», – пишет Траян Стоянович, специалист по истории Балкан. Активность купцов – уроженцев Ближнего Востока – возросла не только в пределах Оттоманской империи, но и в области поставок на Запад. Греческая община в Венеции, состоявшая частично из моряков и беженцев-ученых, но получившая большое подкрепление из числа торговцев, создала свое братство и построила свой храм. Жили в Венеции и турецкие купцы, интернированные во время войны за Кипр. Им выделили здание, в котором они могли прятаться после победы при Лепанто, когда местные мальчишки улюлюкали и швырялись камнями. После заключения мира все турки жили на своем постоялом дворе – Фондако деи Турки. Правда, азиатские турки выражали недовольство тем, что их поселили вместе с балканскими турками, уверяя, что у них настолько разные обычаи, что стычки неизбежны.

Евреи играли сложную роль в этом возрождении участия левантинцев в торговле. В Венецию они приезжали из Леванта, из Германии и из западных стран. Когда венецианское владычество в Романии казалось несокрушимым, левантинские евреи жили и торговали бок о бок с венецианцами в венецианском квартале Константинополя. Некоторым из них предоставили венецианское гражданство. Остров Джудекка в Венецианской лагуне получил свое название в честь этих выходцев из Леванта. Евреи, жившие на Корфу и Крите, пользовались всеми правами венецианских подданных. Часть их перешла в турецкое подданство и получила права постоянных жителей. Они занимались внешней торговлей в соответствии с договорами, которые Венеция заключила с султаном Оттоманской империи. Хотя сроки их пребывания в Венеции были ограничены законом, на деле многие осели в Венеции и завели там семьи.

Совершенно другим было положение тех, кого называли немецкими евреями. Большинство из них приехало в Венецию из других итальянских городов. Их не допускали к участию в венецианской внешней торговле, зато они имели право заниматься ростовщичеством, беря «залог», который теоретически не должен был превышать 15 процентов, и торговать подержанными товарами, особенно одеждой. Некоторое время им позволялось жить только в Местре, однако они нашли убежище в Венеции во время войн, когда материковая часть подверглась разорению. В 1516 году им разрешили оставаться в Венеции, но только в пределах того района, где раньше находился литейный цех и потому называемого «Гетто нуово» (то есть «Новая литейня»). У них имелись органы самоуправления, места отправления религиозного культа, свои мясники и пекари, которые готовили пищу в соответствии с иудейскими ритуалами, а также ломбарды и одежные лавки. Некоторые из них обладали очень большими запасами товаров. По ночам и в некоторые христианские праздники гетто закрывались. Подобно обычаю запирать живших в Александрии венецианцев по ночам и в часы молитвы по священным для мусульман дням, это объяснялось необходимостью защиты иноверцев от фанатиков и недопущения стычек. Всем евреям, остававшимся в Венеции более чем на две недели, приказывали нашивать на спину желтую букву «О», а если букву закрывал плащ, носить желтую, позже алую шляпу или тюрбан. Правило это часто нарушалось, но теоретически применялось даже к врачам-евреям, к которым относились с большим почтением.

Венецианское название еврейского квартала – гетто – гораздо позже стало обозначать любой район для компактного проживания этнических меньшинств, символ сегрегации. Однако в целом венецианские христиане относились к евреям дружелюбно; толпа ни разу не нападала там на евреев. Однако евреи платили повышенные налоги, и их пребывание в Венеции ограничивалось определенным сроком. Время от времени им приходилось заключать договор на новое право проживания, которое они получали, уплатив довольно внушительную сумму.

Примерно в середине XVI века в отношениях венецианцев с евреями появился новый важный фактор – марраны. В Испании XV века так называли потомков евреев, обращенных в христианство. Вначале их именовали «обращенными» или «новыми христианами», но после обвинений в том, что они продолжают тайно исповедовать иудаизм, их прозвали «марранами» (по-испански marrano означает «свинья»). Многие из них бежали из Испании в Португалию, где, после того как в них признали христиан, стали ведущими финансистами и торговцами перцем. Крупнейшие предприятия этих новых христиан принадлежали семейству Мендес. Его представители вели обширные операции в Антверпене и Лионе, а также в Лиссабоне. Вскоре после 1536 года, когда в Португалии появилась инквизиция по образцу испанской, многие марраны перебрались в Венецию. Хотя они называли себя христианами, их искренность подвергалась сомнению. Они понимали, что их жизнь и состояние в христианских странах не находятся в безопасности. Религиозное рвение, усилившееся с началом Реформации, порождало фанатизм и нетерпимость, которые обрушивались как на евреев, так и на новых христиан. Так было в Анконе в 1556 году, когда папа Павел IV приказал арестовать новых христиан. 24 из них были сожжены.

Венеция также не осталась невосприимчивой к религиозно окрашенному антисемитизму, для ненависти к некоторым новым христианам у нее имелись коммерческие и даже политические причины. Глава семьи Мендес, в крещении Жуан Микес, шире известный по своему иудейскому имени, которое он принял позже, Юсиф Наси, перевел центр своих торговых операций в Константинополь. Пройдя обряд обрезания и тем отрезав себе путь на Запад, он поддерживал тесные экономические связи, которые семья Мендес установила с новыми христианами в западных городах, в том числе и связь со своим кузеном, жившим в Венеции. В то же время он способствовал торговой и промышленной организации евреев, живших в Оттоманской империи. Филиалы его коммерческих предприятий находились в самых разных городах, от Антверпена до Палестины, и представляли угрозу для прибылей венецианских купцов. Конкуренция задевала самую чувствительную точку Венеции, так как семья Мендес в числе прочего обменивала левантинские товары на западноевропейские и всюду, где это было целесообразно, проводила свои операции в обход Венеции, пользуясь своими деловыми связями в Рагузе, Анконе, Ферраре и других городах, где имелись колонии иудеев или новых христиан.

Кроме того, Юсиф Наси проводил враждебную Венеции политику. Он стал главным финансистом и откупщиком Оттоманской империи, за что получил в награду титул герцога Наксоса, острова, который до турецкого завоевания принадлежал одной венецианской семье. Считалось, что Наси стоит за турецким вторжением на Кипр в 1571 году.

В результате в Венеции усилились антисемитские настроения. До тех пор пока евреи, с которыми имели дело венецианцы, были союзниками венецианцев в странах Леванта либо ростовщиками и торговцами подержанными вещами, венецианцы считали их полезными с экономической точки зрения. В дни расцвета фирмы Мендесов левантинских евреев стали считать самыми опасными конкурентами. Был принят закон, по которому марранам запретили проживать в Венеции. Венецианский посланник сообщал из Константинополя, что венецианцы вынуждены продавать свои товары вступившим в сговор евреям по самой низкой цене. В Египте евреи перекупали специи до того, как они попадали в Александрию, и венецианцам приходилось иметь дело с ними. Именно в ответ на их конкуренцию венецианцы в 1555 году перенесли свою главную колонию и консульство из Александрии в Каир. Экономическое соперничество подпитывало религиозный антисемитизм; евреев и марранов отождествляли со смертельным врагом Венеции – турками. Учитывая это, не приходится удивляться следующему обстоятельству. Когда накануне войны за Кипр в Арсенале произошел взрыв и вспыхнул пожар, в поджоге обвинили евреев.

К городам, чья конкуренция уязвляла Венецию, принадлежала и Рагуза, которая во многих отношениях напоминала Венецию более раннего времени. Когда Венеция в начале XV века распространила свою власть почти на всю Далмацию, Рагуза стала практически независимой республикой, хотя номинально вначале она была вассалом короля Венгрии, а позже – османского султана. Несмотря на то что Рагуза платила туркам ежегодную дань, ее жителей во время войны считали нейтральными. Купцы из Рагузы пользовались преимуществами своего нейтралитета и расширяли морскую торговлю, тем более что сухопутная торговля с Боснией и Сербией, которая раньше была их основным видом деятельности, развалилась во время краха этих государств и их захвата турками. После того как турки прочно утвердились на Балканах, основным торговым путем для рагузцев стал сухопутный маршрут в Константинополь. Когда Флоренция и Венеция стали конкурировать не только в политике, но и в торговле, флорентинцы начали поставлять свои ткани на восток через Анкону, оттуда морем до Рагузы, а затем по суше к центрам Оттоманской империи. Права Венеции как Владычицы Адриатики не простирались так далеко на юг, чтобы она могла помешать торговле. Более того, рагузцы импортировали товары из Александрии и других левантинских центров для их последующей доставки в Англию. Эта торговля в обход Венеции заметно возрастала во время войн Венеции с турками. Даже сами венецианцы тогда обратились к рагузцам за помощью. В 1537–1540 годах венецианцам разрешили воспользоваться рагузскими кораблями для того, чтобы вывезти свое имущество из Османской империи, хотя в то же время венецианцы пытались помешать рагузцам везти ткани на восток, на те рынки, откуда война вытеснила венецианцев. В конце каждой войны торговля возвращалась из Рагузы в Венецию. Изменения отражены в таможенных сборах, которые получала Рагуза. С 52 тысяч дукатов в 1538–1541 годах сумма сборов упала до 19 700 дукатов в 1552–1555 годах и со 106 тысяч дукатов ежегодно в 1570–1572 годах до 28 тысяч дукатов в 1576–1580 годах. И все же Рагуза оставалась опасной соперницей как на суше, так и на море.

Другим портом, постепенно вытеснявшим Венецию из торговли Востока и Запада, основы венецианского благосостояния, в конце века стал Леггорн, вассал Великого герцогства Тосканского. Герцог сделал Леггорн вольной гаванью, где импортируемый товар не облагался пошлинами. Кроме того, герцог пригласил евреев селиться в Леггорне.

Такие порты-соперники осложняли положение Венеции, хотя не всегда они выступали сдерживающими факторами. Да и действия новых христиан и евреев в зависимости от политической обстановки иногда шли Венеции на пользу.

После смерти герцога Наксоса и султана Селима II, при котором Наси приобрел большое влияние, отношения Венеции с евреями улучшились. Многие из них, занятые в международной торговле, предпочли перенести свои операции в Венецию и добились благосклонности Сиятельнейшей. Их глава, Даниэле Родрига, начал развивать порт Спалато с тем, чтобы новый порт стал соперником Рагузы как конечный пункт сухопутного маршрута из Константинополя. Кроме того, туда свозили для отправки на Запад шкуры, воск и другие продукты, произведенные на Балканах. Для начала Родрига в 1577 году подал прошение о взятии в аренду заброшенного монастыря и превращении его в постоялый двор и склад для еврейских и турецких купцов, которые ввозили товары с материка. Он обещал взять на себя все первоначальные расходы на ремонт и содержание. Кроме того, он просил назначить ему самые низкие пошлины, чтобы Спалато мог конкурировать с другими промежуточными портами. Он поддерживал отправку больших галер для защиты от пиратов тех товаров, которые перемещались из Венеции в Далмацию. Сначала капитаны галер, заинтересованные в быстром товарообороте, ходили в признанные центры торговли, в Наренту и Рагузу, но после 1592 года правительство, передававшее галеры в аренду на определенные рейсы, стало выставлять условием, чтобы они отправлялись в Спалато. Там постепенно сосредоточивалась торговля с материковыми городами, переманив почти всю сухопутную торговлю из Рагузы. В следующем столетии Спалато все больше служил промежуточным звеном между материком и Венецией.

Западные евреи, такие как Даниэле Родрига, не имели права жить в Венеции на законном основании больше года, хотя некоторые, например Даниэле, женились на местных жительницах, и на их местопребывание смотрели сквозь пальцы. Родрига в 1579 году подал прошение о предоставлении его семье прав проживания, сходных с теми, что имели «немецкие» евреи, и о разрешении вести торговлю. Петицию направили в Торговый совет, который консультировал сенат по коммерческим вопросам. Сначала старейшины из Торгового совета не хотели удовлетворять просьбу Даниэле, утверждая, что тогда евреи захватят власть на Риальто и спровоцируют войну с турками для того, чтобы только они, пользуясь положением турецкоподданных, контролировали всю торговлю. Через несколько лет совет изменил решение, поняв, насколько можно будет увеличить таможенные сборы благодаря товаропотокам, которые евреи привлекут в город. С Даниэле заключили контракт на проживание в течение 10 лет и право заниматься внешней торговлей. Образцом контракта служил тот, что заключался с так называемыми «немецкими» евреями, но он касался и левантинских евреев, а также «западных» беженцев из Испании и Португалии. Они поселились вместе в новой части гетто, которую называли «старым гетто», так как находилось неподалеку от старого литейного цеха. Тем марранам, которые пожелали вернуться в иудаизм, разрешили приехать в Венецию и селиться со своими единоверцами.

В таких условиях антисемитизм увял и община венецианских евреев стала процветать. Условие, обязывающее евреев носить желтые или красные шляпы, изменили: отправляясь в путешествие, они меняли свои шляпы или тюрбаны на черные. Можно подозревать, что на многочисленные нарушения унизительных законов смотрели сквозь пальцы, так как и иудейские раввины, и христианские панегиристы утверждали, что после 1590 года с евреями в Венеции обращались особенно хорошо. Христиане ходили на концерты в гетто, а евреи посещали регаты и театральные представления за пределами своих кварталов. Они играли в азартные игры и даже, если хотели, посещали церковные службы. Количество евреев выросло по крайней мере до 2500 человек. Самые высокие жилые дома в Венеции, некоторые в семь этажей, строились с тем, чтобы на небольшом пространстве проживало как можно больше народу. Венецианское гетто было выдающимся не только с архитектурной, но и с интеллектуальной точки зрения; до того как расцвел Амстердам, венецианских раввинов признавали в других западных иудейских общинах самыми авторитетными.

С экономической точки зрения Венеция, пригласив к себе евреев, получила двойное преимущество. Евреи-ростовщики подчинялись строгим законам, которые так распространились, что в других итальянских городах появились учреждения под названием «монти ди пьета», буквально «горы милосердия», то есть ломбарды, где предоставляли зай мы беднякам. За свои услуги евреи брали довольно низкие комиссионные – 5 процентов. Это стало возможным лишь после требования властей, чтобы другие евреи, богатые торговцы подержанной одеждой и купцы, занятые во внешней торговле, помогали ростовщикам. В то же время богатые еврейские купцы переводили свои предприятия в Венецию, хотя могли бы осуществлять свою деятельность и в других городах.

Одним из замыслов, с помощью которого Даниэле Родрига завоевал благосклонность аристократов из венецианского Торгового совета, был план посылать венецианские корабли на юг, на атлантическое побережье Марокко, где они забирали сахар. Однако почти вся Северо-Западная Африка была закрыта для венецианцев. Там делили сферы влияния испанцы и турки, а война между двумя крупнейшими державами задушила эту ветвь венецианской торговли и оставила венецианские флотилии беззащитными перед нападением пиратов.

Новые рынки

Но не все последствия османской экспансии и Великих географических открытий наносили ущерб венецианской экономике. Власть султана, правившего от стен Вены до Аравии и границы Марокко, снова превратила Константинополь в процветающий город. Его население, составлявшее менее 100 тысяч человек в 1453 году, в 1580 году увеличилось почти до 700 тысяч человек, а богатство султанского двора сделало его главным рынком для венецианских товаров. Кроме того, на руку Венеции в начале века сыграло переключение на океанские маршруты басков и португальцев, которые до того активно действовали в Средиземноморье. Устранение конкурентов в XVI веке стало поводом для расширения деятельности венецианского торгового флота. Конечно, восстановление получилось однобоким, о чем будет рассказано ниже. И треска с Большой Ньюфаундлендской банки помогала удовлетворить спрос на продовольствие, дефицит которого на Адриатике влек за собой импорт из Черного моря. Более того, общий экономический рост Западной Европы, который возобновился с новыми силами в XVI веке, когда позиции, сданные в XIV веке, были во многом отвоеваны, стимулировал экономический рост и в Венеции.

Ярким примером того, как Венеция выгадала на расширении рынков, может служить торговля хлопком. Еще один пример – торговля шелком. Шелк лучшего качества, чем прежде, поступал из Персии через Алеппо, и, несмотря на некоторую конкуренцию со стороны французов, в Алеппо венецианцы считались первыми среди западных купцов. В 1549 году венецианцы перевели свое главное сирийское консульство из Дамаска в Алеппо. Главный рынок для персидского и сирийского шелка находился не в самой Венеции, так как венецианские шелкопрядильщики использовали более легкий сорт хлопка, росший в окрестностях Бассано и Виченцы, но по ту сторону Альп, в Нюрнберге, Франкфурте-на-Майне и Кельне. Процветающие немецкие города покупали у Венеции шелк и хлопок; кроме того, ее считали поставщиком «колониальных товаров», даже таких, которые, подобно сахару, Венеция все больше приобретала на Западе.

Конечно, Венеция уже не считалась посредницей, поставлявшей такие товары в Англию и Нидерланды, но она частично возместила убытки, найдя перспективный рынок для других продуктов Средиземноморья на северо-западе Европы. Англичанам все больше нравились сладкие вина мальвазии с Греческих островов. Стоимость перевозки вина с Крита в Саутгемптон в конце XV века сократилась наполовину. Позже важной статьей венецианских поставок в Англию стал также изюм. Венецианские острова в Ионическом море, особенно Закинф, специализировались на выращивании винограда, который затем сушили на экспорт, и он попадал в знаменитый английский рождественский пудинг.

Развитие таких городов, как Лиссабон, Севилья, Антверпен и Лондон, сделало коммерческое преобладание Венеции не таким заметным, как раньше, однако оно также обеспечило рынки для венецианских купцов и ремесленников, поэтому в XVI веке Венеция стала более густонаселенной – в ней проживало почти 190 тысяч человек – и, возможно, более богатой, чем за 100 лет до того.

Торговля продуктами питания и зерном

Самое процветание Венеции затрудняло ей приобретение запасов продовольствия. Первое упоминание венецианцев как отдельного народа характеризовало их как людей, которые казались чужаками в почти всецело аграрной Европе, потому что они не пахали и не сеяли. Свою пищу они приобретали в обмен на транспортные услуги и соль. В более развитой с коммерческой и промышленной точки зрения Европе XV и XVI веков обитатели Венецианской лагуны по-прежнему вынуждены были покупать продукты за границей, причем они столкнулись с конкуренцией со стороны других городов-государств. Хотя соль по-прежнему служила важным источником дохода для венецианского правительства, ее как статью экспорта вытеснили с первого места многие промышленные товары, а также коммерческие и политические услуги. Хотя плата за поставку продуктов питания была лишь одной составляющей в очень сложном балансе платежей, она по-прежнему считалась важнейшей статьей дохода.

Из-за необходимости доставки продуктов питания морем Венеция находилась совсем в другом положении, чем материковые города, например Париж, окруженный широким поясом сельскохозяйственных угодий. Венеция, как и другие крупные средиземноморские города, могла пополнять запасы в любом регионе, где имелись избыток продуктов и морской порт. Конечно, свежие овощи и мясо поставлялись из относительно близких областей, хотя на венецианских бойнях забивали скот, пригнанный из Венгрии. И все же основой питания венецианцев служила пшеница, которая хранилась сравнительно неплохо. Ее можно было доставить за 1000 миль по морю дешевле, чем за 50 миль по суше. Еще до того, как население Венеции превысило 100 тысяч человек, как было в начале XIV и XVI века, венецианские корабли привозили пшеницу издалека – из причерноморских городов и даже из Египта. Время от времени они перекупали пшеницу в Лиссабоне. Обычно главными источниками поставок были Апулия и Сицилия, хотя много пшеницы поступало в город и из албанских, греческих, кипрских и критских портов. В неурожайные годы и во время войн импорт сокращался. Иногда в итальянских материковых регионах пшеницы было в избытке, и Венеция получала поставки из подчиненных ей областей, когда нуждалась в них, но обычно материковым городам самим нужно было пополнять свои запасы из заморских источников. Пшеницу же перевозили венецианские корабли. Согласно одной записи, за 12 месяцев в 1511–1512 годах корабли ввезли в Венецию 60 тысяч тонн пшеницы, достаточно, чтобы накормить более 300 тысяч человек, что более чем вдвое превышало ее население.

За обеспечение города продовольствием отвечало специальное Зерновое ведомство, или Зерновой комитет, члены которого по закону обязаны были каждое утро докладывать дожу, велики ли запасы в двух крупных зерновых складах. Один склад находился на Риальто, второй – вблизи площади Сан-Марко, рядом с Монетным двором. Если запасов было мало или предвиделся неурожай, Зерновое ведомство гарантировало относительно высокие цены купцам, которые заключали контракты на поставки зерна из определенных районов и в обусловленные сроки. Причем не требовалось, чтобы импортеры продавали зерно правительству; они имели право продавать пшеницу в Венеции частным лицам на открытом рынке, где цены колебались в зависимости от спроса и предложения. Устанавливался лишь дневной предел подъема цены. Если цены взлетали нестерпимо высоко, государственные служащие сбивали их, продавая запасы зерна, пусть даже себе в убыток. Всю пшеницу, привезенную в Венецию, вносили в особый реестр, даже ту, которую собирали богатые землевладельцы в своих материковых усадьбах для собственного потребления. В 1595 году эти партии составляли около 30 процентов от общего количества. Еще 22 процента импорта покупалось на рынке домовладельцами, которые замешивали тесто и отправляли его в небольшие пекарни (форнаи), где из теста пекли хлеб. Оставшаяся часть того, что ввозили купцы, почти половина общего количества, шла в крупные пекарни (пистори), где и замешивали тесто, и пекли хлеб. Зерновое ведомство тщательно контролировало эти пекарни, выделяя им запасы и регулируя как цены, так и размер батонов. Цена за батон держалась на постоянном уровне в течение долгих периодов, но в неурожайные годы батоны были меньше.

На протяжении веков Венеции удавалось находить для себя источники поставок, где цены были сравнительно низкими, но со временем поиск «дешевых» мест затруднялся. Рост населения сказывался на поставках продовольствия во многих частях Средиземноморья. В 1580 году, когда население Константинополя выросло примерно до 700 тысяч человек, город стал забирать все излишки из романских и русских портов на Черном море, которые когда-то служили источниками продуктов и для Италии. Более того, когда османские армии вели войну на Дунае или сражались с Персией в Армении, как в последние десятилетия XVI века, зерно из Причерноморья шло на нужды армии, а Константинополь пополнял припасы в различных греческих портах, на которые привыкла рассчитывать Венеция. Конечно, турецкий запрет на экспорт можно было более или менее обходить. Экспортные лицензии покупались у придворных сановников; кроме того, правители албанских и греческих городов, снабжавшие венецианцев в те времена, когда цены были высокими, продолжали свои поставки, особенно если цены еще росли, а поблизости находились венецианские галеры, не дававшие турецким патрулям проверять, соблюдаются ли запреты на экспорт. И все же развитие событий все больше побуждало Венецию рассчитывать на собственные силы и на продукцию Северной Италии. Цены на пшеницу росли еще больше, чем цены на продукты в целом. В конце XVI века они взлетели так, что в 1590–1599 годах в среднем они вдвое превышали те, что были 10 лет назад. В 1590–1591 годах, когда в Средиземноморье ощущался особенный дефицит, цена в три раза превышала ту, что была в 1580 году.

Перевод капиталовложений в сельское хозяйство стал разумным и патриотическим ответом на такое экономическое положение. Состоятельные венецианцы на протяжении нескольких веков покупали усадьбы на материке, такое стремление выросло в последней четверти XVI века. Хотя некоторые современники относились к подобным устремлениям отрицательно, называя их «бегство от моря», процесс имел и свои положительные черты: он стал разумным и предусмотрительным шагом в связи с потребностями и возможностями времени. Вначале венецианцы покупали землю на материке главным образом для того, чтобы вложить в нечто прочное средства, заработанные на торговле, чтобы благодаря обширным владениям повысить свой престиж – или просто наслаждаться красивой виллой и загородной жизнью. После того как цены на пшеницу взмыли ввысь, многие увидели в сельском хозяйстве способ сколотить состояние.

Красноречивым поборником таких капиталовложений был Альвизе (то есть Луиджи) Корнаро, прославившийся главным образом тем, что в возрасте 95 лет он сумел опубликовать четвертое переработанное издание небольшого трактата о долголетии, который он написал в восьмидесятипятилетнем возрасте. Кроме того, он проповедовал трезвость, хотя и признавался, что в юности, когда был студентом-правоведом, предавался излишествам другого рода. Он не принадлежал к знаменитым богачам Корнаро; более того, власти не признали его потомком дожей. Однако он унаследовал от своего дяди несколько земельных наделов. Посвятив себя сельскому хозяйству, Альвизе Корнаро занимался осушением и мелиорацией. В результате его земли стали настолько урожайными, что он хвастал, что с их помощью нажил состояние и мог щедро тратить деньги. Так, он построил роскошный дом в Падуе по своему проекту, пригласив ведущих архитекторов. Вдобавок к трактату «О долголетии, или Трезвая жизнь» и еще одному пособию по архитектуре он написал несколько трудов, посвященных сохранению лагуны и мелиорации земель.

По оценкам Альвизе Корнаро, от 1/4 до 1/3 земель в окрестностях Падуи, Тревизо и Фриули были заброшенными. 3/4 из них можно было сделать плодородными с помощью ирригации и, самое главное, с помощью правильного осушения. С помощью обработки этих земель он рассчитывал освободить Венецию от закупок пшеницы за границей и предлагал, чтобы за крупные ирригационные проекты взялось правительство республики. По мнению Корнаро, частную инициативу тормозило многообразие прав собственности – в том числе прав монастырей, местных общин, доверительных собственников различных имений. Кроме того, работам препятствовали и владельцы мельниц, которые строили запруды. Широкий план, который он предложил, так и не был воплощен в жизнь, но в 1556 году создали Комиссию по мелиорации. Она разработала несколько планов осушения, а также поощряла частную инициативу. Владельцы недвижимости образовывали консорциумы для распределения между собой расходов и доходов. Даже когда Комиссия по мелиорации поддерживала их суверенным правом отчуждать частную собственность, работы – очистка избыточных мельничных прудов, строительство плотин для ускорения течения воды в дренажных стоках и даже постройка мостов через каналы, когда в том возникала необходимость, если перегораживаемая плотиной река протекала выше уровня земли, подлежащей осушению, – велись неспешно. Корнаро называл превращение пустошей в плодородные земли «настоящей алхимией». Такого рода мероприятия в следующем столетии сделали венецианские владения почти самодостаточными и снизили зависимость Сиятельнейшей от моря.

Глава 22. Промышленный рост

Общий экономический рост в XVI веке ярче всего повлиял на Венецию благодаря расширению рынков для ее мануфактур. Процветали традиционные отрасли химической промышленности, например стекольное дело; возникали новые отрасли, такие как книгопечатание. Впервые Венеция стала одним из ведущих центров в том, что тогда считалось крупнейшей отраслью европейской промышленности, – изготовлении шерстяных тканей.

Старые и новые отрасли промышленности

Традиционно, начиная с XV века, Венеция была главным образом центром оптовых продаж шерстяных тканей, а не их производства. Войны в Италии в начале XVI века изменили положение дел. В 20-х годах XVI века многие итальянские города были разграблены. Кроме того, бесконечные военные действия отрицательно сказывались на производстве. Ремесленники начали искать тихую гавань. Многие обрели такую гавань в Венеции, в которую никогда не входили иноземные армии. Кроме того, Венеция лучше, чем другие города, снабжалась продовольствием благодаря водным путям и владычеству на море. В то время как во Флоренции и городах Ломбардии падал выпуск шерстяных тканей, в Венеции он взлетел вверх: от менее чем 2 тысяч штук в 1516 году, когда начали вести учет, до более чем 20 тысяч штук в год после 1565 года. Упорядочили тарифы и законы перевозок, связанные с импортом необработанной шерсти. Предусмотрели необходимость предоставления работы для ткачей-бедняков. Расширение производства шерсти в Испании сделало Испанию, а не Англию главным источником поставок.

Резкий рост производства шерсти стал главной предпосылкой промышленного роста Венеции в XVI веке и крупнейшим, хотя и не единственным поводом для роста численности населения. В то же время количество занятых в производстве шелка по меньшей мере утроилось, шелковщики уступали лишь шерстянщикам. В конце века в Венеции насчитывалось больше занятых в шелковом деле, чем корабелов и конопатчиков. Различные отрасли химической промышленности, например мыловарение, хотя и не играли такой важной роли в Венеции, как раньше, также развивались интенсивнее, чем прежде. Венецианские стеклодувы находились в зените своей славы и расширяли специализацию. Песочные часы, изготавливаемые в Венеции, продавались по всей Европе судовыми поставщиками. Вошли в моду зеркала из прозрачнейшего стекла, которое венецианцы применяли при изготовлении очков, имитируя горный хрусталь. Зеркальщиков стало так много, что они в 1564 году образовали отдельный цех. Оконные стекла также получили широкое распространение, в панегириках Венеции упоминалось, что в каждом приходе имелся свой стекольщик. Венецианские ремесленники заслужили высокую репутацию и за свои художественные шедевры: кружева, благодаря которым остров Бурано по численности населения догонял расположенный рядом Мурано, центр стекольного дела; а также мебель, изделия из кожи, ювелирные украшения и многие другие произведения мастеров.

Среди новых отраслей особого внимания заслуживает книгопечатание. Производство стандартизованных подвижных литер стало основным изобретением, с которого Иоганн Гутенберг начал свое дело в Рейнской области около 1450 года. Через два десятка лет Николас Йенсен и Иоганн фон Шпейер, два ремесленника, умевшие искусно изготавливать формы, в которых отливались литеры, привезли в Венецию свои инструменты и свое искусство. Над первым изданием писем Цицерона Иоганн фон Шпейер трудился четыре месяца и напечатал всего 100 экземпляров. Даже такой медленный темп разительно отличался в лучшую сторону от книг, переписанных от руки, которыми «книготорговцы» прежде снабжали своих покупателей. Когда потребовалось второе издание, Иоганн за тот же период времени успел напечатать 600 экземпляров. Венеция была хорошим местом для продажи книг не только потому, что в ней имелись грамотные люди, но и потому, что благодаря обширным коммерческим связям легко было найти покупателей и в отдаленных местах, например в Португалии или в Польше, куда книги доставляли морем. Хотя бумагу в самой Венеции не делали, бумагу превосходного качества изготавливали в таких итальянских городах, как Фабриано, откуда товары по привычке везли на венецианский рынок. Нашлись и квалифицированные рабочие, которых нанимали в новую, быстро развивающуюся отрасль промышленности. Правительство щедро раздавало печатникам патенты и права на издание, хотя в то время ни патенты, ни права издания не обеспечивались правовой защитой ни в Венеции, ни где бы то ни было еще. Такие преимущества сделали Венецию главным центром книгопечатания. Из 1821 издания, вышедшего в 1495–1497 годах во всех существующих типографиях, 447 были выпущены в Венеции, в то время как в Париже, следующем за Венецией центре, напечатали всего 181 издание. В начале XVI века из-за войн сократилась деятельность во многих других итальянских центрах, но производство в Венеции по-прежнему росло. Во второй половине столетия считалось, что книгопечатание в Риме втрое дороже, чем в Венеции, и 113 венецианских типографий выпускали в 3,5 раза больше книг, чем в Милане, Флоренции и Риме, вместе взятых.

Хотя объем выпуска в течение XVI века возрастал, венецианские печатники издали лучшие свои произведения в начале века, когда еще конкурировали за клиентов с производителями томов, красиво переписанных от руки и снабженных нарисованными вручную иллюстрациями. Книги они продавали ученым-гуманистам и их покровителям. Самым известным из этих печатников также был гуманист Альд Мануций. Работая наставником в одной аристократической семье в материковой Италии, он в конце XV века задумал издать труды древнегреческих авторов. Тогда ими необычайно восхищались, однако знали их мало, ибо на древнегреческом языке не было опубликовано почти ничего. Местом для своего предприятия Мануций выбрал Венецию, не только потому, что тогда Венеция уже считалась центром книгопечатания, но и благодаря тому, что в городе проживало много греческих ученых, которых можно было привлечь к подготовке рукописей и вычитке корректур. Кроме того, в библиотеке, завещанной Сиятельнейшей кардиналом Виссарионом Никейским, имелось много греческих книг. Пьетро Бембо, которого назначили библиотекарем коллекции, был другом Альда и поощрял его. Кроме того, Альд знал, что в Венеции можно найти искусных мастеров, способных вырезать литеры греческого шрифта, которые нарисовал он сам, копируя почерк выдающегося греческого ученого, нанятого им для подготовки рукописи к типографскому набору. В качестве издательской марки Альд Мануций взял эмблему, распространенную в Венеции: дельфин и якорь, морские символы скорости и надежности.

Альд стал пионером и в издании книг на латыни и итальянском. Он создал новый тип литер, напоминающих почерк от руки, и назвал его «италика» (курсив). Так как большую страницу, набранную таким шрифтом, было трудно читать, он начал печатать небольшие тома размером в половину или четверть того размера, что был принят раньше (его называли «октаво», потому что бумага сгибалась на восемь печатных поверхностей). Размер октаво и небольшой размер литер курсива позволили Альду уместить в книгу, которую можно было положить в карман, труды, раньше издававшиеся лишь в большом формате, ин-кварто или ин-фолио. Первое издание Вергилия формата ин-октаво увидело свет в 1501 году. Поэтому цена его книг упала до 1/8 прежней и открыла новый большой рынок сбыта, особенно среди студентов. Венеция выдала Альду патент на новый вид шрифта, который, впрочем, тут же начали подделывать повсюду.

Венецианское книгоиздание охватывало все области, в том числе печатание нот. Книги набирались не только по-гречески, но и на иврите. Сначала их иллюстрировали гравюрами на дереве (ксилографиями), позже – гравировали по медным пластинкам. По мере того как книги дешевели и все большее распространение получала беллетристика, Венеция как центр книгоиздания начала привлекать людей, зарабатывавших на жизнь сочинительством популярной литературы. Их возглавлял Пьетро Аретино, первый автор, освободившийся от дворов, чтобы наслаждаться свободной жизнью Венеции, скандально известный остроумный шантажист, которого прозвали «бичом государей», так как все боялись его памфлетов. Аретино и его подражатели завалили типографии модными непристойными пьесами и диалогами, а менее талантливые литературные поденщики составляли многочисленные справочники.

Ремесленники и капиталисты

Ни в новых отраслях, таких как книгопечатание, ни в старых, таких как текстильная промышленность, рост выпуска продукции не сопровождался сколько-нибудь значимым развитием промышленного капитализма. Конечно, Венеция давно уже была капиталистическим городом в том смысле, что ею управляли люди, которые накопили богатство, выгодно вкладывая капиталы. Они же устроили структуру управления таким образом, чтобы такой способ обогащения увенчивался успехом. Но они были коммерческими капиталистами: они вкладывали деньги в товары и нанимали рабочую силу для их перевозки и распространения. Правда, они охотно вкладывали средства и в промышленное производство – то есть давали взаймы или образовывали своего рода акционерные общества с текстильщиками, мыловарами или стеклодувами. Читая биографии богатых аристократов, можно увидеть, что им принадлежали мыловарня или стекольный завод. В одном случае аристократа оштрафовали, потому что он использовал не тот сорт дерева для топки печей при изготовлении черепицы. Его единственным оправданием было то, что он заболел и поручил надзирать за производством брату. Случай относится к XIV веку; возможно, тогда среди аристократов не принято было уделять внимание производственному процессу. Венецианские послы во Флоренции около 1500 года с изумлением писали о том, как видные представители флорентийской знати пристально следили за работой своих текстильных предприятий. Венецианские аристократы тоже финансировали промышленные и коммерческие предприятия, но не так следили за процессом производства, как, например, за поставками изюма из Закинфа в Англию или за оснащением торговых флотилий.

Поэтому неудивительно, что, хотя принятые правительством законы в целом благоприятствовали коммерческому капитализму, они часто ограничивали свободу действий капиталиста в производственных предприятиях. Особенно отчетливо эта тенденция проявилась в XVI веке в шелковом деле. Невозможно было приобрести шелкоткацкий станок, просто накопив достаточную сумму для его приобретения. Владеть станками разрешалось лишь тем, кто умел работать на них «собственноручно». Такое правило приняли для того, чтобы разделить шелковщиков на две группы: купцов, которые заказывали шелковые ткани, и ремесленников, которые образовывали цех шелкопрядильщиков. Когда торговцы шелком все же начали руководить производственным процессом, нанимая мастеров со станками и платя им годовое жалованье, цех запретил такую практику и добился того, что правительство одобрило их запрет под тем предлогом, что подобные действия убьют производство, так как шелкопрядильщики больше не захотят переезжать в Венецию, если им нечего больше ждать, кроме как «стать наемным рабочим в чужом доме». Было решено, сколько платить мастерам-шелкопрядильщикам за ярд ткани.

Еще одну капиталистическую тенденцию, которая развивалась в шелковом деле, также задушили на корню. Несколько богатых мастеров, работавших на 30 ткацких станках, решили брать подряды на большие количества ткани за меньшую плату. Они перехватывали все заказы от купцов и отдавали их в субподряд от 16 до 20 сольди за ярд ткани, за которую сами получали от 30 до 32 сольди. Законы, запрещавшие одному мастеру работать больше чем на шести станках, уже приняли; позже их подтвердили на голосовании в сенате. В одном из трех сохранившихся томов Свода законов цеха шелкопрядильщиков (все три тома в шелковых переплетах) страница пергамента, посвященная этому повторному принятию закона о максимуме в шесть станков, торжествующе раскрашена в разные цвета.

Трудно сказать, насколько рост промышленности был в самом деле обязан привлечению в Венецию шелкопрядильщиков из-за предлагаемой им независимости и зависело ли это от других условий, но количество шелкопрядильщиков выросло с 500 в 1493 до 1200 в 1554 году и продолжало расти. Их было так много, что в 1554 году они признали: купцы не в состоянии обеспечить работой их всех. Тогда они добились права производить шелк для себя, заблаговременно, не дожидаясь заказов, хотя могли пользоваться для этой цели не более чем двумя станками.

В шерстяной промышленности, наоборот, цех, который устанавливал почти все правила, подлежащие одобрению в правительстве, был ассоциацией работодателей, сформированной несколько веков назад. Многими процессами, вовлеченными в превращение шерсти в ткань, процессами, в которых принимало участие больше специалистов, чем при изготовлении шелка, управляли купцы-работодатели. После 1539 года, когда обязанность одевать гребцов для военно-морского флота возложили на цеха, всем мастерам, нанятым этими купцами-суконщиками, разрешили создавать свои цеха. Женщины-прядильщицы по-прежнему оставались неорганизованными, но в окрестных деревнях их было так много, что приняли особые законы, облегчавшие им прохождение таможни, когда они приезжали в Венецию за шерстью и привозили назад пряжу. Но мужчины объединялись в четыре цеха: 1) чесальщиков шерсти, которые работали в домах купцов-работодателей; 2) ткачей, работавших у себя дома; 3) ворсильщиков, которые начесывали ворс на сукне после того, как его валяли в Тревизо, и 4) ворсорезов, которые ровняли ворс. К ним можно прибавить также и 5) красильщиков, хотя они иногда работали и на других хозяев.

Все эти группы получали некоторую прибыль от создания собственных цехов. Возможно, они понимали, что эти выгоды едва ли уравновешивают обязанность одевать гребцов, но эту обязанность на них бы возложили так или иначе. Помимо религиозных и общественных выгод, цех выбирал представителей, которые могли подать прошение от имени всех работников и выступать перед магистратами и правящими советами, отстаивая их интересы. Даже если власть имущие охотнее прислушивались к голосам работодателей, венецианские суконщики были довольны тем, что у них вообще есть право голоса, в отличие от суконщиков Флоренции, которым запретили создавать свое объединение.

Влияние, какое иногда оказывали эти ремесленники-работники, доказывается забастовкой ворсорезов в 1556 году. За пару лет до того ворсорезы начали требовать более высокую цену за каждую штуку законченного сукна, приводя в качестве оправдания и подорожание на свои инструменты, и рост стоимости жизни в целом, а также то, что купцы требовали сукна лучшего качества. Сначала они подавали прошения, на что имели право все венецианские цеха, но их петиции пересылали из одной комиссии в другую до тех пор, пока, устав от «ходьбы по кругу», ворсорезы не договорились собраться тайно и не принесли «ужасную и богохульную клятву» – по крайней мере, так ее описывали купцы, – по которой все они поклялись на распятии, воздвигнутом посередине, что не будут брать сукно в работу до тех пор, пока им не начнут платить по новым ценам, установленным цехом. Думая, что такие «отчаянные и жестокие действия» побудят к восстанию всех шерстянщиков, купцы-работодатели обратились в Совет десяти. Его главы наказали ворсорезов. Однако от наказания ворс на сукне не стал резаться сам.

Забастовку организовали в стратегически важное время, как объясняли властям встревоженные купцы. Отрасль процветала; в том году производство сукна приближалось к рекордным 16 тысячам штук, на 3500 штук больше, чем в прошлом году. Снарядили флотилию для того, чтобы везти сукно в Сирию, но 3 тысячи штук сукна были еще не обработаны. Поскольку это была последняя стадия производства, из-за забастовки простаивали неоконченные партии, которые могли бы уже отправиться на рынок. Неизвестные главари ворсорезов так хорошо организовали своих собратьев, что приказы и угрозы со стороны Совета десяти не заставили ворсорезов вернуться к работе. Когда к ним воззвали купцы-работодатели, одни ворсорезы отвечали, что подождут других, другие просили повысить оплату, но, когда правительство затянуло решение вопроса, передав его очередной комиссии, они все же уступили. Более высокие цены были назначены за более длинные штуки. Был образован совместный комитет, в котором собрались по четыре представителя от работодателей и ворсорезов, дабы разработать общую схему поштучной оплаты.

Учитывая возможность повторения подобных ситуаций, неудивительно, что купцы возражали против создания новых цехов. Точки зрения правящих аристократов разделились: одних больше интересовала внешняя торговля, других – перевозки, третьих – государственное управление. Их взгляды отразились в ответе на петицию свечных дел мастеров, которые просили позволить им создать собственный цех. Купцы, для которых мастера производили свечи на продажу, принадлежали к цеху бакалейщиков. Цех, состоявший преимущественно из купцов, не регулировал производство товара, который они продавали. Петицию свечников передали в состоявший из пяти человек Торговый совет. Два из пяти членов одобрили создание нового цеха. Они утверждали, что так легче будет призывать гребцов для работы на галерах. Более того, они напоминали о том, что у каждого профессионального объединения имеются собственные правила, собственные главы и свой святой, «покровитель, которому они особенно поклоняются, как все прочие цеха». Но большинство выступило против создания нового цеха, встав на сторону купцов. Те же аргументировали свою позицию тем, что отбеливание воска и формовка его в свечи развивались в Венеции потому, что они могли свободно нанимать рабочих по своему желанию, платя им поденно или поштучно, в выбранных ими местах, и что если работники объединятся в организацию, они начнут навязывать купцам правила, из-за которых поднимутся расходы, и тогда производство уйдет в конкурирующие центры, Рагузу, Анкону и Флоренцию. Более того, купцы утверждали, что свечники, которые возглавляют собственные предприятия, принадлежат к цеху бакалейщиков, откуда также можно нанимать гребцов, если они нужны городу. На этом основании купцам-капиталистам позволили и дальше руководить производством свечей по своему усмотрению.

Купцы могли распоряжаться и в ряде других отраслей. Ярким примером этому служит книгоиздание и книгопечатание. Первые типографии создавали ремесленники, которые могли применить на практике изобретения Гутенберга и умели делать заготовки для наборных шрифтов. Николас Йенсен трудился подмастерьем на парижском монетном дворе, а затем отправился в Кельн, где изучил тайны книгопечатания. И его, и Иоганна фон Шпейера высоко ценили за литеры, изготовленные по их заготовкам. Их матрицы, формы для отливки литер, были самым существенным элементом в их оборудовании. Сами по себе печатные станки не были ни новыми, ни дорогими. Даже вместе с одним-двумя набором литер, изготовленных с матриц, оборудование печатника едва ли превышало по цене стоимость бумаги для производства одной книги. Печатникам требовался капитал для того, чтобы платить рабочим, покупать бумагу и чернила, арендовать помещения для хранения тиражей перед их продажей или отправкой в другие центры. Почти сразу же после того, как его дела пошли в гору, Николас Йенсен стал привлекать компании, которые поставляли капитал и помогали в распространении готовой продукции. Позже предприниматели уже не начинали как ремесленники; книгопродавцами и издателями, как правило, становились люди со средствами. Они сами решали, что издавать, а затем заключали договоры с ремесленниками на изготовление литер, отливку шрифтов и печать. Они обеспечивали работников бумагой и находили покупателей, благодаря этому они расплачивались с работниками сравнительно быстро.

Выдающимся примером бизнесмена такого типа был Андреа Торрезано, тесть Альда Мануция, который, подобно самому Альду, иммигрировал в Венецию из материковой Италии. Он открыл книжную лавку, приобрел формы для отливки шрифта Николаса Йенсена, а затем выказал желание разделить предпринимательский риск, сделав Альда главным редактором. Альд составил список изданий, как выгодных, так и престижных, то есть внесших весомый вклад в историю цивилизации. Для осуществления своих планов Андреа и Альд устроили центральную мастерскую, где руководили тридцатью с лишним работниками. Помимо обычных наборщиков, печатников и их подмастерьев, Андреа и Альд нанимали разных специалистов, например художника, который вырезал заготовки для литер в изобретенном Альдом шрифте курсив. Его фамилию Альд указал на титульном листе книги, в которой впервые применили этот шрифт. Специалистами другого рода были корректоры, к которым иногда причисляют Эразма Роттердамского, самого знаменитого европейского ученого того времени. Благодаря Эразму у нас имеется довольно подробное описание тогдашнего полиграфического производства.

Андреа был хозяином предприятия, и даже Альда можно считать одним из работников Андреа, как писал Эразм, которому не нравилось, что его называли «бывшим корректором в фирме Альда», где он подвизался в молодости. Позже он рассорился со многими прежними друзьями и высмеял их в своей язвительной сатире. Эразм утверждал, что читал гранки только для того, чтобы внести авторскую правку; для исправления ошибок наборщиков приглашали профессионального корректора. Он также отрицал, что своим знанием греческого обязан ученым, приглашенным Альдом, утверждая, что все время был слишком занят. «У нас едва хватало времени, как говорят, чтобы почесать за ушами. Альд часто удивлялся, как я могу писать сразу набело в таком шуме и гаме». Энергия Альда, всех привлекавшего к делу, выразилась в надписи, которую он повесил на двери: «Кто бы ты ни был, Альд серьезно просит тебя изложить свое дело как можно короче и убираться прочь, если только ты не собираешься предложить помощь, как Геракл изнуренному титану Атласу. Здесь всегда хватит работы и для тебя, и для всех, кто сюда зайдет».

И если об «интеллектуальном главе» предприятия, Альде, Эразм Роттердамский в своем памфлете отзывается с относительным уважением, то делового главу, Андреа Торрезано, он резко критикует за скупость. Показательно, что традиция семейной мастерской сохранилась даже в таком крупном предприятии, как «Дом Альда», где трудились самые разные работники, которых кормил «хозяин», Андреа. Эразм утверждал, что Андреа разбавлял водой вино для работников и урезал их порции. Может быть, Эразм выражал презрение придирчивого ученого к попыткам бизнесмена сократить издержки, а также недовольство особенностями и умеренностью венецианской кухни. Эразм был уроженцем севера; он привык питаться мясом и не любил «раков, пойманных в сточной канаве». Если Андреа Торрезано и был чересчур бережлив, то в делах ему сопутствовал успех. После смерти Альда он продолжал вести дела в фирме и передал внукам, детям Альда, процветающее издательство с типографией.

Фирма Альда, объединившая издательство и типографию, была нетипичной для своего времени. Большинство издателей отдавали подряды печатникам, владельцам двух-трех небольших типографских прессов. Эти хозяева-печатники без труда могли сами превращаться в мелких издателей и продавать свою продукцию в книжных лавках и на ярмарках. Такие хозяева, возглавлявшие типографию, в которой трудилось от 10 до 15 человек наборщиков, печатников, корректоров, а также учеников, подмастерьев и подсобных рабочих, принадлежали к классу, который я назвал ремесленниками-управляющими. Этот класс всегда играл в Венеции довольно важную роль. Естественно, к тому же классу принадлежали и шелкопрядильщики, обладатели целых шести станков, или стеклодувы, владельцы собственных печей.

При наличии тридцати работников и присоединившихся к ним специалистов «Дом Альда» являл собой, возможно, самое крупное частное промышленное предприятие в Венеции в смысле количества людей, собранных вместе под одним началом. Конечно, для строительства дворца или большого корабля привлекали больше народу, но они собирались в одном месте временно, во всяком случае не так надолго, чтобы их действия координировали постоянные руководители-бюрократы. Такие предприятия, как дубильни или рафинадные заводы и фабрика по производству леденцов, иногда занимали больше места, но едва ли на них трудилось больше работников.

Самыми крупными предприятиями Венеции можно назвать Арсенал, примыкающий к нему канатный завод (Тана), а также венецианский Монетный двор. Они подчинялись правительству, их управляющими двигали не соображения прибыли. Тем не менее для повышения производительности на этих государственных предприятиях появлялись зачатки бюрократического управления. Новый Монетный двор, построенный в 1540 году, восхищал современников благодаря порядку, установленному для различных нанятых там ремесленников, а также удобному, хорошо контролируемому движению драгоценных металлов от одного рабочего к другому, от одного инспектора к другому. Конечно, важнейшую роль в этом огромном хранилище слитков и монет играл бухгалтерский учет. Работавшие на Монетном дворе счетоводы подсчитывали прибыли и убытки правительства при чеканке каждого вида монет. Они определяли расходы по всем видам наемных работников и материалов. В их записях имеются, в том числе, такие незначительные статьи, как уголь. Правда, они не учитывали накладные расходы. В Тане сделали попытку стандартизации готовой продукции, для чего принимались новые правила и нанимали новых инспекторов. Так, пеньку из Болоньи ссучивали в одном помещении, а сырье более низкого качества, поставляемое из венецианских владений к западу от Падуи, – в другом. Бобины с пряжей помечали, чтобы инспекторы могли наказать прядильщиков, чья пряжа не соответствовала оговоренному весу. Лучшие канаты помечались белым ярлыком; канаты низшего качества помечали соответственно черным, зеленым и желтым ярлыками. В Арсенале, где трудились тысячи рабочих, цеховые стандарты частично дополнялись административными мерами. В Арсенале появилась даже своего рода сборочная линия, там разработали и некоторую стандартизацию взаимозаменяемых частей, о чем будет рассказано ниже.

Роль цехов

Понятие о технике безопасности отсутствовало почти везде, и лишь в некоторых отраслях появились такие же влиятельные в смысле организации производства цеха, как в шелковом деле. Но цеха или братства играли важную роль в жизни почти всех венецианцев, принадлежавших к среднему и низшему классам. В дополнение к «скуоле гранди», во главе которых стояли «урожденные граждане», существовало множество других религиозных братств, не основанных на профессиональной общности. Так, еще до создания цеха печатников Иоганн фон Шпейер и Николас Йенсен принадлежали к братству «Скуола ди Сан Джироламо», в которое входили маляры, камнерезы, стеклодувы и граверы.

После 1539 года, когда цеха обязали поставлять призывников для работы на галерах, членство в цехе стало практически обязательным для всех ремесленников и лавочников. Для формирования военно-морского резерва правительство выделило каждому профессиональному цеху и каждой скуоле определенные квоты. Размер квоты зависел обычно от количества членов цеха, годных к военной службе, но «скуоле гранди» и суконщикам квоты назначали в зависимости от их богатства. На деле, когда объявляли призыв, большинство цехов не посылали на галеры своих членов, а нанимали им замену. С течением времени такая практика стала настолько распространенной, что правительство потребовало от цехов именно с такой целью создавать особые фонды и собирать взносы. Фактически «плата за гребцов» стала формой налогообложения. Таким образом, к прочим функциям цехов постепенно добавилась роль в собирании налогов, роль, которая усилила интерес правящих советов Венеции к росту членства в цехах.

Наделение цехов дополнительными полномочиями способствовало росту их количества. Скоро их насчитывалось свыше сотни, помимо объединения лодочников или таких чисто религиозных братств, как «скуоле гранди». Примерно половина из ста цехов состояла из разного рода торговцев, например торговцев птицей или независимых мастеров-ремесленников, таких как пекари. В цех торговцев тканями входили также и лавочники, которые продавали большой ассортимент товаров, хотя мастер, чей ассортимент был слишком широк, вынужден был вступать в еще один цех. Некоторые цеха пытались ограничить членство, запретив доступ иностранцам или введя продолжительный испытательный срок. В некоторые цеха принимали только сыновей мастеров. Но правившие Венецией представители торговой знати опротестовывали такие цеховые правила, если не считали их полезными для города. Все цеха пытались собирать взносы с как можно большего количества городских ремесленников, чтобы получить больше средств для организации праздников, создавать фонды для пострадавших от несчастного случая или выдавать приданое, а также собирать «плату за гребцов». Кроме того, каждый цех старался найти для своих членов как можно больше работы. По этим причинам цеха постоянно вели тяжбы в судах. Несмотря на правила, цехам на деле трудно было навязать членство всем, кто занимался тем или иным ремеслом.

Количество членов и обычаи также различались от цеха к цеху. В 3/4 из сотни цехов насчитывалось менее 250 членов, считая даже тех, кто еще не был мастерами; только в двух или трех цехах насчитывалось более тысячи членов. Когда правительство стимулировало образование цехов, чтобы получить орудие управления и налогообложения, как случилось с цехом печатников и книгопродавцев в 1549 году, членство, как правило, было незаинтересованным. Трудно бывало собрать кворум на ежегодном собрании, и правительство сочло необходимым внедрить сложные правила для предотвращения злоупотреблений финансами со стороны руководства цехов. Цеховыми делами ведала относительно малая клика, они оставались во власти, назначая преемников на должность через отборочные комитеты. Данная практика в уменьшенном масштабе копировала выборы дожа Венецианской республики. В других цехах наблюдалось больше общей демократии. В их сводах законов (mariegole) зафиксирована большая посещаемость и ожесточенная борьба на цеховых собраниях, которые вырабатывали новые законы. Эти законы всегда нуждались в одобрении юстициев или других государственных служащих, но инициатива, касающаяся внутренних цеховых дел, обычно исходила от руководства цеха. Как правило, активнее других участвовали во внутрицеховых делах шелковщики. В 1543 году, после нескольких драк и стычек, окончившихся кровопролитием, им запретили проносить оружие на цеховые собрания. Обычно собрания посещали от 200 до 300 человек. Самая высокая посещаемость зафиксирована в 1561 году на собрании, где обсуждали социальное страхование или пособия на бедность. Члены цеха 578 голосами против 42 решили увеличить взносы на приданое для бедных девушек. В то же время постановили наладить более жесткий контроль за расходованием средств.

Экономические историки либеральной школы обычно изображают цеха врагами промышленного прогресса, которые противились усовершенствованиям, особенно новшествам, экономившим труд рабочих, например станкам, или поднимали ставки и ограничивали рабочую силу, когда рыночные условия требовали более низких ставок и роста рабочей силы. Венецианские цеха выказывали некоторую тенденцию к подобным действиям, но в XV и XVI веках они не столько тормозили экономический рост, сколько способствовали ему. Цеха не препятствовали внедрению механизмов и других новых изобретений. Наоборот, правительство щедро даровало доморощенным изобретателям привилегии, как первопечатникам. Более того, в 1474 году оно постановило давать патенты на десятилетний срок всем, кто зарегистрирует новый механизм. В XVI веке суконщики представили на рассмотрение шишечную ворсовальную машину, которая поднимала ворс на ткани после валки. Когда ворсильщики, чью деятельность изобретение затрагивало напрямую, потребовали запретить механизм, спор дошел до сената. Сенат не запретил применение станка, а просто потребовал, чтобы сукно как-то помечали, дабы отличать сукно, сворсованное вручную, от сукна, сворсованного машиной. Более того, против новшеств, повышавших качество продукции и тем самым способствующих созданию в некотором смысле нового продукта, не выступали ни цеховые правила, ни цеховой дух. Наоборот, и через отношение, какое они вырабатывали, и с помощью законов цеха больше стремились к повышению качества, а не к сокращению издержек. Почти весь промышленный рост Венеции в XVI веке был связан с производством высококачественных товаров: от мыла до стекла, от шелка до книг. Даже в том, что можно назвать стандартной продукцией, в противоположность изделиям высокого художественного достоинства, производительность в тот период в целом зависела не от планирования процесса производства способным управляющим, а от способностей и хорошего глазомера работников. Пока цеха привлекали и вскармливали ремесленников в сознании, что они сами себе хозяева, а не рабочие в чужом доме, они вносили свой вклад в развитие Венеции в XVI веке и превращали ее в самый главный промышленный город Италии.

Глава 23. Финансы и доход от власти

В то время как своим расцветом промышленное производство в Венецианской лагуне было обязано сравнительной безопасности и отсутствию войн, богатство венецианской знати более прямо и в еще большей степени зависело от политических успехов Венецианской республики. Управление Сиятельнейшей стало для значительного числа венецианцев способом зарабатывания на жизнь.

Правительственные посты

В начале XV века, с завоеванием материковых владений, доходы правительства росли на 50 с лишним процентов ежегодно. В конце XV века они составляли около миллиона дукатов в год, а около 1570 года еще выросли и достигли примерно 2 миллионов дукатов. Большая часть доходов поступала от косвенных налогов, собираемых в Венеции, и налога на кипрскую соль, а также от подчиненных материковых городов. Еще более высокие цифры зафиксированы после 1580 года, но они являются менее значимыми, потому что на них больше влияли общие перемены в уровне цен, связанные с притоком американских золота и серебра.

Сбором этих денег, их учетом, выплатой жалованья и пособий при выходе на пенсию занимались, в числе прочего, те, кого можно с натяжкой назвать венецианскими «белыми воротничками». Свой превосходящий статус отстаивали те, кто не пачкал руки, особенно «урожденные граждане», чьи семьи обладали монополией на ряд должностей. Как в монархиях эпохи Возрождения, самые большие расходы государство несло на содержание армии и флота, но какая-то часть шла на выплату жалованья клеркам, счетоводам, нотариусам, адвокатам и секретарям.

Аристократия еще больше выгадала от расширения венецианских владений и сопровождавшего его роста государственных доходов. Аристократов было больше, чем «урожденных граждан». Перед эпидемией чумы, когда население города достигло своего максимума и приближалось к 190 тысячам человек, аристократов в возрасте свыше 21 года насчитывалось 2500–3 тысячи человек. Среди «урожденных граждан» взрослых мужчин было около 4 тысяч, но в их число, возможно, входили и натурализовавшиеся торговцы. Конечно, на тех должностях, которые имели право занимать представители знати, выплачивали больше жалованья. Так, подеста или кастелян получали от 100 до 500 дукатов в год, а секретари или счетоводы – от 50 до 200 дукатов (в обоих случаях не учитываются штрафы и взятки).

Многие посты, на которых аристократы получали значительное жалованье, находились в подчиненных городах, но и в самой Венеции такие посты были довольно доходными. Конечно, любой аристократ, занимавший, например, должность подесты, обязан был вести соответствующий жалованью образ жизни. Некоторых, например дожа, который, получая в 1582 году 4800 дукатов, мог считаться самым высокооплачиваемым чиновником, штрафовали, если они не тратили на свое содержание достаточно денег из своего жалованья. Штраф налагался на дожа посмертно и взимался с его наследников. Отдельные посольские миссии, как и сейчас, требовали больших расходов, которые зачастую не покрывались жалованьем и средствами, выделяемыми на представительские расходы. Даже богачи, которых выбирали послами, часто не жалели сил, лишь бы отказаться от затратной должности и тратить лишь столько, чтобы не навлечь на себя позора, особенно если они считали, что миссия окажется бесплодной и не принесет ни почета, ни влияния. Но для большинства аристократов «жить в соответствии с занимаемой должностью» означало «жить как вздумается». Более 200 тысяч дукатов, выплачиваемых ежегодно государственным служащим, которых насчитывалось от 700 до 1000, стали существенным вкладом налогоплательщиков в доход этого класса.

Церковные приходы предоставляли доход другого рода, который зависел от политического влияния. Например, Падуанская епархия около 1535 года выплачивала 5 тысяч дукатов Франческо, сыну Альвизо Пизани, предприимчивого банкира, о чьих операциях будет рассказано ниже. После того как Венеция подчинила себе многие материковые города, многих венецианских аристократов направляли на выгодные должности епископов, каноников и пр.

Государственный бюджет

Выплата процентов по государственному долгу составляла еще одну важную статью дохода высших классов. Как объяснялось выше, государственный долг образовался из-за принудительных займов. Хотя принудительные займы для «монте веккьо» были не такими обременительными для богачей, как прямой подоходный налог, они стали своего рода налогом на капитал во время войны за Кьоджу и позже, в годы войн с Висконти и Сфорцей, когда котировки государственных облигаций опасно упали. Прямые налоги, введенные после кризиса 1453 года, вскоре сократили до минимума, учредив новые серии государственных облигаций, «монте нуово». На подоходный налог предполагалось выплачивать проценты по займу «монте нуово», выросшему так, что к 1509 году проценты составляли 150 тысяч дукатов ежегодно, став важной статьей дохода для многих венецианцев.

Поражение венецианской армии при Аньяделло в 1509 году знаменовало собой катастрофу для держателей венецианских облигаций, сравнимую с теми потерями, которые принесли война за Кьоджу и войны с Висконти и Сфорцей. Выплаты процентов и по «монте веккьо», и по «монте нуово» были приостановлены, а их цена рухнула вниз. Джироламо Приули, чьи замечания о наемниках и о торговле специями уже цитировались выше, понес большие потери после кризиса 1509 года, так как он только что открыл банк и купил облигации «монте нуово» по курсу 102. Когда цена облигаций внезапно упала до 40, он горько сокрушался о глупости таких капиталовложений. В дневнике он писал, что цена облигаций «берется из воздуха, ведь они – просто записи, сделанные чернилами на бумаге».

До 1529 года, когда закончились Итальянские войны, венецианское правительство успело выпустить еще две серии облигаций государственного займа, «монте новиссимо» и «монте ди суссидио». Кроме того, правительство делало многочисленные краткосрочные займы. В те годы в разные периоды облигации «монте веккьо» шли по 3, «монте нуово» – всего по 10, а «монте новиссимо» – по 25.

Понесенные потери не были возмещены целиком, многие аристократы обеднели. Но до конца века государственным долгом управляли так хорошо, что он стал источником поддержки, а не бременем для представителей высших классов. Государство не пыталось снова довести все выпуски своих облигаций до номинала, это обошлось бы республике примерно в половину ее общего дохода, поэтому вопрос ни разу не обсуждался всерьез. Но как только политическая судьба Венеции снова повернулась к лучшему, платежи по «монте веккьо» были возобновлены в размере, который стал обычным: 1 процент годовых. Вместо возобновления выплаты процентов по «монте нуово» правительство объявило, что проценты накапливаться больше не будут, но весь выпуск ликвидируется. Некоторые облигации выкупили по цене выше рыночной в уплату за земли, конфискованные у тех, кто во время войны перешел на сторону врагов Венеции. Остальные облигации погашались ежегодными выпусками. Ликвидацию планировали завершить за 17 лет, но на самом деле она тянулась около 30 лет. Тем временем «монте новиссимо» и «монте ди суссидио» компенсировались выпуском новых облигаций, вырученными за них деньгами выплачивали проценты за старые серии, так как очень скоро после череды войн процентная ставка упала с 8–10 до 5–6. За последние непогашенные облигации после 1530 года регулярно выплачивали фиксированные 5 процентов от номинальной стоимости (строго говоря, выплаты не были фиксированными; подобно самим облигациям, они представляли собой кредитовые записи в кредитном бюро). В сумме все платежи, которые производила республика по своим долгосрочным долгам в районе 1550 года, равнялись 300 тысячам дукатов в год. В 1560 году, после того как «монте нуово» изъяли из обращения, выплаты составляли около 200 тысяч дукатов. Между 1540 и 1570 годами зажиточные венецианцы больше получали по выплатам за облигации государственного займа, чем отдавали в виде прямого налога, так как подоходный налог тогда взимался в основном во время войны, а в мирное время без труда возмещался. В начале XVI века прямые налоги на венецианцев приносили 1/4 дохода государству. В конце же века они составляли 1/10, так как не росли, в то время как доход от косвенных налогов и от материковых владений почти удваивал валовой совокупный доход.

Общая тенденция к сокращению долга ненадолго прервалась из-за финансирования войны за Кипр 1570–1573 годов, но вскоре после войны сокращение госдолга возобновилось. Война увеличила долг примерно на 6 миллионов дукатов. Большую часть этой суммы составляли не принудительные займы, а добровольные «вклады в Монетный двор». Бесконечная рента выплачивалась в размере 8 процентов годовых, пожизненная рента – в размере 14 процентов. Общая выплата процентов, в том числе по еще находящимся в обращении облигациям государственного займа («монти»), составляла 800 тысяч дукатов. Чтобы сократить это бремя, в 1577 году решили, чтобы первоочередное требование о сокращении суммы подоходного налога приходилось на 120 тысяч дукатов в год, которые следовало направлять на ликвидацию таких депозитов, начиная с тех, по которым выплачивались наибольшие проценты – 14 процентов, и всегда жертвуя процентами ради покрытия других депозитов. Последствия этого решения оказались такими впечатляющими, что утверждение расходования средств на ликвидацию ускорилось. При реорганизации бухгалтерского учета вскрылись мошеннические иски, и Монетный двор в 1584 году был полностью освобожден от долга. Вскоре после этого были ликвидированы «монте новиссимо» и «монте ди суссидио». Наконец настала очередь «монте веккьо», но у держателей этих облигаций их выкупили по средней рыночной цене, которая не менялась с 1520 года, то есть по 2,5. Исключение составляли держатели «производных облигаций», которые не продавались, а передавались от отца сыну с тех пор, как на них впервые объявили подписку более 100 лет назад. За них платили вдвое больше.

В первые годы XVII века Венецианская республика полностью освободилась от долгов, если не считать долгов на текущих счетах. Благотворительным организациям недоставало подходящих ценных бумаг, в которые они могли бы инвестировать. Необходимость таких средств для капиталовложений была представлена как причина для возобновления долгосрочного долга утверждением новых депозитов в Монетном дворе под 4 процента.

Пока тянулась процедура ликвидации, венецианские богачи больше получали от правительства, чем отдавали в виде подоходного налога. Высокая платежеспособность Венецианской республики приносила им больше денег, которые можно было тратить или вкладывать.

Отмена государственного долга в некоторых случаях имела бы дефляционный эффект, который мешал процветанию. Дефляционное влияние было тем больше, что после «освобождения» Монетного двора Совет десяти приказал отложить сэкономленные таким образом полмиллиона дукатов в отдельное хранилище на случай очередной войны. Часть этой суммы в самом деле откладывали каждый год в течение следующих десятилетий XVI века. В 1600 году в Венеции, по некоторым сведениям, имелся резервный фонд в монетах, составлявший от 12 до 14 миллионов дукатов.

Однако рост цен не всегда ассоциировался с дефляцией, сопровождавшей накопление резервного фонда, так как оно происходило в те годы, когда Европу наводнило серебро из Америки. Возможно, такой фонд стал намеренной попыткой компенсировать приток драгоценных металлов.

Приток серебра облегчил ликвидацию долга, так как в середине века Венеция отменила золотой стандарт и вернулась к серебряному. Как и в прошлый раз, то есть в 1300–1350 годах, когда перешли от серебра к золоту, переход был постепенным. Как и в первом случае, переходили к тому металлу, который падал в цене и потому был удобнее для должников. Примерно с 1350 по 1520 год сравнительная стоимость золота и серебра почти не изменилась. Они котировались приблизительно 11 к 1. Дукат продолжали чеканить из 3,5 грамма чистого золота. Серебряные монеты, призванные заменить старый гроссо, чеканились разного веса и пробы; основным средством при расчетах в розничной торговле и при выплате жалованья работникам являлась лира ди пикколи (малая лира). Покупки, выплаты и долги, которые подсчитывались и фиксировались в малых лирах, могли выплачиваться либо мелкими (если сумма была не слишком велика), либо крупными серебряными монетами, которые часто назывались по фамилии дожа, при котором их отчеканили, например трони, мочениги, марчелли, или в золотых дукатах. Поскольку серебряные монеты весили все меньше и меньше, отчасти из-за износа, а отчасти из-за намеренного сокращения их ценности, росла стоимость дуката в пересчете на малые лиры и сольдо. В 1455 году его официальная цена как законного платежного средства была установлена в 124 сольдо, и на самом деле рыночная цена на протяжении полувека сохранялась на этом уровне.

Начиная примерно с 1455 по 1510 год в Венеции существовала единая монетная система, в которую вписывались и серебряные, и золотые монеты, а их соотношение выражалось исчислением ценности монет в малых сольдо, и золотых и серебряных. Государство требовало выплачивать налоги и сборы наполовину в серебряных, а наполовину в золотых деньгах, но на деле не так уж важно было, в каких монетах производятся выплаты, пока их законная стоимость равнялась рыночной. Из-за того что такое положение продолжалось долго, венецианцы привыкли называть «дукатом» любое сочетание монет, равное по стоимости 1 дукату, то есть 124 сольдо.

В трудные времена, в годы войны с Камбрейской лигой, хорошие монеты, как золотые, так и серебряные, исчезли из обращения, и кредиторы, которым требовалось срочно вернуть долг, или купцы, которым нужно было продать свой товар, принимали платежи в любой валюте, часто брали иностранные монеты по курсу, превышавшему их стоимость как законного платежного средства. Когда снова понадобились хорошие монеты, они были сделаны чаще из серебра, чем из золота, особенно во второй половине века, когда в Венецию начало поступать серебро не только из Германии, но и из Америки. Так как серебряные монеты, стоившие 124 сольдо, были законным платежным средством и равнялись 1 дукату, долги, зафиксированные в дукатах, чаще выплачивались серебром, чем золотом. В результате «дукатом» перестали называть монету; так стали называть расчетную денежную единицу. Золотая монета, которую по-прежнему чеканили из 3,5 грамма золота, стала называться по-новому – «цехином». Чтобы расчетная денежная единица получила материальный эквивалент, Монетный двор в 1562 году начал выпускать серебряные монеты, которые назывались «дукатами». На них штамповались цифры «124», обозначающие их стоимость в малых сольдо.

Это изменение монетной системы облегчило выплату государственного долга. Если бы за облигации более старых выпусков платили той же монетой, какую правительство ранее собирало, возмещение долга обошлось бы вдвое дороже. Пока правительство возвращало долги серебряной монетой, золотые цехины выросли в цене от 124 сольдо в 1515 до 200 в 1593 году. Цехин вырос отчасти потому, что золото падало в цене по сравнению с серебром. Соотношение золота и серебра изменилось от 10 к 1 до 13 к 1. Кроме того, в серебряных монетах, стоивших 124 сольдо, содержалось меньше серебра. После войны за Кипр отчеканили серебряный дукат, стоивший 124 сольдо. В нем содержалось 28 граммов серебра, в то время как в 1515 году в монете стоимостью 124 сольдо содержалось 36 граммов серебра.

Жиробанки, частные и государственные

Изменения в монетной системе стали предзнаменованием больших возможностей и огромных рисков для банкиров. В основе своей эти возможности возникли благодаря тем удобствам для купцов, которые открывались при применении передаточных векселей вместо наличных денег. Это удобство тем более приветствовалось, когда деньги обесценивались. Имея тысячу вкладчиков, которые переводили кредиты между собой, банкир мог расплачиваться за покупки с помощью кредитных записей в своих книгах, таким образом расширяя спектр своих собственных коммерческих операций, при условии, что его вкладчики не потребуют свои вклады назад, а просто будут переводить кредиты другим вкладчикам.

Преимущества и опасности такого положения особенно ярко заметны на примере Альвизе Пизани. В 1499 году, в возрасте 20 с небольшим лет, он стал управлять банком, основанным его отцом. После того как неожиданно обанкротились четыре старейших банка, вкладчики бросились снимать деньги со счетов во всех остальных банках. И купцы уже не принимали платежи по передаточным векселям, они требовали наличных. Если банкир, как Пизани, осуществлял перевозки в Англию за наличные и ввозил оттуда шерсть или сукно или если ходили слухи, что недавно затонуло его судно, на котором было много товара, ему грозило банкротство. Вскоре во всей Венеции оставался открыт только банк Пизани. Вкладчики толпились вокруг киоска на площади Риальто, где сидел Альвизе Пизани со своими книгами, готовый выписать вексель или снять деньги со счета. Один современник так описал эту сцену: «Мессер Альвизе Пизани вносил записи в журнал, как обычно, но многочисленные вкладчики, желавшие снять деньги, вырывали у него из рук перо с криком: «Выпишите мне счет!» При виде такого неистовства он отложил перо и сказал: «Не волнуйтесь, все до единого получат то, что им причитается». Он послал весточку своему дяде (члену Совета десяти), и главы Совета десяти прислали глашатая. Тот призвал собравшихся к порядку и объявил о создании гарантийного фонда размером в 100 тысяч дукатов. Первыми в списке гарантов значились все родственники банкира. «Затем собрались их друзья, которые также объявили себя гарантами, а после них пришли их друзья, почти все Риальто. Когда иностранцы это увидели, они все – каталанцы, испанцы, марраны, флорентийцы, пизанцы, миланцы, жители Лукки, Сиены, Болоньи, Генуи и Рима и все, кто был на Риальто, – чтобы добиться благожелательности, также стали поручителями. Столько желающих стать поручителями ради спасения банка, от которого во многом зависели честь и доброе имя Венеции, – поистине самое отрадное зрелище за много лет».

Несмотря на успех Альвизе Пизани в тот день, когда он обратил себе на пользу настроение собравшихся, на следующий год его банк снова столкнулся с массовым изъятием вкладов. Пизани упрочил свою репутацию, явившись на площадь в алой мантии. Его сопровождал глашатай, который со ступеней моста Риальто объявил, что все вкладчики могут забрать свои деньги в связи с ликвидацией банка. Пизани в самом деле произвел выплаты в полном объеме. Через четыре года, в период дешевых денег, он снова открыл банк, ему удалось прибрать к рукам почти все банковские операции. Богатство и обширные связи его семьи, спасшие его в решающий момент в 1499 году, в 1504–1526 годах помогли ему расширить спектр операций. С помощью выгодных браков он укрепил связи с богатейшими и влиятельнейшими венецианскими аристократами, один его сын стал кардиналом. Особенно пышным стало празднование свадьбы его дочери и сына богатейшего гражданина Венеции, Джорджо Корнаро, брата королевы Кипра. Альвизе, по словам Марино Сануто, стал «властью в стране». Во время выборов дожа 1521 года его упоминали как возможного кандидата. В ходе выборов 1523 года он стал влиятельным сторонником кандидата, который добился успеха, Андреа Гритти, на чьей племяннице недавно женился другой его сын.

Будучи банкиром и политиком, Альвизе Пизани подвергался поношениям. После одной пирушки молодые аристократы нацарапали под портиком Риальто оскорбительные надписи обо всех тамошних банкирах. Хотя надписи вскоре стерли, Марино Сануто выяснил, что там было написано. Одного банкира попрекали куртизанкой, которую он содержал, другого – тем, что он стал игрушкой в руках Ансельма, богатого еврея. Об Альвизе Пизани написали: «Предатель, при нынешнем доже ты украдешь Дворец дожей». Впрочем, судьба благоприятствовала Пизани до самой смерти, которая застала его в почетной и ответственной должности комиссара венецианско-французской армии, которую косил тиф во время осады Неаполя в 1528 году.

При жизни Альвизе Пизани войны еще не принято было финансировать бумажными деньгами посредством инфляции. Его вклад в историю банковского дела связан с тем объемом, в каком он проводил инфляцию банковского кредитования. В годы войны с Камбрейской лигой, когда из Венеции уходили драгоценные металлы, банк Пизани оставался чуть ли не единственным в городе. Переводные записи в его книгах превратились в универсальное средство платежа, и он увеличивал размер депозитов, активно давая деньги в долг. Часть денег занимало правительство под будущие налоги. Кроме того, Пизани платил по векселям, которые подписывали посланники, дабы покрыть свои расходы. Он давал деньги политикам, которые претендовали на ту или иную должность. Во всех этих операциях, а также финансируя торговые экспедиции, Пизани брал на себя такие высокие обязательства перед вкладчиками, что в случае еще одного сильного потрясения, вроде того, с каким он столкнулся в 1499 году, его ждали бы большие трудности. Правда, состояние монетной системы в 20-х годах XVI века было таким, что он, собственно говоря, без труда мог избежать требований немедленно выплатить деньги вкладчикам наличными. Хороших монет осталось мало. Они пользовались большим спросом, а деньги банковского оборота стали отдельным видом денег, которые котировались со скидкой в 6, 10 или даже 20 процентов. Такое обесценивание стало естественным результатом расширения банковского кредитования, а также проблем монетной системы.

По мнению венецианских властей, котировку банковских кредитов ниже номинала не следовало терпеть дольше, чем это было необходимо, особенно после того, как к 1526 году на волне инфляции в городе открылись еще пять банков. Назначили банковских комиссаров, которым банки обязаны были предоставить некоторый фонд, составленный из «хороших» монет. Из этого фонда производились выплаты вкладчикам, желавшим получить в банке свои деньги в полном объеме. После такого шага «деньги банковского оборота» вернулись к номинальной стоимости, а большинство новых банков вышли из игры.

Ограничительные нормы применительно к банкам были характерны для Венеции. Законы города ограничивали кредитование с тем, чтобы банкир сосредоточился на одной главной задаче, а именно обеспечении удобного средства платежа, средства обмена. С такой функцией справлялись правительственный обменный пункт и жиробанк. В 1356 году и затем еще раз, в 1374 году, было предложено, чтобы таким совместным жиробанком управляло правительство, но предложения отклонялись, а конкуренция допускалась еще 200 лет. Наконец, после неожиданного банкротства нового банка Пизани (Пизани-Тьеполо), правительство в 1587 году решило создать «Банко делла Пьяцца» и предоставило ему монополию. Управление банком доверили частному банкиру, который обязан был каждые три года ликвидировать банк и получать новую лицензию. Хотя банковские операции строго ограничивались сроком лицензии, он получал прибыль на комиссионных от выплаты наличных и обмена. «Банко делла Пьяцца» был удобен для купцов, но в 1619 году создали второй государственный банк, «Банко дель Жиро», который получал дополнительные полномочия: он финансировал государственный долг. Правительство, по сути, расплачивалось записями в «Банко дель Жиро», кредит по которым всегда бывал превышен. Более того, целью создания банка в 1619 году была плата за огромную партию серебра, приобретенного для нужд Монетного двора. Продавец серебра получил большой кредит. Снять наличные он не мог; более того, в банке почти не было наличных, кроме небольших ежегодных взносов, перечисляемых Монетным двором по плану поэтапного погашения государственного долга перед банком. Вклады гарантировали лишь государственные облигации. Зато Джованни Вендрамин, продавший партию серебра, мог переводить средства со своего кредитного счета в банке другим торговцам, доверявшим государству. На самом деле банковские депозиты служили своего рода валютой; так, платежи через банк стали обязательными для векселей. Таким образом, «деньги банковского оборота», которыми Альвизе Пизани оперировал частным образом, с помощью «Банко дель Жиро» превратились в государственное средство платежа.

Венеция не первой ввела подобные методы (обращаемость счетов и выпуск банкнот), которые впоследствии, в XVIII и XIX веках, перевернут банковскую систему. Более того, в XVI веке Венеция придерживалась консервативной позиции в том, что касается практики деловых отношений. Компании с ограниченной ответственностью были запрещены законом, который требовал, чтобы все компании были зарегистрированы в реестре и все, кто получает долю прибыли, несли свою ответственность. Правда, разрешались совместные предприятия с ограниченной ответственностью для финансирования торговых экспедиций или мелиорации земель, но они представляли собой слияние капитала на ограниченный срок для ограниченных целей. Для таких предприятий нехарактерны были самостоятельная правосубъектность и долговечность, свойственные компаниям, организованным на основании правительственных концессий, которые появлялись в Англии, а также тогдашним горнодобывающим компаниям в Германии.

Тем не менее Венеция была лидером в области банковского дела, пусть всего в двух отношениях. 1. Жиробанки, появившиеся в Венеции, активно перенимались в XVII веке в Амстердаме, Гамбурге и Нюрнберге. Учитывая состояние монетной системы того времени, для коммерческого центра полезно было иметь учреждение, которое не давало деньги под проценты и не выплачивало проценты по вкладам, но существовало на комиссионные или прибыль от обмена; платежи производились при помощи записей, что было легче и безопаснее, чем платежи наличными. 2. Кроме того, Венеция занимала ведущее положение в финансировании войн с помощью выпуска банковских денег, то есть операций, которыми в мелком масштабе занимался Альвизе Пизани. Вполне возможно, что отдельные банкиры делали то же самое раньше. В более крупном масштабе то же самое делалось во время войн в XVII веке «Банко дель Жиро».

Жиробанки занимали такое важное место на Риальто, что любое банкротство вызывало потрясение. Деловая активность мгновенно оказывалась парализованной, но правительство сразу же принимало энергичные меры к тому, чтобы принудить банкиров и их родственников выплатить деньги всем вкладчикам. С этой целью правительство конфисковало собственность банкиров и даже угрожало изгнанием из рядов аристократии. По сравнению с другими городами-государствами того времени Венеция обладала относительно неплохими банковскими возможностями, что, в сочетании с давно налаженными коммерческими связями, делало ее одним из важнейших европейских финансовых центров, особенно в области перевода средств в другие страны с помощью векселей. Поручения венецианских банков принимались в Рагузе для выплат ее послу в Неаполе, а также папами для выплаты расходов своих легатов на Тридентском соборе. Именно в Венеции чаще всего производились расчеты между северными центрами торговли и итальянскими городами.

На венецианском учетном рынке имелись возможности получить прибыль: заработать можно было не только на переводе средств, но и на выплате процентов, отраженных в ценах векселей. Большинство векселей погашалось на своеобразной бирже, которая процветала в XVI веке и в которой Венеция принимала активное участие. Займы путем покупки векселей не считались ростовщичеством и, проведенные должным образом, обеспечивали защиту против обесценивания средств платежа. Покупка векселей на учетной бирже была своего рода капиталовложением, что в конце века привлекало деньги из всех городов, где скапливались ликвидные фонды. Богатые венецианские аристократы охотно предоставляли флорентийцам и генуэзцам, игравшим важную роль на Риальто, выставлять векселя и ретратты, но многие венецианцы прямо или косвенно вкладывали деньги в такой вид вложений. Таким образом, частные и государственные финансовые средства стали одним из источников процветания Венеции в XVII веке.

Богатые и бедные: сводный баланс

Учитывая все обстоятельства, Венеция сумела компенсировать экономические трудности, вызванные Великими географическими открытиями, ростом Оттоманской империи и Испании и другими переменами XV и XVI веков. Подобно тому как раньше она приспосабливалась к более мелким изменениям в организации торговых перевозок, Венеция снова продемонстрировала гибкость, свойственную ведущим коммерческим центрам. В последнем десятилетии XVI века, когда специи снова потекли в район Средиземноморья с востока, когда Антверпен и многие другие «мировые рынки» страдали от политической нестабильности, когда из Леванта и с Балкан в город хлынули беженцы-евреи и когда развитие текстильной промышленности достигло новых высот, Венеция снова оказалась победительницей.

Восстановленное процветание неравным образом коснулось различных групп населения. Часть аристократии стала богаче, чем когда бы то ни было. Выплаты государственного долга, хотя и монетой худшего качества и по курсу ниже номинала, увеличивали средства, которые можно было вложить в другие предприятия, так как выплаты сопровождались сокращением прямого налога. В XVI веке еще находилось немало венецианцев, готовых отправиться в дальние страны в поисках прибыли. В то время венецианские купцы исследовали рынки Швеции и Польши. Некоторые из них сумели подружиться с португальцами и богатели, торгуя драгоценными камнями и тканями в городах Индии. Но в таких предприятиях не наживали больших состояний, больше прибыли приносили капиталовложения, сделанные ближе к дому. С развитием мануфактур и ростом численности населения росла в цене городская недвижимость. Истощение запасов пшеницы в тех областях, которые ранее являлись главными источниками поставок для Венеции, способствовало тому, что мелиорация земель в материковых владениях стала в высшей степени прибыльным предприятием. Прежнюю торговую аристократию к концу XVI века сменила аристократия землевладельцев.

После того как на смену готическому стилю пришли ренессанс и барокко, у богачей появились новые возможности для демонстрации своего богатства. Конечно, роскошные дворцы строились и до 1450 года, когда появились Ка д’Оро и Ка Фоскари, но позже такого рода дворцов стало гораздо больше. В дополнение к величественным дворцам в самой Венеции, таким, например, как палаццо Корнаро делла Ка Гранде, многие венецианские аристократы строили дворцы и в своих материковых владениях. Из 1400 материковых вилл в бывших венецианских владениях, и в наши дни представляющих интерес с архитектурной точки зрения, лишь 15 были построены в XIV веке, 84 – в XV веке и свыше 250 – в XVI веке. Обстановка в этих дворцах, одежда и украшения венецианок, пышность праздников, которыми Сиятельнейшая встречала иностранных гостей, привлекали паломников-туристов и изумляли простолюдинов. Все это способствовало тому, что Венецию, по словам Фернана Броделя, считали богатейшим и роскошнейшим городом в мире.

Под роскошью пряталась бедность. Хуже всего приходилось в годы голода; несмотря на Зерновое ведомство, запасы на складах и корабли, способные привозить зерно с отдаленных рынков, город не в состоянии был в неурожайные годы всецело избежать голода. Так, голод 1527–1529 годов был вызван не столько войной, сколько плохой погодой и наводнениями. Заботясь о своих гражданах, Венеция свезла в город всю пшеницу, которую можно было скупить на материковых рынках и в принадлежавших венецианцам загородных усадьбах. Затем город наводнили голодающие крестьяне. «Подай милостыню двумстам, и столько же придут снова, – писал современник. – Невозможно пройти по улице или остановиться на площади или у церкви, чтобы тебя не окружила толпа просителей; ты видишь голод, написанный на их лицах, их глаза похожи на пустые кольца без камней, их худоба бросается в глаза – кожа да кости… Разумеется, все граждане выполняют свой долг милосердия, но этого недостаточно, ибо сюда явились почти все сельские жители… многие деревни до самых Альп полностью обезлюдели…» Если в деревнях еще пекли хлеб, то только из пшена и ржи. Лишь через 100 лет крестьяне стали питаться лучше, так как стали разводить кукурузу, а пшеница уходила в счет налогов и арендной платы. Чтобы хотя бы частично возместить то, что Венеция вывозила из сельской местности, она поставляла часть товаров из-за моря в голодающие районы. Для размещения потока нищих, хлынувших в город, правительство строило временные убежища-«госпитали» и, хотя попрошайничество было запрещено, раздавало в этих «госпиталях» еду до следующего урожая. Из-за скученности в убежищах свирепствовал тиф. Только хорошая погода и мир после 1530 года принесли передышку, когда обычные меры благотворительности снова стали достаточными.

Жители Венеции, попавшие в стесненные обстоятельства и голодавшие, могли получать помощь в других местах, где она была налажена на постоянной основе. Цеха обязаны были заботиться о своих обедневших членах. Помощь выдавалась отчасти за счет взносов, собираемых на такие цели, отчасти за счет благотворительных фондов. Помощь оказывали и монастыри и объединения на религиозной основе, в том числе богатые «скуоле гранди». В XVI веке открыли много новых больниц и других учреждений для помощи и исправления несчастных. В каждом из 68 венецианских приходов приходской священник решал, кто из бедняков заслуживает помощи, и объявлял сбор денег среди прихожан.

На нижней ступени венецианской общественной лестницы, по данным переписи 1563 года, находились найденыши и нищие. Они составляли около 1 процента населения. К ним же принадлежали и слуги, которых насчитывалось от 7 до 8 процентов. Среди домашней прислуги были сотни рабов, хотя рабов было гораздо меньше, чем столетие назад. Ввоз татарских и русских рабов из Таны был особенно велик до завоевания турками Константинополя, после 1453 года рабов стали везти на другие рынки. Тогда спрос на домашнюю прислугу в Венеции удовлетворялся службой по договору. Таких слуг привозили капитаны кораблей из Далмации и Албании. Как и по системе договорной службы, с помощью которой позже поставляли рабочую силу в североамериканские колонии, служанки и прочие ввезенные таким образом слуги должны были отработать плату за проезд четырьмя годами службы тем, кому капитаны их «продавали». Иногда такие слуги находились в кабале дольше; известны случаи, когда их вывозили за границу, где продавали в рабство. Было даже принято несколько законов против подобных нарушений.

Есть доказательства того, что среди гондольеров имелись чернокожие рабы: приблизительно в конце XV века чернокожие составляли большую часть невольников. Но рабы-гондольеры составляли крошечную группу по сравнению с 1 или 2 тысячами гондольеров, работавших на себя. Именно из них правительство набирало своего рода резерв гребцов. Применение рабов в промышленности описано в нескольких цеховых правилах, по которым хозяевам запрещается продавать за границу раба, освоившего то или иное ремесло. Так как речь в правилах идет скорее о рабынях, можно предположить, что промышленная занятость рабов была несущественной по сравнению со службой в домах. Но среди тысяч неквалифицированных рабочих, которые исполняли такую работу, как топка печей на химических предприятиях, или переносили материалы на стройках, многие с материальной точки зрения жили хуже рабов и больше боялись голода. В 1570 году из почти 190 тысяч жителей Венеции многие жили в бедности. Несколько тысяч находились на грани нищеты и вынуждены были, помимо рыболовства, подрабатывать где придется. Но, например, вдовам в сельской местности трудно было найти работу и помощь. Возможно, изобилие дешевой рабочей силы стало одной из предпосылок тогдашнего промышленного бума.

И все же, как уже говорилось выше, самые знаменитые отрасли венецианской промышленности зависели от квалифицированных ремесленников. Цеховые мастера образовывали своего рода нижний слой среднего класса. Они зарабатывали вдвое больше неквалифицированных рабочих и по крайней мере на 1/3 больше, чем подмастерья. Неквалифицированным рабочим в Арсенале в середине XVI века платили поденно. При круглогодичной занятости они получали от 15 до 20 дукатов в год (8–10 сольдо в день, работа 250 дней в году, итого 16–20 дукатов по 124 сольдо). Они были самыми низкооплачиваемыми работниками Арсенала, если не считать учеников-мальчиков и женщин, чинивших паруса, которые получали чуть больше половины этой суммы в день. Базовая плата для гребцов на галерах также составляла около 20 дукатов в год, но дополнялась и сопровождалась скидками, о которых будет рассказано ниже. Квалифицированный ремесленник получал почти 50 дукатов в год. Годичное жалованье старшины корабельных плотников и капитана почти вдвое превышало эту сумму и составляло около 100 дукатов. Для сравнения стоит заметить, что писатели, прославлявшие богатство Венеции, считали аристократов зажиточными, только если те имели 1000 дукатов годового дохода, а по-настоящему богатыми считались обладатели 10 тысяч в год.

Вместе с лавочниками, находившимися в таком же экономическом статусе, нижний слой среднего класса Венеции, состоявший из ремесленников, насчитывал несколько десятков тысяч человек. В Европе в целом жалованье ремесленников в течение всего XVI века утрачивало покупательную способность, особенно во второй половине столетия, когда цены стремительно росли. В Англии и многих городах Германии жалованье так отставало от роста цен, что, по крайней мере в строительстве, покупательная способность рабочих в 1620 году составляла лишь половину от их покупательной способности в 1520 году. В Венеции цены также росли, несмотря на фискальные и экстренные меры, но и жалованье в Венеции так не отставало от роста стоимости жизни, как, например, в Англии. Ежедневные выплаты мастеру в строительной отрасли в Венеции выросли от 30 сольдо в 1550 до 60 сольдо с лишним к 1610 году. Правда, пшеница росла в цене быстрее, но хлеб немного подешевел в начале XVII века, в то время как жалованье не сокращалось. Жалованье не слишком квалифицированных каменщиков и плотников изменялось примерно так же, только повышалось меньше. Короче говоря, в реальном измерении покупательная способность в Венеции в XVI веке снижалась относительно умеренно, а в начале XVII века наметился даже некоторый подъем.

Выше обычных мастеров-ремесленников – и в смысле мастерства, и в смысле оплаты – находился слой, куда входили, с одной стороны, выдающиеся старшины и художники, а с другой стороны, юристы, бухгалтеры и многие государственные служащие. Эта верхушка среднего класса была не такой многочисленной, в нее входили не десятки тысяч, а несколько тысяч человек. К верхнему слою среднего класса принадлежал, например, главный судостроитель, старшина корабелов Арсенала, получавший в 1550 году 100 дукатов в год, а также жилье и другие льготы, полагавшиеся ему по должности. К тому же слою принадлежал и главный бухгалтер Арсенала, получавший 180 дукатов в год и жилье. К верхушке среднего класса принадлежало и подавляющее большинство полноправных граждан, как урожденных, так и натурализованных, таких как Джованни Кабот. Многие из них были купцами, а некоторые – моряками. Туда же можно отнести обладателей примерно такого же дохода – ведущих художников и строителей дворцов. Так, жалованье Мауро Кодуччи, старшины на строительстве Сан-Марко, который ведал постройками в районе Пьяццы, составляло 80 дукатов в год; Джакопо Татти (Сансовино), приехавший из Рима уже признанным мастером, был в 1529 году назначен на тот же пост с тем же жалованьем, но вскоре получил повышение. К 1539 году его жалованье возросло до 200 дукатов. Хотя представители этой верхушки среднего класса имели разный доход, происходивший из разных источников, в целом они, и ремесленники, и купцы, и государственные служащие, пользовались преимуществами, которые Венеция получила в новых условиях XVI века.

В противоположном положении очутились те представители знати, которых с точки зрения дохода также можно причислить к среднему классу: обедневшие аристократы, которых называли барнаботти. Так как титулы передавались по наследству, все потомки аристократов также считались аристократами, какими бы бедными ни были их семьи и независимо от того, была ли их бедность вызвана несчастным случаем или недостатком образования и предприимчивости. Такие обедневшие аристократы находили все меньше возможностей для воссоздания фамильного состояния. Растущее число барнаботти служило признаком экономического упадка и становилось источником политической коррупции. Будучи очень бедными по меркам своего класса, барнаботти все же силились сохранить хотя бы внешние признаки обеспеченности. Многие барнаботти рано или поздно попадали в крайнюю зависимость от богачей и представителей власти, от тех, кто оказался способнее или проворнее и воспользовался возможностями, еще открытыми для их класса в сельском хозяйстве, коммерции, банковском деле и политике.

Сравнение всех признаков богатства и бедности, зажиточности и нищеты в разных классах венецианцев в начале XVII века с ситуацией в начале XV и XVI века почти не дает повода говорить об общем экономическом спаде. Однако рост в одних отраслях и упадок в других вызывали структурные изменения. Постепенно утрачивали прежнее значение отрасли, связанные с морем, хотя и в «морских» делах одни отрасли развивались, а другие приходили в упадок. Общее суждение о том, как Венеция отреагировала на эпоху Великих географических открытий и рост Османской империи и Испании, должно учитывать взлеты и падения в судостроении и операциях военно-морского и торгового флотов. Как будет показано ниже, именно на море Венеция реагировала наименее адекватно.

Перемены во флоте и на верфях

Глава 24. Рост и упадок торговых галер

Перемены в международной торговле и политике по-разному повлияли на три составляющие флота: торговые галеры, военные галеры и парусные торговые суда. Конечно, восстановление Венеции после войны за Кьоджу охватило все сферы ее существования, морские отрасли продолжали расти примерно до 1430 года. После отвоевания Далмации росли и военно-морской, и торговый флоты Венеции. Дож Томмазо Мочениго в своей знаменитой «Прощальной речи» 1423 года утверждал, что Венеция имеет 45 галер, на которых служат 11 тысяч моряков, 300 больших «круглых» кораблей, на которых служит 8 тысяч человек, и 3 тысячи более мелких судов, на которых служат 17 тысяч человек. В целом такое большое количество моряков -36 тысяч, – в то время как общее население Венецианской лагуны составляло примерно 150 тысяч человек, кажется избыточным. Однако данную цифру можно считать правдоподобной, только если включить в нее моряков из Греции и Далмации. 45 галер, скорее всего, насчитывала самая большая на то время военная флотилия. И даже с такими допущениями цифры, приведенные дожем, показывают, что «круглые» суда, в том числе небольшие, предоставляли больше рабочих мест, чем галеры.

Экспансия

Однако в конце XV века галеры еще не теряли своего значения. Наоборот, в то время количество «круглых» кораблей значительно сократилось, а количество галер увеличилось. Хотя их популярность не пережила столетия, торговые галеры были в высшей степени специализированными судами, особенно приспособленными к политическим и экономическим условиям XV века. Размер этих «больших галер» позволяет отличать их от скоростных военных судов, называемых «легкими галерами».

В трюме венецианской торговой галеры можно было перевозить не больше 250–300 тонн груза; кроме того, часть грузов перевозилась на палубе. Общая длина торговой галеры примерно в шесть раз превышала ширину, в то время как длина легких галер превышала ширину в восемь раз. Палуба галеры была гораздо шире, чем корпус, так как в центральной части находились гребные банки, расширенные аутригерами. Пространство для гребцов разделялось посередине проходами. Между банками и аутригером были предусмотрены еще места для лучников. На центральной палубе полностью укомплектованной галеры размерами 30 на 115 футов находились около 180 человек.

Под палубами размещались два больших грузовых трюма, разделенные оружейным отсеком и каютой судового писаря, которая обычно находилась под главным люком. Камбуз находился в кормовой части. Иногда с палубы убирали одну гребную банку и устраивали кладовую для свежего мяса, подвешенного на крюках. В концевом отсеке помещались плотницкий трюм и такелажная, однако позже в концевом отсеке хранили артиллерийские орудия. Ют был высоким и состоял из трех ярусов. В нижнем ярусе размещались койки, там же находилась капитанская казна. Над ней располагалась капитанская каюта, куда входила столовая и хранилась часть оружия. Выше устраивали рубку, откуда капитан командовал сражением, а штурман давал указания рулевым.

На легких военных галерах имелась лишь одна мачта, а на больших галерах – две или три. В середине столетия самая высокая мачта находилась впереди, а все паруса были треугольными. Торговые суда зависели от ветра, который вел их от одного порта к другому, но благодаря веслам они обла дали хорошей маневренностью, из-за чего крушения были крайне редкими. Благодаря веслам торговые галеры довольно точно придерживались расписания.

Как военные суда торговые галеры представляли собой достаточно грозную силу, чтобы отпугнуть большинство пиратов. Точнее, пиратство тогда процветало, а граница между откровенным пиратством и войной была размыта. Однако военные флотилии редко бывали большими. На соединении из 3–5 больших галер, способных прийти на веслах на помощь друг другу, служили от 600 до 1000 человек. При умелом командовании и оснащении такая флотилия справлялась почти с любыми трудностями. Обычные матросы и гребцы были вооружены мечами и пиками. Кроме того, на каждой военной галере служили 20–30 лучников, к числу которых после 1460 года относили канониров, а потом и аркебузиров.

Галеры считались дорогим транспортным средством. Дабы окупить расходы, нужны были ценные грузы и быстрый оборот. Лучше всего этим условиям соответствовали рейсы в Александрию. В число ввозимых туда грузов, часто оценивавшихся в 100 тысяч дукатов на галеру, входили серебряные слитки, а также золотые и серебряные монеты. Назад, благодаря льготным правам, по которым разрешалось перевозить на галерах специи, везли не менее ценный груз. «Круглым» кораблям не разрешалось ввозить специи в Венецию, кроме тех случаев, когда партия специй оказывалась больше, чем могли вместить галеры. Тогда «лишние» специи грузились на конкретный когг или каракку, судно, на котором возвращался командующий флотилией. Он лично отвечал за «лишний» груз, которому не нашлось места на галерах. Такие правила в результате способствовали большей сосредоточенности флотилии в то время, когда галеры находились в порту. Рамки погрузочного периода определялись сенатом; чтобы увеличить оборот, сенат приказывал галерам прекратить погрузку в Александрии через 20 дней после их прибытия или 20 ноября. В то время года велика была вероятность поймать попутный ветер, который нес галеры прямо на Крит. Можно было рассчитывать, что флотилия вернется домой к рождественской ярмарке. И на других маршрутах регулярные заходы в те же порты приблизительно в одно и то же время позволяли сосредоточивать грузы так, что не приходилось кормить большие команды во время долгих периодов простоя.

В 20-х годах XV века венецианские торговые галеры так хорошо зарекомендовали себя, что у них появились копии, самыми яркими из которых стали флорентийские галеры, отправлявшиеся в рейсы из Пизы. Но ни один другой город не управлял галерными флотилиями так регулярно в течение такого долгого периода времени.

Флорентийские галеры отчасти стали ответом на расширение сферы деятельности венецианцев в Западном Средиземноморье. Поворот Венеции на Запад в начале XV века ознаменовался открытием новой линии, которая обслуживала северо-западные берега Средиземного моря, так называемой «флотилии Мертвого моря». Входившие в нее галеры заходили во много портов, например в Неаполь и Пизу, по пути во французские гавани, а оттуда следовали дальше, в Барселону. Таким образом, новая флотилия стала пятой в дополнение к уже существовавшим четырем: Романской, Бейрутской, Александрийской и Фландрской (см. гл. 10 и 14). Шестая флотилия, галеры которой ходили к берегам Варварии и Западной Африки, появилась после 1436 года. На ней серебро и ткани везли в Тунис и вдоль западного побережья Северной Африки в мавританскую Гранаду, а оттуда – в Валенсию. В последние десятилетия века появилась седьмая флотилия, которая обслуживала Северо-Восточную Африку. Суда этой флотилии ходили из Венеции в Тунис, а оттуда – в Александрию или Бейрут. Таким образом, венецианские торговые флотилии обеспечивали сообщение между Венецией и всеми берегами Средиземного моря, а также Па-де-Кале (см. карту 7).

Управление и регулирование

Некоторые эти маршруты вначале опробовали галеры, принадлежавшие частным лицам, но во второй половине XV века не в собственности государства оставались лишь 3–4 галеры, возившие паломников в Палестину. Остальные 15–20 галер, выходивших в рейсы каждый год, правительство отдавало в аренду на каждый рейс. Сенат определял подрядчика, предложившего наивысшую ставку, и подрядчик, с одобрения сената, получал право распоряжаться галерой от имени группы вкладчиков, образовавших временное товарищество, которое мы выше назвали совместным предприятием (см. гл. 11). Будучи патроном, этот подрядчик, по крайней мере номинально, являлся главой предприятия и командиром галеры. По правилам, установленным сенатом, его возраст не должен был быть меньше 30 лет. Кроме того, патрон должен был доказать, что позаботился о мерах безопасности и способен полностью рассчитаться с командой. Иногда акционеры таких предприятий были частными лицами, но чаще – семейными фирмами, через которые вели дела большинство венецианских аристократов. Официально патрон галеры считался служащим капиталиста, который спонсировал рейс, такого как Альвизе Пизани. Его обязанности и права подробно излагались в условиях фрахтового контракта.

Особый раздел правил касался фрахтовых ставок. Ставки, определяемые сенатом для рейсов на Восток, были достаточно велики, поэтому передача галер в аренду на такие рейсы приносила правительству более чем достаточно средств для того, чтобы оплатить постройку и оснащение галер. Для путешествий на Запад, наоборот, подрядчиков часто привлекали скидками и субсидиями. Разумеется, суммы варьировались от года к году в зависимости от того, как на площади Риальто оценивали рыночные условия. Кроме того, на цены влияли и фрахтовые ставки. Хотя большинство основных ставок оставалось неизменными в течение долгих периодов времени, некоторые из них обсуждались на заседаниях сената и определялись не грузопотоком, а коммерческими целями. Например, в 1423 году, чтобы улучшить рыночную ситуацию в Венеции, четырем галерам, посланным во Фландрию и Англию, приказали загрузить все предлагаемые специи, не взимая платы. Ставки на некоторые товары, ввозимые из Леванта, оставались довольно высокими, потому что их разрешалось перевозить только на галерах, по крайней мере в определенное время года, и купцам, прибывавшим в тот или иной порт на других судах, приходилось отдавать галерам полную стоимость или половину ставки. Короче говоря, к некоторым фрахтовым сборам относились как к таможенным пошлинам, они не зависели от состояния самого транспортного предприятия. Фрахт галеры в некоторых случаях превращался в откуп налогов.

Тесная связь между фрахтовыми сборами и таможенными пошлинами стала одной из причин для строгого урегулирования ставок. В Венеции их взимали не патроны галеры, а таможенные чиновники. Если же их платили в пункте назначения за границей, их собирал командующий флотилией, капитан. Из этой суммы он вычитал средства на содержание флотилии, а остальное распределял между патронами галер. Писец, в чьи обязанности входило составление описи груза и взимаемых сборов, был государственным чиновником, выбираемым полной Коллегией; во многих случаях Коллегия направляла его служить на ту или иную галеру. Все сборы, независимо от того, взимались они в Венеции или за границей, приказано было объединять с тем, чтобы на все галеры приходилось равное количество груза.

Строгое регулирование фрахтовых сборов отчасти направлено было на то, чтобы не дать патронам галер обманывать капиталистов-«домоседов», которые финансировали рейсы. Однако главной целью такого регулирования была забота о том, чтобы взятые в аренду галеры в самом деле служили транспортным средством для перевозки определенного вида товаров. Одни виды груза получали преимущество перед другими, однако самые важные виды товаров, например специи, загружались по равной цене для всех патронов галер по принципу «кто первый пришел, тот первым обслужен». По правилам патроны галер не имели права поступать по-другому, так как ни один груз не попадал на борт без особой квитанции от командующего флотилией; он же вместе со служащими таможни собирал пошлины. Но, судя по бухгалтерским книгам и судебным процессам, на самом деле патроны галер делали скидки своим деловым партнерам и договаривались о том, как делить незаконно полученные средства.

В XIV веке капитаны, которые командовали такими торговыми флотилиями, в некоторых случаях были главами объединений патронов галер, но в XV веке им строго запретили приобретать акции каких-либо галерных компаний или назначать патронами своих сыновей или братьев. Их не лишали побочных способов получения прибыли. Так, они имели право закупать часть груза с помощью коллеганцы через своих посредников. Однако из своего жалованья, составлявшего 60–120 дукатов в месяц, они обязаны были нанять и содержать двух или трех пажей, двух дудочников и капеллана или нотариуса. В некоторые периоды они также содержали главного штурмана и судового врача. Выборная должность капитана (командующего флотилией) считалась почетной и выгодной. По возвращении капитан пользовался честью докладывать перед сенатом. Он сообщал о поведении патронов галер, рассказывал о превратностях того или иного рейса и об общей коммерческой ситуации. После его доклада сенат одобрял или осуждал деятельность патрона каждой галеры. В случае войны капитан командовал сражением, но обычно его роль сводилась к надзору за патронами галер.

Карта 7

В дополнение к надзором за погрузкой и сбором пошлин капитаны не давали патронам галер задерживаться в порту на срок, выходящий за рамки контракта. Иногда такие проволочки оставляли на усмотрение Совета двенадцати, состоявшего из купцов и патронов галер, но в большинстве рейсов в страны Леванта периоды погрузки оговаривались довольно точно, и патрон, затянувший погрузку, подвергался суровому штрафу и отстранялся от дальнейшего командования.

Команда и пассажиры

Отношения с командой также входили в сферу компетенции командующих флотилиями. Дабы убедиться, что на борту галеры присутствует нужное количество людей, командующий устраивал общий сбор, как только галеры приходили из Венеции в Пулу. Если тогда или в ходе других перекличек в ходе рейса людей недосчитывались, патрон галеры обязан был нанять заместителей. У патронов галер имелся очевидный экономический интерес в урезании расходов, и одним способом добиться нужного результата был наем малочисленной команды. Кроме того, некоторые старались сэкономить на питании. Капитан следил за тем, чтобы членам команды доставалось по 18 унций сухарей, а также вино и бобовый суп. Жалованье всех членов команды определялось сенатом; чтобы не дать патронам галер вычитать у матросов процент от их жалованья, при выплате аванса нанятым матросам патроны должны были «складывать к ногам дожа» мешки с деньгами, в которых было достаточно монет для полной выплаты жалованья, а затем распределять деньги в присутствии государственных казначеев или одного из старейшин по морским делам.

Неоднократное упоминание закона о недопущении «откатов» свидетельствует о том, что служба на торговых галерах пользовалась популярностью. Базовые ставки и на военных, и на торговых галерах в Венеции в начале XV века заметно снизились, возможно, из-за того, что после возвращения Далмации количество неквалифицированных моряков возросло. Отрицательно повлияло на рынок труда и сокращение количества «круглых» кораблей. Торговые галеры оставались одним ярким пятном, одним сегментом торгового флота, который бурно развивался. Хотя жалованье матросов было небольшим, оно дополнялось побочными доходами, главным из которых было право каждого члена команды везти бесплатно собственный груз. Офицеры везли большие сундуки, сложенные наверху центрального прохода; гребцы складывали все, что могли, под своими банками и поднимали их, чтобы освободить место для своего груза. Помимо одежды, оружия и других личных вещей каждый член команды находил место для различных товаров, которые можно было относительно дешево купить в одном месте и которые он надеялся с выгодой продать в другом. Когда таможенные чиновники начали конфисковать хлопок, ввозимый в Венецию моряками среди одежды, сенат пошел на компромисс, издав в 1414 году указ, по которому каждый моряк получал освобождение от налогов в размере 10 дукатов. Эту сумму в 1608 году повысили до 20 дукатов. Не облагались налогами сыр и вино, ибо, хотя патрон галеры обязан был предоставить матросам сухари и суп, каждый гребец имел право провозить какую-то еду дополнительно. Иногда моряки неплохо наживались, торгуя прямо на борту галеры. Когда галера входила в гавань, ее окружали мелкие суда, с которых торговали едой и другими товарами. В одном случае в Александрии таможенники султана и венецианские купцы не сразу договорились об обмене. Пока велись переговоры, члены команды, не теряя времени, успешно торговали с мелкими торговцами, приставшими к галере с двух сторон.

Около 1490 года на торговые галерные флотилии нанимали около 4 тысяч матросов. Был принят ряд законов, улучшавших условия труда галеотти и их статус, особенно после XIV века. Неизвестно, насколько неукоснительно соблюдались законы об охране жалованья, рациона и торговых прав моряков, но можно сказать, что, по крайней мере в дополнение к факторам снабжения и спроса, определявшим общий уровень вознаграждения моряка, законы, касавшиеся торговых галер, были благоприятны для команды и их соблюдение обеспечивалось независимыми командирами. Помимо всего прочего, венецианские власти исторически питали слабость к морякам, что выражалось в частых ссылках в указах сената на моряков как важную часть государственной власти («la marinareza di questa cittade, la quale è principal membro de nostro stato»).

В еще лучшем положении, чем гребцы, находились на торговых судах офицеры, квалифицированные матросы, а также лучники или солдаты. Больше всех из простолюдинов получал главный штурман (армирайо), заменявший капитана во всех вопросах, связанных с навигацией и сражениями. В XIV веке капитаны сами выбирали главных штурманов, но после 1430 года главного штурмана для каждой флотилии выбирали дож и другие высшие сановники республики. На каждый пост претендовали от 10 до 20 кандидатов. В их число входили самые искусные мореплаватели, которых можно было найти в Венеции, включая, например, картографа Андреа Бьянко. Свои знания они обобщали не только на картах, но и в журналах, отражавших широту их интересов и обязанностей. В этих журналах можно найти астрономические показатели, записи о приливах и отливах и общие математические задачи, например оценку высоты отдаленных объектов. Заметки о мерах веса и других, применяемых на различных рынках, показывают их интерес и к торговле. Главные штурманы, кроме того, также отвечали за слаженность действий команды и следили за питанием низших чинов: в их журналах можно найти подробное описание рациона и правил работы. Одно правило требовало, чтобы главный штурман, когда галера шла на веслах, через установленные интервалы устраивал перерывы на отдых и еду. Кроме того, следовало на час прекращать ход на веслах перед рассветом, чтобы гребцы могли поспать и были готовы либо бежать, либо преследовать вражеское судно, если оно появится на горизонте. Хотя в начале XV века главных штурманов стали сажать за капитанский стол, в конце века они занимали главное место за отдельным столом, где питались другие офицеры из числа простолюдинов и матросы (гребцы ели на своих рабочих местах). Главный штурман был членом экипажа, и матросы считали его своим главой.

За главным столом (вместе с капитаном, если он служил на флагманском корабле, с патроном на других галерах) питались также благородные купцы, платившие за место на галере, капеллан и часто корабельный врач, на что имеются ссылки у мастера Гвалтьери (см. гл. 15). Купцов, колониальных чиновников и дипломатических посланников считали пассажирами, их обычно охотно брали на борт. Однако паломников на торговые галеры допускали лишь по особому разрешению. Капеллан исполнял также роль нотариуса; судя по уставу, это и были его основные функции. Корабельным врачом выступал иногда высокообразованный медик, обладавший не меньшими познаниями в астрологии и астрономии, чем главный штурман. В Венеции не проводили четкого разграничения между хирургами, считавшимися специалистами по лечению ран, и людьми, которых называли «врачами», потому что они прошли специальную подготовку для ведения физического, то есть внутреннего, лечения. В большинстве стран эти две ветви профессии разделялись довольно четко. Например, в Англии в XVI веке во флоте имели право служить лишь хирурги, которым запрещалось лечить внутренние болезни, но в Венеции многие медики были и квалифицированными хирургами, и врачами общей практики и входили в один цех. У цирюльников имелся свой цех, им запрещалось проводить любые операции, кроме удаления зубов, вскрывания вен и кровопускания по указанию врача. Цирюльник, которому платили столько же, сколько и трудоспособному матросу или лучнику, входил в команду на каждой галере, но командующий флотилией должен был брать в рейс и врача-хирурга, который получал по гроссу в каждый платежный день от всех членов команды. Некоторые из них принадлежали к числу самых выдающихся медиков своего времени и стали профессорами в Падуе или Болонье.

За столом главного штурмана («армирайо» на флагманском корабле и «уомо ди консейо» на остальных галерах) сидели два помощника («комито», который командовал на корме, и «парон юрато», который командовал на носу), судовой писарь, «пенезе» (старший механик), корабельный плотник и конопатчик, главный канонир (после того как на галерах появились пушки) и от 8 до 12 «помощников» («ночьери» или «кампаньи»), квалифицированных матросов. Они были молодыми людьми, которым в будущем предстояло стать помощниками главного штурмана и главными штурманами. Из их рядов вышли герои многих сражений. Именно два помощника спасли галеры Варварии от кораблекрушения в 1524 году, они приплыли на берег с буксирами. Капитан флотилии воздал им должное, не скупясь на похвалы в докладе сенату. Еще один помощник в 1526 году спас галеру в Бейруте. Видя, что все старшие офицеры и штурманы совершенно отчаялись в шторм, он взял командование на себя и привел галеру в порт. В награду сенат срочно повысил его особым указом.

Помощники главного штурмана обычно избирались комитетом Коллегии, как и лучники, которых на каждой галере насчитывалось от 20 до 30. Отбор последних, а позже аркебузиров и канониров проходил на стрельбищах, расположенных в различных частях города, особенно на Лидо. И снова многочисленные правила, призванные исключить фаворитизм или отступные, показывают, каким спросом пользовались эти места. Когда в конце XV века спад на частных верфях оставил многих конопатчиков и корабелов без работы, приказали брать на каждую галеру по три корабела и два конопатчика; их считали лучниками и платили столько же, сколько и обычным лучникам. Кроме того, многие конопатчики становились помощниками главного штурмана. Хотя возможности провозить личный груз и привилегии за столом у помощников, главных специалистов и лучников различались, платили им примерно одинаково, по 3–4 дуката в месяц, что в 2,5 раза превышало жалованье гребцов, составлявшее 8 малых лир в месяц.

Среди лучников выделялась одна привилегированная группа, которой платили больше. В нее входили аристократы, которых называли «лучниками-офицерами». Они питались за капитанским столом. Иногда их называли просто «галерными аристократами». Школьное образование считалось в Венецианской республике необязательным, особенно после 16 лет. Молодежь училась у взрослых за работой, часто помогая в процессе. Хотя в среде купцов-аристократов официальных подмастерьев не было, молодые представители знати с юных лет выходили в море, сопровождая отцов и других родственников. Для поощрения такой практики сенат создал институт «офицеров-лучников». Кроме того, такая служба помогала обедневшим представителям знати пополнить состояние. В дополнение к жалованью благородные лучники могли заработать в рейсе от 100 до 200 дукатов. Их выбирал комитет Коллегии, а позже – Совет сорока. В 1400 году патрон каждой галеры обязан был платить, кормить и предоставить место для четырех таких молодых аристократов. Когда их количество увеличили до шести, а в 1483 году до восьми, на торговых галерах каждый год предоставляли места для 150 таких юношей.

Примером того, как такое распоряжение помогло обедневшему молодому аристократу сделать карьеру в коммерции, служит Андреа Барбариго, которого можно назвать типичным венецианским купцом XV века. Его отец командовал Александрийской флотилией. Однажды зимой одна его галера потерпела крушение у берегов Далмации. Его обвинили в неисполнении долга, так как он не пришел на помощь к терпящим бедствие, и приговорили к штрафу в размере 10 тысяч дукатов. Обеднев, Андреа, которому тогда было около 18 лет, занялся торговлей. Его единственным преимуществом были семейные связи и пара сотен дукатов, которые дала ему мать. Он поступил на службу лучником-офицером, сумел преумножить свои сбережения. Перед смертью в 1449 году его имущество оценивалось в 10–15 тысяч дукатов. Такое состояние нельзя назвать огромным, однако оно было существенным.

Идеальным примером того, как институт офицеров-лучников должен был способствовать воспитанию моряков, служит Альвизе да Мосто, прославившийся своими походами в Экваториальную Африку. Впервые он вышел в море в четырнадцатилетнем возрасте. Ему не исполнилось и двадцати, когда его двоюродный брат Андреа Барбариго поручил ему обменять ткани и бусы на золото в портах Северной Африки. В позднейших письмах да Мосто объяснял, почему пошел офицером-лучником на галеру, которая отправлялась во Фландрию: «Побывав в различных частях наших Средиземных морей, я решил совершить поход в другую часть, во Фландрию, и с целью извлечь прибыль, и потому, что решил… с юности работать, развивая свои способности, чтобы с помощью знания света я в более позднем возрасте сумел достичь почетного отличия».

Вначале молодые представителей знати, желавшие стать офицерами-лучниками, проходили отбор. Они должны были доказать, что им уже исполнилось 20 лет и что они хорошо стреляют. Специальный комитет оценивал их стрельбу в особых местах. С течением времени институт офицеров-лучников изжил себя и представлял скорее благотворительную помощь бедным аристократам. Возраст снизили с 20 до 18 лет, иногда брали и юношей младше этого возраста. Выбранные часто продавали свои права на жалованье, питание и место на галере. Чаще всего покупателями служили патроны галер, подобные сделки помогали им урезать расходы. Сенат издавал все новые и новые указы, направленные на то, чтобы избранные офицеры-лучники в самом деле служили на галерах или подыскивали себе приемлемую замену. Однако служба по-прежнему давала некие образовательные навыки до самой середины XVI века, что отмечено в добрых советах, которые дал некий Бенедетто Сануто в письме своему брату, поступившему офицером-лучником в Александрийскую флотилию. Почти все советы касались товаров, которые он должен был закупить и продать, советы, которые пригодились бы ему в торговых делах. Назывались также старшие люди, чьему примеру юноша должен был следовать. Письмо начиналось и заканчивалось советами личного свойства: выказывать почтение капитану, за чьим столом юноша будет питаться, не тратить время на игру в карты, а вместо этого читать книги, не переедать и особенно не увлекаться лакомствами в Александрии, избегать женщин легкого поведения на Корфу и на Крите, от которых можно заразиться «французской болезнью», следить, чтобы одежда, по нерадению слуги, не упала за борт, тепло одеваться.

БОЛЬШАЯ ГАЛЕРА ПОДХОДИТ К РОДОСУ

На гравюре по дереву работы Эрхарда Рювиха из Утрехта, который совершил вместе с Бернгардом фон Брейденбахом паломничество в Палестину в 1483–1484 гг., изображен просторный корпус большой галеры, на которой везли запас свежего мяса. Видны также стоящие один на другом сундуки на центральном мостике. В противовес трехмачтовым галерам с гравюр середины XV в. последние большие галеры имели только небольшую мачту на носу. Она была меньше фок-мачт на каракках, которые Рювих изобразил наверху, на заднем плане; они также оснащались прямоугольными парусами

Самые подробные описания торговых галер и жизни на борту можно найти в записках паломников, которые считали эти путешествия самыми волнующими и яркими событиями своей жизни, а иногда писали наставления потомкам. Дабы усилить интерес к своим путевым запискам, паломники включали в них небылицы, которые рассказывали моряки, и даже копировали сочинения друг друга ради законченности повествования. Один немецкий паломник, за неимением фотокамеры, взял с собой гравера, который иллюстрировал путевые записки благородного путешественника великолепными гравюрами с изображением кораблей, гаваней и сцен на Святой земле. Однако паломники довольно редко путешествовали на торговых галерах, хотя время от времени Арсеналу приказывали оснастить большую галеру ради какого-нибудь особенно высокопоставленного паломника, например герцога Ланкастера, который позже стал королем Англии Генрихом IV. Бедные паломники путешествовали в трюмах на «круглых» кораблях, но излюбленными туристскими судами в XV веке были галеры, похожие на торговые, но принадлежащие частным лицам. Шум, грязь, вонь и суета, стоны, пот и воровство матросов, пышно отделанные кормовые надстройки, украшенные гербами командира-аристократа, ночная перекличка рулевого и впередсмотрящего – должно быть, на таких галерах все это было более или менее одинаковым.

ВЫСАДКА ПАЛОМНИКОВ НА СВЯТОЙ ЗЕМЛЕ

Гравюра по дереву работы Рювиха из Утрехта

Часто паломники называли гребцов «рабами». Может быть, они просто использовали термин, которым дома называли прислугу; возможно, некоторые гребцы на частных галерах в самом деле были рабами капитана. С другой стороны, паломники не могли не видеть, как галеотти устремляются на берег в каждом порту, где торгуются с местными купцами. Кроме того, галеотти продавали свой товар паломникам, стараясь их надуть. Судя по всему, большинство гребцов не были рабами, прикованными к банкам. И конечно, наем рабов на галеры, которые правительство отдавало в аренду, стал бы вопиющим нарушением указов сената и распоряжений командующего флотилией.

Хотя паломников-туристов перевозили на частных галерах, такие перевозки тоже регулировались; туризм и в то время считался одной из важных статей дохода Венеции. В окрестностях площади Сан-Марко стояли специальные киоски, над которыми развевались флажки того или иного капитана. Он заключал с правительством контракт на доставку паломников в Иерусалим. Путешествие на галере имело то преимущество, что они по пути посещали много мест. Пассажиры устремлялись на берег, где можно было отдохнуть от корабельной пищи и осмотреть достопримечательности. Разумеется, ни один из портов не мог тягаться с Венецией по части «хлеба и зрелищ». Кроме того, венецианские таверны и бордели также подчинялись строгим правилам. Вследствие всего этого паломники, ожидавшие, пока капитан наберет достаточное количество пассажиров и дождется попутного ветра, становились свидетелями пышных церемоний.

Их последние походы

Прослужив на протяжении двух столетий пассажирскими лайнерами и быстроходными грузовыми судами, большие галеры внезапно, в самом начале XIV века, вышли из коммерческого обращения. На самом деле их применение сокращалось постепенно, благодаря совершенствованию военных и навигационных достоинств «круглых» кораблей. «Круглый» корабль вмещал больше орудий, чем галера. Маневренность парусников также улучшалась благодаря изменениям в оснастке. В середине XV века двухмачтовые когги сменились каракками или галеонами «с полным парусным вооружением». На каракках и галеонах имелся не только большой квадратный грот, как на когге, но и один или два «латинских» паруса на корме, а также небольшие квадратные паруса на фок-мачте и над марсом грот-мачты. Преимущества такой оснастки никем не оспаривались, и венецианские торговые галеры в конце XV века оснащались примерно так же. Трехмачтовые суда с треугольными «латинскими» парусами ушли в прошлое.

Но внезапность прекращения торговых рейсов объясняется переменами политической и экономической обстановки, к которой галеры были лучше всего приспособлены и которая оправдывала высокую стоимость перевозки грузов. Консолидация таких крупных государств, как Османская империя, Франция и Испания, и участие Венеции в их войнах подвергали торговцев большим опасностям. Даже четыре или пять галер вместе не могли противостоять военной флотилии одной из новейших «великих держав». В то же время относительная ценность грузов, способная оправдать привлечение военного конвоя, уменьшилась, так как Венеция все меньше участвовала в международных перевозках специй и слитков.

Первой ощутила на себе перемены самая старая флотилия, которая ходила в Романию и черноморские порты. На протяжении нескольких веков венецианцы возили туда монеты и ткани, а назад возвращались с шелком, квасцами и другими товарами из Константинополя. На Черном море на галеры грузили меха, соленую рыбу и иногда рабов, а в Синопе и Трабзоне – металлы из Анатолии и шелка и другие продукты Армении и Персии (см. карту 7). Порты захода на Черном море часто определялись в Константинополе командующим флотилией совместно с Советом двенадцати и венецианским послом, которые часто бывали лучше информированы, чем сенат в Венеции. В 1452 году галеры, игнорируя приготовления Мехмеда Завоевателя к осаде Константинополя, проследовали дальше, две в Тану и одна в Трабзон. На обратном пути они стали на якорь в заливе Золотой Рог и, вместе с двумя легкими галерами, присланными их сопровождать, защищали залив от турецкого флота. После того как по приказу Мехмеда на холмах к северу от Золотого Рога установили пушки и галеры очутились на линии огня, капитаны и Совет двенадцати приняли решение разгрузить галеры и перевести их в более спокойное место. То, что случилось потом, описано в отчете об осаде, составленном корабельным врачом, и отражает чувства, которые испытывали члены команд. Получив приказ разгружаться, «…матросы встали с мечами в руках вокруг люков на галере, со словами «Мы хотим посмотреть на того, кто думает, что сумеет забрать товары с галеры… Где наши товары, там наш дом. Как только галеры разгрузят, греки уведут нас в город и продадут в рабство, а сейчас мы вольны уплыть или остаться… Вверяем Всевышнему нашу судьбу. Мы видим, что всем христианам в этом городе суждено умереть от турецких ятаганов… и потому мы, галеотти, решили умереть на этой галере, которая стала нашим домом, а погибать на берегу мы не желаем».

Столкнувшись с таким отношением, капитан приказал не разгружать галеры. Многих членов команды убедили сражаться на стенах города, но, когда в Константинополь ворвались турки и город пал, галеры развернули еще до того, как капитан успел подняться на борт.

Больше торговые галеры в Константинополь не ходили до 1479 года, когда Венеция заключила мир с турками; и в черноморские порты они не заходили. Впоследствии в Романию в основном возили венецианские товары, а назад – шелк-сырец, красители и воск, который венецианцы складировали в промежуточных греческих портах Нафплионе и Модоне. Там же перегружали на галеры специи, которые доставляли на «круглых» кораблях из Египта и Сирии.

В 1499 году, во время следующей войны с турками, все большие галеры мобилизовали в военный флот. Впервые после 1381 года ни одна большая галера не вышла в торговый рейс. Большинство регулярных рейсов возобновилось на следующий год, но в 1509 году все западные рейсы прекратились из-за войны с Камбрейской лигой. В Бейрут и Триполи галеры также больше не посылали; попытки реанимировать торговлю на побережье Северной Африки и рейсы через Гибралтар к Ла-Маншу столкнулись с политическими препятствиями.

Североафриканские походы становились все более прибыльными и одновременно сложными. Из Венеции галеры везли пассажиров – мусульман и работорговцев. Работорговля в XV веке постепенно менялась. Все больше рабство ассоциировалось с черным цветом кожи. Венецианские работорговцы вначале торговали светловолосыми рабами, славянами, затем отчасти желтокожими «татарами». После завоевания турками Константинополя поставки рабов с Черного моря сократились. Спросом пользовались африканские негры.

Работорговлю в Северной Африке осложняло стремление пиратов – как христиан, так и мусульман – продавать в рабство всех захваченных в плен иноверцев. В военное время набеги за рабами трудно было отделить от военных стычек и захвата заложников ради выкупа. Крестоносцы, например рыцари-иоанниты, а также почти все испанцы считали, что постоянно находятся в состоянии войны со всеми мусульманами. Они утверждали, что имеют право захватывать мавров и их товары, даже если те путешествовали на венецианских кораблях. Если капитан какого-либо венецианского корабля выдавал пассажиров-мусульман испанцам или рыцарям, египетский султан обвинял капитана в том, что тот продал своих пассажиров в рабство. Нечто подобное случалось время от времени, но высшие советы венецианского правительства, заботясь о безопасности венецианских купцов в Александрии, как могли старались защитить пассажиров-мусульман и утверждали, что венецианский флаг обеспечивает надежную защиту и товарам, и пассажирам. Сенат принял решительные меры в 1464 году, когда две галеры, сбившиеся с курса между Тунисом и Александрией, зашли на Родос пополнить припасы, и Великий магистр рыцарского ордена тут же захватил в плен всех мавров и их товары, несмотря на протест венецианских капитанов. Едва узнав о случившемся, сенат приказал главнокомандующему военно-морскими силами, который должен был вытеснить турок-оттоманов из Мореи, немедленно идти на Родос во главе военного флота и потребовать освобождения пленников. Поскольку главнокомандующий получил приказ, находясь на Крите, спустя три дня он был уже на Родосе и привел с собой флотилию, в которую входило от 30 до 40 галер. Великий магистр два дня тянул время, но, после того как венецианцы начали систематически грабить остров, начиная с принадлежавшей Великому магистру плантации, уступил. Мавров послали в Александрию, где их встретили с ликованием. Особенно радовались венецианские купцы, освобожденные из тюрьмы.

В число грузов, которые мавры регулярно ввозили в Египет, входили молодые чернокожие рабы, от 1 до 2 тысяч в год. Кроме того, белых и черных рабов дарили друг другу мусульманские правители. Как можно было отличить, кто из нехристиан, плывших на галерах между североафриканскими портами, чей-то раб, а кто – свободный подданный дружественного мавританского князя? После того как похитили белого мавританского купца и офицеры, служившие на галере, продали его в рабство, сенат в 1490 году приказал, чтобы отныне в африканские рейсы не брали рабов, «кроме тех чернокожих, которых мавры возят с собой с места на место». Следовательно, чернокожие на мавританских кораблях, скорее всего, были рабами. Вот первое указание, которое я обнаружил в венецианских хрониках, о связи рабства и цвета кожи.

Походы галерных флотилий в Варварию становились все труднее по мере того, как росли флотилии пиратов. В 1517 году король Туниса нанял венецианскую галерную флотилию для доставки посольства и богатых подарков султану Османской империи, в том числе рабов для его двора и гарема. Особого упоминания удостоились упряжки в восемь лошадей, каждая разной породы и масти; за всеми упряжками следили восемь конюхов, также различных, тщательно подобранных цветов, одетых в костюмы, богато украшенные драгоценными камнями. Общая стоимость подарка, по слухам, приближалась к 200 тысячам дукатов. Когда флотилия зашла в Сиракузы, чтобы пополнить запас сухарей, пираты роились вокруг них, как пчелы вокруг горшка с медом. Тунисские послы, которые плыли на галерах, сказали командиру флотилии: если он не доставит их благополучно на территорию Османской империи, они объявят, что он продал их в рабство. Боясь гнева султана, лишившегося подарков, сенат приказал главнокомандующему военным флотом, который находился на Истрии, немедленно идти в Сиракузы и спасать тунисское посольство. До того как он успел на место, вице-адмирал и другие чиновники на Корфу приняли решение разгрузить две торговые галеры, которые возвращались из Александрии, и с этими тремя патрульными галерами немедленно выступить в Сиракузы. При их приближении пираты бежали, подарки благополучно прибыли в турецкий порт Валона.

Система взаимосвязанных военно-морских баз, патрулей и вооруженной охраны способна была справиться с такой пиратской угрозой, и золото, которое перевозили через Сахару в Тунис, так манило, что предприняли чрезвычайные усилия для его приобретения. Банкир Альвизе Пизани финансировал флотилию, которая в 1519 году привезла в Венецию африканское золото. В 1520–1522 годах галеры Варварской флотилии расширили спектр своих западных рейсов и стали ходить в Лиссабон в надежде приобрести там специи в обмен на африканское золото, однако, как отмечено в хрониках, поход прошел без особого успеха. Рост испанского и турецкого владычества постепенно сделал такие рейсы невозможными. После того как рыжебородый корсар-мусульманин Хайреддин, грек по рождению, стал самозваным королем Алжира и адмиралом флота Османской империи, его флот и флот Карла V по очереди нападали на Тунис. В 1533 году последние галеры Варварской флотилии вынуждены были вернуть пассажиров-мавров в Венецию из-за того, что Тунис был осажден.

Одной из причин прекращения походов в Ла-Манш стала непригодность торговых галер для роли нейтральных транспортных средств, которые лавируют между военными флотилиями. Фландрская флотилия получила свое название потому, что изначально ее главной целью была доставка специй на западные рынки с центром в Брюгге. Обратно они привозили сукна, которые затем перегружались на другие суда и доставлялись в Левант, а также английскую шерсть. С тех пор как самыми важными стали поставки шерсти, изменилось время рейсов, они удлинились. Вместо плавания туда и обратно весной и осенью галеры выходили в середине лета, проводили не меньше трех месяцев в Лондоне и Саутгемптоне и выходили в обратный путь весной, после стрижки овец. При необходимости они могли плыть быстро. В разгар войны с Камбрейской лигой они приплыли из Саутгемптона в Отранто за 31 день, не останавливаясь в промежутках для торговли. Но долгие месяцы, проводимые в английских портах, увеличивали заработную плату, приводили к стычкам между членами команды и местными жителями и искушали короля Англии захватить галеры, чтобы использовать их в войнах с Францией. В 1529 году он действительно захватил несколько медных пушек. В последний раз Фландрская флотилия вышла в рейс в 1533 году, впоследствии импорт английской шерсти осуществляли на каракках и в фургонах по суше.

Еще одной причиной для прекращения рейсов Фландрской флотилии стал дефицит специй в Венеции. Возможно, походы флотилии так или иначе прекратились бы, но спад в торговле специями в начале XIV века оказался достаточно веским поводом для того, чтобы не посылать такие дорогие корабли в рейсы.

Конечно, больше всего открытия, сделанные португальцами, повлияли на галеры, которые ходили в Бейрут и Александрию. В XV веке их походы, особенно в Александрию, были весьма выгодными: ценный груз, быстрый оборот и монополия торговли. После того как португальцы начали торговать перцем в Лиссабоне и Антверпене, они привлекли в эти города серебро, которое до того было самым ценным грузом в рейсах из Александрии. В то же время их набеги в Индийском океане не только сократили на несколько десятилетий приток специй в Египет, но и оказались причиной того, что рейсы стали нерегулярными, а переговоры с султаном затруднились. Возмущенный султан пытался возместить ущерб, требуя за перец все более и более высокую цену. В 1505 году казалось вполне возможным, что он, в подтверждение серьезности своих намерений, начнет захватывать галеры. Галерам пришлось спешно, под огнем уходить из крепости, возвышавшейся над Александрийской гаванью. Во время обстрела в мачту одной галеры попало ядро, но всем удалось уйти, и командующего очень хвалили за храбрость и искусство: ему удалось благополучно выйти из гавани такой укрепленной, что ее часто называли тюрьмой.

Помирившись с султаном, сенат в 1514 году решил, что привозить специи из Александрии выгоднее на каракках. Таким образом надеялись увеличить объем специй, ввозимых в Венецию. Но традицию нарушали постепенно. После того как в 1524 году галеры вернулись пустыми вследствие того, что всю партию погрузили на каракку «Корнера», сенат снова потребовал, чтобы специи возили на галерах. Однако в 1534 году их монополия была отменена на том основании, что иностранные конкуренты, которые производили погрузку в любое время, получали преимущества. Походы галер в Александрию становились все более и более редкими и совсем прекратились в 1564 году. К тому времени в Александрии снова появились в избытке перец и другие специи, однако в Венецию их возили уже на каракках.

Примерно такая же судьба постигла галеры, ходившие в Бейрут; но поскольку там было меньше опасности, что их захватят в каком-либо промежуточном порту, в таких портах и велись основные торговые операции, например на Кипре; кроме того, на галерах не было недостатка в основных товарах – тканях и других венецианских изделиях. Завоевание в 1517 году Сирии и Египта Османской империей не послужило поводом немедленно прекратить торговлю, но, конечно, позднее торговые галеры не посылали туда, где Венеция и турки воевали или когда турецкие флотилии выглядели особенно угрожающими. В остальном походы продолжались до 1570 года. Если и снаряжали галерную флотилию, то главным образом для того, чтобы предоставить работу морякам, а не из-за преимуществ, которые такая перевозка предлагала купцам.

В самом конце XIV века новые требования по защите от пиратов вызвали появление новой галерной флотилии. Но галеры этой флотилии ходили в пределах Адриатики, у нее были другие маршруты, на ней служили другие офицеры и матросы, и суда отличались от тех, которые на протяжении 200 лет бороздили моря и устья рек от Дона и Нила до Темзы и Шельды. Когда флотилия под флагом с крылатым львом показывалась вблизи Лидо, на Кампаниле звонили колокола.

Глава 25. Военные флоты

Новый враг и новое оружие

Военные действия на море изменились после того, как роль главного врага Венеции перешла от Генуи к Османской империи. Конечно, венецианцы не сразу признали в турках своих соперников на море. Почти до конца XV века Генуя еще казалась главным морским и торговым конкурентом. В годы Итальянских войн Генуя часто заключала союзы с противниками Венеции. Турки были признанной силой на суше, но считались новичками на море. Первые морские стычки Венеции с турками укрепляли ее уверенность в своем превосходстве. В 1416 году, после взаимных нападок, которые вылились в попытку турок задержать торговые галеры Романской флотилии, против них отправили 12 военных галер под командованием Пьетро Лоредана. Тогда этот флотоводец находился в самом начале своего долгого и славного пути. Он получил приказ не вступать в бой, если турки не нападут на венецианцев первыми. Турецкий флот он нашел у Галлиполи, их главной базы, идеально расположенной для перехвата венецианских судов, когда те шли из Дарданелл в Константинополь (см. карту 5). Сочтя поведение противника угрожающим, Лоредан напал на турецкие корабли и уничтожил их. Следующие сражения состоялись примерно через 10 лет, когда Венеция тщетно пыталась защитить Салоники. Тогда турки отразили нападение венецианцев, однако венецианцы объясняли неудачу не военным превосходством или храбростью турок, а трусостью отдельных командиров и неподчинением приказам на собственном флоте.

С социальной точки зрения главное отличие Генуи от турок выявилось в первом сражении при Галлиполи. Пленных не брали. По свидетельству самого Лоредана, всех турок-мусульман убили, разрезали на куски. На турецком флоте служили и христиане – в основном греки, но также и сицилийцы. Если они попадали в плен, к ним относились по-разному в зависимости от того, кем они были, рабами или наемниками, то есть добровольцами. Первых освобождали, последних убивали даже после того, как те сдавались. Многих повесили, как объяснял Лоредан, чтобы туркам недоставало моряков, которые вели их корабли, и чтобы «плохим христианам неповадно было наниматься на службу к неверным».

Примерно так же вели себя стороны и в последующих сражениях. Венеция безуспешно пыталась лишить турок услуг греков, которые, по мере того как слабела и исчезала Византийская империя, становились либо подданными Венеции, либо, чаще, Османской империи. Постепенно политика Венеции по отношению к грекам, проживавшим в ее колониях, стала либеральнее. Особенно это касалось православных священников. Настало время, когда командующий венецианским флотом даже отстаивал право предоставить место на галерах греческим священникам, потому что латинские (итальянские) священники не могли исповедовать матросов, которые по большей части были греками. В противовес «неверным» многие скромные обитатели Греческих островов и некоторые представители знати и церковной иерархии, примером чему служит кардинал Виссарион, демонстрировали верность Венеции. Многие другие смирились с турецким правлением, считая его лучше, чем подчинение итальянцам и Римско-католической церкви. На турецких кораблях матросами были в основном греки – отчасти из многих тысяч рабов, которых турки увезли с побережья Эгейского и Ионического морей, отчасти добровольцы, которым казалось, что выгода от службы туркам-оттоманам перевешивает опасность мести венецианцев.

В том, что касается военных приемов, войны с Турцией отличались от войн с Генуей почти с самого начала благодаря важности пушек. Огнестрельное оружие сыграло свою роль в войне за Кьоджу, однако эта роль была незначительной. Возможно, оно играло свою роль также и в успешной обороне турками Галлиполи в 1429 году. Но первое успешное применение артиллерии против кораблей связано с осадой Константинополя Мехмедом Завоевателем. Как описано в предыдущей главе, его артиллерия едва не вынудила венецианские галеры уйти из Золотого Рога. В начале осады Мехмед Завоеватель продемонстрировал способность пушек удерживать проход по проливам: он приказал выстроить на европейской стороне Босфора замок высотой 200 футов, с которого его пушка метала каменные ядра весом от 400 до 600 фунтов. Три венецианских когга пытались пройти мимо, не опуская паруса. Двум это удалось, третий потонул, его команда была захвачена. Всех обезглавили, а капитана посадили на кол. В ходе первой военно-морской экспедиции, организованной Мехмедом, он поместил свои устрашающие пушки также на некоторые корабли. Он опережал венецианцев в том, что развивал артиллерию и на суше, и на море, но все его самые эффективные батареи размещались на суше. Впервые пушки в военно-морском сражении проявили себя не в действиях против флотов противника на море, а в ограничении эффективности флотилий, нападавших на порты. Гавань, хорошо укрепленную батареями, нельзя было захватить штурмом подобно тому, как Лоренцо Тьеполо в 1257 году захватил Акру, прорвав цепи и уничтожив генуэзский флот в гавани.

В перспективе пушки будут способствовать развитию «круглых» кораблей, потому что они способны нести больше пушек, чем галеры. Вдобавок улучшение в оснастке увеличивало маневренность таких судов, отчего каракки и галеоны стали полезнее в качестве военных кораблей, чем когги; но способность галер к массовым действиям вне зависимости от ветра делала быструю легкую галеру главной опорой средиземноморских военных флотилий в XV и XVI веках.

По мере того как росли дальнобойность и точность пушек, предпринималось немало усилий эффективно пользоваться ими на галерах. Для убийства команды противника малокалиберные пушки устанавливались на полубаке и вокруг юта. Одна пушка или кулеврина, способная пробить корпус вражеского судна или сбить его мачту, ставилась на носу. Даже на легких галерах хватало места для устрашающего орудия на мостике, который шел посередине платформы для гребцов. Вес этих орудий требовал укрепления корпуса галеры. Для успешного наведения на цель требовалось искусное маневрирование.

На больших галерах хватало и места, и веса для того, чтобы устанавливать больше более крупных орудий; около 1460 года артиллерийские орудия начали устанавливать даже на галерах, выходивших в коммерческие рейсы. Они постепенно уступали свою роль перевозчика товаров в середине XIV века, стали переоснащать и переоборудовать их в преимущественно военные суда. Тогда они получили вторую жизнь и новое название «галеас». На галеасе пушки стояли не только на носу и на корме и были тяжелее, чем те, что устанавливали на легких галерах, но орудия устанавливали по бортам, чтобы производить бортовые залпы.

Галеасы лишь частично удовлетворяли требованиям к гребным судам, которые перевозили орудия, так как они оказались недостаточно быстрыми, чтобы эффективно действовать в бою с легкими галерами. В первой половине XV века корабелы Арсенала предприняли много попыток сооружать суда такие же быстрые, как легкие галеры, только больше и тяжелее. Среди многих решений самыми приемлемыми стали квадриремы. При наличии четырех весел на банку вместо трех, они представляли флагманские корабли более укрепленные, чем обычные галеры, но способные вести в бой. При наличии скорости, большой команды и орудий они неплохо действовали против пиратов.

Еще больше подходили для такой цели квинквиремы, построенные Веттором Фаусто. Гуманист, который читал публичные лекции о греческих поэтах, утверждал, что нашел у Архимеда тайну постройки античных квинквирем. В сенате нашлось достаточно гуманистов, на которых такой довод произвел сильное впечатление – а может быть, произвел впечатление сам Фаусто. Поэтому сенат выделил ему людей и материалы для постройки судна в Арсенале. Впоследствии во время гонки близ Лидо, за которой наблюдали дож и его советники, оказалось, что квинквирема способна состязаться в скорости с обычной триремой. Она развивала желаемую скорость и при этом, из-за своей тяжести, могла на большой скорости пробить вражеский корабль насквозь. Однако пользовались ими редко из-за расходов на огромный экипаж. Легкие триремы оставались основой военного флота, их дополняли «круглые» корабли, чье применение всецело зависело от ветра, иногда квадриремы, на которых устанавливали лишь немного больше артиллерийских орудий, чем на обычных легких галерах, и галеасы, оснащенные устрашающими пушками.

Когда Венеция начала серию войн против турок, ее военные флотилии содержали примерно те же четыре типа судов, хотя их не так четко можно было различить, как позже, и на судах не устанавливали столько орудий. На протяжении десятилетий главный эффект орудий был психологическим, что получалось в результате оглушительного шума, случайных разрушений и именно того, что действие пушек было неизвестным. По крайней мере с психологической точки зрения они сыграли важную роль в первом серьезном поражении, которое нанесли Венеции турки, – в потере Негропонте в 1470 году. Кроме того, в ходе той военной кампании Венеция впервые поняла, насколько серьезны для нее последствия падения Константинополя. При Мехмеде Завоевателе город снова стал столицей великой империи и потому снова превратился в центральную базу крупной морской державы, особенно после того, как в Османскую империю прибыли много греков, искусных корабелов. В 1470 году из Дарданелл вышел флот, состоявший из 300 судов. Как писал капитан венецианской галеры, этот флот напоминал «лес на море, при описании невероятный, но на вид ошеломляющий». Этот флот стал вспомогательным в кампании турецкой армии, которую возглавлял Мехмед лично. Венецианско-турецкая война, которая началась в Морее за семь лет до описываемых событий (см. гл. 16), переместилась в Эгейское море. Венецианцы грабили северные берега этого моря, в ответ на их действия Мехмед нанес удар по главной тамошней венецианской базе – Негропонте.

На перехват этого «леса на море» венецианский главный капитан, Николо да Канал, выслал 55 галер; по крайней мере, капитан одной галеры радовался тому, что ветер не дал венецианцам напасть на турок до того, как они узнали, сколько там собралось турецких судов и сколько на них установлено пушек. Николо да Канал ретировался на Крит за подкреплениями. Он вернулся, приведя больше галер и 18 «круглых» кораблей, коггов или каракк, и вошел с севера в пролив между Негропонте и материком. Корабли Мехмеда были по большей части разоружены и стояли к югу от города. Но на северной оконечности города он построил мост из лодок через самую узкую часть пролива, чтобы передвигать войска на остров. Он перемежал осаду Негропонте атаками, поэтому измученные защитники города испытали прилив сил при виде венецианских кораблей. Вместо того чтобы сразу напасть на мост из лодок и дать крепости подкрепление, да Канал стал на якорь. Воспользовавшись как будто последним шансом овладеть ослабевшим гарнизоном крепости, Мехмед пошел в решительную атаку. Когда на следующее утро да Канал решил напасть на лодочный мост, блеск мечей на стенах крепости показал, что крепость пала. Позже попытка отвоевать Негропонте, когда да Канал получил подкрепление, также окончилась неудачно.

Да Канала отозвали, по прибытии в Венецию посадили в тюрьму и судили не только за ненападение на турок, но и за многочисленные злоупотребления во флоте, приносившие прибыль ему и капитанам галер. Его приговорили к штрафу и обязали до конца жизни жить в небольшой деревне. Он был человеком высокообразованным, дружил со многими гуманистами, которые присвоили ему докторскую степень в университете, и затем он более 20 лет служил республике в качестве посла при ведущих европейских дворах. Кадровые моряки приводили его ошибку в пример: не следовало ставить во главе флота человека, который был не моряком, а скорее ученым. Его критиковали не только за нерешительность, проявленную в решающий момент сражения за Негропонте, но и за то, что ему не удалось отрезать и уничтожить часть неуклюжего турецкого флота на пути в Негропонте или обратно.

Неумение да Канала поддержать строгую дисциплину и найти наилучшее применение силам под своим командованием резко контрастировало с успехами его преемника, Пьетро Мочениго. Хотя Мочениго не одержал победы ни в одной решающей битве, он проводил рейды по всему Эгейскому морю, собрал много добычи, оказывался со своим флотом в нужном месте в нужное время, держал турецкую армаду запертой близ Константинополя и позволил Венеции овладеть Кипром без боя. Через 4,5 года постоянной службы Пьетро Мочениго встретили в Венеции как героя, а в 1474 году его заслуги были вознаграждены: его избрали дожем.

В частичное оправдание Николо да Канала следует отметить, что он столкнулся с двумя задачами, которые могли смутить и более опытного флотоводца. Отказ атаковать при Негропонте в решающий момент один из присутствовавших на месте моряков приписывал страху перед турецкими пушками. Мехмед применил при штурме сенсационно большие орудия, и да Канал вполне мог бояться, что они разобьют его корабли. Зная задним числом расположение турецких войск, можно с уверенностью сказать, что да Канал мог разбить лодочный мост и освободить город, но неудивительно, что перед вступлением в бой, в котором он мог столкнуться с основными силами турецкой армии, он должен был сделать паузу, обдумать свое положение и узнать расположение турецких орудий. В качестве размышления о его способностях как флотоводца многое говорит нежелание причинять вред турецкому флоту, когда он ходил между Негропонте и Дарданеллами. Многие турецкие корабли были легкими судами, разметавшимися по морю на расстоянии 6 миль. У венецианцев были более тяжелые корабли, каракки и большие галеры, которых турки боялись. Но даже самые опытные венецианские адмиралы не обладали большим опытом в маневрировании флота, сочетавшего в себе несколько типов кораблей, вооруженных артиллерией, против другого, столь же разнообразного флота.

Та же проблема – действия пороха на битву во время морского сражения – сбила с толку еще одного венецианского флотоводца. В следующей войне с Турцией в 1499–1503 годах венецианцы снова выбрали главного капитана, который не был кадровым моряком. Речь идет об Антонио Гримани, финансисте, который раньше, правда, занимал командную должность во флоте, но превыше всего ценился за деловую хватку и умение вести переговоры. На сей раз турки переместили военные действия в Ионическое море. В то время как их армия атаковала Лепанто, венецианскую базу в Центральной Греции на заливе, носящем то же название (см. карту 5), огромный флот, несущий артиллерию для осады и другие припасы, обошел Морею и напал на город с моря. Для того чтобы развернуться назад или уничтожить наступающую армаду, у Гримани имелся самый мощный флот, который удалось собрать Венеции: около 50 легких галер, около 15 больших торговых галер и от 20 до 30 очень больших каракк, некоторые из которых были водоизмещением более 1000 тонн и вмещали много солдат и орудий. Турецкий флот содержал больше легких галер, но всего пару больших галер и две или три большие каракки. Гримани пытался вступить в бой так, чтобы его начали большие корабли, несшие тяжелые орудия; ему удалось осуществить свои планы по крайней мере в одной из серии стычек у западного побережья Мореи. Но поскольку венецианский флотоводец традиционно использовал как флагманский корабль быстроходную легкую галеру (квадрирем в его флоте не было), из-за такой тактики Гримани утратил моральное преимущество личного лидерства на месте опасности. Когда два его самых больших «круглых» корабля взяли на абордаж самую крупную турецкую каракку, ее пороховой погреб взорвался, уничтожив все три судна. От такого зрелища весь флот пришел в беспорядок. Приказы Гримани оказались неадекватными, им не подчинялись, а наказать непокорных ему не удалось. Впоследствии, в более поздних стычках венецианские суда избегали близко подходить к кораблям противника, поэтому турецкий флот прибыл к Лепанто практически невредимым, и город вскоре сдался. И опять козлом отпущения сделали главнокомандующего. Финансист не годится ни на что, кроме зарабатывания денег, ворчали «морские волки». Гримани отозвали, осудили и приговорили к жизни на маленьком островке в Далмации. Такую жизнь он счел столь невыносимой, что бежал в Рим, где благодаря своим связям при папском дворе и дипломатическому искусству устроил так, что его снова радостно приняли в Венеции во время войны с Камбрейской лигой. Вершиной его возвращения в большую политику стало его избрание дожем в 1521 году.

После смещения Гримани венецианский флот действовал более успешно под руководством Бенедетто Пезаро, государственного деятеля и бывшего торговца, обладавшего опытом морских перевозок. Его критиковали за то, что он возил с собой любовницу, хотя ему было уже за семьдесят, и за то, что он обезглавил подчиненных, совершивших преступления, в том числе близкого родственника дожа Леонардо Лоредана. Но его восхваляли, когда под его водительством Венеция завершила завоевание островов в Ионическом море. Ради заключения мира он отказался от некоторых завоеваний. Можно лишь гадать, насколько изменилось бы положение Венеции, если бы венецианцы последовали призывам Пезаро восстановить свое владычество в Нижней Адриатике и на Ионическом море, где в то время оснащали галеры из городов, принадлежавших Венеции в Апулии, а не заключать мир с турками, чтобы оспорить с папой земли в Романье и с французами из-за владычества на севере Италии.

Турки считали флот придатком к сухопутной армии. Как только последняя завершала кампанию против венецианских крепостей (как в 1470, так и в 1500 году), флот отходил к Константинополю. Следовательно, ни Пьетро Мочениго, ни Бенедетто Пезаро не вели морских сражений с турецким флотом; ни у одного из них не появилось возможности доказать, что он способен действовать лучше, чем Николо да Канал, человек ученый, или Антонио Гримани, финансист, в сочетании действий легких галер, больших галер и «круглых» кораблей против такого же разнообразного флота противника.

Самый прославленный генуэзский адмирал следующего поколения, Андреа Дориа, их почти не превзошел. Он служил Карлу V, который был союзником Венеции в следующей войне с турками, и командовал союзным флотом во время битвы при Превезе в 1538 году. Его маневры в той битве стали результатом тайных указаний Карла, который надеялся избежать сражения и переманить на свою сторону турецкого флотоводца Хайреддина, однако оказалось, что делалось то же самое, что намеревался предпринять Гримани, а именно воспользоваться артиллерийским огнем с больших «круглых» кораблей для того, чтобы ослабить врага, и лишь потом бросить в бой легкие галеры. Отчасти Дориа удалось добиться успеха, так как с венецианской точки зрения единственным блестящим положением во всех отношениях обескураживающей битвы была оборона, предпринятая венецианским большим кораблем нового типа, называемым «галеоном». Его отрезали и окружили турецкие галеры, но галеон отбивался пушечными залпами. Маневрирование Дориа в тот день в целом было неудачным, ибо, хотя его флот и не был уничтожен, он вынужден был в беспорядке отступить, а моряки были деморализованы. В течение следующих 30 лет турки считали себя хозяевами на море. Под водительством таких флотоводцев, как Хайреддин, флот Османской империи стал не просто придатком армии, но независимым оружием.

Морская администрация и Арсенал

Конечно, сложные проблемы создавались благодаря сочетанию гребных галер и судов, зависевших всецело от ветра, в едином флоте в то же время, когда пушки становились все более эффективными. Однако стоит отметить, что ни в одном крупном морском сражении, где участвовало сочетание обоих типов судов, венецианские флотилии не находились под командованием самых опытных адмиралов Сиятельнейшей. Венецианская политическая система действовала так, чтобы в решающие годы поручить высшее командование на море людям, чьи способности проявились не на военном или морском поприще, а в других сферах деятельности. Теоретически главного капитана выбирал Большой совет, но этот совет просто одобрял кандидата, предложенного сенатом. В начале войны, когда велики были надежды на победу, к командованию флотом стремились те, кто уже добился успеха в административной и дипломатической сферах; они надеялись стяжать и военные лавры, чтобы позже выиграть выборы на пост дожа. Такие люди терпеть не могли укреплять дисциплину наказаниями, так как из-за строгих мер могли нажить себе врагов в важных семьях.

Обязанности на посту главного капитана в самом деле требовали, наряду с талантами полководца и моряка, искусства дельца и дипломата. Например, в распоряжениях, отданных Виченцо Капелло, опытному флотоводцу, который был главным капитаном в 1538 году, подробно оговаривались три пункта: 1) как ему взаимодействовать с Андреа Дориа и папским адмиралом; 2) он должен был обсудить два контракта на поставку необходимого количества корабельных сухарей, и 3) как ему распределять вверенные ему монеты, около 100 тысяч дукатов. Судя по содержимому инструкций, политическая и финансовая составляющие его положения больше всего заботили сенат и Совет десяти. Куда больше подчеркивалось надлежащее администрирование, чем военная тактика или боевой дух.

В самом деле, роль управления все больше возрастала. Размер флота, который выслал в 1470 году из Константинополя Мехмед Завоеватель, поразил венецианцев и вынудил подготовить флот, почти вдвое превышающий размерами те, что снаряжались в начале века. В следующем столетии, после того как Османская империя и Испания расширили морское владычество, венецианские флотилии снова увеличились вдвое. Каждую осень многие разоружались, но значительное количество судов держали на море в течение всего года. Флотилии такого размера, к тому же постоянные, требовали наличия военно-морских баз с большими запасами сухарей, пороха, весел и других припасов. Цепь таких баз от Корфу до Кандии и далее до Фамагусты достаточно четко очерчивала воды, в которых действовали венецианские флотилии. Наличие главной базы в конце цепи упрощало стратегическую задачу сосредоточения сил и защиты линий снабжения, однако усложняло логистическую проблему хранения надлежащих запасов продовольствия и боеприпасов в отдаленных поселениях (на аванпостах).

Самым разительным успехом Венеции в ответе на турецкую угрозу стало увеличение выпуска продукции на главной базе. Арсенал стал вдвое больше по сравнению с тем временем, когда кишащие там толпы и грязь вдохновили Данте Алигьери. В 1473 году, проявив дальновидность, несмотря на войну, сенат приказал построить дополнительное здание, названное Новейшим арсеналом, чтобы, помимо строительства и оснащения торговых галер, в Арсенале можно было сооружать и хранить под крышей резерв кораблей, способных тягаться с внезапно появившимися многочисленными турецкими флотилиями. Резерв, как правило 25 галер, в XV веке увеличился до 50. Позже, когда для войны 1537–1540 годов оснащались флотилии, состоявшие более чем из 100 галер, резерв состоял из 100 легких галер, 4 (позже 10) больших галер, 8 бирем и 16 связных и разведывательных легких судов. К тому времени в Новейшем арсенале было построено достаточно крытых ангаров и бухт, и почти все резервные галеры хранились под крышей. 25 вооруженных и оснащенных галер должны были стоять в бухтах, чтобы их можно было быстро укомплектовать и выпустить в море. Остальные суда «законсервированного флота», как называют его в современных США, хранились на суше, их можно было спускать на воду после того, как их проконопатят. По мере того как торговые галеры выходили из употребления, содержание этого резерва в 100 галер стало главной целью деятельности Арсенала, и так было до 1633 года, когда количество резервных судов сократили до 50.

100 законченных, но неиспользуемых галер, ждущих в резерве, составляли идеал, который достигался редко – если достигался вообще. Пик деятельности Арсенала пришелся на 1560-е годы, когда Арсенал старался поддерживать такой резерв и в то же время в течение многих лет должен был спускать на воду от 40 до 60 галер из-за размера турецкого и испанского флотов, которые, как надеялись в Венеции, должны были воевать друг с другом, но цели которых всегда оставались сомнительными. В те годы в Арсенале, чья территория занимала 60 акров, трудились около 2 тысяч человек; в случае необходимости их количество увеличивали до 3 тысяч, а в самые спокойные времена число работников не было меньше тысячи человек. Арсенал был самым крупным промышленным предприятием во всех христианских странах, а может быть, и во всем мире.

Некоторые черты организации Арсенала предвосхищали такие черты современной промышленности, как сборочная линия, взаимозаменяемые детали и вертикальная интеграция. Но ни первоначальное создание Арсенала, ни его расширение в XVI веке не имели своей целью улучшение производственного процесса путем концентрации многих рабочих в одной большой центральной мастерской. Процесс производства считался уделом искусных ремесленников и был предоставлен традициям мастерства, поддерживаемым цехами. Цели, ради которых создавался Арсенал, включали безопасное хранение оружия и кораблей в таких условиях, чтобы они оказались легкодоступными во время нужды. «Управление» Арсеналом означало учет материалов. Технические познания нужны были «управленцам» лишь для того, чтобы судить о качестве поставляемого сырья, из которого собиралось полностью оснащенное судно. Качество определяли старшины, отобранные из соответствующих представителей того или иного ремесла. Сборкой руководил высший чиновник Арсенала, не являющийся аристократом, – «адмирал Арсенала». Он был опытным моряком, обладавшим большим авторитетом, но аристократы часто имели собственные убеждения о том, как следует вооружать галеры, которыми командовали они.

Постепенно строгий учет материалов, нанятых рабочих и потраченных денег вел к найму рабочих с оговоренными обязанностями, которые определялись руководством, а не цеховыми традициями. Такой персонал вначале нанимался в связи с монтажом или достройкой и постепенно распространялся на более ранние стадии производства. Под непосредственным руководством адмирала служили дюжина складских ревизоров и несколько команд портовых грузчиков и неквалифицированных рабочих, которые переносили материал на законченные галеры. Адмирал так организовал их работу, что на галере, которую необходимо было достроить, все двигались по своего рода сборочной линии (конвейеру). Корпуса сооружались в Новом или Новейшем арсенале. Затем их переносили в Старый арсенал, где они проходили через ряд складов. Из этих складов, по словам иностранного путешественника, «их передавали им, из одного снасти, из другого хлеб, из третьего оружие, из четвертого баллисты и мортиры, и так со всех сторон передавали все, что требовалось…». Многие различные части Арсенала – склад пиломатериалов, стапеля, литейные цеха, оружейный склад и канатный цех (отдельное, но примыкающее к Арсеналу учреждение, называемое Тана) – были расположены так, что в целом облегчало процесс монтажа. Их не планировали как единое целое, но с течением времени они, благодаря ряду изменений, превратились в приблизительно прямую планировку.

Сборочная линия требовала некоторой стандартизации, чтобы на ней применялись взаимозаменяемые детали. Мачты, рангоут, банки и другие палубные принадлежности были одинаковыми для всех легких галер. Стандартизацию можно было применять с большей легкостью, если бы все оборудование, например металлические детали и шкивы, делались в самом Арсенале, а не покупались у ремесленников, работавших вне его. Вот веский довод для того, чтобы все больше и больше сосредоточивать производство всех материалов в Арсенале. Вертикальную интеграцию довели до того, что мастеров из Арсенала посылали в лес, не только для выбора корабельной древесины – старшины корабелов привыкли сами ездить в лес и выбирать бревна, которые им нужны, – но и для того, чтобы надзирать за надлежащей выделкой весел.

Даже в процессе обвязки и конопачения корпусов цеховая традиция и цеховая дисциплина постепенно дополнялись надзором обученного персонала. Такой надзор стал тем более необходим, что руководящие работники не могли выбирать для себя рабочих по собственному желанию. Чтобы нанимать необходимое количество корабелов в случае необходимости, сенат предоставил всем корабельным плотникам право работать в Арсенале всякий раз, когда они не могли найти работу в других местах, хотя и по расценкам, которые иногда были ниже того, что они могли получить за пределами Арсенала. У половины конопатчиков, выбираемых по принципу ротации, были такие же права. Эти два цеха составляли примерно 2/3 из 2 тысяч человек, которые часто толпой входили в единственные ворота Арсенала, где их на входе и выходе отмечали казначеи. Тем же казначеям позже велели совершать обход по территории Арсенала и лишать дневного жалованья всех, кого они застанут спящими. Даже когда в Арсенале работали 200–300 плотников, не было четкого разделения на рабочие бригады под надзором старшин, хотя назначали троих-четверых старшин корабелов, которые, благодаря своим навыкам, управляли работой других. В тех случаях, когда галеры требовались срочно, а потому нужно было привлечь к более интенсивной работе многочисленную рабочую силу, правление Арсенала разработало систему «внутренних контрактов», очень похожую на ту, что применялась на американских оружейных заводах в XIX веке. Используя материалы и оборудование, которое предоставляла дирекция, корабелы подавали заявки на контракт по сооружению оговоренного количества корпусов кораблей. Контракт получал тот, кто подряжался выполнить работу за наименьшую плату и нанимал других корабелов, которые должны были работать под его руководством. Сенат считал, что работа, выполняемая по «внутренним контрактам», была не лучшего качества. Сенат запретил конопатчикам работать таким образом, а строительство корпусов могло проходить так лишь в экстренных случаях. Вместо «внутренних контрактов» сенат в 1569 году запланировал прикрепление людей к помощникам старшин, которые отвечали за части выделенного им производства.

Мастера Арсенала не могли неукоснительно подчиняться дисциплине, ибо они считались элитой в классе ремесленников и своего рода резервом сержантского состава. Многие во время сражений служили на построенных ими галерах. Пятьдесят из них отбирали в почетный караул Дворца дожей во время избирательной церемонии. Они составляли единственную пожарную часть в городе, и зрители-аристократы восхищались необычайными образцами мужества, проявленного ими в борьбе с огнем, – как, например, во время пожара 1577 года, уничтожившего верхний этаж Дворца дожей. В редких случаях, когда они, возмущенные отсрочками или недоплатой, врывались по мостам во Дворец дожей, главы Совета десяти или даже сам дож прибегали не только к угрозам, но и к лести. В Венеции не было ни полиции, ни вооруженной охраны, способной противостоять им или обратить их в бегство. Но их верность на самом деле сомнению не подвергалась. Накануне войны за Кипр Совет десяти постановил, что стража должна стоять на Пьяцце и в Арсенале по ночам, а в качестве капитанов выбрали трех человек, которые не были мастерами Арсенала. Этих назначенных капитанов так ненавидели, что они подали в отставку, и, когда Совет десяти собрался для перевыборов, никто из тех, кто голосовал за такую непопулярную меру, не был одобрен Большим советом. Новых начальников стражи выбрали из числа мастеров Арсенала.

Хотя Арсенал был слишком политизирован по своему устройству и по духу, чтобы служить образцом продуктивности, он производил то, что от него требовалось. Когда быстро понадобился самый большой флот, потому что турки напали на Кипр, в Арсенале весной 1570 года за два месяца построили 100 галер, а во время сражения при Лепанто на следующий год половина кораблей христианских стран была построена в Венеции.

Экипажи и их командиры

Не недостаток кораблей, а недостаток людей ограничивал власть Венеции на море. Столкнувшись с соперничеством двух таких огромных империй, как Испания и Османская империя, Венеция могла надеяться превзойти их лишь в превосходстве организации, однако там производили больше галер, чем могли набрать на них матросов. При Лепанто венецианские галеры оказались так недоукомплектованы, что принимали на борт в качестве подкрепления отряды испанских солдат. Республике не удалось эффективно организовать личный состав, который требовался ей на море.

После того как во флотилиях других средиземноморских стран начали привлекать рабов в качестве гребцов, Венеция по-прежнему полагалась в основном на добровольцев и утверждала, что ей нужно меньше солдат, так как ее гребцы (галеотти) все бойцы. В то время как испанцы, например, готовясь к бою, набирали на каждую галеру по 100 солдат, венецианцы довольствовались шестьюдесятью. Венеция с трудом набирала и такое количество из ополченцев подчиненных ей городов, наемников-кондотьеров и собственных лучников, которых отбирали на стрельбищах Лидо. В военно-морских характеристиках их по-прежнему называли лучниками (балестриери), даже после того, как в 1518 году их вооружили ружьями. Подобно помощникам и другим категориям, которые напоминали разряды, служившие на торговых галерах, они, несомненно, были полезнее в рукопашном бою, чем гребцы, а венецианские пушки и канониры пользовались высокой репутацией; однако на галерах обычно не хватало людей, и, несмотря на то что гребцы были свободными людьми, команды в целом не были первоклассной боевой силой.

Небольшой частью избранных были кадеты из числа аристократов, которых обязывали брать на борт каждой галеры. На военных, как и на торговых галерах, эти молодые аристократы часто оказывались подростками, которые служили своего рода учениками, но те, которые прослужили не менее четырех лет, имели право становиться командирами галер. Приняли закон, по которому отцам запрещалось брать на свои галеры сыновей, но командиры галер часто брали к себе братьев или кузенов. Если командира убивали или ранили, один из кадетов временно принимал командование на себя и надеялся на то, что сенат впоследствии утвердит его кандидатуру. Обычный помощник командира, комито, который отдавал приказы команде, не мог стать командиром, так как не был аристократом.

Командиры галер были ключевыми фигурами в вопросах набора команды и обращения с ней. Многие из тех, кто был удостоен такой чести Большим советом, сенатом или Советом десяти, пытались избежать службы, так как понимали: до того как они получат жалованье, им придется вложить собственные средства, чтобы укомплектовать и оснастить галеру так, чтобы за нее не было стыдно. При этом многие добивались такой чести и стремились к подобным назначениям, как только очередная галера сходила со стапелей Арсенала. Когда такой командир затем ставил свою скамью на Молу перед Дворцом дожей и начинал набор команды, оказывалось: если он хочет получить на свою галеру хороших матросов, то должен обещать им нечто помимо официальной базовой платы и вынужден раздавать щедрые займы наличными в дополнение к авансу, который выдавали судовые казначеи. Чтобы вернуть затраты позже, он, возможно, подвергался искушению урезать рацион, который раздавался команде, за что он получал довольствие из расчета на человека, или собрать жалованье на большее количество человек, чем находилось на борту, или взимать дополнительную плату за необходимый ремонт. Выплатив значительную сумму для укомплектования и вооружения своей галеры, он, конечно, считал, что он и его семья в доле, поэтому, вполне вероятно, брат занимал командную должность в случае его смерти или по крайней мере получал компенсацию от того, кто назначил его на должность. Правительство признавало большие затраты, на которые шли командиры галер, выделяя им крупные суммы компенсации.

Богател или беднел командир галеры – это зависело не только от размера и успеха его обращения со счетами, но также и от условий на рынке труда, от превратностей войны и от его доли в добыче. Если он принимал командование в такое время, когда среди моряков наблюдалась безработица, ему не обязательно было выплачивать премии; более того, он мог даже брать часть выплаченных денег назад, по крайней мере от унтер-офицеров, особенно если он позволял им наживаться такими нелегальными способами, как продажа вина и тканей в кредит под грабительский процент бедным галеотти. В начале XVI века, когда рейсы торговых галер сократились, безработица существовала везде, когда политическая обстановка позволяла провести демобилизацию на военно-морском флоте. В 1519 году сенат урезал базовую ставку для гребцов с 12 до 8 лир в месяц под тем предлогом, что командиры галер, которые сразу платили своим матросам, могли нанимать их по более низкой ставке. На торговых галерах базовой ставкой в течение многих лет было 8 лир, однако базовая ставка дополнялась правами спекулировать. Урезание базовой ставки на военных галерах на 33 процента оказалось избыточным; в 1524 году ставку подняли до 10 лир. Такой она и оставалась до конца века, в то время как цены и другие расходы росли. Поэтому, когда возникала нужда в крупных военных флотилиях, как в 30-х годах XVI века, невозможно было нанять добровольцев, не посулив им дополнительных выплат. Удерживая базовую ставку на низком уровне и предоставив командирам галер крупные суммы в качестве компенсации за расходы, сенат, в свою очередь, передал командирам все права и обязанности по приспособлению к колебаниям на рынке труда. К середине века нехватка гребцов стала так разительна, что, с точки зрения сената, выгодно стало перекладывать часть финансовой ноши за ведение военных действий на аристократов, которые получали почетные командные должности.

Командиры галер, которые были богаты, проникнуты духом патриотизма или питали политические амбиции, хорошо заботились о своих гребцах, чтобы получить команду, которой можно было гордиться, но в целом первая половина XVI века стала вторым периодом спада для обычных моряков и, более выраженно, для гребцов. После ухудшения их экономического и юридического статуса во время эпохи Великих географических открытий венецианские галеотти почти столетие наслаждались повышением качества условий труда благодаря расширению рейсов торговых галер, на которых они получали дополнительные преимущества и благоприятные условия труда. Когда эти рейсы прекратились, с ними исчезло и около 4 тысяч хороших рабочих мест. Растущий военный флот оказался плохой заменой с точки зрения гребца, ибо возможность добычи стала сравнительно низкой, особенно в сражениях против ужасных турок. Ухудшилась и пища на галерах. В довершение всего правительство снова и снова не выплачивало командам жалованье в срок. Однажды, в голодном отчаянии, гребцы ограбили булочные и бежали безнаказанно, потому что, как заметил один адмирал, который был и хронистом, они брали в самом деле только то, что принадлежало им по праву. Обычно единственным возмещением для них было встать в очередь в обносках на лестнице во дворе перед Дворцом дожей, выкрикивая проходящим сенаторам и послам, что им не заплатили. Такие сцены плохо сочетались с понятиями сенаторов о величии Сиятельнейшей. Принималось много указов о выплате жалованья вовремя и об ограничении периода времени, в течение которого команда находилась на море, но все эти хорошие законы неоднократно аннулировались из-за чрезвычайных обстоятельств. Выплата жалованья в рейсе надолго задерживалась. Командиры – сторонники реформ жаловались, что, когда военные галеры возвращались, демобилизованные матросы получали столько просроченного жалованья, что больше уже не нанимались в рейсы: ни один обладатель такой большой суммы, который мог заняться чем-то другим, не желал возвращаться к тяжелому труду и неудобствам, окружавшим гребцов.

При таких условиях все чаще объявляли военный призыв. На Крите и в Далмации призыв объявляли регулярно, хотя воинскую повинность дополняли наймом добровольцев, которых иногда привлекали выгодными займами или премиями. В 1500 году нехотя начали военный призыв на подчиненных Венеции территориях в Северной Италии. Несмотря на неутешительные сводки от флотоводцев о том, как стремительно вымирали эти «ломбардцы», не умеющие позаботиться о себе на море, в 1522 году приказано было набрать по призыву 6 тысяч работоспособных моряков, которые должны были служить частично солдатами, но по большей части гребцами, и предпринимались попытки тренировать их во время коротких летних рейсов. Несколько галер успешно укомплектовали добровольцами с озера Гарда, которые служили под командованием тамошних аристократов. Призывников с материка зачисляли в ту половину резервного флота из 100 галер, которая должна была ждать в Арсенале, хотя их признавали негодными для трудных круглогодичных патрульных обязанностей, требовавших более опытной команды.

Чтобы укомплектовать вторую половину резервного флота, призыв возобновили в самой Венеции. Вместо возвращения к призыву по приходам и по «дюжинам», который использовался в XIV веке, сенат в XVI веке обратился к промышленным и братским организациям ремесленников и лавочников. В 1539 году каждый цех и каждая «скуола гранде» должна была предоставить гребцов в количестве пропорциональном своей численности или, в случае самых богатых цехов, пропорционально своему богатству. Такие же квоты распределялись и трагетти, в которые объединялись гондольеры и другие лодочники. Заместителей нанимали те члены цехов, чье здоровье или статус не позволяли думать о службе гребцами, но в беднейших цехах многие из тех, кто вытягивал жребий, служили лично. Замена приходов цехами и братствами как единицами, на которых возлагалась ответственность для подбора призывников, сочеталась с тем, что эти профессиональные и религиозные объединения были более сплоченными, чем обычные жилые кварталы. Барочник или гондольер, который шел служить по квоте, выделенной его объединению, был уверен в том, что его собратья в его отсутствие помогут его семье.

Помимо такой моральной поддержки и иногда материальной помощи, цеха и братства платили премии людям, которые заполняли их квоты. Обычная премия в 1537 году составляла примерно половину базовой ставки. Если по квоте приходилось нанимать замену не из членов цеха, премии бывали существенно выше. Хотя в середине XVI века некоторые цеха заполняли квоту собственными членами, они все больше и больше рассчитывали на замену со стороны. Тогда налог на галеотти стал просто средством сбора денег, которые платились при найме судовыми казначеями. Такая централизация найма казалась тем более необходимой, потому что оказалось: те, кто обычно согласен стать гребцами, отказывались наниматься во флот во времена кризиса, уверенные, что позже они смогут продать свои услуги какому-нибудь призывнику с материка или члену цеха, которому нужно найти себе замену. Видимо, некоторые собирали авансы в тройном размере: обычный в размере четырехмесячного жалованья, аванс от цеха и «заем на экипировку» от командира галеры. В Далмации, где нанимали много матросов даже для кораблей, которые первоначально укомплектовывались в Венеции, «заместители» получали большие премии. Они получали такие большие займы от командиров, старавшихся получше укомплектовать свои суда, что некоторые галеотти, получив все возможные авансы и наделав долгов больше, чем они надеялись выплатить, уступали искушению переметнуться на другую сторону и искали работу у испанцев или даже у турок.

Такое положение вызвало использование заключенных, что на словах и на деле защищал один из самых преданных и опытных венецианских адмиралов, Кристофоро да Канал. Он написал книгу об управлении военно-морским флотом и о тактике в форме довольно цветистого диалога с воображаемым собеседником, ставшей популярной благодаря гуманистам. В его книге можно найти много ссылок на римских героев, однако автор гордился и своими навыками и суждениями, развившимися всецело на собственном опыте. Став командиром галеры в 22 года, он учился на море всему с юных лет у своего дяди. Сам он тоже брал с собой своего четырехлетнего сына, который отвыкал от материнской груди, по его словам, на корабельных сухарях. Его диалог, написанный около 1550 года, оценивал несколько типов доступных свободных людей. Хотя он хорошо отзывался о венецианцах, которые служили офицерами или матросами или даже солдатами, гребцов, нанятых в Венеции, он считал самыми худшими. В таком процветающем городе хорошие люди находили другую работу и только нищие записывались в гребцы. Он очень хвалил далматинцев; в самом деле, большая часть набранных в Венеции команд, должно быть, состояла из иммигрантов из Далмации или Греции. Самыми лучшими да Канал считал греков. Хотя он язвительно отзывался об их личной нечистоплотности, по его словам, они на веслах могли обойти далматинцев и гораздо реже болели. Но количество далматинцев и греков, которых могли призвать в свои ряды венецианцы, уменьшалось. Война с Османской империей означала, что турки совершали набеги в Далмацию, откуда вывозили рабов, а других привязывали для обороны. Кроме того, много гребцов турки получали после набегов за рабами на Греческих островах. Один венецианский флотоводец писал: если бы на берегах Крита не построили сторожевых башен, чтобы предупреждать о возможных набегах, скоро на Крите, основном источнике призывников для Венеции, осталось бы так же мало людей, как в Далмации. Призывников из материковой Италии можно было использовать лишь в кратких кампаниях, в которые бросали все резервы. Нужны были новые источники гребцов для флотилий, состоявших из 30–60 галер, которые тогда нужны были Венеции для патрулирования даже в мирное время.

Заключенных уже использовали в других флотах, но на испанских, генуэзских и турецких судах они находились в низшем положении по сравнению с другими галерными рабами, считавшимися личной собственностью командира галеры – например, Андреа Дориа, – который покупал рабов, захваченных на турецких границах. Такой командир имел личный интерес хорошо заботиться о своей команде, как любой владелец заботился бы о своей собственности, и таких гребцов, прикованных к банкам, иногда в самом деле лучше кормили и одевали, чем многих венецианских свободных галеотти. Но зачем командиру венецианской галеры заботиться о приданных ему заключенных? Руководимый суровым сознанием долга и глубоким патриотизмом, Кристофоро да Канал ответил на этот вопрос, подав личный пример. В 1545 году его выбрали командиром первой венецианской галеры, укомплектованной гребцами, прикованными к скамьям. Он так успешно командовал своим судном, и столько приданных ему заключенных осталось в живых, что в следующие два года таким же образом укомплектовали еще пять галер и более или менее отдали под его начало.

Да Канал утверждал, что предпочитает заключенных свободным гребцам, даже когда последние имелись в наличии, потому что те, кого приковали цепями, управляемы страхом и потому более послушны. Галера в целом могла действовать более дисциплинированно, послушно воле командира, как хорошо отлаженный механизм. Да Канал гордился тем, что хорошо заботился о своих командах, и его успех был оценен по достоинству, так что в 1555 году он занял высший командный пост во флоте. Правда, звания главного морского капитана он не получил, так как во время его командования не объявлялась всеобщая мобилизация. Ему вменялось в задачу выслеживание и уничтожение пиратских флотилий, которые множились в те годы. В 1562 году он скончался от раны, полученной во время уничтожения пиратской флотилии, на которую он напал между Албанией и Корфу. В признание того, что он провел жизнь на службе Венеции и жил и умер, не нажив богатства, сенаторы назначили пенсию его близким, приданое его дочерям и обещали его сыну пост командира галеры.

Кристофоро да Канала нельзя назвать типичным венецианским флотоводцем XVI века, он был слишком преданным реформатором. Но его жизнь показывает, что, хотя многие командиры и пытались извлечь выгоду из своего положения или стремились лишь создавать видимость деятельности ради политических выгод, по крайней мере один флотоводец был аскетом, неизменно преданным благу республики. Как он писал в своем диалоге, нет высшей цели в жизни человека, чем служить республике, в которой слава его самопожертвования будет сохранена в памяти и станет источником вдохновения для потомков.

Лепанто и после него

Все венецианские способы укомплектования достигли предела в войне за Кипр. Весной 1570 года призвали новобранцев из материковой Италии, Далмации, с островов в лагуне и цехов самой Венеции, чтобы составить команды для 60 легких галер и 12 больших галер. На воду спустили и 16 галер с гребцами-заключенными; «свободных» гребцов набирали заранее частично в Венеции, но главным образом на Крите, в Далмации и на островах Ионического моря. Всего укомплектовали 140 галер. В том году из-за болезней количество людей на галерах значительно уменьшилось, и много тысяч заменили гребцами, нанятыми на Греческих островах. Их набор напоминал набеги турок, с помощью которых они часто заполняли скамьи гребцов рабами из тех же мест, или более мягкие способы насильной вербовки. Некоторые галеры зимой следующего года потерпели крушение, когда маневрировали в плохую погоду, но из Арсенала продолжали поступать подкрепления. Количество получаемых судов сократили просто для того, чтобы более полноценно укомплектовать остальные.

Флот, который отправился на битву при Лепанто в 1571 году, представлен ниже в виде таблицы. Галеры, обозначенные как «укомплектованные в Венеции», включали и суда, чьи команды составляли по большей части греки или далматинцы, а также заключенные или призывники и добровольцы из Венеции и с материка. Галеры «из Далмации» или «с материка» обозначают, что их командирами были аристократы из соответствующих городов, например Спалато или Падуи.

Флот Священной лиги при Лепанто, 1571 г.

Победа при Лепанто увенчала многолетние усилия венецианских дипломатов, а также венецианских адмиралов, Арсенала и военно-морского руководства. Возможности почти удвоить силы благодаря совместным действиям с эскадрами, посланными папой и королем Испании, дали венецианским флотоводцам повод не действовать в одиночку против турок. Неудача в согласовании таких совместных действий не дала ранее, весной 1570 года, пожать плоды победы. Надежды, появившиеся в 1571 году, были связаны с возникновением Священной лиги под руководством папы Пия V. Союзники договорились не только о посылаемых контингентах для Крестового похода и о военных целях; в договоре также утверждалось, что верховное командование должно перейти к человеку, который мог с уверенностью надеяться на победу в морском сражении, – к дону Хуану Австрийскому, рожденному вне брака, но воспитанному отцом, императором Карлом V. Несмотря на приказы, которые он получал от своего сводного брата, короля Филиппа II Испанского, дон Хуан повел флот во вражеские воды в поисках битвы. Турецкий флот, примерно равный флоту союзников силой, пополнял в Лепанто запасы продовольствия и набирал команды, и многие командиры призывали флот там и оставаться, под защитой батарей, пока христианский флот не отступит, что ему предстояло сделать почти наверняка из-за недостатка пищи и какой-либо военной базы ближе Корфу. Но турецкий адмирал, как и дон Хуан, мечтал стяжать лавры победителя и утверждал, что уничтожение превосходящих сил противника позволит туркам без труда овладеть Критом, островами в Ионическом море и Далмацией и по своему усмотрению совершать набеги на Италию. Турецкое превосходство на море никем не оспаривалось после их победы при Превезе в 1538 году, и турецкий адмирал не желал, чтобы кто-то думал, будто он боится сражения.

В начале 1571 года венецианские силы были распылены. Около 30 галер находилось в Кандии на Крите, где они ждали припасы из Фамагусты, единственной крепости на Кипре, которая оставалась во владениях Венеции. В Канее на Крите стояло еще 30 галер. Недавно избранный венецианский главный капитан Себастьян Веньер держал 50 легких галер и 6 больших галер на Корфу. Около 5 тысяч солдат, которых наняли для службы на этих судах, еще находились в Венеции. Турецкий флот вышел из Негропонте, чтобы стать на якорь в заливе Суда на Крите между Кандией и Канеей, а оттуда направился на запад. Веньер, чтобы объединить свои силы с силами союзников, перебросил свои галеры с Корфу в Мессину, где собирались эскадры Папской провинции, Неаполя, Сицилии и Генуи. Ждали прибытия Хуана Австрийского из Испании. Турецкий флот проследовал в неохраняемую Адриатику, грабя побережье Корфу и Далмации до самой Лесины. Однако туркам не удалось занять тамошние крепости. Венеция понимала, что ее лагуне грозит опасность, поэтому венецианцы перекрыли вход в лагуну цепью и галеасами и укрепили Лидо. До того как турки вернулись в Лепанто, чтобы пополнить запасы и команды, венецианские контингенты с Крита беспрепятственно добрались до Мессины. Объединенный христианский флот отплыл из Мессины на восток в поисках врага.

Ища встречи и недооценивая друг друга, два флота встретились в заливе Патрас вскоре после рассвета 7 октября 1571 года. Утром два флота разворачивались по заранее составленным планам. Все «круглые» корабли остались сзади; из судов, несших артиллерийские орудия, вперед вышли только шесть венецианских больших галер. Эти галеасы отбуксировали вперед, чтобы их огонь подрывал и ослаблял врага до основной стычки легких галер, но, как только турки прошли мимо, большинство из них оказалось вне зоны боевых действий и примерно в полумиле от места решающего сражения. Пушки в этой битве играли второстепенную роль, хотя христиане извлекли выгоду из превосходящей огневой мощи, особенно ручных пищалей, в то время как турки по-прежнему широко применяли луки. Маневрирование также почти не сказалось на исходе битвы. Турки, у которых было больше судов, пытались обойти противника с флангов. Джан-Андреа Дориа, командир правого крыла христианского флота, так далеко вышел в море, чтобы предотвратить свое окружение, что оставил зазор между своей эскадрой и центральной частью, которой командовал Хуан Австрийский. Этот зазор позволил одному из турецких пиратских флотоводцев бежать, когда победа христиан стала очевидной. Тем временем исход решился в рукопашном бою на палубах галер, которые сталкивались в ходе сражения. Его решающий момент находился в центре, где дон Хуан, поддерживаемый флагманскими кораблями венецианцев и Папской провинции, победил турецкий флагманский корабль, взял его на абордаж и убил главарей турок. Турки потеряли около 30 тысяч человек убитыми и захваченными в плен, христиане – около 9 тысяч. Венецианский заместитель главнокомандующего, проведиторе Агостино Барбариго, был смертельно ранен, около 20 венецианских командиров галер было убито. Среди добычи, которую разделили между победителями, было 117 галер и много более мелких судов.

Сражение при Лепанто не представило ничего нового в тактике. Двадцатичетырехлетний Хуан Австрийский доказал свою доблесть и способности, сражаясь с морисками в Гранаде, но не был опытным стратегом в войне на море. Его вкладом стало объединение флота, благодаря организаторским способностям. Он смешал галеры из разных портов, под разным командованием, разбавив, например, венецианцев, чтобы некоторые очутились на правом крыле, некоторые на левом, хотя, конечно, на правом крыле, которым командовал венецианец Агостино Барбариго, венецианцев было меньше. Венецианский главный капитан, Себастьян Веньер, и командир папской флотилии, Марко Антонио Колонна, оба стояли рядом с самим Хуаном Австрийским в центре центральной эскадры. Обнаружив, что на венецианских судах прискорбно не хватает солдат – 5 тысяч человек, нанятых в Венеции, так и не добрались до кораблей, – он убедил Веньера принять на борт испанских фехтовальщиков. 40–50 тысяч человек, сведенных вместе, черпали объединенный боевой дух из пыла крестоносцев, ставшего частью контрреформации, в то время находившейся на пике в Испании и Италии. Папа, как глава Священной лиги, и младший сын императора олицетворяли этот дух. Перед началом битвы Хуан в сверкающих доспехах быстро прошел вдоль строя кораблей на сторожевом корабле, выкрикивая слова ободрения матросам и гребцам. Когда противники сошлись на расстояние выстрела, все остальные флаги спустили и Хуан поднял знамя с образом распятого Спасителя, благословенное папой. Распятие поднимали на каждом судне. Матросы кланялись ему, исповедовались и получали отпущение грехов в соответствии с индульгенцией, дарованной папой всем участникам Крестового похода.

Победа при Лепанто не спасла Кипр. Прежде чем два флота сошлись, пала Фамагуста, и турецкий завоеватель, нарушив почетные условия сдачи, заживо содрал кожу с венецианского командующего, набил ее соломой. Победившие турки выставили чучело в насмешку. На следующий год союзникам не удалось отвоевать остров, так как дух, который привнес единство в бою, не сгладил политические разногласия Венеции и Испании. Хотя победу при Лепанто одержали под знаменем крестоносцев, а не под крылатым львом святого Марка, ее бурно праздновали в Венеции, когда галера вошла в порт с захваченными турецкими флагами. Галера дала залп из захваченных пушек, а команда кричала: «Виттория! Виттория!» Победа турок или позорное отступление христиан отдали бы всех венецианцев, отважившихся выйти в море, на милость туркам.

На протяжении 10 лет после Лепанто в Арсенале не построили почти ни одной новой галеры, выжившие рабочие Арсенала были заняты хранением и переоснасткой захваченных галер. На время дефицит рабочих рук перестал быть проблемой, потому что в качестве галерных рабов использовали военнопленных. После наступления мира военный флот сократили. Гребцами на патрульных галерах почти всегда были заключенные; свободных людей на галере было всего по 50 человек, в основном матросы или солдаты. Только на некоторых флагманских кораблях все команды были укомплектованы свободными людьми.

Использование гребцов, прикованных к скамьям цепями, шло рука об руку с изменением в системе гребли. Одно большое весло, которым гребли все сидевшие на одной банке, а не отдельные весла для каждого гребца, появилось в большинстве флотов до Лепанто. Новый способ был испробован венецианцами в 1537 году, но при Лепанто их галерами еще были триремы, то есть на одной скамье имелось три весла и три человека. Главным преимуществом единственного большого весла было то, что на скамью можно было посадить дополнительных рабов, пусть и неопытных. После Лепанто, когда на венецианских галерах не осталось свободных гребцов, там тоже взяли на вооружение одно большое весло на скамью. На обычных легких галерах таким веслом управляли четыре человека. На больших флагманских кораблях количество иногда росло и в XVII веке достигло восьми человек.

Несколько гребцов на одно весло и одно весло на скамью способствовали увеличению скорости галеасов и увеличению их жизнеспособности. Эти суда стали своего рода символом венецианского морского искусства. Во многих отношениях репутация Венеции как морской державы в XVI веке ослабевала. Другие страны представляли более искусных мореплавателей. Победа при Лепанто не до конца компенсировала унизительные поражения от турок в начале века, но эта победа во многом восстановила репутацию Венеции. В сражении при Лепанто весьма эффектно выступили венецианские галеасы. Они стояли впереди, изолированно, перед лицом наступающего врага, и их экипажи видели, как турки отступают, чтобы не попасть под их огонь. В кампании через год после Лепанто венецианцы пытались буксировать галеасы вперед всякий раз, когда представлялся подходящий случай. Они тратили на эти маневры столько времени, что несколько раз им не удавалось вызвать турок на ответный бой.

В конце века галеасы послали охотиться на пиратов. Чтобы придать им скорость, необходимую для такой цели, конструкцию палуб изменили после консультации со многими специалистами, в том числе с местным профессором математики Галилео Галилеем. На галеасе нового типа имелась команда приблизительно из 500 человек, в том числе 288 гребцов, 3/4 которых были заключенными. Служить на таком судне было сравнительно безопасно, ибо оно было так хорошо вооружено, что ни одно гребное судно не отваживалось напасть на него, и, даже переоснащенное, оно было недостаточно быстроходным, чтобы навязывать противнику бой, если только не удавалось поймать парусное судно в гавани или заштиленное. В подобных условиях галеасы могли маневрировать, чтобы лучше использовать пушки, в то же время избегая огня противника, как в случае уничтожения печально известного голландского пирата Карстенса. Но в целом они оказались недостаточно действенными в борьбе с северными пиратами, которые ходили на «круглых» кораблях и проводили в море всю зиму, в то время как галера и даже галеас не могли долго находиться в патруле без неумеренных болезней команды. Хотя построенные в то время, когда слава Венеции увядала и безвесельные линейные корабли начинали править на морях, галеасы принадлежат к числу самых прославленных изделий венецианских корабелов. Они отвечали особым требованиям сочетания артиллерии и весел со сложным, но комплексным величием, достойным эпохи барокко.

Глава 26. «Где ваши величавые суда…»

Судьбы Соединенных Штатов и Венеции примечательно похожи в одном отношении. В первые годы существования обоих государств море было источником богатства, вносило свой вклад в развитие экономики в целом. Американский торговый флот пользовался преимуществом изобилия строевого леса и моряков, приток которых увеличился во время Французской революции и Наполеоновских войн. Вскоре после этого корабли из Сейлема и Нью-Бедфорда привезли богатство из Китая и полярных китобойных промыслов. Чуть позже, когда страна в целом отворачивалась от моря, американские корабелы создали свои шедевры – клиперы. Но после Гражданской войны экономика быстрее развивалась в других отраслях. Утратив сравнительное преимущество мореплавателей, Соединенные Штаты поддерживали торговый флот посредством субсидий и оградительных морских законов, заимствуя силу остальных отраслей экономики с целью позволить морским отраслям выдерживать конкуренцию с иностранцами, у которых дешевле были припасы и рабочая сила.

Так же и Венеция, которая с помощью своих кораблей и моряков завоевала владычество в Венецианском заливе, стала колониальной империей и заняла ведущее место среди центров международной торговли, позже нашла возможности для роста промышленности и финансов. По мере того как уменьшались запасы леса, а рабочие переключались в другие отрасли, она утратила сравнительное преимущество в кораблестроении и навигации. Против конкурентов, у которых были дешевле сырье и рабочая сила, Венеция использовала ресурсы, предоставляемые бурным развитием других секторов экономики. Она, как Соединенные Штаты позже, пыталась сохранить освященные славой морские традиции с помощью оградительных морских законов и субсидий.

Конечно, судоходство было важнее для Венеции, чем для Соединенных Штатов. Венеция оставалась ведущим портом на Адриатике и одной из полудюжины самых оживленных портов на всем Средиземном море. Объем торговли, проходившей через город, увеличивался благодаря развитию промышленности, положению Венеции как политической столицы, а также благодаря развитию сельского хозяйства и промышленности ее материковой части. Вплоть до сегодняшнего дня Венеция остается ведущим портом, конкурирующим с Неаполем за второе место в современной Италии.

Галеры никогда не были главным средством перемещения грузов через порт, несмотря на их важность и количество занятых на них людей. Если включить в подсчеты небольшие «круглые» корабли, а также крупные суда, окажется, что «круглые» корабли играли более важную роль и в предоставлении рабочих мест. Более того, будущее было связано с «круглыми» кораблями, а не с галерами, как для войны, так и для торговли. Исчезновение венецианских торговых галер, подобно исчезновению американских клиперов, стало неизбежным результатом изменений в технике. Будущее венецианского торгового флота зависело от его приспособленности к техническим изменениям в «круглых» кораблях и экономических условиях, влиявших на их использование и конструкцию.

Дефицит леса, уменьшение грузоподъемности и субсидии

Ухудшение положения Венеции в конкурентной борьбе сказалось вначале на строительстве и эксплуатации более мелких и простых типов судов. По мере того как вырубались леса, которые когда-то окружали Венецианскую лагуну и позволяли Романо Майрано и другим капитанам XII века поставлять покупателям древесину, корабелы вынуждены были отправляться за лесом к самым подножиям Альп. В начале XV века в ответ на жалобы венецианских корабелов на безработицу власти запретили импорт лодок и барж из таких городов, как Тревизо и Верона. Ввезенные суда приказывали сжигать. Затем угрозу стали представлять более крупные суда из Истрии, и они попали под запрет. К середине столетия неоднократно повторялись запреты на покупку венецианцами судов, построенных за границей, и на ввоз ими товаров в Венецию на иностранных судах. Ранее венецианские законы запрещали иностранцам строить в Венеции без специального разрешения или покупать или брать в аренду венецианские суда, поскольку считалось, что суда следовало использовать для увеличения объема венецианской торговли. В XV и XVI веках венецианские законы запрещали венецианцам строить или покупать корабли за границей или ввозить товары в Венецию на иностранных судах, так как считалось, что увеличение числа венецианских кораблей можно использовать для наращивания объема венецианской торговли.

Даже когда строительство малых судов пришло в упадок, количество и размер больших «круглых» кораблей возрастало. Примерно в 1450 году в Венеции насчитывалось не менее 30 кораблей водоизмещением 240 тонн и более. В те времена крупным судном считалось любое судно водоизмещением более 200 тонн. Когги, которые венецианское правительство вооружало против пиратов, считались громадными, пусть даже их водоизмещение слегка превышало 600 тонн. Генуэзцы, конечно, использовали много крупных судов, и им не приходилось беспокоиться о мелях на подходах к своему порту, как венецианцам. Для Венеции 400 тонн стало нормальным водоизмещением для 6–10 коггов, которые привозили хлопок и поташ из Сирии, для трех или четырех, которые привозили рабов и продукты из черноморских портов, трех или четырех, совершавших долгие рейсы с Крита в Англию, и около дюжины судов, перевозивших зерно, масло, вино и соль. Эти большие «круглые» корабли перевозили гораздо больше грузов, чем торговые галеры в период их расцвета, и почти соперничали с ними с точки зрения престижа – ценности груза и политической значимости.

Неожиданно, в 60-х и 70-х годах XV века, крутое падение фрахтовых ставок (платы за перевозку) обрушило и эту отрасль. Перевозка многих насыпных грузов, таких как хлопок, поташ и соль, сократилась в XV веке по крайней мере на четверть. Вино, которое поставляли с Крита в Англию, ранее продавалось по 7–8 дукатов за бочонок, но в 70-х годах XV века стоило всего 3–4 дуката.

Так как падение перевозок стало таким глобальным, можно задаться вопросом, нельзя ли хотя бы отчасти объяснить упадок техническими изменениями, произошедшими примерно в то же время, а именно заменой двухмачтовых коггов каракками с полным парусным вооружением. Эта перемена началась в середине XV века добавлением небольшого прямого паруса на фок-мачте и еще одного над марсом грот-мачты. Позже по той же схеме добавились другие паруса, и большой, раздувающийся грот, ставший характерной чертой первых каракк, а также коггов, разделился на несколько прямых парусов меньшего размера, также крепившихся к грот-мачте. Благодаря этой перемене парусина не так раздувалась, а корабль оказался лучше приспособлен к ходу против ветра.

В то время как эти изменения сделали большие «круглые» корабли более надежными в шторм, развитие артиллерии сделало эти корабли более защищенными от пиратов. Таким образом, они смогли лучше конкурировать с торговыми галерами в области грузоперевозок. Возросшая безопасность сказывалась на снижении общих расходов, но лишние паруса скорее увеличивали, чем уменьшали количество членов судовой команды. Воздействие новой оснастки на стоимость перевозок вина или хлопка должно было быть постепенным.

Внезапное падение фрахтовых ставок между Критом и Англией стало результатом конкуренции не венецианских торговцев между собой, но со стороны иностранцев, частично англичан и испанцев, которые в те годы усилили свое присутствие в Средиземном море, но прежде всего – генуэзцев. Все большие каракки стали более зависимыми от походов по Ла-Маншу, когда турки вытеснили их с Черного моря. Более того, для прямого рейса из Эгейского моря в Ла-Манш генуэзцы особенно полагались на квасцы, которые они грузили вблизи Хиоса. В то время, когда в эту область вмешались турки, залежи квасцов, обнаруженные в Папской области в 1461 году, завоевали западные рынки. После этого генуэзские корабли, которые совершали традиционные вояжи из Эгейского моря в Ла-Манш с грузами шелка, специй, хлопка и других даров Востока, вынуждены были заменять квасцы другим, таким же тяжелым грузом, чтобы уравновесить свой груз. Возможно, этим и объясняется то, что они так дешево продавали в Англии критское вино.

Постепенно самым опасным конкурентом Венеции сделалась Рагуза, которая становилась в XV веке тем, чем Венеция была в XII веке. Жители Рагузы находились ближе к неиссякаемым дубовым рощам Гаргано, «шпоре» на «пятке» Италии, а морские перевозки были их основным источником заработка. Они предлагали более низкие ставки и перебивали заказы у венецианцев на всех морях, даже на Адриатике.

Чтобы сохранить торговый флот, несмотря на конкуренцию, венецианский сенат испробовал многочисленные способы. Издали указ, что торговля между Венецией и ее колониями и товарообмен на севере Адриатики, подчинявшейся торговым правам Венеции, следует вести через Венецию, товары необходимо перевозить только на венецианских судах. Сходные оградительные законы принимали и Соединенные Штаты, требовавшие, чтобы все каботажные перевозки проходили под американским флагом. Суда из Рагузы в Венецию не допускались, за исключением тех, что привозили зерно. Одно время в тех областях Далмации, которые находились под властью Венеции, запрещалось строить суда водоизмещением более 30 тонн, позже там разрешили строить более крупные суда только на том условии, что они не имеют отношения к жителям Рагузы или другим иностранным капиталистам.

Иностранные корабли в целом ставились в менее выгодное положение: их владельцам приходилось платить в Венеции более крупный тоннажный сбор. Кроме того, имелись ограничения по части того, какие товары они имели право принимать на борт.

Для возобновления рейсов в Ла-Манш с критским вином сенат определил налог на каждый бочонок, принимаемый на борт иностранного судна, чтобы довести стоимость вина до той суммы, которую венецианские судовладельцы, по их словам, платили. В 1473 году налог составлял 5 дукатов за бочонок, в 1488 году – 4 дуката. Король Англии отомстил, взимая налог на все критское вино, ввозимое иностранцами; он продолжал взимать этот налог даже после того, как венецианцы отменили свой в ответ на решительные возражения критян, которые жаловались, что из-за этих налогов вынуждены продавать вино по разорительным ценам. Однако правительство все же решило предоставить помощь судовладельцам, так как в таких рейсах выгодно было использовать самые большие каракки, которые правительство намеревалось задействовать в военном флоте. Поэтому была назначена правительственная премия в 2 дуката за каждый бочонок, поставленный с Крита в Ла-Манш, своего рода эксплуатационная субсидия за «важный» маршрут.

Уже с 1433 года назначались прямые строительные субсидии в размере 2 дуката за тонну для кораблей оговоренного размера, построенных в определенный период времени. Так правительство пыталось получить самые крупные суда. Такие же предложения делались в 1486 году, а субсидия выросла до 6 дукатов за тонну. Однако в 80–90-х годах XV века правительству самому пришлось строить большие «круглые» корабли, которые оно намеревалось использовать в качестве вспомогательных военных судов. Строительные премии давали неплохой эффект только в сочетании с ростом фрахтовых ставок. За законом 1502 года, в котором оговаривался размер минимальных ставок и гарантировался их сбор на месте, последовал взрыв кораблестроения. Он, возможно, объяснялся не столько гарантированными минимальными ставками, сколько возможностями новых торговых трансатлантических путей и заключением мира между Венецией и турками. Бум оказался краткосрочным, и после войны с Камбрейской лигой стали необходимы новые меры.

Одна жизненно важная фрахтовая ставка для больших каракк находилась полностью под контролем правительства, а именно сумма, которую правительство платило за доставку соли с Ибицы и Кипра. Местные продажи соли всегда были главным источником дохода, а договоры с соседями, например с герцогом Миланским, открывали доступ на новые рынки, что делало выгодным расширение поставок. На каракках, возвращавшихся из Англии после рейсов с вином, оставалось достаточно свободного места, чтобы они могли принять на борт соль на Ибице, самом маленьком из Балеарских островов, хотя там венецианским караккам приходилось конкурировать с генуэзцами, которые также пытались завоевать рынки Северной Италии. На другом конце Средиземноморья соль с Кипра служила балластом под грузами хлопка или других легких товаров; после завоевания Кипра Венеция предоставила своим караккам монополию забирать этот груз с большого соленого озера в окрестностях Лимасола.

Самая успешная программа помощи венецианским корабелам стартовала в 1533 году, когда Совет десяти повысил ассигнования на фрахтовые ставки для заморской соли с 12 до 18 тысяч дукатов в год. Сенат позаботился о том, чтобы эти деньги в самом деле расходовались на постройку больших кораблей, издав указ о том, что эти деньги даются взаймы корабелам, которые должны вернуть их, вычитая соответствующие суммы из увеличенных ставок, предоставленных им за ввоз соли. Система займов строителям больших кораблей периодически обновлялась. Она оказалась столь успешной, что распространилась на всех строителей больших кораблей, независимо от того, что они перевозили – соль или другие товары. На возврат займа им отводилось семь лет. Эти займы и субсидии на соль (наверное, ближайший венецианский эквивалент почтовым субсидиям, применявшимся в более позднее время для помощи торговому флоту) сопровождались возрождением активности на частных верфях Венеции, которая продолжалась до 1570 года.

Каракки – преемники галер

Сомнительно, чтобы правительственные субсидии стали поводом для возрождения кораблестроения. Предложения строительных субсидий и рост платежей за соль в 70-х годах XV века не возымели такого действия. Возможно, ненасытный спрос на корабли, порожденный войнами, общим экономическим ростом и особенно новыми океанскими рейсами, сыграл на руку венецианскому торговому флоту. Конечно, в Венеции в 60-х годах XVI века было больше «круглых» кораблей, чем до тех пор, и их грузоподъемность многократно превышала грузоподъемность кораблей других типов, отчего общий тоннаж венецианского торгового флота достиг в те годы пика. Есть и доказательства, что в ту пору в Венецианской лагуне было больше больших каракк, чем в Генуе, хотя достаточно глубоким для них был только пролив Маламокко. При содействии правительства было построено по меньшей мере 40 больших кораблей, в основном водоизмещением от 600 до 700 тонн. Хотя торговля критским вином пришла в упадок из-за налогов, венецианские корабли отыграли большую часть того, что сохранилось. Отправляясь в обратные рейсы, эти корабли везли на родину шерсть, ткани, олово и свинец, раньше перевозимые галерами Фландрской флотилии. Большие каракки также возили в Константинополь и Александрию венецианские товары, которые раньше переправлялись на галерах. Благодаря размерам каракк и наличию пушек можно было не бояться пиратов, что способствовало возобновлению крупных поставок зерна в различные порты в зависимости от урожая, но с ростом населения оказалось, что им трудно поставлять все необходимое зерно. Каракки вместо галер получили разрешение на перевозку паломников в Палестину.

Конечно, жители Рагузы по-прежнему пытались конкурировать с венецианцами. Они также строили все больше кораблей, в том числе больших, и их так хорошо узнали в Англии, что есть некоторые основания связывать происхождение термина «аргосцы» от «рагузцев». Возможно также, это слово образовано от аргонавтов из древнегреческого мифа. И Шекспир применил его к судам, перевозившим состояние его венецианского купца, по той причине, что часто видел такие суда на Темзе, как из Венеции, так и из Рагузы: «Где ваши величавые суда, / Как богатей и вельможи вод / Иль пышная процессия мореная, / С презреньем смотрят на торговцев мелких…»[4]

Однако их грузы, в отличие от груза шекспировского Антонио, были застрахованы. В XV веке Венеция стала главным центром морского страхования; компании Медичи, имевшие филиалы во многих городах, через венецианский филиал осуществляли страхование поставок между различными портами. Один из переулков, ведущий на Риальто, называли «улицей Страхования». Страховщики, которые там находились, выдавали бланки (в XVI веке их печатали), в которые приобретатель вписывал свое имя, название корабля, характеристику товаров и размер желаемой страховой премии. Затем страховщик относил бланк своим знакомым, которые, как правило, выступали в роли гарантов. Они подписывали бланк внизу, гарантируя, что за оговоренную премию выплатят страховку в указанном размере, который редко превышал 500 дукатов, а чаще всего равнялся 100–200 дукатам. Таким образом, риски потери одного корабля с грузом делились между сотнями людей.

Легкость страхования благоприятствовала использованию каракк, а не галер. Даже если суда были хорошо вооружены и следовали караваном, велика была вероятность потерь из-за штормов или пиратов, риск был больше, чем опасность того, что страховщики не сумеют выплатить страховую премию. Когда дополнительные расходы торговой галеры превосходили стоимость страхования на каракках, купец предпочитал последние. Естественно, размер страховки варьировался в зависимости от корабля и обстоятельств. В начале войны с Камбрейской лигой, по сообщению Приули, расценки подскочили с 2^1/2 до 5 процентов для кораблей, идущих из Сирии, а страховой полис на товары, перевозимые галерами Фландрской флотилии, который до этого составлял 4 процента, невозможно было купить и за 15 процентов, хотя такие галеры возвращались домой практически беспрепятственно. В конце XVI века расценки на страхование рейсов между Венецией и Александрией или Сирией обычно составляли 3^1/2-4 процента.

Как и во многом другом, каракки заменили торговые галеры и в своего рода образовании и ученичестве для молодых аристократов. На каждой каракке необходимо было присутствие «бедных аристократов» в качестве «офицеров-лучников». Даже когда данное положение не помогало обедневшему молодому человеку сделать морскую торговую карьеру, как предполагалось изначально, служба на каракке давала полезный опыт и позволяла посмотреть мир. Один молодой человек, особенно старательно воспользовавшийся такой возможностью, Алессандро Магно, вел дневник, чтобы, по его словам, помочь радостям позднейших воспоминаний скоротать время и удовлетворить свое любопытство. Он перечисляет имена всех членов команды, их обязанности и жалованье, курс судна и ветра день за днем, приводит списки грузов и подробно описывает все, что видел на берегу, например посещение египетских пирамид. Во время первого рейса он был простым пассажиром, конечно, и составлял компанию сестре, которая путешествовала с мужем, маленькой дочерью и свекром на Кипр, куда отправлялся служить ее муж. Затем Алессандро приобрел положение «благородного лучника» на рейсах в Александрию и Лондон. Он подкрепил свое образование еще четырьмя подобными рейсами до того, как достиг возраста допуска в Большой совет – 25 лет. Тогда старший брат предложил его на выгодную должность казначея в Брешии.

Корабли, на которых плавал Алессандро Магно, были водоизмещением 600–700 тонн. Количество членов команды варьировалось от 52 во время рейса на Кипр до 73 во время похода в Англию, включая капитана и палубных матросов. Эти матросы (фанти), которых насчитывалось 20–30 человек, получали такое же месячное жалованье, что и гребцы на военной галере, – 10 лир, но каждый из них дополнительно имел право бесплатно пронести на борт чуть больше полутонны груза. Кроме того, в команду входили четверо рулевых и четыре «матроса первого класса» (маринери), которые имели право проносить на борт вдвое больше грузов, чем палубные матросы, и получали в месяц на 1–2 лиры больше. Мастера-ремесленники, например корабельный плотник, имели право пронести на борт втрое больше груза и получали жалованье, вдвое превышавшее жалованье «простых матросов».

Хотя Алессандро Магно упоминает 22 разряда специалистов, в том числе цирюльника, который получал некоторый доход от продажи лекарств и бальзамов, он не упоминает капеллана. Религиозные церемонии, однако, на корабле отправлялись. В предписанные часы по свистку помощника капитана собиралась вся команда. Помощник и писарь читали молитвы, на которые члены команды отвечали «Аминь» или «Да защитит наше судно и нашу судовую компанию».

Алессандро Магно, будучи благородного происхождения, конечно, ел за капитанским столом. Такой же привилегией на торговых судах пользовались помощник капитана, лоцман, казначей или писец, плотник, конопатчик, канониры и пассажиры, которые платили 5 дукатов в месяц. Качество пищи зависело от воли владельца судна, но часто самые лакомые кусочки приберегались для второго стола, по словам Алессандро, потому что за ним, помимо пассажиров, плативших всего 3 дуката, также питались эконом и кок. И даже палубных матросов, принимавших пищу в третью смену, кормили гораздо лучше, чем гребцов на военных галерах, так как они получали мясо три раза в неделю, сардины и сыр – через день, а также бобовый суп (минестре) по желанию. На Пасху вся судовая команда питалась вместе лучшими блюдами в зависимости от местонахождения судна.

Ни в одном рейсе Алессандро капитаном корабля не был аристократ, хотя его также называли «патроном». Это был наемный работник, как и остальные члены команды, хотя платили ему ежегодно, «на суше или на море», как и его помощнику, казначею и эконому. В Венеции XVI века аристократы выделялись среди судовладельцев, но управление торговым судном было другой профессией, которую все больше предоставляли венецианцам или далматинцам, выходцам из среднего класса. В то же время Венеция начала отставать в искусстве навигации. В начале века в этой области лидировали португальцы, хотя многие итальянцы (в том числе и венецианцы, как мы уже видели) сыграли важную роль как специалисты; в середине столетия вперед вырвались испанцы; в конце века – англичане, разработав новую технику, необходимую для океанских вояжей. Старомодные методы – определение местоположения только по компасу и знание возвышенных мысов, заливов и ветров – были самыми важными для такого моряка-средиземноморца, как Кристофоро да Канал, но даже в этих традиционных отраслях своего искусства венецианские мореплаватели постепенно утрачивали былую славу.

Появилось и много других признаков того, что за «бабьим летом» венецианского судостроения последует суровая зима. Самым очевидным стал дефицит дубовых корабельных балок. Несколько неплохих дубовых рощ еще оставалось на севере Адриатики, но их, по требованию Арсенала, зарезервировали на крайний случай; например, Вал ди Монтону на Истрии и холмы Монтелло в окрестностях Тревизо защищали рвы и егеря, возглавляемые корабелами Арсенала. Чтобы усилить монополию Арсенала, все судостроители, получавшие субсидии, должны были после 1559 года дать клятву, что они не срубили ни одного дуба в венецианских владениях.

От закупки за границей корабельного леса до покупки кораблей оставался один шаг. Полшага сделали еще до 1570 года, когда многие венецианские аристократы приобретали лицензии на экспорт лиственницы и ели, которых в Венеции было сравнительно много, чтобы покупать суда в колониях, особенно Корчуле, далматинском городе, где развивалось строительство больших кораблей. Многим перестроенным иностранным судам предоставляли те же права, что и судам, построенным в Венеции. В годы дефицита зерна некоторые суда, построенные за границей, в награду за привезенную пшеницу вносились в венецианский реестр.

Крах

Война за Кипр и эпидемия чумы, разразившаяся всего через два года, в 1575 году, подорвали и судостроение, и торговлю. Торговля оживилась в 80-х годах XVI века, и число судов, проходивших через порт Венеции, продолжало расти до конца века. Однако судостроение так и не оправилось от удара. Находить сырье стало еще труднее, расходы на строительство в Венеции выросли вчетверо, в то время как жалованье моряков, как и цены в целом, с 1550 по 1590 год всего лишь удвоились. Выгоды, предоставленные судам, построенным в Венеции, оказались недостаточными и не возмещали эти расходы и такие производственные издержки, как необходимость брать на борт молодых аристократов. Венеция все больше вела торговлю не на своих судах.

В те же десятилетия, что венецианское судостроение переживало катастрофу, голландцы произвели в отрасли революцию благодаря новым методам производства и новому, более дешевому типу грузовых судов. В их стране запасы строевого леса были еще меньше, чем в Венеции, но голландцы организовали импорт из Скандинавии и таких балтийских портов, как Данциг; они предусмотрели и грамотное хранение лесоматериалов, чтобы желаемые детали можно было быстро найти, передвигали их с помощью лебедок и пилили на ветряных мельницах. Для удешевления импорта леса они придумали быстроходную плоскодонку, судно с низкими бортами, но очень просторным трюмом. Так как на таких судах устанавливались прямые паруса, на них не требовалась большая команда. Защищать такое судно было непросто, но там, где пираты попадались редко, плоскодонки значительно снизили затраты на перевозку.

Во время взлетов судостроения в Венеции ее ведущие дельцы не прилагали сил к урезанию расходов с помощью тех методов, которые применяли голландцы. Венецианские купцы, желающие иметь каракку, образовывали товарищество, в которое входил человек, которому предстояло стать капитаном корабля, и еще один человек, закупавший или пиливший лес. Либо он, либо третий партнер нанимал старшину корабелов, который и создавал макет судна, и руководил мастерами, осуществлявшими постройку. Этот старшина и его работники получали жалованье то в Арсенале, то на частных верфях. На небольших верфях имелись управляющие-ремесленники, которые строили гондолы и баржи. Некоторые пытались расширить сферу деятельности и строить большие корабли, но в 1425 году им запретили заключать контракт на судно водоизмещением более 100 тонн. При таком ограничении можно было не надеяться на появление класса владельцев-управляющих, сочетавших технические познания, капитал и предприимчивость.

Однако нашелся по крайней мере один, Бернардино Себастьян Россо, и он просил помощи у правительства, когда по его отрасли ударил кризис. Некий Франческо Россо, возможно его дед, был в свое время главным строителем торговых галер в Арсенале в начале XV века, но в середине века Бернардино Россо выпускал на собственной верфи каракки и более мелкие суда. После ограничений 1425 года его дело заглохло. В 1589 году он, по его словам, построил 20 с лишним кораблей, но последний не продавался в течение трех лет. Он подал прошение не только на получение субсидии, но и на особое освобождение от налогов, которое позволило бы ему урезать расходы на привлечение постоянной рабочей силы и на вырубку и перевозку леса. Ему дали обнадеживающие привилегии, однако его предприятие не увенчалось успехом. Не сумев заранее развить группу предпринимателей, специализировавшихся на экономике верфей, Венеция в конце века очутилась в положении, при котором многие представители отрасли столкнулись с трудностями.

Еще одна попытка представителей частного сектора выжить в кризис подразумевала увеличение производства дешевого типа судов, называемых «марчилиана». Они были низкими, плоскодонными и широкими, с выступающим носом и прямыми парусами. Для них требовалась небольшая команда, и такие суда не были обременены строгими правилами, как, например, каракки, на которые в обязательном порядке следовало брать «лучников-офицеров». Особенно они были приспособлены к хождению в гавани на Адриатике, но начали выбираться и за ее пределы, на Крит и даже дальше. Кроме того, они стали больше. Такие суда становились легкой добычей для пиратов, но, судя по увеличению их производства, это компенсировалось, строго с деловой точки зрения, страховкой в сочетании с низкой стоимостью перевозки. Однако правительство не одобряло марчилиан и в 1602 году запретило им ходить дальше Закинфа. Венецианские власти хотели, чтобы длинные рейсы совершались на больших каракках, так как они были полезными вспомогательными судами на случай войны, или коммерческими галеонами нового типа, сконструированными на Крите. На них ставились высокие треугольные паруса, и такие галеоны имели преимущество, потому что на них тренировались моряки, которые требовались на военных галерах с «латинскими» парусами.

Политика сената по отношению к торговому флоту в XVI веке свидетельствует о безусловном тяготении к традиционным типам судов, вызванном не столько экономическими соображениями, сколько заботами командующих военными эскадрами.

Для расширения строительства больших кораблей сенат на какое-то время продолжал опираться на щедрые строительные субсидии. Поняв, что они не действуют, в 1590 году сенат повторил запрет на покупку зарубежных судов. Тогда у Венеции имелось всего 12 достаточно крупных кораблей, и казалось ясно, что скоро не останется больших торговых судов, ходящих под флагом святого Марка, если не отменить приказ о постройке таких судов только в Венеции. В то же время утвердили рост фрахтовых ставок, и в 1602 году западным кораблям запретили осуществлять перевозку товаров между Венецией и Левантом. Поощренный таким образом, венецианский торговый флот восстановился, и в 1605 году в нем насчитывалось уже 26 судов, которые признавали «крупными», что тогда означало водоизмещение свыше 360 тонн. Больше половины из них были построены за границей. В 1627 году, когда грянул новый кризис, правительство вернулось к прежней политике и предлагало субсидии за покупку иностранных судов.

Закупки судов на иностранных верфях не способствовали восстановлению венецианского торгового флота. Голландцы и англичане доказали, что они умеют не только дешевле строить, они могут и действовать оперативнее. В 1553–1573 годах в Средиземном море почти не было видно торговых судов из Атлантики, но позже англичане и другие стали привозить пшеницу, рыбу, а на Греческих островах грузить вина и изюм. У султана Османской империи они приобрели права на непосредственную торговлю в его владениях. Постепенно они все больше ввозили товары в саму Венецию и вывозили оттуда ее изделия. Их суда были меньше, чем каракки, которые так любило венецианское правительство; они редко превышали водоизмещение 250 тонн. Будучи способными плавать при слабом ветре и быстрее грузить на борт партии товара, они обеспечили более быстрое обслуживание. Когда венецианцы покупали такие суда у англичан или голландцев и пытались ходить на них с венецианскими командами, чтобы пользоваться преимуществами венецианской регистрации, они не могли оборачиваться так же быстро, так как венецианские моряки не обладали необходимыми для работы навыками. Даже венецианские купцы все чаще предпочитали возить товары на иностранных судах, потому что иностранцы меньше брали за фрахт или позволяли оплачивать страховку по более низким ставкам.

Эту тенденцию подкреплял рост пиратства как на Адриатике, так и на всем Средиземном море. Особенные проблемы Венеции причиняли грабежи, которые в Северной Адриатике производили ускоки, беженцы из Боснии и тех частей Далмации, которые завоевали турки (то есть те, кто «ускакал» от турок). Когда после битвы при Лепанто Венеция заключила мир, ускоки продолжали вести войну против турок. Правители из династии Габсбургов, с чьими владениями граничила Османская империя, нанимали их для защиты своих границ. Их центральной базой стал город Сень к востоку от Истрии (см. карту 1). Они редко получали обещанную плату и жили в основном тем, что грабили проходившие мимо корабли или соседние города, которые обвиняли в провозе вражеских товаров или торговле с врагом. Весь город Сень жил этими грабежами; набеги благословлялись в местной церкви, а доминиканские и францисканские монастыри получали десятину от награбленного. Ускоки действовали стаями мелких судов примерно на десять весел с каждого борта, их было очень трудно поймать, потому что на судах с большой скоростью работали веслами дюжины гребцов, которые сменяли друг друга. Им, как считали венецианцы, помогали их женщины, в пещерах на берегу произносившие заклинания, чтобы призвать с гор опасный северный ветер, боро, который уничтожал любой флот, желавший заблокировать их. Ускоки нападали и на венецианские суда, и на корабли из Рагузы, но, как правило, избегали далматинских кораблей, которые ходили на паях. Команды, заинтересованные в безопасной доставке груза, давали им отпор. Венецианские моряки, как правило, были на жалованье. Договорившись, что их пощадят, они отходили в сторону и позволяли ускокам уносить товары богатых купцов – турок, евреев или христиан. Ускоки, также христиане, не всегда продавали их в рабство, если им не оказывали сопротивления. Эта сторона набегов ускоков предполагает, что их успех был столько же выражением классовой войны, сколь и духа крестоносцев. Обе трактовки являются анахронизмами, хотя и в противоположном смысле, но позволяют понять, насколько далеки были ускоки от обычных пиратов.

В то время как ускоки разоряли Северную Адриатику, венецианские патрули южнее отражали нападения турецких корсаров из албанских портов. Адриатика оказалась больше наводнена пиратами, чем когда бы то ни было, начиная с X века.

Битвы с пиратами подарили вторую жизнь торговым галерам. Сенат собирался субсидировать их использование; кроме того, в Арсенале простаивало немало больших галер. В 1588 году сенат распорядился выделить две галеры для службы на Корфу и Закинфе, установив очень низкую плату за чартерные перевозки и выделив 5 тысяч дукатов на текущие расходы для каждой из них. Меньшая субсидия была необходима для стимулирования их использования на более коротком маршруте в Спалато, когда этот далматинский город превратился в конечный пункт сухопутного маршрута из Константинополя и через него проходили все большие потоки товара, а на морях становилось все более неспокойно. Такая торговля между Спалато и Венецией шла в обход тех мысов, откуда «ускакали» ускоки. Для защиты от ускоков Даниэле Родрига начал принимать предложения на рейсы галер даже до того, как его усовершенствования в Спалато принесли свои плоды. Как только были построены доки и склады, судовладельцы из Спалато начали заказывать галеры, которые ходили бы между Спалато и Венецией. Для рейсов в Спалато и обратно разработали галеру нового типа; у нее была меньше осадка, чем на больших торговых галерах; кроме того, на нее набирали другие команды. Всего членов команды было 160, в том числе 40 солдат. Как только судно приходило в Венецию, его принимала разгрузочная команда, состоявшая из 10 человек, а регулярная команда пересаживалась на вторую галеру, которая немедленно отправлялась в Спалато. Таким образом, эти «челноки» совершали по шесть рейсов в год в 1614–1619 годах и восемь рейсов в 1636 году.

За пределами Адриатики венецианскому судоходству препятствовали пираты, как христиане, так и мусульмане, причем ущерб от христиан был даже больше. Когда Венеция после Лепанто отделилась от Священной лиги, республика пыталась сохранять нейтралитет между враждующими Османской империей и Испанией. Поэтому венецианские суда казались законной добычей корсаров, составлявших часть обоих флотов. Их освободили для сосредоточения на частных пиратских предприятиях, когда в 1580 году две державы заключили мир. По этому мирному договору турецкий султан принимал на себя не больше обязательств подавлять мореплавателей из Варварии, чем король Испании – подавлять регулярные нападения на мусульманские суда рыцарями-иоаннитами, обосновавшимися на Мальте. Хуже того, испанские наместники в Неаполе и на Сицилии помогали корсарам, которые делились с ними прибылями. Даже не получая подобного поощрения, христиане, называвшие себя «крестоносцами», утверждали, что имеют право конфисковать с венецианского судна любые товары, принадлежащие мусульманам или евреям. Перед тем как грабить судно, они иногда шли даже на то, чтобы пытать офицеров и заставлять их «признаваться» в том, что груз принадлежит «неверным». Венецианский флаг не служил защитой, если его не подкрепляли пушки на борту или на находящихся поблизости галерах.

Больше всего ущерба наносили пираты из Англии и других северных стран. Когда они ходили в Средиземное море, то использовали не однопалубные легкие голландские плоскодонные суда, но «обороняемые торговые суда», больше похожие на галеоны и, в сущности, корабли того же типа, с которыми англичане нападали на испанские корабли. Они были сравнительно небольшими, но прочными и оснащались устрашающей артиллерией. Англичанам нужны были пушки и бойцы для защиты от испанцев и мавров, и они пользовались ими для многочисленных грабежей. Венецианские каракки становились особо привлекательными жертвами из-за богатства перевозимых на них грузов. В 1603 году венецианцы подсчитали, что потеряли дюжину крупных судов из-за пиратов, которых поддерживали испанские наместники, и еще дюжину – из-за пиратов с севера. Англичане довершали оскорбление, в то же время конкурируя с коммерческой точки зрения, предлагая более низкую, чем венецианцы, цену за перевозку хлопка, вина и фруктов.

Некоторые сенаторы полагали, что возобновление использования больших галер в коммерческих целях станет лучшей контрмерой против пиратства и на Адриатике, и за ее пределами, но Торговая палата высказалась против предложения посылать их в Сирию. Представитель палаты утверждал, что им не хватит груза, так как торговля сосредоточена в руках немногочисленных семейных фирм, которые владеют собственными судами и дешево перевозят специи и шелка, так как возмещают убытки кипрским хлопком. Вместо этого учредили конвои, состоявшие исключительно из кораблей водоизмещением более 360 тонн, которым приказано было вооружиться большим количеством пушек и солдат; в самых опасных водах их сопровождали большие галеры, вооруженные с неумеренными расходами. Некоторые большие венецианские корабли на самом деле были достаточно хорошо вооружены для того, чтобы защищаться от пиратов, но чиновники-ревизоры жаловались на то, что многие владельцы и шкиперы предпочитали тратить деньги на страховку, а не на набор хорошей команды. Застрахованные, они не заботились о том, будут ли товары с судна потеряны, поэтому нанимали зеленых юнцов, которые прятались в трюме, как только пираты угрожали взять корабль на абордаж.

Среди таких прячущихся юнцов были и дети бедняков. По указу 1559 года на корабле водоизмещением 300 тонн и более должны были служить три таких мальчика. Их брали юнгами на том основании, что служба на море будет способствовать развитию их нравственности, так как спасет от нищенства.

В XV веке при первых признаках того, что торговый флот республики столкнулся с жестокой конкуренцией, венецианское правительство воспользовалось общей силой своей экономики для поддержки торговых перевозок. В начале XVII века, после двух столетий субсидий и оградительных морских законов, Венеция была процветающим портом, однако крайне зависела от иностранных верфей и иностранных моряков. Навигационный акт, принятый в 1602 году, по которому преимущественные права на погрузку предоставлялись судам из венецианского реестра и не давали западным судам перевозить товары между Венецией и странами Леванта, усилил защиту торгового флота до такой степени, что это угрожало подорвать основы положения Венеции в международной коммерции.

Глухая оборона

Глава 27. О суверенитете и конституции

«Esto perpetua!» («Да будет всегда!»)

Последние слова Паоло Сарпи

В XVII веке в континентальной Европе в целом наблюдался экономический застой и консолидация абсолютных монархий. Когда эти тенденции стали очевидными, венецианцы поняли, что их республике грозит опасность. Между двумя эпидемиями чумы в 1575–1577 и 1630–1631 годах растущий пыл контрреформации способствовал не только расширению власти папы в Италии, но и росту власти Габсбургов. В то же время успехи Венеции в ответ на Великие географические открытия оказались преходящими, так как внезапный экономический подъем конца XVI века сменился изнурительным спадом. Эти обстоятельства дали Венеции угрозы, которые были встречены искусной дипломатией и недолгим оживлением республиканского духа Венеции.

Миротворческая дипломатия

Слабость после войны за Кипр и чумы 1575–1577 годов вынудила Венецию соблюдать нейтралитет. Республика была не способна помешать испанскому владычеству в Италии в те годы, когда Францию раздирали Религиозные войны. Пока Франция была обессилена, а Османская империя под властью неспособных султанов направляла свои армии против Персии, Испания и Австрия, управляемые Габсбургами, владычествовали в континентальной Европе. В состав Испанской империи входили Милан и Неаполитанское королевство. Австрийская империя включала в себя те части Венгрии и Хорватии, которые не были завоеваны турками. Их территории соприкасались бы, если бы не венецианские владения, расположенные между ними (см. карту 10). Слишком тесный союз или, наоборот, слишком буйное противодействие поставили бы под угрозу независимость Венеции или само ее существование. Кроме того, всегда существовала опасность, что турки снова бросят свои силы на Запад и нападут на остатки колониальной империи Венеции.

Чтобы заставить уважать свой нейтралитет, Венеция укрепляла города и заморские базы в соответствии с новыми принципами военно-инженерного дела, вызванными к жизни необходимостью противостоять стремительным изменениям в артиллерийском оружии. Даже в мирное время Венеция содержала достаточное количество солдат-наемников. Так как в начале XVII века итальянские войска приходили в упадок – «О них говорили, что они неплохо справляются с делом, только если находятся за пределами своей страны» (Ranke), – Венеция полагалась частично на албанцев, частично на немцев, которыми командовали не венецианские аристократы, а иностранцы. Тем временем монархии в Испании, Австрии и Франции создавали гораздо более многочисленные армии. Для управления ими, их снабжения и финансирования в этих странах появились зародыши бюрократии: особые чиновники, подчинявшиеся централизованному руководству. Венеция, конечно, увеличила сборы в казну и сметные методы контроля, но ей недоставало централизации бюрократии. Она по-прежнему полагалась на частично совпадающие советы должностных лиц, избираемых на короткие сроки службы. Самые опытные и влиятельные аристократы сменяли друг друга в высших органах власти, они менялись постами примерно раз в год. Все возрастающее количество советов и межведомственных комитетов лишь уменьшало действенность системы. Назначенные комитеты куда лучше справлялись с мудрыми замечаниями и внушительными отчетами, чем с эффективными полномасштабными действиями, необходимыми для военной власти.

Относительно пассивная политика нейтралитета соответствовала переменам в структуре венецианского общества. Растущими отраслями экономики стали промышленность и сельское хозяйство, а не международная торговля и грузоперевозки. В массе своей простолюдины были заняты в невоенных отраслях промышленности, а аристократия все больше привязывалась к своим землевладениям и не склонна была подвергать опасностям войны ни себя, ни свои фермы и виллы. Вложения в землю стали результатом того же духа деятельности с целью получения прибыли, который некогда побуждал их вкладывать деньги в международную торговлю. Следует объяснять подобные перемены не изменениями в настрое, но переменами в капиталовложениях, а затем и в состоянии духа.

Все эти обстоятельства больше предрасполагали венецианцев к миру, нежели к войне. Их отношение идеализировал и оправдал Паоло Парута, способный дипломат и литератор, который после Пьетро Бембо продолжил составлять официальную историю Венеции. В своем трактате «О совершенстве политической жизни» Парута опровергает доктрину Макиавелли о том, что высшее благо в политической жизни – это власть: либо государства, либо добродетельных людей. Парута, наоборот, начал с утверждения, что целью политики является счастье, и закончил восхвалением мира. «Наслаждение плодами мира, – писал он, – вот истинная цель, к которой следует направить все военные учреждения и действия». Косвенным образом сравнивая Рим с Венецией, он продолжал: «Следовательно, тот правитель или та республика, которая посвящает все свои помыслы и внимание вой нам, заставляет одну войну порождать другую, дабы расширить границы своих владений, находится не на том пути, который приведет к благосостоянию, заключающемуся не в господстве над многими народами, но в справедливом управлении и поддержании мира и спокойствия среди своих подданных».

Парута сам был одним из тех послов, которые поддерживали высокую дипломатическую репутацию Венеции, несмотря на военную слабость Сиятельнейшей. Вершины своей карьеры он достиг, когда служил послом в Риме. Венеция стала первым итальянским государством, признавшим Генриха IV королем Франции. Это произошло в то время, когда Генриха отлучили от церкви и считали еретиком, а Испания и Австрия поддерживали его соперника. Выказав и тактичность, и упорство, доказывая папе, что только Генрих IV способен стать противовесом Испании, Парута подарил Венеции престижную роль в примирении Генриха с папством – триумф миротворческой дипломатии.

Зародыши партий

Жизнеспособность венецианского республиканского духа в этот период между двумя эпидемиями чумы породила своего рода зачаточную партийную систему. Конечно, никаких официальных партийных организаций в Венеции не было, саму идею партии по-прежнему отвергали, как в Англии, когда люди впервые начали делиться на вигов и тори. Но семейные фракции на время затенили более крупные объединения, связанные с конституционными вопросами и международной политикой. С одной стороны находились те, кого называли «молодыми». Этот ярлык на протяжении столетия относился к «изгоям», старавшимся попасть во «внутренний круг». Они выступали сторонниками более решительных действий, чем «старая гвардия». По мере развития партийные ярлыки «старые» и «молодые» утратили буквальное значение подобно ярлыкам «левые» и «правые». Но нечто похожее на подобное разделение существовало в Венеции в 1580–1630 годах.

«Молодые» черпали вдохновение в гостиной дворца Морозини в квартале Санлука, где председательствовал Андреа Морозини, сменивший Паруту на должности официального историка. Этот «молодой Морозини» прославился как пример общественного лидера нового типа, который появился в европейском обществе, свободный от дворцовых церемоний и ученых программ. В Венеции было много академий, где не уделяли такое внимание литературе, как во Флоренции, а больше занимались естественной историей. Однако во дворце «молодого Морозини» встречались не только ученые-математики, такие как Галилео Галилей, или ученые монахи, как Паоло Сарпи, но и влиятельные государственные секретари, благородные купцы, которыми были многие из Морозини, и государственные деятели, такие как Леонардо Дона, собиравшийся стать дожем. Все они встречались на основе равенства, могли свободно говорить на интересующие их темы. Такая неформальная обстановка стала примечательным обстоятельством в то время, когда всячески подчеркивались классовые различия. Молодой Морозини задал интеллектуальный тон «молодых». Интерес возбуждали новые идеи, приходившие из Франции, Англии и Нидерландов, но особенно из Франции. Готовность «молодых» выслушивать опасные идеи стала важной частью их настроения и отличала от «старых».

Вопрос венецианской конституции касался роли Совета десяти. «Молодые» хотели обуздать то, что они считали олигархией. В 1582–1583 годах они провели закон об ограничении влияния Совета в финансовых и международных делах. Снова сделав центром решений в таких вопросах сенат, они дали многим аристократам право голоса в решении важных вопросов.

Самым разительным противоречием между двумя этими группами было их отношение к Испании и политике нейтралитета. «Молодые» склонялись к более настойчивой политике, для них соблюдение равновесия и нейтралитета как будто было равносильно подчинению испанскому владычеству в Италии. Они смотрели на Францию, Англию и Нидерланды не только в поисках новых идей, но, превыше всего, ища союзников, которые могли бы помочь свергнуть испанское владычество. «Старики», возможно, и разделяли их возмущение властью испанцев, но были менее решительными и, благодаря своему благосостоянию, которое включало много церковных приходов, более склонны избегать опасности ссоры с испанцами или папами.

«Молодых» сплачивало их отношение к церкви. Традиционные венецианские связи церкви и государства, религии и политики подверглись испытаниям в период контрреформации. Оживившись благодаря возрождению религиозного рвения, папы более ревностно отстаивали свои права, в чем их часто поддерживала Испания. Многие венецианцы считали папство замаскированной властью испанцев. Для одних антиклерикализм стал вопросом чисто политическим. Для других это был религиозный вопрос, ибо они испытывали «глубокое чувство личной ответственности в духовных вопросах» и не желали, чтобы ими руководил папа. Особенно они возражали против иезуитов – из-за искусства, с каким иезуиты пользовались тайной исповеди для того, чтобы руководить умами с далекоидущими политическими последствиями.

В начале XVI века, до того как резко обозначились различия между протестантами и католиками, область Венето славилась развитием и распространением идей, которые становились влиятельными между группами, которые постепенно формировались как анабаптисты, но лютеранство и кальвинизм нашли там не слишком много последователей. В конце века, как и в его начале, Венеция славилась пышностью религиозных обрядов и толпами, которых привлекали религиозные реликвии и сообщения о чудесах. Те немногие венецианские аристократы, которые перешли в протестантизм, не пользовались особым политическим влиянием. Но вопросы об отношениях церкви и государства возбуждались протестантскими мятежами по ту сторону Альп и принимаемыми католиками контрмерами, и в этих отношениях венецианская традиция была характерной. Хотя в большинстве западноевропейских стран епископы выступали главными священниками, в Венеции они были отстранены от какой-либо политической деятельности. До 1451 года высшее духовное лицо Венеции, патриарх, располагался в небольшом городке Градо. Позже его местопребывание перенесли в Венецию, но только в церковь в Кастелло, а не в собор Святого Марка, главный храм города, ибо тот считался храмом дожа. Патриарх и другие представители высшего духовенства избирались голосованием в сенате, который посылал имена кандидатов на одобрение папе. Приходских священников выбирали домовладельцы тех приходов, в которых они служили. Церковная собственность в Венеции облагалась налогом, а церковников, обвиняемых в преступлениях, судили в государственных судах. Во многих других непоколебимо католических странах также имелись специальные учреждения, подкреплявшие контроль государства над церковью. Примером может служить королевский контроль над испанской инквизицией. Но в других итальянских городах-государствах папская власть была не настолько ограниченна, как в Венеции, и церковь не так решительно контролировалась государством.

Учреждения для заботы о больных и несчастных стали одним из проявлений религиозного пыла католической реформации.

Таким же своеобразным было и отношение Венеции к еретикам. Инквизиции разрешалось действовать лишь при участии трех мирян. Еще одна группа мирян-магистратов подавляла богохульство, а главы Падуанского университета осуществляли повседневную цензуру. Хотя еретиков иногда приговаривали к смерти, казни проводили тихо, а не публично ради укрепления веры, как в Испании. Пропаганда протестантизма была запрещена, его терпели лишь в самой малой степени, как забаву интеллектуалов и скептиков или как религиозные обычаи немногочисленных иностранцев: немецких купцов, обитавших в Фондако-деи-Тедески, процветающей колонии немцев-пекарей и немецких студентов в Падуе. Что касается колонии православных греков, правительство Венеции добилось в Риме права для них пользоваться своим календарем. Евреи и мусульмане отправляли обряды в своих кварталах или на своих постоялых дворах. Венеция, конечно, отнюдь не была поборницей защиты свободы мысли. Когда папский нунций попросил выдать Джордано Бруно римской инквизиции в связи с его еретическими идеями относительно Троицы, сенат употребил свою власть, назначив следствие, а затем с готовностью согласился. Но людям с самыми разными взглядами так или иначе удавалось жить в Венеции, как им хотелось, думать, как им хотелось, лишь бы они не нападали на правительство. Если появлялись надписи, поносящие дожа, что случалось часто, Совет десяти налагал на неизвестных авторов ужасные наказания.

Противодействие интердикту

Разногласия с папой обострились в 1605 году, когда Венеция распространила на свои материковые владения обычаи, традиционные в лагуне. Совет десяти арестовал двух священников из области Венето, обвиненных в преступлениях, за которые, по словам папы, их должны были судить только церковным судом. Примерно в то же время приняли закон, ограничивавший владение церковью собственностью и ее приобретение. Церковные земельные владения в Венето заметно расширились и обогатились с тех пор, как материковая часть попала под власть Венеции, отчасти благодаря пожертвованиям, но, до значительной степени, благодаря хорошему управлению в монастырях, работам по мелиорации и ирригации. Правительство сочло необходимым ограничить церковное владение недвижимостью, как давно уже было сделано на побережье лагуны, чтобы доход от избыточных угодий не перешел под контроль Рима.

Папой в то время был Павел V, выдающийся знаток церковного права. Объявив, что действия Венецианской республики идут вразрез с каноническим правом, он потребовал отменить законы, касавшиеся церковной собственности, а криминальных священников передать церковным властям. В противном случае он угрожал отлучить правителей Венеции от церкви и издать интердикт, запрещавший отправление религиозных обрядов на территории республики. Такие же угрозы незадолго до того окончились усилением папской власти в Генуе, Ферраре и Лукке. И разве сама Венеция в прошлый раз, когда подверглась отлучению, а именно в 1509 году, во время войны с Камбрейской лигой, не подчинилась? Уверенный в своих правах и в поддержке Испании, Павел V ожидал, что Венеция быстро уступит.

В то время, когда папа недвусмысленно угрожал Венеции, там выбирали нового дожа. Им стал Леонардо Дона, чья карьера доказывает, что, несмотря на коррупцию, на которую ранее жаловался Марино Сануто и которая становилась все более всеохватной, некоторые венецианцы побеждали на выборах на высокие посты благодаря своему усердию и способностям. В молодости Леонардо Дона не командовал галерой и не ходил в торговые рейсы, как его младшие братья, но занимался государственными делами: он служил секретарем у своего отца, писал для него письма, когда стал членом Торговой палаты. Он сопровождал отца, когда тот стал губернатором Кипра. Подобно молодому Алессандро Магно, Леонардо Дона вел подробные записи во время путешествий; более того, Леонардо воспользовался поездкой и исследовал кипрские архивы, чтобы узнать все, что можно, о различных частях Кипра и тамошних учреждениях. Во время более поздней поездки в Вену он делал записи о языках, на которых говорят в местностях, по которым он проезжал по пути, и о дорогах, нуждающихся в ремонте. Мысли и записи Леонардо занимали государственные дела, а не торговля. К 40 годам он показал способности на многих должностях, славился красноречием и вошел во «внутренний круг» правительства, став членом совета «больших старейшин». 30 лет спустя, после выполнения многих щекотливых заданий и постоянного чередования важных постов в Венеции, в 70 лет он стал главой партии «молодых», и его избрали дожем благодаря их уверенности в том, что он сохранит суверенитет и независимость республики вопреки папе.

Леонардо Дона был человеком крайне набожным, им руководило суровое чувство долга, он остался холостяком и всю жизнь хранил обет целомудрия, принятый в юности. Он верил в то, что мирянин может руководствоваться собственным чувством справедливости, а не религиозными догмами. Его совесть была спокойна, и он нимало не беспокоился из-за того, что лично его отлучат от церкви. Много раз он представлял Венецию в Риме на спорах по мирским вопросам, где всегда присутствовала угроза того, что папа воззовет к своей духовной власти, как поступил Юлий II в 1509 году. Для таких людей, как Леонардо Дона, частности в 1606 году были не столь важны, сколь общий принцип: республика должна доказать, когда дошло до раскрытия карт, что такие угрозы не заставят ее подчиниться.

Под руководством Дона в противовес папскому интердикту приняли указы, запрещающие издание интердикта на территории Венецианской республики; священникам, которые намеревались ему подчиниться, угрожали смертью. На самом деле никого не казнили, хотя нескольких священников посадили в тюрьму и отправили в ссылку, но юридическая угроза смерти сделала повиновение республике простительным с клерикальной точки зрения. Помимо применения своей политической власти для принуждения к подчинению, республика бросала папе вызов на интеллектуальной и религиозной почве. Венеция официально подала протест, в котором утверждала, что интердикт недействителен, а извращение папской власти настолько сильное, что подчиняться такому интердикту – грех. Власть папы тогда находилась на подъеме, она возрождалась, и отважное сопротивление, оказанное ей в Италии, к тому же представителем общественной власти с помощью печатного станка, привлекло внимание всей Европы.

Правоту Венеции отстаивал выдающийся оратор Паоло Сарпи. Он был не аристократом, но выходцем из духовенства, представителем среднего класса граждан Венеции. Чудо-ребенок, который вначале отметился в изучении натурфилософии и лишь позже обратился к юриспруденции и истории, Сарпи принадлежал к группе людей, у которых сенат просил совета и юридических обоснований своим решениям. Составленные им сводки сенат нашел такими продуманными и подробными, что много лет полагался на него. Ему дали официально оплачиваемый пост советника теологии и церковного права. В Риме его и Леонардо Дону считали ответственными за введение Венеции в ересь, ведущие римские ученые вострили против него перья. Юристы Падуанского университета встали на сторону Венеции, представители Болоньи поддерживали Рим. Дабы удовлетворить широкий интерес к делу во всей Европе, издавались антологии, в которых содержались избранные произведения авторов с обеих сторон.

Война памфлетов не способствовала разрешению конфликта. Единственный выход виделся в компромиссе или в призыве к оружию, если папа примет неясные предложения испанцев предоставить необходимые войска. Папа не ожидал такого решительного отпора. Венеция соблюдала религиозные службы с помощью пылко настроенных политических властей и субсидировала потрясающую печатную кампанию. Чем дольше она сопротивлялась крайнему оружию папы, тем больше страдал ее престиж. В то же время Венеция чувствовала напряжение. В самом городе интердикт игнорировало почти все духовенство, кроме некоторых религиозных орденов, например иезуитов, которых изгнали из города; но в некоторых материковых городах, например в Брешии, венецианским губернаторам приходилось посылать в церкви инспекторов, чтобы устрашать священников, которые не торопились проводить таинства. Казна Сиятельнейшей опустошалась из-за необходимости содержать флот и армию, готовые противостоять нападению испанцев или Папской области. Венеция надеялась на поддержку со стороны монархов, которые были заинтересованы в противодействии папским притязаниям на своей территории. Только король Англии Яков I, далекий и бесполезный, объявил, что поддерживает Венецию. Франция отвечала уклончиво. Испания предлагала стать посредницей, желая заработать политический капитал и сделать вид, будто она предложила решение. Через год дело удалось уладить с помощью французского посланника, который сказал обеим сторонам, что другая уступила больше, чем было на самом деле. На слушаниях перед Синьорией, заявив, что интердикт отменен, он пробормотал отпущение грехов так быстро, чтобы его нельзя было перебить, и делал соответствующие жесты под мантией, чтобы можно было доложить папе, что правители Венеции приняли отпущение, то есть признали свой грех, в чем они на самом деле отказывались признаваться. Оскорбительные законы не отменили, правда, с тех пор за их претворением в жизнь никто не следил. Отмена интердикта в целом считалась победой Венеции и принципа государственного суверенитета, поскольку Венеция не признала себя виновной, отказалась позволить иезуитам вернуться и по-прежнему поддерживала Сарпи на его официальном почетном посту.

Для Сарпи и его близких друзей такое окончание интердикта стало обманом, отчасти потому, что сразу после этого ослаб его личный авторитет, но еще и потому, что Сарпи надеялся, что противостояние перерастет в религиозное движение антипапской реформы. Его личная популярность, однако, через полгода поднялась на новую высоту, когда на него из засады на мосту возле его дома напали трое наемных убийц. Хотя его тяжело ранили, он выжил и выразил общее мнение в знаменитом каламбуре, сказав, что в «стилете», сломавшем ему скуловую кость, он узнал стиль римского двора (убийцы в самом деле нашли убежище в Папской области, но в те дни не было ничего необычного в отказе от экстрадиции беглых преступников).

Как указывало покушение, сторонники папы упорно стремились заткнуть Сарпи рот. «Молодые», равно непримиримые и бдительные, энергично пытались укрепить связи с англичанами, голландцами и французами, чтобы иметь союзников в любой будущей конфронтации. И в этом отношении их возглавлял Сарпи, который продолжал пользоваться защитой и покровительством республики до самой смерти в 1623 году. В последние годы подтвердилась его угроза, что он будет опаснее для папства мертвым, чем живым, так как он написал свою мастерскую и влиятельную «Историю Тридентского собора».

В тисках Габсбургов

После примирения с папой Венеция по-прежнему ощущала угрозу окруживших ее Габсбургов. Ведущая роль в борьбе с ними перешла к Николо Контарини. В молодости он познакомился с Леонардо Доной на встрече в доме своих кузенов Морозини; Леонардо стал для него образцом, человеком сознательным и гордым, завоевавшим уважение благодаря своему красноречию, уму, усердию и преданности республике, однако эмоциональным и порывистым. Он занимал такую же антиклерикальную позицию, но его главным стимулом была борьба против пассивной политики нейтралитета. Он хотел, чтобы Венеция вооружилась, отстаивала свою независимость и свои интересы, даже рискуя развязать войну с Испанией.

Политика, к которой он прибегал, привела к двум войнам. В 1615 году венецианские наемники пересекли восточную границу и напали на земли австрийского эрцгерцога из династии Габсбургов, который защищал ускоков. Битвы с пиратами-ускоками становились все ожесточеннее с обеих сторон. Венеция отпраздновала победу, пронеся головы казненных ускоков вокруг Пьяццы. Ускоки подстерегли венецианского капитана и устроили пир, на котором его убили и съели его сердце. Пока флотилии нападали на крепости ускоков с моря, Венеция послала большую по ее меркам армию на земли эрцгерцога по берегам реки Сочи. В особенности их целью была Градиска (см. карту 1). После благоприятного начала наступление забуксовало, и на фронт в качестве комиссара послали Николо Контарини. Так как с юности он пребывал в мире депеш, докладов и споров, а не командования кораблями или владения оружием, и не был наделен всей полнотой власти, ему больше удалось проанализировать недостатки венецианских сил, чем исправить их. Мир на довольно удовлетворительных условиях был заключен в 1617 году, больше с помощью дипломатического, чем военного искусства. Испанские наместники, которые собрали крупные силы в Милане и Неаполе, охотно поддержали бы эрцгерцога, но германский император, верховный правитель эрцгерцога, и испанский король желали мира из-за того, что в то время были заняты другими кампаниями. Испанская армия в Милане, самая опасная для Венеции, вела войну с герцогом Савойским. По совету Контарини Венеция щедро субсидировала Савойю, чтобы занимать испанцев до окончания войны за Градиску. После мирного договора восточная граница Венецианской республики почти не изменилась, она по-прежнему была недостаточно очерчена, зато венецианцы получили обещание, что ускоков удалят. На самом деле объединенная комиссия, членом которой стал Николо Контарини, вытеснила ускоков из крепости Сень в глубь материка, и их пиратские набеги прекратились.

Тем временем началась необъявленная война между Венецией и герцогом Осуной, испанским наместником в Неаполитанском королевстве. Осталось неясно, получал ли Осуна поддержку от короля Испании. Осуна мобилизовал большой флот в Бриндизи, куда принимал ускоков и жителей Рагузы, которые с удовольствием вступали в его флот, чтобы поколебать владычество Венеции на Адриатике. Флот, который Венеция собрала против герцога, сражался вяло, и ему в 1617 году не удалось уничтожить флот Осуны, который добился поразительного успеха, захватив две торговые галеры, которые тогда ходили из Венеции в Спалато и обратно. Венецианский флот затем увеличили до устрашающих размеров – 40 галер, 8 галеасов и 38 парусных судов. Отношения, которые «молодые» бережно культивировали с еретическими Англией и Нидерландами, принесли плоды: Венеции позволили нанимать английские и голландские корабли, а также солдат. Флот Осуны вытеснили из Адриатики, и потому венецианский флотоводец в 1618 и 1619 годах совершил триумфальные походы вдоль побережья, посадив на мель торговое судно Ост-Индской компании из Рагузы, которое не салютовало ему как положено, захватив судно, которое везло соль из Равенны в Триест, и в целом подтвердив морские права Венеции.

Угрозы Осуны казались серьезнее из-за заговоров в самой Венеции. В войне за Градиску на стороне Венеции сражались наемники многих национальностей. Мятежи в голландских и английских соединениях подавлялись без труда. Гораздо серьезнее был заговор, в котором приняли участие многочисленные французские наемники, собиравшиеся в городе в конце войны. Некоторые из них, ветераны религиозных войн во Франции, были убежденными противниками испанско-католической власти, но большинство оставалось беспринципными авантюристами. В тавернах, где они собирались, говорили о плане захватить Дворец дожей, убить сенаторов и беспрепятственно грабить богатые дворцы самодовольных венецианцев. Эти воины, профессиональные убийцы, не боялись дворцовой стражи, состоявшей из рабочих Арсенала. Их предводителем был корсар, служивший ранее во флоте Осуны, от которого он надеялся получить подкрепление. Он и его друзья вступили в связь с испанским послом, проживавшим в Венеции, маркизом де Бедмаром; возможно, его домочадцы знали о заговоре и поощряли его.

Когда наемники майским утром 1618 года узнали три трупа, болтающиеся на виселице на Пьяццетте, они поняли, что их главарей предали, и бежали. Таверны опустели так быстро, что ходили слухи: пропавших можно найти в канале Орфано, куда Совет десяти обычно сбрасывал тех, кого тайно задушили. Слухи о заговоре в самом деле передал Совету десяти капитан-гугенот, который не желал помогать испанцам. Совет десяти действовал с обычной скоростью и эффективностью, без всяких публичных разъяснений. Сенат попросил короля Испании отозвать Бедмара, однако никаких обвинений ему предъявлено не было. Более действенно Венеция дискредитировала своих врагов-испанцев молчанием, из-за которого весь мир склонен был подозревать худшее, как и было в те десятилетия, когда англичане устроили общенациональный праздник из разоблачения «порохового заговора» Гая Фокса, который собирался взорвать парламент.

В 1620 году у «молодых» появился повод считать, что в целом их действия были успешными. Они ограничили власть Совета десяти и назначили своих предводителей на ключевые посты в правительстве. Сиятельнейшая выстояла против папского интердикта, помогла герцогу Савойскому отразить нападение испанского губернатора Милана, получила выгоды от войны с австрийским эрцгерцогом, когда были удалены ускоки, в результате кампании против герцога Осуны заново подтвердила свое владычество в Адриатике и разоблачила «испанский заговор», в результате чего особенно враждебных представителей Испании удалили из Италии.

Однако следующее десятилетие показало, что карты Венеции слишком слабы и ей не под силу состязаться с другими европейскими игроками в борьбе за власть. Франция при Ришелье снова пробивалась к лидерству. Ришелье воспользовался союзом с Венецией в своих маневрах против Габсбургов, но затем за спиной у республики вел переговоры, которые ослабляли престиж Сиятельнейшей. Самым унизительным для Венеции стал исход кризиса из-за Мантуи. В 1628 году, когда умер правитель этого небольшого буферного государства, Габсбурги поддержали одного претендента, Франция и Венеция – второго. В то время как французские войска сражались с испанцами к западу от Милана, венецианская армия пыталась освободить Мантую, осажденную войсками из Германии. После одного поражения венецианские силы рассеялись, и Мантую разграбили с жестокостью, которой печально прославилась Тридцатилетняя война. Дрогнувшие венецианцы еще раз возблагодарили Бога за свою лагуну. Только шведская интервенция положила конец победам Габсбургов и в 1631 году принесла в Италию мир, в который Сиятельнейшую включили на условиях, продиктованных Францией.

Из-за эпидемии чумы реорганизация венецианской армии после поражения вблизи Мантуи 1630 года стала невозможной. Последняя вспышка «черной смерти» за 16 месяцев сократила население Венеции от приблизительно 150 до 100 тысяч человек; такие же потери понесла Верона и другие материковые города. Николо Контарини, которого выбрали дожем, чтобы он возглавил войну за мантуанское наследство, ставшую горькой вершиной его антииспанской политики, умер за неделю до того, как эпидемия отступила. За неделю до смерти этот самый последовательный антиклерикал из дожей заложил первый камень собора Санта-Мария делла Салюте, воздвигнутого в благодарность за спасение Венеции от чумы.

Экономический спад

Недостаток необходимых военных учреждений стал очевидной и непосредственной причиной потери Венецией роли в равновесии сил. Ее ослаблял и экономический спад, начавшийся в то время, когда политический престиж Венеции был еще высок.

В последнее десятилетие XVI века население, торговля и промышленность Венеции бурно росли. Импорт из Леванта в 1582–1602 годах увеличился примерно втрое. Процветал импорт шелка из Алеппо и хлопка из Смирны и с Кипра. Специи поступали в город и с Красного моря, и из Персидского залива. В начале 90-х годов XVI века торговля специями оживилась и достигла нового пика. Почти все грузы хлопка и шелка вместе со специями направлялись на север и запад в Германию или через нее, но большая часть поступала и в распоряжение венецианских ткачей. Шерстяные мануфактуры, на которых использовалась в основном испанская шерсть, в 1602 году производили 28 729 штук сукна; его выпуск утроился по сравнению с серединой века. Поддерживая этот промышленный рост, увеличивалось и производство сельскохозяйственной продукции благодаря умелому осушению и мелиорации земель.

Эту идиллическую картину портили уродливые пятна, конечно; самым гнетущим оказалось положение в секторе, который когда-то считался славой Венеции: торговый флот. Превосходство западных стран, особенно Англии и Голландии, в кораблестроении, мореплавании и сражениях оказалось таким всеобъемлющим, что политика Венеции, в соответствии с которой достоинства других секторов экономики использовались для поддержки торгового флота, мешала производить изменения в новой экономической ситуации. Конкуренция с англичанами и голландцами обострилась после того, как они заключили мир с Испанией: англичане в 1604 году, Нидерланды – в 1609 году. Впоследствии их торговые суда могли беспрепятственно проходить Гибралтар. Они договорились и о торговых правах с Турцией, так что получили право грузить хлопок в Смирне. С хлопком они перевозили и другие левантинские товары в Северное море, где их продавали во Франкфурте-на-Майне немцам, которые раньше были главными покупателями Венеции. За изюмом англичане отправлялись напрямую в Закинф.

Многие «западные» корабли заходили в Венецию; их заходило бы еще больше, если бы не сдерживали венецианские сборы и морские законы. Ряд иностранных купцов, главным образом англичан, выказали желание использовать Венецию в качестве своей главной южной базы. Им казалось, что в Венеции нет такой угрозы со стороны Испании и инквизиции, как в Генуе и Ливорно. Они просили разрешения осуществлять перевозки между Венецией и Левантом на своих судах. Венеция же в 1602 году подтвердила свою традиционную политику: такие перевозки предоставлялись исключительно венецианским купцам и венецианским торговым судам. Венеция привечала иностранцев, которые ввозили товары из страны своего происхождения, но требовала, чтобы они продавали свои товары в Венеции, а не переправляли их в другие места. При этом Николо Контарини понимал необходимость приспосабливать торговую политику к международной обстановке. Он хотел открыть венецианскую торговлю для жителей стран Запада, а также заключить политические союзы с Англией и Нидерландами. Он поддержал предложение Николо Доны, брата Леонардо и торговца, разрешить иностранцам вести торговлю между Венецией и странами Леванта. Это способствовало бы обоснованию и натурализации в Венеции иностранцев, которые восполнили бы для Венеции потерю опытных моряков и предприимчивых торговцев. Однако предложение отклонили. Столкнувшись в Венеции с протекционистской политикой, представители западных стран обратились к другим, напрямую к жителям Леванта или в промежуточные порты – Ливорно, Анкону, Рагузу.

За десять лет после 1602 года объем торговли, осуществлявшейся через Венецию, снизился на 40 процентов, судя по таможенным сборам. Это лишь частично объяснялось недостаточностью транспортных услуг, которые могли предложить венецианские корабли, как ни дорого обходилась их постройка, как ни малочисленны были команды и ни велики потери из-за пиратов. Голландцы и англичане обошли мыс Доброй Надежды и изменили маршруты перевозки специй. Они вели торговлю специями тщательнее и более постоянно, чем ранее португальцы и испанцы. Экономический кризис в Османской империи, который подчеркивался фальсификацией монет, ослабил влияние этого главного рынка для венецианских производителей. Самым тяжелым ударом стала суконная промышленность. После 1602 и особенно после 1620 года производство снизилось, в 1631 году выпуск достигал всего 8053 штук сукна. Из-за фальсификации монет в Турции венецианцам стало труднее покупать там хлопок и шелк, конкурируя с французами, англичанами и голландцами, потому что западные купцы приезжали с запасами золота и серебра, в то время как венецианцы зависели от продажи своих товаров. Даже если они получали за свой товар сравнительно высокую цену в турецких деньгах, в пересчете на золото и серебро все равно выходило мало. Еще одним преимуществом жителей Запада был рост популярности шерстяных тканей, которые они должны были продавать, новые ткани, более легкие и дешевые, лучше подходили для застойного рынка. Венецианцы по-прежнему в больших количествах производили шелк и золототканую парчу, стеклянные изделия и украшения, но их производство страдало из-за сокращения рынков во всех окружающих странах. На немецкий рынок особенно повлияла Тридцатилетняя война 1618–1648 годов, после которой, по приблизительным подсчетам, население Священной Римской империи сократилось на треть. Тенденция к понижению количества серебра, ввозимого из Америки, имела гнетущее действие на всю Европу. Сочетание всех этих предпосылок и привело к продолжительному спаду в венецианской экономике. После спада около 1602 года также Венецию настиг более продолжительный экономический кризис, совпавший в 1620 году с кризисом во всей Европе.

Искусное управление финансами отсрочило действие войны и экономического спада на государственные финансы. Обычный доход вырос примерно до 3,5 миллиона дукатов в год. Как в прошлом, большая часть этого дохода поступала от налогов на потребление и торговлю или из материковых городов. Богатых венецианцев облагали не такими изнурительными налогами, как в прошлом, так как ежегодные прямые налоги составляли всего 500 тысяч дукатов даже в военное время, а после 1620 года их размер снизился до 200 тысяч дукатов. Расходы войны за Градиску частично возмещались выпуском банковских денег через вновь созданный жиробанк. При его создании правительство выделило банку кредит в 500 тысяч дукатов. Эти кредиты, в основном правительственные займы, выросли до миллиона дукатов, не подрывая банковский кредит.

Но деньги, тщетно потраченные на войну за мантуанское наследство, подняли государственный долг банку почти до 3 миллионов дукатов. С такой чрезмерной эмиссией деньги банковского оборота снизились в цене, за них давали всего 20 процентов от таких же сумм наличными. Цена упала с 120 до 97; по номиналу деньги банковского оборота котировались по курсу 120 в «наличной валюте», так как банковские счета хранились в «печатных лирах» и «печатных дукатах», которые стоили на 20 процентов больше, чем лира или дукат в «наличной валюте». В 1640 году, когда, после резкого сокращения государственного долга банку, деньги банковского оборота стали цениться выше номинала (по курсу 122), их понижали до номинала, впервые позволив вкладчикам приобретать деньги банковского оборота, делая вклады наличными. Раньше они могли приобретать вклады только переводом кредитов, полученных от государства. Как только жиробанку позволили свободно принимать депозиты, он исполнил все функции, которые раньше выполнял «Банко делла Пьяцца», отмененный в 1638 году. Тем временем долгосрочный долг, который в 1600 году был почти нулевым, вырос до 8 с лишним миллионов дукатов, а в 30-х годах XVII века «откусывал» по 500 тысяч дукатов из бюджета ежегодно.

Застой в политике

В то время как экономика переживала спад, дух республиканства, который набирал силу из борьбы с иноземными врагами, начал ослабевать. Коалиция «молодых», которая образовалась в 1582 году для обуздания Совета десяти, в 1628 году раскололась в борьбе по тому же вопросу.

Совет десяти стал символизировать концентрацию власти в руках узкого круга олигархов. Среди аристократов рос контраст между богатыми и бедными. Члены Совета десяти, хорошо образованные люди, способные посвятить все время государственным делам и обычно имевшие возможность свободно тратить деньги, происходили из относительно немногих очень богатых семей. Антимонархический дух, росший в Венеции в конце XVI века, делал любую концентрацию власти подозрительной, а высокомерие богачей вызывало враждебность; но власть Совета десяти включала и другие, более сложные вопросы.

Некоторые аристократы ненавидели Совет десяти из-за пыла, с которым его члены подвергали осужденных наказанию, когда они действовали так, словно находились выше закона. Например, кризис 1582 года подогрело одно происшествие. Несколько аристократов отправились на прогулку на Лидо, одевшись иностранцами и взяв с собой аркебузы. Их сопровождали несколько наемников. Когда они встретились с другой группой выехавших на пикник, также с наемниками, один из аристократов перебросился несколькими словами с женщиной, приехавшей с другой группой, что ее спутники сочли оскорблением. В драке, которая произошла потом, были пострадавшие с обеих сторон, хотя больше всего досталось аристократам. Группа, в которой не было представителей знати, заявила в Совет десяти, что на них напали иностранцы, вооруженные аркебузами. Когда аристократы на следующий день пришли жаловаться, что на них напали, члены Совета десяти строго выговорили им за то, что те оделись иностранцами и взяли с собой оружие. В ответ они осудили «тиранию» Совета десяти и попытались изложить свое дело Совету сорока, где ожидали найти своих собратьев-аристократов среднего класса, которые проявили бы к ним сочувствие.

Еще одним поводом для недовольства стала власть, которую забрали в свои руки простолюдины – секретари Совета десяти. Они представляли основу корпуса государственных служащих, которых набирали из «урожденных граждан». В отличие от аристократов, занимавших важные посты, секретарей каждые год или два не перебрасывали с выполнения одной задачи на другую; будучи бюрократами с долгими сроками службы, они стремились повышать власть тех органов, к которым были приданы. Аристократы, которым не нравился Совет десяти, обвиняли секретарей в посягательствах на традиционные функции сената в международных делах и финансах и вторжении в юрисдикцию Совета сорока по уголовным делам.

В 1582 году сопротивление Совету десяти выразилось на Большом совете отказом выбрать «зонту», без которой Совет десяти не мог решать многие дела. Советники и другие представители «внутреннего круга» снова и снова пытались преодолеть сопротивление. Они даже назначили заседание на тот день, когда, как им было известно, не сможет присутствовать самый красноречивый их оппонент, Федериго Бадоэр, так как у него умерла сестра. Сопротивление принесло им очередное поражение. Бадоэр заявил, что никакой «зонты» не нужно, власть Совета десяти необходимо ограничить, международную политику и финансы снова предоставить сенату. Совет же десяти должен ограничиться защитой конституции от подрывной деятельности, особенно криминального насилия, а также шпионажем и контрразведкой, которые считались важными в международных делах. Эти ограничения были введены в 1582–1583 годах; «зонту» отменили и восстановили власть сената в финансовых и международных вопросах.

Восстановление функций сената в международных делах дало Совету десяти возможность усилить свою роль в делах уголовных. Чтобы навязать сенаторам необходимую для них секретность, члены Совета десяти создали специальный комитет, состоявший из трех человек и называемый «государственными инквизиторами». Сначала занятые лишь охраной государственных тайн, эти инквизиторы расширяли сферу своей деятельности, пока под их юрисдикцию не попали все преступления, совершаемые аристократами. И инквизиторы, и Совет десяти руководствовались строгими правилами в вынесении приговора и назначении наказания, но их деятельность была окутана тайной. Обвиняемый не имел возможности увидеть лица обвинителей, нанять адвокатов или узнать во всех подробностях, в чем его обвиняют. Приговоры обжалованию не подлежали, и приговоренных часто казнили с непристойной быстротой. Некоторые вопиющие случаи несправедливости расшатывали доверие к процедуре. Антонио Фоскарини, посол, которого обвинили в продаже государственных тайн, был спешно осужден и казнен. Через несколько месяцев оказалось, что его ложно обвинили, и обвинители лгали. Совет десяти публично признал свою ошибку, восстановив честь, но не жизнь обвиненного. В нескольких других случаях наблюдались разительные контрасты между суровостью наказания, назначенного мелким представителям знати и членам самых влиятельных семей. В кругах беднейших слоев знати росло чувство, что представители олигархии, которая злоупотребляет своей властью, относятся к ним как к низшему классу.

Эти страсти достигли точки кипения в 1628 году и проявились нападками Раньери Дзено на дожа Джованни Корнеро. Этот Корнеро происходил из семьи, которая могла похвастать, что подарила Венеции королевство – Кипр. Оно оказывало услуги папам и королю Франции, и те с готовностью отвечали Корнеро тем же. Корнеро принадлежали к числу «лонги», старейших семей, которые возводили свои родословные к римским трибунам. Члены этой семьи были дожами до 1381 года, но до 1612 года их потеснили у власти представители других семей, которых называли «курти». Такое разделение в рядах богатейших и виднейших семей почти совсем стерлось, и Джованни Корнеро был настолько богат, популярен и авторитетен, что приобрел согласие своих советников и сената на то, чтобы его сыновья одновременно получили церковные приходы и места в сенате – вопреки законам республики.

Раньери Дзено, также представитель старинной семьи, разоблачал жадность дожа и вялость сенаторов. Его речи изобиловали не только личными оскорблениями в адрес дожа, но и содержали обвинения против олигархии, которая требовала неукоснительного соблюдения законов от всех, но не от себя. Дзено приобрел множество сторонников из числа беднейших аристократов. Самые его яростные нападки последовали после того, как Большой совет избрал его в Совет десяти. Большинство в этом совете были противниками Дзено и голосовали за его исключение. Большой совет отклонил указ о назначении и выразил несогласие, снова и снова отказываясь одобрить кандидатуры людей, отобранных в Совет десяти. Таким способом Большой совет добился создания комиссии для пересмотра полномочий Совета десяти.

Среди обсуждаемых реформ значилась передача самых вопиющих уголовных дел, фигурантами которых были аристократы, от Совета десяти Совету сорока. Представительство последнего было гораздо шире. Другие предложения касались ограничения власти секретарей Совета десяти, которые, по словам Дзено, на деле возглавляли этот трибунал, благодаря знанию процедуры и управлению всеми бумагами.

Председателем реформирующей комиссии стал Николо Контарини, которому тогда было за семьдесят; его назначение поддержали «молодые», так как знали, что он, проведший много лет на высоких постах, не стеснялся задевать представителей верховной власти, повинуясь чувству долга. Кроме того, он был союзником Дзено в нападках на Испанию и папу. Но Контарини обернулся против Дзено, когда последний попытался заручиться поддержкой духовенства в своих нападках на богачей. Более того, Контарини оттолкнул острый язык Дзено, стремление последнего натравить бедных на богатых и утверждение, что аристократы, которые долго «тянули лямку» во «внутреннем кругу», как, например, Контарини, являлись куклами в руках секретарей. Николо Контарини сам был небогат, но его честь и гордость представителя «внутреннего круга» вынудили его считать предложения Дзено и средства, с помощью которых он добивался своей цели, опасными и подрывными.

Поскольку вопрос касался государственного устройства, доклад о реформистской комиссии обсуждался не в сенате, а на Большом совете. В ходе дебатов стало ясно, что большинство аристократов считают, что полномочия Совета десяти в уголовных делах необходимы для сохранения дисциплины и репутации их класса. Противники возражали: секретность, которой окружили себя члены Совета десяти, поддерживает мнение, что в Венеции правосудие равно для всех, потому что иначе беззаконие не обуздать, ведь жертвы откровенно будут бояться обвинять злоумышленников, если те принадлежат к влиятельным семьям. Так же говорили, что престиж и честь аристократии лучше сохранятся, если их будет втайне судить Совет десяти, а не эквивалент обычных полицейских судов. В конце концов власть Совета десяти и инквизиторов осталась невредимой, а власть секретарей обуздали лишь на время.

Ни Николо Контарини, ни Раньери Дзено не предложили широкую партийную программу помощи растущему числу обедневших аристократов. Объединение «молодых» как движение в поддержку внутренних реформ распалось. Новые войны с турками вскоре почти на целое столетие отвлекли на себя политические силы Венеции. В 1657 году в Венецианскую республику вновь открыли доступ иезуитам, чтобы заручиться поддержкой папы в войнах, которые по-прежнему считались Крестовыми походами. Новые нападки на Совет десяти или на инквизиторов, которые постепенно набирали силу, возобновились в конце существования республики, особенно в 1762 году. Они кажутся повторением попыток 1628 года и окончились так же негативно.

С современной точки зрения распад зачаточной партийной системы в Венеции обозначал застой. Партиям предстояло стать важнейшими орудиями перемен в демократическом развитии республиканизма в XIX веке. Призывая поддержать противоположные программы, они предоставляли и механизмы, и согласие для новых учреждений. Без партий венецианский республиканизм все более и более сужался на сохранении тех учреждений, которые создали идеализируемые ими предки.

С точки зрения XVII века отсутствие перемен в государственном устройстве Венеции казалось лучшим поводом хвалить его. Революции и гражданские войны, вспыхнувшие в том же столетии во многих странах в связи с партийными распрями, показывают, что Венецию хвалили прежде всего за то, что она избежала этих зол. Благодаря тому что ее институты просуществовали много веков и противились насилию, Венецию превозносили как образец стабильности.

В то время как даже монархисты хвалили Венецию за внутренний мир и равенство всех перед законом, противники монархии также находили свои поводы для того, чтобы превозносить Венецию. Хвалили ее свободу и решение проблем путем свободных дебатов и голосования. Венеция считалась образцовой республикой в то время, когда такие образцы были большой редкостью. Когда в 1647 году неаполитанцы устроили краткосрочный мятеж, не подкрепленный никакими королевскими требованиями, они отправили посланников в Венецию, чтобы выяснить, как устроить республику. Когда англичане, казнив Карла I, затеяли пылкий спор о желаемой форме правления, многие указывали на Венецию и намекали на неплохие возможности республики. Их доводы 100 лет спустя отразились в риторике революции, которая породила новую республику в Америке.

Глава 28. Новая эпоха морского владычества

В целом Венеция зависела от Адриатики. Даже аристократы, чьи сокровища и сердца были отданы материковым усадьбам, соглашались с тем, что основой независимости Венеции является ее владычество на Адриатике. Николо Контарини и Паоло Сарпи, возможно, никогда не выходили в море (во всяком случае, нигде не отмечено, что они побывали в плавании), но оба отстаивали права Венеции как «владычицы Венецианского залива». Самым весомым достижением в борьбе против окруживших республику Габсбургов стало укрепление морской власти Венеции на Адриатике после устранения ускоков и триумфальных патрулей после победы над флотом Осуны.

Новые порядки

Война с Осуной стала последней испанской угрозой для Венеции на море, так как в войне Испании и Нидерландов, которая возобновилась в 1619 году, голландцы уничтожили испанский флот. Позже испанцев ослабили поражения от французов, успешное восстание в Португалии и неудачные, но подтачивавшие силы мятежи в Каталонии, Неаполе и на Сицилии. Тем временем силы Османской империи оказались на время оттянуты на восток. Схема владычества на Средиземном море изменилась в корне. Испания и турки больше не нависали над Средиземноморьем, как мировые империи, которые вполне могли раздавить Венецию, если бы не ее искусное маневрирование между ними. Почти весь XVII век единственными силами, которые были сильнее Венеции на Средиземном море, были голландские, английские и французские эскадры, но они сражались друг с другом в западной части региона.

Пиратство стало для Венеции не столь бедственным, каким оно было в начале века. Нападения корсаров-христиан на венецианские корабли стали реже, когда отозвали печально знаменитых своей враждебностью испанских наместников Неаполя и Сицилии, а ускоков вытеснили в глубь материка. Рыцари-иоанниты на Мальте, папский флот и галеры из Тосканы летом совершали набеги на мусульманские корабли или на побережье. Лишь иногда они не оказывали должного уважения венецианскому флагу. С упадком венецианской торговли их корабли уже не представляли такого искушения. Самыми желанными трофеями стали турецкие караваны, ходившие из Константинополя в Александрию и обратно. Англичане и голландцы постепенно отходили от пиратства и все больше занимались торговлей – или примыкали к пиратам, которые действовали в портах Северной Африки.

Мусульманские участники набегов и пираты-христиане из этих государств Варварии веками угрожали венецианскому судоходству. Венеция считала Алжир, Тунис и Триполи подданными султана Османской империи и тщетно уговаривала султана заставить их соблюдать условия мирных договоров, в соответствии с которыми он обещал покровительство венецианским торговым судам. Правители стран Варварского берега теоретически признавали власть султана и поставляли людей для его флота, но находили предлоги для того, чтобы не повиноваться его приказам по защите торговых судов. Они щадили лишь суда тех стран, которые заключали с ними договоры напрямую. С другими, например с Венецией, они считали себя в состоянии войны.

Пираты Варварского берега делали рейсы венецианских кораблей в Западное Средиземноморье непрактичными (нецелесообразными), но Сиятельнейшая успешно патрулировала Адриатику и Левантийское море (то есть восточную часть Средиземного моря), несмотря на мавританских пиратов, которым попустительствовали турецкие наместники. В 1638 году галерные флотилии Алжира и Туниса, составлявшие всего 16 галер, вошли в Адриатику в то время, когда венецианский флот, состоявший из 28 галер и 2 галеасов, ушел на Крит. Когда флот вернулся, пираты нашли убежище в Албании и укрылись под защитой турецких пушек в Валоне. Устав блокировать бухту и встревоженный сообщением о том, что на помощь пиратам идет еще одна флотилия, венецианский адмирал приказал галеасам открыть огонь по крепостям, а галеры захватили и отбуксировали пиратские суда, освободив 3600 пленников. Договоры Венеции с султаном даровали ей право уничтожать корсаров-мусульман на Адриатике, но султан пришел в ярость, узнав об обстреле его крепости. Войны удалось избежать только потому, что в то время все помыслы султана были заняты войной с Персией.

Турки по-прежнему представляли главную угрозу для остатков морского владычества Венеции. Хотя в начале XVII века Османская империя утратила часть своей былой мощи и стремления к экспансии, это по-прежнему была огромная империя, обладавшая большими военными ресурсами. На суше она представляла собой непосредственную угрозу владычеству Венеции над Адриатикой, так как управляемая Венецией часть Далмации в XVI веке сократилась до узкой полосы, а в Албании Венеция почти не имела точек опоры. На море турецкая угроза была не столь прямой, пока Венеция удерживала острова Ионического моря и Крит. Но Крит в руках христиан, с точки зрения турок, угрожал их сообщению в пределах своей империи. Когда рыцари-иоанниты забрали у флотилии, возвращавшейся из Александрии в Константинополь, добычу, включавшую представительниц султанского гарема, совершавших паломничество в Мекку, султан оснастил мощную армаду. Он сделал вид, что флот собирается напасть на Мальту, а на самом деле флотилия высадилась на Крите, куда рыцари зашли пополнить припасы по пути домой. Напасть на Крит было легче, чем на Мальту, а обладание островом было одинаково важным в подавлении набегов пиратов-христиан на восточное побережье Средиземного моря.

По экономическим подсчетам, оборона Венецией Крита, возможно, не стоила расходов. Но сдача Крита могла означать непосредственную турецкую угрозу для Адриатики, и национальная честь требовала защищать остров.

Последние войны с турками

В последующей и еще двух войнах (всего их было три в 1645–1718 годах) Венеция сражалась с турками в Далмации, а также на Эгейском и Ионическом морях. Греческое население Крита почти не выказывало интереса в битве с турками ради того, чтобы оставаться под властью Венеции, но в горах Далмации многие крестьяне, особенно морлаки, охотно сражались с турецкими правителями. Поэтому Венеция получила значительные приобретения в Далмации. При поддержке немецких канониров, которым Венеция поставляла боеприпасы, морлаки взяли на первый взгляд неприступную крепость Клис, расположенную на пути, ведущем от Спалато (Сплита) в глубь материка. Позже были завоеваны земли за Зарой и Сплитом и вокруг Которского залива, так что венецианские владения в Далмации утроились. Таким образом Венеция расширила свою власть на адриатическом побережье.

На море Венеция выиграла большинство сражений в войне за Крит, но все же не сумела помешать туркам захватить остров. Венецианские стратеги давно поняли, что Крит невозможно защитить с самого Крита. Его можно было отстоять, только применяя морскую силу, чтобы перехватить любую наступающую армию или прорвать ее пути сообщения. Поняв, что целью турок является Крит, а не Мальта, венецианцы быстро мобилизовали огромный флот, который дополнялся галерами с Мальты, из Папской области, Неаполя и Тосканы. Каждая из этих областей посылала от пяти до шести галер в помощь Венеции. Все христиане-крестоносцы или корсары понимали, чем им грозит захват Крита турками, и эскадры, которые раньше готовили для плавания в страны Леванта, в военное время действовали в связке с венецианским военным флотом; по крайней мере, Папская область и Мальта присылали свои галеры почти каждое лето. Хотя подкрепление добавило живой силы, корабли перемешались и ослабили цепь командования. В 1645 году адмирал Папской области добился высшего ранга. Кем бы ни был главнокомандующий, всякое решение подчинялось военному совету, в котором велись ожесточенные споры. Христианские силы, собранные в 1645 году, насчитывали 60–70 галер, 4 галеаса и около 36 галеонов – достойная армия для сражения с турецким флотом. Но разделенные советы, неудачная погода и нерешительность мешали нанести удар захватчикам и в 1645-м, и в последующем году, когда главнокомандующим стал венецианец. Захватчики получили подкрепление и вскоре атаковали столицу острова, Кандию.

За 24 года последующей войны главенство и боевой дух венецианского флота разительно возросли. В целом венецианцы на море предпочитали нападать и не боялись вступать в бой даже при явно превосходящих силах противника. Они одержали несколько громких побед: в центре Эгейского моря в 1651 году и в Дарданеллах в 1655 и 1656 годах. Битва при Дарданеллах 1656 года, по словам Хаммера, историка Османской империи, была «самым серьезным поражением османов после Лепанто». Венеция обладала достаточной властью на море, чтобы собирать дань и вербовать новобранцев на многих островах Эгейского моря. Однако венецианцы не могли помешать туркам провозить припасы армии на Крите. Турки обычно избегали морских сражений, кроме тех случаев, когда необходимо было провезти припасы. В 50-х годах XVII века венецианцы сосредоточили силы на блокаде Дарданелл. Они наносили большой ущерб турецким флотилиям, пытавшимся вырваться оттуда, но преобладавшие северные ветра и сильное течение из Черного моря не давали осуществлять постоянную блокаду, и турки организовали караваны с подкреплениями, которые шли к Криту с Хиоса, Родоса, из Александрии и Монемвасии. Попытка Венеции захватить базу снабжения турок в Канее (Ханье) окончилась неудачно, а на следующий год, после прибытия сильных подкреплений под командованием великого визиря, судьба Кандии была решена.

Упорная двадцатичетырехлетняя оборона крепости к тому времени вызвала в Европе восхищение; рассказывали романтические легенды об атаках и вылазках, минах и контрминах, захваченных и отбитых равелинах. «Никогда еще за крепость, ни в Османской империи, ни где-либо еще, не сражались так ожесточенно, как за Кандию, и ни одна не стоила столько крови и денег» (Hammer). Весь христианский мир жаждал нанести удар на этом театре военных действий. После окончания в 1659 году затяжной войны между Испанией и Францией христианские государства стали отзывчивее к многочисленным призывам пап послать людей и деньги в поддержку Венеции. Молодые аристократы стремились показать свое мужество. Многие приезжали поодиночке и поступали на службу в Венецию, некоторые приезжали группами по приказу своих правительств, особенно французы, которые храбро сражались даже под знаменами папы, чтобы не препятствовать традиционному союзу французского короля с турками. После одной особенно храброй, но разорительной вылазки французов, которые после нее сразу же уехали, венецианский главнокомандующий Франческо Морозини в 1669 году договорился о сдаче Кандии, однако условия договора позволяли венецианцам отступить с воинскими почестями, сохранить на Крите небольшие базы, имевшие решающее значение в военно-морской стратегии, два острова в Эгейском море (Тине и Китиру) и территорию, которую венецианцы захватили в Далмации.

Хотя сначала его многие осуждали за смирение с потерей Кандии, Франческо Морозини через 15 лет вновь выбрали главнокомандующим, когда Венеция решила отомстить. В 1683 году войска Австрии и Речи Посполитой отбили турок от стен Вены. Затем они, при поддержке папы, призвали Венецию примкнуть к ним и разбить общего врага. Партия войны в Венеции выдвинула логичный довод: если Венеция не откликнется на этот призыв, она сама не получит поддержки, если турки снова решат обрушиться на нее. Позже Россия, стремившаяся получить доступ к Черному морю, вступила в антитурецкую коалицию, и 13 корабельных плотников из венецианского Арсенала послали в Россию для помощи в постройке военного флота.

Ослабевшие турки отступили. За четыре года Франческо Морозини захватил все и больше того, что Венеция ранее отдала туркам в Ионическом море и Морее. В сентябре 1687 года он предпринял атаку на Афины. Один из его канониров пробил ядром крышу Парфенона и взорвал боеприпасы, которые турки там хранили. Разрушение чуда античного искусства, простоявшего более двух тысячелетий, не способствовало успеху военной кампании. После неудачной попытки взять Негропонте и эпидемии на флоте Морозини решил отступить в Морею. Ее захват способствовал такому росту популярности Морозини, что его избрали дожем. К моменту смерти он сочетал пост дожа с новым назначением главнокомандующим.

Ни один из преемников Морозини не добавил новых территорий к завоеванным им, хотя в течение следующих шести лет в Эгейское море посылали немало крупных флотилий. Когда в 1699 году союзники Венеции закончили войну, заключив Карловицкий мир, Венецианская республика сохранила то, что завоевал для нее Морозини. После этого Венеция 15 лет жила в мире, хотя остальная Западная Европа вела ожесточенную Войну за испанское наследство, после которой Австрия сохранила свою власть в Италии, хотя была ослаблена, и турки решили, что могут перейти в наступление, тем более что они ощущали прилив сил после победы над Россией на Черном море. Считая, что найдут Венецию без союзников, в 1714 году турки вернули себе Морею без особого труда. Ни один из венецианских командиров тамошних крепостей не сражался особенно ожесточенно перед сдачей, а венецианский флот отступил, так как турецкий флот вдвое превышал его размерами. Однако, когда турки пошли дальше и напали на Корфу, венецианцы усилили сопротивление. Другие христианские флотилии, особенно португальцы и флот Папской республики, поспешили на помощь. В войну вступил австрийский император. Победа Австрии в Венгрии в 1716 году помогла спасти Корфу. Венецианцы снова перешли в наступление на море и почувствовали себя обманутыми, когда австрийцы вынудили их заключить мир, смириться с потерей Мореи и отказаться от попыток включить в венецианскую часть Далмации пиратское гнездо Ульцинь.

Действия флота в этих последних войнах с турками редко имели решающие последствия, однако были отнюдь не ограничены в размере. Во Второй Морейской войне, например, когда галеры и армия нападали на Ульцинь, венецианская флотилия парусных судов стояла на якоре близ южной оконечности Греции, чтобы удерживать турецкий флот. Выполняя свою задачу, флот понес тяжелые потери в Битве при мысе Матапан в 1718 году. Занятые в войне флотилии были гораздо больше, чем во время знаменитой победы Нельсона над французами в заливе Абукир в конце века, а именно: при Матапане: венецианцы – 26 кораблей, 1800 пушек, 1824 убитых и раненых; турки – 36 кораблей, 2 тысячи пушек, количество убитых и раненых можно установить лишь приблизительно, но, судя по нежеланию турок возобновлять бой, можно предположить, что их потери были не меньше, чем венецианцев; в заливе Абукир: англичане – 14 кораблей, 1212 пушек, потери составили 895 человек; французы – 14 кораблей, 1206 пушек, потери, по приблизительным подсчетам, – 3 тысячи человек.

Конечно, на океанах и раньше проходили более масштабные морские сражения: французы в 1690 году собрали 75 кораблей и разбили англичан у мыса Бичи-Хед в Ла-Манше. На следующий год англичане, жаждавшие реванша, собрали примерно столько же судов и одержали ответную победу.

Корабли, командиры и команды

Все суда, о которых говорилось выше, принадлежали к типу, называемому «линейными кораблями». В годы войны за Крит военно-морская архитектура и тактика завершили приспособление к артиллерии. В то время как Венеция сражалась со старым врагом, новые морские державы, Англия и Голландия, сражались друг с другом и в процессе разработали тактику и характеристики линейного корабля. Они сражались колонной, первый ряд впереди, что позволяло каждому судну производить бортовые залпы по противнику. Из галеона развился тип корабля, зависевшего только от парусов, который считался достаточно сильным, чтобы занять место в этом строю. Он был крепко сбит, с относительно низким ютом, большими орудиями на двух или трех палубах и улучшенными топами, благодаря которым на нем было легче управляться. В то время как на галеонах, которые Венеция применяла в войне против герцога Осуны около 1620 года, устанавливали всего 20–30 пушек, многие линейные корабли, использованные в последних войнах с турками, несли на себе более 70 орудий.

Однако в Средиземном море галеры по-прежнему играли решающую роль благодаря их способности двигаться в то время, когда парусные суда двигаться не могли. Если корабль оказывался полностью заштилен, галера могла избежать бортового залпа и нанести серьезный ущерб, стреляя по нему из пушки, установленной на носу. Более того, в безветренную погоду турки имели возможность регулярно доставлять припасы своей армии на Крит, если бы у венецианцев не было галер, способных противостоять турецким галерам. В то же время галеры довольно часто вынуждены были покидать места стоянки, где блокировали проходы, чтобы пополнить запасы пресной воды и избежать штормов.

Применение галер совместно с парусниками было характерно для Критской войны и затем усовершенствовалось, насколько это было возможно. Когда галера и галеон объединялись, галера зависела от пушек галеона, которые защищали ее, а галеон зависел от галеры, которая буксировала его на позицию. Вместо флотилий, идущих под парусами параллельными курсами и обменивающихся бортовыми залпами, они обычно шли на одной линии, как при Лепанто. Капитан каждого корабля старался воспользоваться преимуществом, когда заходил с наветренной стороны противника. Тогда он мог либо атаковать, либо уйти от столкновения. Галеры обычно буксировали корабли на позицию с наветренной стороны, выравнивали линию фронта или спасали судно с пробитыми снастями. С усовершенствованием артиллерийского дела все меньше кораблей брали на абордаж, что достигло своего апофеоза при Лепанто. Дни и ночи проходили в артиллерийских обстрелах, иногда со смертельно близкого расстояния, но чаще издали, нарушая боевой порядок.

Венеция, обладательница прославленного Арсенала, ранее считалась лидером в поддержании в мирное время военного флота. В 1499 году ее флот даже включал три или четыре очень крупных парусных корабля, предназначенные для сражений. В течение XVI века строительство таких парусных военных судов по заказу правительства почти прекратилось. В Арсенале строили только галеры, а корабли типа галеонов Венеция мобилизовала, превращая арендуемые или конфискованные торговые суда в военные. Так же поступали и другие государства. Так как в 1617–1619 годах, во время войны с герцогом Осуной, у Венеции было мало своих крупных судов, республика наняла не только иностранные корабли, стоявшие в ее гавани, но и несколько кораблей, которые наняли в Голландии в то же время, когда нанимали и голландских солдат. В 1617 году такое применение голландцев и англичан в Средиземном море было в новинку. Испанцам и правительству Папской области это казалось возмутительным, почти приравненным к распространению ереси. В последних войнах с турками обе стороны нанимали голландские и английские суда. Венеция не начинала строить собственные линейные корабли до 1667 года, когда за образец взяли английский военный корабль. Тогда жизнь в Арсенале оживилась, подогретая войной и спросом на новый тип корабля. В течение следующих 50 лет со стапелей Арсенала сошли 68 линейных кораблей, и около половины из них было «первоклассными», то есть способными нести 70–75 орудий.

В 1724 году в Арсенале начали строить военные корабли более мелкого типа, которые применялись в Атлантике для разведки и нападения или охраны, – фрегаты. В Венеции так раньше называли гребные почтовые суда, но на фрегатах, которые строились в Арсенале в XVIII веке, имелись паруса, не было весел, и они могли вместить от 30 до 44 орудий.

Галеасы широко применялись во время войны за Крит и под командованием Франческо Морозини. Он ценил их, потому что они не так зависели от ветра, как большие суда, и обладали большей огневой мощью, чем другие галеры. Каждый год на воду спускали от четырех до восьми галеасов, но преемники Морозини жаловались, что галеасы обладают недостатками обоих типов судов: в хорошую погоду они замедляют продвижение других галер, а в шторм не способны действовать в связке с кораблями. В последний раз они принимали участие в морском сражении в 1717 году, а в 1755 году были сняты с производства.

Типичным для венецианского консерватизма было правило, согласно которому главный капитан (адмирал, командующий флотом) должен был использовать галеру в качестве флагманского корабля. Уже в 1695 году, когда турецкий адмирал вывесил свой флаг на линейном корабле, а венецианский флотоводец, преемник Морозини, предложил последовать его примеру, ему приказали и дальше использовать в качестве флагманского корабля построенную для него галеру.

Всех венецианских командиров выбирали в ходе уже описанного процесса, в котором теоретически главную роль иг рал Большой совет, однако на практике по-настоящему производил назначения на должность и определял условия службы того или иного командира «внутренний круг», иногда действовавший через Совет десяти, но обычно через посредство сената. В мирное время командные посты становились ступеньками на почетном пути, на котором честолюбивые аристократы стремились достичь высшей цели своей жизни – поста дожа. Обычно командующие, назначенные в начале войны, оказывались не соответствующими занимаемой должности в бою. В мирное время трудно было судить о военных талантах. То же происходило и в монархиях, где высшие посты часто доставались придворным фаворитам, а не способным военным. По сравнению с такой практикой венецианская выборная система, хотя и далекая от совершенства, кажется не такой плохой. Проверка боем вскоре выявляла представителей знати, обладавших мужеством и талантом, которых можно было выбрать вместо неудачников. Последних почти всегда судили. И сенат или Большой совет назначал наказания, на которые сильно влияла фракционная политика. Многих оправдывали, обвиненных в трусости или неповиновении приказам обычно карали лишь штрафом или временной ссылкой. Однако провинившихся серьезно поражали в правах. Победителей награждали торжественным приемом, пенсиями и такими высокими постами, как прокуратор Сан-Марко. Если немногих главнокомандующих на море избирали вновь, то отчасти из-за того, что смертность среди них была высока. Из десяти командующих в ходе войны за Крит пять умерли на службе.

Хотя в случае успеха должность главнокомандующего на море могла стать прибыльной благодаря захваченной добыче и даров от благодарной республики, вначале такая должность превращалась в финансовое бремя. При управлении флотом требовалось выплачивать внушительные авансы. Даже на обычных патрульных галерах, куда, как правило, нанимали заключенных, требовались охранники, а на галеасах и флагманских кораблях заключенные не использовались. Свободных гребцов требовалось соблазнять премиями, за которые командующие позже надеялись получить возмещение. Такие премии были необходимы для того, чтобы выбрать хороших гребцов даже среди призывников.

Система призыва рекрутов на основе городских цехов, из материковых городов и заморских колоний, введенная в XVI веке, была рассчитана на экстренные случаи. Во флоте, состоявшем из 70 галер, которые спустили на воду в ходе конфликтов из-за папского интердикта, 10 или 12 в самом деле были укомплектованы представителями венецианских цехов или добрыми матросами по сообщению главного капитана, а 20 галер укомплектовывались на Крите. В начале войны за Крит снова ввели налог на цеха. Хотя большинство рекрутов, избранных цехами, нанимало вместо себя замену, некоторым цехам такая замена была не по карману. От 15 до 20 кузнецов в первые годы войны за Крит служили лично. Признавая, что призыв квалифицированных ремесленников на службу гребцами – расточительство, правительство заменило набор рекрутов налогом, а чтобы внезапные требования не вызвали банкротство цехов, в 1639 году правительство потребовало делать регулярные ежегодные взносы в особый фонд, хранившийся на монетном дворе для экстренных случаев. Поскольку такой налог платился частями и начислялся пропорционально доходу, его оптимистично назвали «незаметным налогом».

Команды на венецианских галерах делались все более смешанных национальностей. 30–40 охранников, которых набирали на каждую галеру, были в основном беженцами из Албании. Среди матросов всех рангов и свободных гребцов было много выходцев из Далмации и Греции. Гребцов-заключенных не имелось в достаточном количестве в венецианских тюрьмах, поэтому их привозили из соседних государств, даже из самой Баварии. По мере того как Критская война приобретала затяжной характер, венецианские гребцы все больше напоминали рабов на галерах их врагов и союзников, добытых в набегах или купленных на невольничьих рынках в Ливорно и различных мусульманских портах. После Лепанто в качестве рабов на галерах использовали даже пленных турок. Постепенно все больше новобранцев набирали на островах Эгейского моря, причем к способам, какими их привлекали, можно причислить и набеги за рабами, и покупку рабов на невольничьих рынках, и насильственную вербовку, и выплату премий. По сообщению одного адмирала, в таких случаях капитаны галер часто разорялись из-за покупки «свободных гребцов».

Другие капитаны, недостаточно богатые для своих тщеславных устремлений, разорялись из-за сумм, которые они тратили на позолоту своих резных надстроек. В моде были причудливые орнаменты на корме. В век барокко пышного украшения было достаточно для создания репутации, которая способствовала политической карьере. Законы, запрещавшие такие украшения, были не более эффективными, чем другие законы, регулирующие расходы.

На галеонах и линейных кораблях кормовые надстройки также пышно украшались, но условия службы членов команд и командиров были разными. Если парусные суда арендовались помесячно вместе с офицерами и командами, иностранные капитаны, естественно, заботились об их состоянии, им требовались особые гарантии о компенсации на случай рисков в опасных действиях. Одному венецианскому аристократу в чине «губернатора» поручили командование для возобновления боя, но и он не лучше управлял кораблем, чем иностранный капитан. Многими судами командовали иностранцы, потому что невозможно было найти достаточно венецианцев, которые были наделены полномочиями действовать как командиры. В число минимальных входило требование, чтобы будущий капитан прослужил четыре года в качестве курсанта при каком-либо капитане. Некоторых капитанов-наемников осуждали так же пылко, как и иностранных наемников, которых обвиняли в поражениях Венеции на суше. Других восхваляли за прекрасную службу.

На иностранных судах членам команды платил капитан в соответствии с их национальными обычаями. На венецианских галеонах или линейных кораблях также служили многочисленные иностранцы, особенно греки. Упадок торгового флота в конце XVI века вынудил венецианских моряков искать работу в других местах, например в Ливорно. Венецианские судовладельцы стали так зависимы от греческих моряков, что в морском кодексе 1602 года греков приравнивали к венецианцам в той части, где выражалось требование, чтобы на кораблях, занесенных в венецианский реестр, 2/3 моряков были венецианцами. Когда торговый флот в XVIII веке переживал подъем, капитаны жаловались, что невозможно нанять хороших матросов, так как жалованье выплачивается нерегулярно, в то время как на торговых судах, где платили регулярно, не наблюдалось проблем с укомплектованностью личным составом.

Потеря главенства на Адриатике

Успешно защищая свое владычество над Адриатикой в борьбе против турок, Венеция слишком ослабла, чтобы продолжать отстаивать свои притязания в спорах с набиравшими силу европейскими державами.

Войны с турками довершили процесс отхода аристократии от торговли. Хотя торговля с Османской империей не прекратилась целиком, ее приходилось вести через посредников. Ограничения иностранцев в правах в Венеции были сняты, чтобы они могли провозить в республику товары и обеспечивать доход таможни, от которого в значительной степени зависело государство. Конечно, некоторые венецианские аристократы наживались на войнах; некоторые, как, например, Франческо Морозини, привозили домой значительную добычу. Лесоторговцы и поставщики военного имущества сколачивали себе состояния. С другой стороны, в Леванте прочно утвердились французы, голландцы и англичане. Они заключали с турками договоры, по которым их пошлины составляли 3 процента (в то время как венецианцы в некоторых портах платили 5 процентов и больше), и завершили захват рынков, на которых ранее продавались венецианские изделия.

Для возмещения военных расходов пришлось увеличивать и прямые, и косвенные налоги. К 1710 году ежегодный доход Сиятельнейшей составлял около 5 миллионов дукатов, дополнительные суммы изыскивались с помощью экстренных мер. Законное платежное средство обесценилось; в 1718 году за каждый дукат государственного долга платили монетами, содержавшими всего 17 граммов чистого серебра, в то время как в 1630 году в соответствующих монетах содержалось на 22 процента серебра (20,8 грамма). Должности и почести распродавались шире, чем раньше. Даже почетную должность прокуратора Сан-Марко можно было купить, если представитель знати делал взнос в 20 тысяч дукатов; за время Критской войны таких прокураторов было избрано сорок человек. Молодые аристократы могли покупать право на вступление в Большой совет в 20, а не в 25 лет. Хотя в целом план о вступлении в ряды знати любому, кто заплатит 60 тысяч дукатов, отклонили, отдельные предложения в размере 100 тысяч дукатов рассматривались благоприятно до такой степени, что вновь принятые в ряды знати принесли казне более 10 миллионов дукатов.

Несмотря на все эти средства, долгосрочный государственный долг стремительно рос. От примерно 8 миллионов дукатов в 1641 году он дошел до 50 с лишним миллионов в 1714 году частично из-за принудительных займов, частично из-за продажи ренты Монетным двором. Во время войны пожизненная рента продавалась за 14 процентов, наследуемая рента приносила 7 процентов. В мирное время последняя восполнялась в размере от 2 до 5 процентов. Такая низкая ставка, как 2 процента, должна была облагаться налогом, но правительство довольствовалось навязыванием реструктуризации по низкой ставке для тех, кто в свое время купил облигации во время войны с большими скидками. Считалось, что выплата больше 5 процентов от покупной цены – это ростовщичество. Краткосрочные займы через жиробанк снова дошли до опасной черты в 1713 году, как в 1630 году, и достигли общей суммы 2 миллиона 300 тысяч дукатов. Относительная важность банка в финансировании войны, конечно, снизилась в XVIII веке, так как в промежутке долгосрочный долг вырос семикратно. И банковский кредит, и рынок облигаций подвергались сильному давлению.

Под таким бременем Венеция все больше тяготела к политике нейтралитета, что стало ее традиционным положением в войнах Бурбонов и Габсбургов. Энергичная антигабсбургская политика, которую проводили «молодые», стала довольно непрактичной, так как периодически Венеции нужен был союз с Габсбургами против турок. В Войне за испанское наследство 1701–1714 годов, в которой решался вопрос, какая династия будет править Испанией и какие испанские владения будут разделены, Венеция не жалела средств для поддержания вооруженного нейтралитета. Но австрийские войска прошли через перевал Бреннер и через территорию Венеции, чтобы сражаться с французами за Милан. Победа досталась им. Затем Франция послала флот в устье По, чтобы не дать австрийцам прислать морем подкрепления в Ломбардию из Триеста. Такие же нарушения границ Венеции на суше и на море происходили и позднее, и Австрия значительно ужесточила контроль над Северной Италией. В переговорах с Россией против слабеющей Османской империи, где рассматривался вопрос о разделе империи, Австрия оговаривала условие, в соответствии с которым территории Венеции должны были оставаться в сфере ее влияния.

Владычество Венеции над Адриатикой состояло из двух частей: военной и торговой. Военные флотилии не должны были входить туда без разрешения Венецианской республики. В 1630 году Венеция заявила о своих правах, когда король Испании пожелал послать свою сестру, которая выходила замуж за австрийского императора, с соответствующим флотом в Триест. Сиятельнейшая настояла, что предоставит вооруженный эскорт; иначе, как заявил венецианский посол, принцессе придется довольствоваться свадебным пушечным салютом. Зато в мае 1702 года, когда до Венеции дошла весть о том, что французский флот разворачивается вблизи ее берега, собираясь сражаться с австрийцами, встревоженные венецианцы отменили традиционную для Дня Вознесения церемонию обручения с морем. Отмена церемонии символизировала конец притязаний Венеции на контроль за действиями иностранных военных судов в Адриатике. Позже в XVIII веке в Адриатику довольно часто заходили английские военные корабли, которые сражались с французами, и русские, чьи флотилии уничтожали слабевший турецкий флот в Эгейском и Ионическом морях, которыми также когда-то правила Венеция.

С коммерческой точки зрения владычество над Венецианским заливом означало, что торговые суда должны провозить оговоренные товары в Венецию и подчиняться различным венецианским морским законам, например касательно монополии на соль, карантина и налогов. После ослабления средневековых торговых прав, по которым различные товары физически должны были привозиться в Венецию, венецианские патрули собирали таможенные сборы на товары, предназначенные для других портов, и упорно преследовали нарушителей соляной монополии. Однако, по мере того как общее политическое положение Венеции слабело, ее морские законы и таможенные правила все чаще нарушались, а нарушители оставались безнаказанными.

Слабость Венеции способствовала развитию конкурирующих с ней адриатических портов. В 1719 году австрийский император возвестил о возвышении Триеста: он провозгласил его свободным портом, где ввозимые и вывозимые товары освобождались от каких-либо сборов. Более непосредственным успехом стало объявление папой в 1732 году о таком же статусе Анконы, но в перспективе Триест оказался более опасным соперником Венеции – и потому, что за ним стояло более мощное государство, и благодаря своему более благоприятному положению. Триест сменил Венецию на месте центра обмена между двумя регионами, обладавшими разными и дополняющими друг друга дарами. Императоры улучшили связи Триеста с северными регионами через Австрию в Германию и Богемию – и с Востоком через Венгрию, облегчив там добычу полезных ископаемых и вырубку леса. В обмен Триест поставлял в те регионы товары, которые там не производились: растительное масло, фрукты, орехи, средиземноморские вина и различные заморские товары. Однако стремительный рост товарооборота в Триесте начался лишь после 1763 года, когда и в Венеции торговля оживилась.

Возрождение коммерческого судоходства

Хотя Венеция уже не считалась основным перекрестком в международной торговле, она оставалась крупным рынком для богатой и густонаселенной области. И ее торговый флот больше не претендовал на лидерство в Европе, однако региональные нужды создавали надежные грузы, и, когда флотилии основных морских держав были поглощены войнами друг с другом, венецианский торговый флот ждали вспышки процветания.

Во время турецких войн вырос спрос на корабли. Многие из них были заняты в сражениях или поставляли припасы во флотилии или на зарубежные базы. Как и в предыдущих войнах, в периоды вспышек процветала Рагуза, но ее торговый флот составлял всего 1/3 от того, что было во второй половине XVI века, а в 1667 году Рагуза была разрушена землетрясением, после которого она оправлялась медленно. Торговля с зарубежными странами осуществлялась в основном на английских и голландских судах, венецианцы же торговали на малых судах, которые бороздили Адриатику, свозя в Венецию запасы оливкового масла из Апулии, серу из Марке, изюм с островов Ионического моря и другие местные продукты, так что корабли из Атлантики, входившие в Адриатику, знали, что Венеция – порт, где они смогут быстро загрузить трюмы доверху.

Иностранцы во множестве приезжали в Венецию после того, как во время войны смягчались касавшиеся их ограничения. Некоторые, получившие венецианское гражданство, стали крупными судовладельцами. Евреи развивали торговлю и владели кораблями. Более того, в XVII веке изменились торговцы, наводнявшие Риальто. Венецианские аристократы и выходцы из старейших семей все больше посвящали себя государственному управлению или военно-морскому флоту. Купцы теперь не считались частью правящего класса, даже самые богатые, среди которых было много недавно натурализовавшихся иностранцев. Они ощущали себя нужными и, более того, создавали свои организации – не официальные цеха, но менее формализованные сообщества Пьяццы или, если речь шла о судовладельцах, сообщества Парченеволи. Им давала советы Торговая палата, когда сенату нужны были сводки. В 1516 году, когда была создана Торговая палата, ее члены знали точку зрения предпринимателей на собственном опыте или из разговоров с братьями и зятьями.

Пропасть между правящим классом и торговцами, возможно, объясняет неразумные и нерешительные действия сената в 1662 году. Для конкуренции с успешным «свободным портом» Ливорно снизили таможенные сборы на товары, ввозимые морем. Но поскольку реэкспорт облагался таким же, как раньше, высоким налогом, мера, предпринятая сенатом, сократила таможенные поступления, не привлекая больше транзитной торговли. Через 20 лет ее отменили. Более того, преимущественные права на погрузку венецианских судов восстанавливались во все периоды мира. Венеция упорно пользовалась своими преимуществами порта для поощрения своего торгового флота даже в тех случаях, когда иностранные суда представляли собой более дешевый и безопасный способ перевозки.

Для защиты венецианских судов в водах Леванта от пиратов побережья Варварии сенат приказал им ходить караванами. Судовладельцы возражали: караваны от 8 до 14 месяцев находятся в рейсе, который отдельные суда совершали за 3–4 месяца; отдельным судам требуется меньше платить за охрану, а рынки к ним всегда неблагоприятны из-за конкуренции, созданной благодаря одновременному заходу в порт многих судов. Армянская колония говорила Торговой палате: они предпочитают посылать свои корабли под охраной одних молитв Всевышнему и мириться с неизвестностью, нежели покоряться предсказуемым убыткам из-за судоходства караванами.

В караванах они ходили или по отдельности, репутация превосходных мореплавателей позволяла голландцам платить за страховку меньше, чем платили венецианцы, – 5 % вместо 8–10 %, по сообщению заместителя министра по морским делам, который в 1671 году рекомендовал учредить в Арсенале школу для обучения навигации. Признав, что прискорбно отстала в искусстве, где когда-то была ведущей державой, Венеция в 1683 году основала такую школу для обучения капитанов и их помощников.

Энергичное расширение торговли и кораблестроения следовало за решительными реформами, проведенными в 1736 году. Для транзитных товаров, как импортируемых, так и местных, значительно сократились налоги и сборы, и венецианские корабли поощряли к безопасным перевозкам в более гибкой форме. Те корабли, которые перевозили не менее 40 человек и 24 орудий и были длиной не менее 70 футов, объявили «годными кораблями», то есть способными защищаться. Им позволили ходить без сопровождения. В целом их экипажам успешно удавалось отбиваться от пиратов, и в 40-х годах XVIII века от 10 до 12 таких кораблей ходили на Кипр или в Сирию и шесть-семь – в Александрию. В торговле с Западом, которая в XVIII веке стала для венецианцев важнее торговли с Левантом, торговые суда процветали как «нейтральные перевозчики» во время Войны за испанское наследство и позже, во время Войны за австрийское наследство. Во всяком случае, в западных водах появилось множество судов, ходивших под венецианским флагом, хотя их национальная принадлежность и предыдущий порт приписки во многих случаях вызывали сомнения. В 1746 году пять венецианских «годных кораблей» ходили в Лондон, один – в Санкт-Петербург и один – из Лиссабона в Америку.

Много таких венецианских кораблей брали с собой французские или английские флаги, которые вывешивали в том случае, если сталкивались с корсарами с берегов Варварии: если венецианский флаг был способен сбить с толку французских или английских пиратов, мусульмане стран Северной Африки по-прежнему рассматривали его как приглашение или вызов. Англичане и французы заключали мирные договоры с этими государствами, защищая свои корабли от захвата. Некоторые венецианские купцы призывали власти также заключать договоры с маврами и платить им дань, однако другие возражали из-за расходов и сомневались в том, что эти договоры будут соблюдаться. Сенат тяготел к традиционной политике, в соответствии с которой побережье Варварии рассматривалось как часть Османской империи. Поэтому венецианские власти стремились иметь дело с султаном. Хотя подобная политика оказалась несостоятельной, она казалась более достойной, чем выплата дани. Однако прибыль, которую можно было получить, возя товары в страны Запада, стала столь соблазнительной в годы Семилетней войны (1756–1763), что сенат позволил вести переговоры купцам и одному высокопоставленному переводчику. Впрочем, в делегацию не включили ни одного высокопоставленного аристократа. В 1763–1765 годах были подписаны договоры, по которым венецианцы получали гораздо больше прибыли, чем теряли от выплаты дани.

За договорами с Варварией последовал взрыв в венецианском кораблестроении, который, после нерешительных действий, окупился в годы войн во время американской Войны за независимость и Великой французской революции: знамя святого Марка было одним из немногих нейтральных флагов. И в водах Леванта венецианская политика нейтралитета принесла некоторые преимущества ее кораблям во время Русско-турецких войн на море и на суше в 1768–1774 и 1787–1792 годах. По сравнению с 60–70 кораблями, занесенными в реестр в 1763 году, венецианский торговый флот в 1775 году вырос до 238 единиц, считавшихся «кораблями», а в 1794 году их насчитывалось 309, не считая более мелких судов. К сожалению, нельзя с уверенностью судить о последовательности в определении того, что можно считать «кораблем». В XVIII веке использовалось меньше крупных кораблей, чем в XVI веке, если «крупными» называть только суда водоизмещением 240 тонн и более. Но возврат к малым судам не стал признаком неполноценности венецианцев, такое происходило во всех портах. Хотя изменения в типе и единицах измерения затрудняют статистику, кажется вероятным, что общий тоннаж, проходивший через порт Венеции, был больше в 1783 году, когда оживление достигло своего пика, чем за тысячелетнюю историю города-государства.

Когда этот подъем приблизился к вершине, морские законы и правила Венеции подверглись систематической кодификации – впервые после кодекса дожа Раньери Дзено 1255 года. Свод законов торгового флота Венеции, одобренный сенатом в 1786 году, охватывал больший спектр и был аккуратнее в формулировках, чем свод Дзено. Новый свод стал образцом четкости и доходчивости, несмотря на то что специальные комиссии работали над ним почти 40 лет.

По сравнению со средневековыми законами свод 1786 года подтверждает высшую власть военно-морской администрации над всеми моряками, хотя свод, естественно, касался лишь парусных судов, но не галер. Ранее владельцы торговых судов были арбитрами в спорах между капитанами и матросами, теперь же право судить отдавалось морским магистратам по личному составу. В важном вопросе о наказании матроса за дезертирство свод оговаривал: виновный карается казнью через повешение или тюремным заключением, но только при условии, что матрос, обвиненный в том, что бежал с корабля, даст под присягой письменные показания, в которых изложит свою версию случившегося. Наказание или прощение оставлялось на усмотрение магистрата по личному составу.

Кроме того, свод отражал перемену отношения общества к судоходству по сравнению с годами, когда дожем был Раньери Дзено. В нем подразумевалось более резкое разделение работников и капиталистов, которых даже так и называли «капиталистами». Права акционеров оговаривались очень подробно и четко отделялись от прав капитана (патрона), который теперь считался служащим на жалованье, а не одним из владельцев. Некоторые положения напоминают те дни, когда члены команды считались почти партнерами в ходе плавания и торговых предприятий. Оговаривалось право каждого моряка на провоз определенного количества груза. Из рейса за пределами Венецианского залива официально зарегистрированный моряк, занимавший хорошее положение, мог привезти бесплатно и беспошлинно два бочонка вина, четыре 50-фунтовые полутуши солонины, четыре круга сыра, не превышающие по весу 50 фунтов, товаров на 10 дукатов и, из некоторых рейсов, ограниченное количество оливкового масла. Но одна статья оговаривала, что эти товары считаются помощью для содержания его семьи! Чтобы моряки не проносили другие товары, не платя пошлины, в своде запрещался провоз моряками других товаров или занятия коммерцией. Однако, по сводкам венецианских консулов, венецианские моряки печально славились любовью к контрабанде. Они часто превращали весь корабль в своего рода базар, как только судно входило в порт, чего не стыдились капитаны венецианских галер в Александрии за 200 лет до того.

Матросы, капитаны и судовладельцы должны были вступать в морской цех, Скуола деи маринери ди Сан-Николо, основанный в 1573 году. На взносы, собираемые в разных количествах со своих членов, скуола содержала больницу для моряков и осуществляла обычные цеховые функции, например отправление религиозных обрядов. Цех снабжал «судовыми инспекторами» (сюрвейорами), признанными годными к работе, суда перед тем, как они выходили из порта. Скуола также лоббировала создание рабочих мест для своих членов и их освобождение от уплаты таможенных пошлин, но ее деятельность в XVIII веке была подчинена магистратам по военно-морскому персоналу.

И в военно-морском флоте Венеции в 80-х годах XVIII века также наблюдалось возрождение. Чтобы обеспечить соблюдение условий договоров со странами Северной Африки, венецианский военный флот в 60-х годах XVIII века устраивал демонстративные вояжи близ Триполи и Алжира, а в 1780-х годах атаковал Тунис. В ходе этих экспедиций Анджело Эмо, последний знаменитый венецианский адмирал, выказал способности, которые ранее были распространены среди аристократов, но со временем стали такой редкостью, что вызывали сенсацию. Потомок прославленного рода, с детства мечтавший о кораблях и море, после службы курсантом Эмо, которому едва исполнилось 24 года, получил под свое начало линейный корабль. Командуя конвоем в Лиссабон в 1758 году, он завоевал доброе имя, выказав храбрость и решительность во время шторма в Атлантике и благодаря изобретательному применению импровизированных замен, когда у его корабля оторвало руль. При бомбардировке Туниса в 1785 году он изобрел плавучие батареи, плоты или понтоны, сделанные из рангоута и бочек и способные перевозить тяжелые орудия, защищенные парапетами из мешков с песком. Его достижения вдохнули в Арсенал новую жизнь. После заключения мира с турками в 1718 году работа в Арсенале почти прекратилась; достройка начатых кораблей постоянно откладывалась. Отдельные корабли строились на протяжении 55 лет. Эмо так стимулировал работы, что в 1780-х годах стали закладывать новые корабли. В 1792 году, после его смерти, во флоте, с которым он курсировал между Сицилией и Тунисом, насчитывалось 4 корабля первого класса, или линейных, 2 тяжелых фрегата, 4 легких фрегата, 3 транспортных фрегата и 26 более мелких парусников или гребных судов.

До тех пор пока венецианский военный флот, торговый флот и сама республика не были уничтожены в ходе Наполеоновских войн, Венеция по-прежнему оставалась ведущим портом и оживленным центром кораблестроения и судоходства на Адриатике.

Глава 29. Гибель республики

Почти 80 лет, с 1718 по 1797 год, пока крупные европейские державы были заняты масштабными войнами, Венеция наслаждалась миром (если не считать борьбы с пиратами). Можно было бы ожидать, что венецианских государственных деятелей похвалят за то, что им удалось избежать ужасов войны, особенно в свете достигнутого Венецией в те годы в музыке, литературе и изобразительном искусстве; однако историки навесили на венецианский XVIII век ярлык упадка. С этим в то время были согласны сами венецианцы, которые считали, что не делали того, что совершили их предки. Современные историки называют тот период упадочным потому, что венецианцы были слишком озабочены подражанием предкам, и потому, что не создавали новые институты, которые вносили бы свой вклад в будущее итальянского народа.

Экономика не в упадке

Карло Антонио Марин, представитель венецианской знати, который стал архивариусом после того, как в 1797 году Наполеон уничтожил республику, составил труд, который назвал гражданской и политической историей венецианской коммерции. Пока он писал, Венецию как порт убивала война Англии с Наполеоном. И все же Марин питал надежды, что бонапартистское правление поддержит традиционную экономическую роль Венеции. Он был убежден, что упадок Венеции относится к сфере нравственности и военного дела, но не к экономике. В восьмом томе своей истории Марин утверждал: в 1797 году торговля Венеции так же велика и приносит столько же дохода, как описано в 1423 году в знаменитой речи дожа Томмазо Мочениго. Цифры, которые приводит Марин в доказательство своей точки зрения, подтверждал экспорт Венецией товаров, которые производились в ее владениях, например текстильных изделий, изготовленных у подножия Альп, и играющей важную роль продукции сельского хозяйства, особенно шелка и риса. Благодаря выращиванию риса, бобов и кукурузы в дополнение к пшенице венецианские владения не только кормили себя, но и экспортировали продукты питания – разительная перемена по сравнению с 1423 годом! Кроме того, сам город стал менее важной частью государства, которым он управлял! В официальных документах, например в бюджете, Венецию всегда называли La Dominante. Но с экономической точки зрения она больше не доминировала над своими владениями, как прежде.

Современные ученые сравнивают 1797 и 1423 годы более скрупулезно, чем Марин, и приходят к тем же выводам. В XVIII веке для Венеции характерен не упадок, а экономический рост, но самым большим стал рост в венецианских колониях материковой Италии. Данные тенденции отразились на росте населения, хотя он оставался относительно стабильным. За 10 лет после эпидемии чумы в 1630–1631 годах, когда население города сократилось со 150 до 100 тысяч человек, его численность увеличилась до 120 тысяч. В 1764–1766 годах, по данным переписи, в Венеции проживали 141 056 человек, в 1790 году – 137 603 человека. В материковых владениях, где в середине XVI века проживало всего 1,5 миллиона человек, к 1770 году население насчитывало 2 миллиона человек. Главное объяснение демографического роста можно найти в усовершенствованиях в сельском хозяйстве, главным из которых стало выращивание кукурузы, занявшей основное место в рационе крестьян.

Промышленные обзоры показывают упадок производства в самой Венеции, хотя парча, кружева, стекло и книги сохраняли важную роль в экономике. Левантинские рынки для венецианских изделий постепенно восстанавливались после того, как венецианцы, заключив в 1718 году мир с турками, договорились о низком трехпроцентном налоге, который их западные конкуренты получили ранее. Франция сменила Венецию в роли главного производителя предметов роскоши, и производство традиционных шерстяных тканей в городе по чти прекратилось. В 1763 году некий Исаако Джентиле получил привилегии для производства ткани нового, «голландского» типа. У него имелось прядильное оборудование, 32 ткацких станка в пятнадцати цехах и тысяча работников. Однако это особый случай, производство тканей шире велось на материке. Одним из немногих промышленников-аристократов был Николо Трон, который основал текстильные мануфактуры в Скио, к северу от Виченцы. Николо Трон ранее был послом в Англии и, впечатлившись виденными там мануфактурами, ввел у себя такие же усовершенствования, пригласив англичан-управляющих. Через шесть лет после изобретения Кеем механического самолетного челнока для ручного ткацкого станка ткачи Трона уже применяли его. Производство льняных тканей расширялось в области Фриули, а металлургия – в окрестностях Брешии. Шелкопрядильные фабрики множились вокруг Падуи и Бергамо. Не только сельскохозяйственная, но и промышленная продукция с материка была важна для придания в 1797 году венецианской торговле суммарной величины (общей выручки) такой же, какой она была 300 лет назад.

Конечно, другие страны Европы в то время тоже не стояли на месте. Венеция в 1797 году не обладала такой же большой долей в европейской торговле и общем благосостоянии, как в 1423 году.

Спад текстильной промышленности в самой Венеции стал шагом назад не только по сравнению с ростом в других местах, но и по сравнению с производством тканей в самом городе за 100–200 лет до этого. Из-за него изменилось распределение населения по роду деятельности. В совокупности с расширением морской торговли в XVIII веке спад в текстильной промышленности изменил пропорцию ремесленников и моряков в пользу последних. Венеция, конечно, не стала снова нацией преимущественно моряков, какой была в XIII веке и раньше, но по сравнению с развитым промышленным городом 1600 года, который зависел от международной торговли, в 1797 году в своей экономической структуре во многом стала возвращением к середине XV века. По данным переписей, росло число моряков (маринари). В шести городских округах в 1766–1770 годах было отмечено 2200 моряков (не считая рыбаков и лодочников); в 1770–1775 годах их стало 4500. Моряков было больше, однако многие жили на островах лагуны. Французский консул во время американской Войны за независимость сообщал, что венецианских матросов насчитывается 7250 и еще 5 тысяч приняты на службу в британский флот. Конечно, в отличие от XV века, капитанами становились преимущественно не венецианские аристократы. В основном среди них встречались далматинцы со славянскими именами. А судовладельцами выступали евреи или относительно новые иммигранты, а не выходцы из старых венецианских семей. Но укрепление положения Венеции в Леванте во второй половине XVIII века напоминает более ранние времена. Первой европейской фирмой, основавшей филиал на Красном море, стала венецианская компания Карло и Бальтазара Россетти. Отделение их фирмы открылось в Джидде в 1770 году. И первой их поставкой был не перец и не имбирь, а новый «колониальный товар» – кофе. В торговле с Левантом в целом венецианцы были на втором месте после французов, но передвинулись на первое место, особенно в главном центре Сирии Алеппо, где в 90-х годах XVIII века французская торговля пострадала из-за разразившейся там революции.

На Адриатике рост Триеста долгое время отставал от роста Венеции, и Триест обслуживали венецианские корабли и венецианский капитал. Родом деятельности, который в обоих городах принял самую современную форму организации, стало морское страхование. В 1780-х и 1790-х годах образовалось несколько акционерных обществ для объединения капитала и престижа старых семей и новичков в процветающем деле страхования. Это только один пример того, как Венеция расширяла торговые и транспортные услуги как порт и столица богатых владений.

Почти во всем коммерческом и морском расширении и в развитии промышленности на материке показательно отсутствие фамилий «старых» венецианцев. Богатые венецианские аристократы предпочитали вкладываться в землю по причинам, уже приведенным выше, или предоставлять правительству займы, прямо или косвенно.

Правительственные облигации казались все более надежными по мере того, как нейтралитет позволял неуклонно улучшать финансовое положение Венеции. В первой трети XVIII века правительство получало ежегодный доход в размере 5 миллионов дукатов. Как ранее, очень малая часть этой суммы, менее 1/ поступала от прямых налогов венецианцев, 3/4 поступали из городов материковой Италии и налогов на потребление или оборот.

Государственный долг более или менее стабилизировался после чрезмерных расходов в войнах с турками и в тщетных попытках защитить нейтралитет Венеции во время Войн за испанское и австрийское наследство. Он вырос до 50 с лишним миллионов дукатов, но его сделали не столь обременительным благодаря принуждению многих держателей облигаций к сокращению ставки до 2 процентов. Тогда на время займы делались под 4 процента, так что в 1750 году долг выглядел следующим образом (по номинальной стоимости):

Ближе к концу века доходы выросли и превышали 6 миллионов дукатов. Тем временем расходы на армию и флот сокращались, особенно после 1736 года, когда Венеция больше не претендовала на сохранение вооруженного нейтралитета. В 1736 году военные расходы составляли 1/ от общих и были больше, чем суммы, которые выплачивались держателям облигаций. В 1755 году военные расходы составляли менее 1/3 общих, тогда как на обслуживание государственного долга уходило более 1/ доходов. При таком использовании ресурсов правительству после 1752 года удалось сократить ставку по «новому долгу» с 4 до 3,5 процента чисто добровольным рефинансированием. Позже рефинансировали или ликвидировали «старый долг», не по номинальной, но по рыночной стоимости. К 1797 году общий долг таким образом снизился до 44 миллионов дукатов.

Доходы и расходы (1313–1788)

Выплаты по долгосрочному государственному долгу по сравнению с общим доходом в дукатах

Примечание. Табличная сводка номинальной стоимости общего долга может ввести в заблуждение, так как и в XV, и в XVIII веке облигации по курсу 1–2 процента оценивались лишь в часть номинальной стоимости, как на рынке, так и при погашении. Сравнение общего дохода в разные века также может вводить в заблуждение из-за меняющейся стоимости дуката. Следовательно, приведенная таблица была составлена лишь для того, чтобы показать изменения в пропорции общего дохода, поглощенного выплатами по государственному долгу.

В противоположность «старому долгу», который создавался частично путем принудительных займов, а частично продажей ежегодной ренты, «новый долг», созданный в XVIII веке, по большей части держали цеха и братства, скуолы, в форме, называемой «капитали инструментали», при которой не было срока погашения, но регулярно выплачивались проценты. Профессиональные и религиозные объединения накапливали необходимые для взносов суммы частично из членских взносов, но главным образом из пожертвований, некоторые из которых они вкладывали в недвижимость, а некоторые – в государственные облигации. Так как со временем все труднее стало находить в городе выгодные источники вложения в недвижимость, цеха и скуолы все чаще обращались к государственным облигациям. Затем они увеличили фонды, пригодные для капиталовложений, принимая вклады под проценты. Скуолы договаривались с вкладчиками индивидуально о размере ренты и сроках погашения. Очевидно, вкладчики доверяли им больше, чем правительству, потому что скуолами управляли хорошо знакомые им люди. Финансовые уполномоченные, которые в 1752 году начали реструктурировать правительственные облигации под 4 процента, были уверены, что сумеют сделать это на свободном рынке, потому что скуолы платили своим вкладчикам меньше 4 процентов. В действительности скуолы оказывали венецианцам услуги, похожие на услуги сберегательных банков, и косвенно переводили сбережения в облигации государственного займа. Их деятельность объясняет способность венецианского правительства занимать средства по низкой ставке.

Облегчение ноши государственного долга очень мало зависело от обесценивания денег. Девальвации монетной системы не было. Цехин по-прежнему чеканили из 3,5 г чистого золота, как было с 1284 года. Скудо, самая разменная серебряная монета, в начале века обесценилось примерно на 1/10, но после 1739 года поддерживалось на уровне пробы 30,2 грамма. В «дукате», которым пользовались в государственных расчетах, в 1739 году содержалось всего на 6 процентов меньше серебра, чем в 1718 году. Начиная с 1739 года и до падения республики он оставался неизменным.

Такими же стабильными оставались и деньги банковского оборота (деньги для безналичного расчета). Как в XIV веке, они существовали лишь в виде записей в банковских книгах; в 1721 году отклонили предложение печатать банкноты. Последняя чрезмерная эмиссия аккредитивов жиробанком описана в предыдущей главе, из-за нее задолженность банка выросла до 2 миллионов 300 тысяч дукатов. Последовавшее вслед за этим снижение стоимости денег для безналичных расчетов было исправлено в 1718 году: вкладчикам предложили облигации долгосрочного государственного займа (на четыре года) под 6 процентов годовых. Благодаря такой конвертации и другим шагам задолженность банка в 1739 году снизилась до 820 тысяч дукатов, что считалось примерно необходимой суммой для урегулирования торгового баланса. Затем банк возобновил выплаты наличными и продолжал их еще несколько лет после падения республики.

Верхушка олигархии

Изменения западной цивилизации в конце XVIII века условно называются промышленной и демократической революциями. В то время как экономика Венецианской республики выказывала много признаков приспособления к новому темпу экономической жизни, ее политические учреждения оставались в целом враждебными по отношению к новому демократическому духу. В теории сутью демократических революций были равные права для всех независимо от происхождения. На практике они заключались в трансформации правящих классов путем проникновения в них людей, которые считали, что могут принадлежать к высшему обществу благодаря богатству или способностям, а не предкам. В Венецианской же республике почти каждый был обязан своим положением тому, кем был его отец – от грузчиков на таможне, привилегированных ремесленников в Арсенале и секретарей правительственных бюро до аристократов, заседавших в сенате или Совете десяти. Право управлять считалось аристократами Богом данным правом, которое принадлежало им благодаря рождению.

Представители венецианского правящего класса настолько погрязли в своих аристократических понятиях общества, что были враждебны к людям не из их класса, которые оживляли коммерческую жизнь Венеции. Самым влиятельным рупором правящих кругов во второй половине XVIII века был Андреа Трон, сын Николо Трона, одного из немногих венецианских аристократов, который финансировал промышленное развитие. В своей прославленной речи в сенате в 1784 году, где он делал обзор состояния экономики, Андреа призвал богатых собратьев-аристократов, которые вкладывали деньги в землю или государственные фонды или проматывали состояния на предметы роскоши, обратиться к коммерческим морским предприятиям, по примеру их предков. Но сам он так не поступал. И поносил развитие венецианских морских перевозок и торговли во время Войны за независимость США, потому что прибыли поступали не солидным, признанным венецианским семьям, но иностранцам или нуворишам, посредникам иностранцев. Евреи стали тогда важными судовладельцами, а также промышленниками. Андреа Трон помогал проводить новые ограничения прав евреев. Он считал, что им, как и другим выскочкам, следует знать свое место; ими должны управлять те, кто правил по праву рождения, как он сам. Он высокомерно упрекал своих собратьев в упадничестве, но сам воплощал тот вид упадничества, который поразил самых способных представителей правящего класса.

В рядах представителей знати в XVII и XVIII веках «внутренний круг» становился все уже, а те, кто правил, все меньше зависели от добровольной поддержки всей аристократии. Три государственных инквизитора, один из которых был советником дожа, а двое – члены Совета десяти, все больше олицетворяли власть Совета десяти (которых, надо напомнить, на самом деле было семнадцать, так как дож и шесть его приближенных советников также имели право голоса). Три инквизитора имели в своем распоряжении армию осведомителей и тайную полицию; они подавляли любую организацию, которую подозревали в стремлении радикально изменить форму правления. Их деятельность была окутана такой плотной завесой тайны, что их подозревали в злоупотреблении властью ради личной мести и тщеславия. Международными делами и повседневной деловой активностью ведала коллегия, состоявшая из шести «савии гранди». Эти министры или советники все больше и больше решали важные вопросы самостоятельно. Они были так уверены в своей способности управлять сенатом, что часто даже не передавали в сенат депеши, получаемые от послов. Среди сенаторов также хватало ленивых и равнодушных, они спокойно относились к такой узурпации власти. Дож и его советники были больше, чем когда бы то ни было, поглощены церемониями. На деле государством управляли шесть «савии гранди» и три инквизитора. Никто из этих девяти человек не занимал должность дольше года и не мог быть вскоре переизбран на свой пост, но одни и те же аристократы переходили с одной должности на другую или получали места в важных посольствах или комиссиях, так что власть по-прежнему оставалась в их руках.

Структура правительства

Следующими по важности с точки зрения работы правительства были секретари. Они не были аристократами, но происходили из класса «урожденных венецианцев». Поскольку непрерывно служили на одних и тех же местах по многу лет, они лучше знали должностные обязанности и законодательные акты, чем руководившие ими аристократы, многие из которых считали свои должности чистой воды синекурами. Даже те аристократы, которые тратили всю жизнь на государственную службу, не становились бюрократами, то есть ни материальные, ни сентиментальные связи не соединяли их с той или иной сферой, в которой они осуществляли власть, в которой становились специалистами и за которую чувствовали себя ответственными. Они получали свои посты и переходили из одной должности в другую. Одним платили больше, другим меньше, в соответствии с голосованием на Большом совете, который в XVIII веке был столь же коррумпированным, сколь и двумя столетиями ранее. Одним из способов, каким Андреа Трон и ему подобные могли управлять сенатом и Большим советом, было предоставление преимущества на выборах тем, кто зависел от тех или иных должностей и выплачиваемого жалованья.

В зависимости от постов, на которые избирались представители знати, аристократия постепенно разделилась на три части. Наверху находилась группа сенаторов, в середине – представители законодательной ветви власти, куда входили люди, получившие юридическое образование; их избирали в Совет сорока и на многие другие квазизаконодательные посты, а внизу – барнаботти, которым бедность и необразованность не давала занимать сколько-нибудь важные посты, хотя по закону они имели право на любые. Лишенные по праву благородного происхождения низменных занятий коммерцией или физическим трудом, барнаботти жили в бедности, торгуя голосами и лоббируя те или иные кандидатуры.

В XV и XVI веках аристократы казались вполне довольными своим положением и отвергали любые предложения реформ. В XVII веке они стали замечать недостатки системы. Попыткой улучшить состояние обедневших представителей знати оказалось учреждение в 1617 году особой школы для образования их детей, Академии делла Джудекка. С помощью школы некоторые из таких детей развивали свои способности и делали карьеру, но число обедневших аристократов возросло после потери Крита, когда в Венецию хлынули беженцы с острова. Немногим удавалось восстановить семейное состояние, поступив на службу «офицером-лучником» или курсантом на корабль.

Количество аристократов опасно сократилось после эпидемии чумы 1630–1631 годов. Наиболее ощутимым стал дефицит обладателей достаточного богатства и способностей для высших должностей. В конце XVII века человек из «ближнего круга» заметил, что осталось всего 14–15 претендентов, способных стать «савии гранди». На такой пост требовался человек, который побывал послом при таких дворах, как Рим и Париж, и поддерживал там честь Венецианской республики не только благодаря своим хорошим манерам, уму и верности, но и благодаря богатству. На протяжении почти трех веков ряды аристократии оставались закрытыми, туда не вливалась свежая кровь и, вследствие этого, не допускались обладатели «новых» состояний. Правда, аристократы могли жениться и женились на дочерях богатых почтенных горожан. Внутри же аристократии брачные союзы представителей богатых семей приводили к тому, что богатство все больше и больше сосредоточивалось в руках немногих. В семьях, где было много детей, все, кроме одного или двух, воздерживались от брака, чтобы не рассеивать фамильное состояние, но способствовать политической карьере одного или двух отпрысков ради следующего поколения.

Необходимость допуска нуворишей в ряды аристократии, как и чрезвычайная потребность в доходах во время последних войн с Турцией, была использована для того, чтобы оправдать предоставление членства в Большом совете богачам, которые делали крупные взносы. В 1645–1718 годах дворянство было пожаловано 127 претендентам, каждый из которых внес по 100 тысяч дукатов и был лично рекомендован коллегией. Однако дополнения не помогли предотвратить уменьшения числа знати. По сравнению с 2500 в середине XVI века число аристократов после эпидемии 1630–1631 годов сократилось до 1660 и не увеличивалось. В 1775 году в Венеции насчитывалось всего 1300 представителей знати, в 1797 году их осталось 1090. Среди взрослых мужчин аристократами были около 6,4 процента в 1520 году, а в 1797 году их осталось около 3,2 процента.

Из 127 «новых семей» 1/5 были аристократы из материковых городов, 1/5 – юристы и канцелярские чиновники, принадлежавшие к классу «урожденных граждан», и 3/5 – купцы. Купцам срочно пришлось более или менее полностью забросить коммерцию, отчасти потому, что выплата 100 тысяч дукатов (суммы, сравнимой с 10 миллионами долларов в конце XX века) серьезно подорвала их капитал, а отчасти потому, что им казалось, что новый статус требовал доказательств роскошной жизни, но главным образом потому, что они подражали «старым семьям», которые к тому времени считали землю единственной формой капиталовложений, соответствовавшей их величию. Новички, таким образом, не внесли изменений в сущность аристократии. На протяжении почти трех веков аристократия была строго наследственной, и представители знати превратились в класс землевладельцев и государственных служащих.

Кроме того, новичкам не удалось повлиять на объединение венецианской аристократии с аристократией подчиненных Венеции территорий. Местная знать как высший класс правила в своих городах, однако подчинялась приказам венецианского сената и нескольким венецианским чиновникам. Около двух десятков человек, избранных в венецианский Большой совет во время войн с Турцией, либо переехали в Венецию и слились с ее правящим классом, утратив корни, либо остались дома и не считали себя частью венецианской аристократии. Степень отчуждения материковых аристократов стала очевидной в 1775 году, когда венецианская знать сделала новую попытку справиться с сокращением своей численности. После жарких дебатов Большой совет одобрил предложение членства 40 знатным материковым семьям, которые могли доказать, что их предки на протяжении четырех поколений были аристократами. Однако на предложение откликнулись всего 10 семей.

В целом говорили, что новичков так и не признали ровней «старым семьям». Никого из них не выбрали в «савии гранди» или в Совет десяти. Но некоторые из них в самом деле достигли высоких постов: в годы падения республики командир главного флота, который базировался на Корфу, Карло Аурелио Видман, и последний дож, Лудовико Манин, были из «новых семей».

Политика Венеции по отношению к итальянским городам подняла много сложных вопросов за пределами этой истории. Насколько Венеция жертвовала их экономическими интересами в угоду своим? Должна или могла ли она попирать их свободы и нивелировать их общественные структуры, чтобы создать объединенное государство? Могла бы она добиться верности материковых аристократов, если бы с самого начала предоставила им места в Большом совете? Или используя в XVIII веке, как она тщетно пыталась сделать в XVI веке, лозунг итальянской свободы в авантюристической внешней политике, вроде того, который помог королям Савойским стать с течением времени королями Италии? Эти вопросы естественно проистекают из мыслей о происхождении современной итальянской нации. Однако сейчас достаточно будет лишь отметить, что лев святого Марка так полностью и не сошел на берег. Как подобало символу морской республики, лев обычно изображался наполовину на суше, наполовину в воде. Глядя в прошлое, становится ясно, что будущее Венеции было связано с Италией. Но, несмотря на растущую экономическую роль своих материковых владений, венецианцы считали себя городом обособленным и международным. Сиятельнейшая по-прежнему черпала силу из смешения национальностей. В этом отношении ее можно сравнить с более крупным и растущим соседом, Австрией при Габсбургах. Греки, далматинцы, жители Фриули и Ломбардии, подчиненные городу на лагуне, были жизненно важными составляющими государства Венеция, так что лев святого Марка так и не ступил прочно, всеми четырьмя лапами, на итальянскую почву.

Остановка в ходе кругосветного путешествия

По контрасту с упадком политического веса Венеции в XVII и XVIII веках росло ее влияние как центра европейской культуры. С тех дней, когда средневековые паломники стремились в Святую землю, до современного массового туризма Венеция обслуживала туристов. В XVII и особенно в XVIII веке туризм был аристократическим; многие гости Венеции были представителями высших классов Европы, например Монтескье или Гете. Они совершали «большое турне», кругосветное путешествие, считавшееся непременной частью образования представителей знати.

Среди того, что привлекало их в Венеции, были театр и музыка. Венеция стала мировым оперным центром в XVII веке. Слияние музыки, инсценировки и актерского мастерства вызвало рождение первой оперы при дворах Флоренции и Мантуи около 1600 года, но после 1613 года Венеция захватила лидерство, когда сюда приехал Клаудио Монтеверди и стал хормейстером собора Святого Марка. Более того, в 1637 году в Венеции открылась первая публичная опера. Оперы тогда ставили только при дворах. Из-за того что Венеция была республикой, она распахнула двери опер перед широкой публикой, которая покупала места. Для такой аудитории Монтеверди в 1642 году, незадолго до своей смерти, написал лучшую оперу «Коронация Поппеи». В конце XVII века в Венеции насчитывалось 17 театров, и каждый сезон одновременно ставили 4 спектакля. Представьте все эти оперы в современном городе с населением всего 140 тысяч человек!

В большинстве из 388 опер, поставленных в Венеции между 1637 и 1700 годами, пышность сценической постановки была важнее слов или музыки. Венецианская публика наслаждалась контрастной последовательностью сцен: идиллий, призраков, песнопений, сражений и кораблекрушений. Скоро венецианцы прославились своими декорациями и театральной техникой, а также сценическими инженерами, которые подтвердили свое искусство, перенеся его в Париж и Вену.

Преемники Монтеверди, например Пьерфранческо Кавалли и Маркантонио Чести в XVII веке, помогали Венеции сохранять ведущее положение в опере, а в XVIII веке самый выдающийся венецианский композитор, Антонио Вивальди, сочинил 44 популярные оперы. Но к тому времени в Неаполе и других столицах появились свои оперные стили, которые конкурировали с венецианскими. Вивальди, рыжий священник, которого называли так из-за цвета волос, больше прославился своими оркестровыми концертами. Как музыкальный центр Венеция также знаменита органными мастерами и органными концертами, скрипачами, кантатами и женскими хорами.

В XVIII веке в венецианских театрах больше времени уделялось драме. И трагедии, и комедии привлекали зрителей, которые бурно выражали свою реакцию. Клаки, призванные для того, чтобы освистать или, наоборот, прославить, набирались из числа гондольеров, которых привлекали бесплатным входом. Среди сотен постановок наибольший интерес представляют комедии, особенно Карло Гольдони. Урожденный венецианец, сын врача, получивший правоведческое образование и благодаря ему часть доходов, Карло несколько раз бежал из университета и присоединялся к труппам странствующих актеров. Представляли они в основном комедии, а роли придумывали сами актеры. Они носили маски, по которым зрители догадывались, кого из персонажей те изображают. Например, Арлекин, ребячливый влюбчивый фигляр, или Панталоне, буржуа-ханжа. Такая импровизированная комедия дель арте или комедия масок во многом зависела от пантомимы, которая была почти акробатической, и от юмора, грубого либо непристойного. В то время в Италии не было традиции письменных комедий, сравнимых с комедиями Англии или Франции, которые довел до совершенства Мольер. Гольдони сочинял сюжеты для комедии дель арте и убедил актеров пользоваться написанными им текстами. Сначала они играли созданные им роли только потому, что он, живя с актерами труппы, задумывал свои персонажи в соответствии с ролями того же рода, что изображали актеры. После того как зрители начали встречать его сочинения аплодисментами, труппы пожелали их приобрести, и он создал собственную комедию, в которой по-прежнему действовали фигуры в масках и устойчивые характеры, правда очищенные от грязи и грубости. В то же время его персонажи изображали с крайней степенью реализма людей, которых можно было встретить на площадях Венеции. Реализм Гольдони побуждал его часто писать на венецианском диалекте. Писал он и по-французски, а также по-итальянски. Примечательно превращение его персонажа Панталоне из глупого рогоносца, мишени для шуток и трюков лгунов-слуг и молодых любовников, в добропорядочного венецианского буржуа, который инстинктивно придерживается разумных стандартов добра и зла.

В то время, когда популярность Гольдони в Венеции росла, на него нападали реакционеры, обвинявшие в подражании французам и уничтожении национальной итальянской традиции импровизированной комедии. Нападки возглавлял Карло Гоцци, написавший несколько пьес, в которых прямо высмеивался Гольдони. Остальные его пьесы стали фантастическими постановками сказок, больше похожими на живые картины, чем на драму. Пьесы Гоцци пользовались огромной популярностью. Предпочитая не доводить спор до конца в Венеции, Гольдони в 1762 году принял приглашение на пост директора «Комеди Итальен» в Париже. Он умер вскоре после того, как Французская революция отменила его пост и его пенсию.

В XVIII веке еще большую, чем театры, приманку для туристов представляли собой игорные заведения. Самые известные из них, как и театры, принадлежали венецианским аристократам. Многие представители знати так пристрастились к азартным играм, что просиживали днями и ночами за игорными столами как крупье. Самое знаменитое игорное заведение, «Ридотто», помимо десяти игорных залов включало в себя салоны, посвященные разговорам, вину и сырам или кофепитию. Но в Венеции слово «ридотто» («место встреч») вскоре стало означать игорный дом.

Кофейни также множились как места, где можно было просто общаться. В окрестностях Пьяццы их насчитывалось больше десятка, в том числе «Флориан», которая открылась в 1720 году, и «Квадри», открывшаяся в 1775 году. Некоторые кофейни привлекали людей, которым хотелось пообщаться со своими политическими единомышленниками. «Спадария» стала местом сбора тех, кто разделял новые идеи, идущие из Франции.

Издавна туристы, приезжавшие в Венецию, восторженно или, наоборот, с отвращением отзывались о ее проститутках. В XVIII веке Венеция славилась также чарами певиц и танцовщиц, которые блистали на венецианской сцене и которым щедро платили за их благосклонность. Самая яркая картина венецианской распущенности нарисована в мемуарах Джакомо Казановы, сына актера и актрисы.

Новый миф о Венеции плелся из рассказов путешественников и мемуаров, вроде мемуаров Казановы. Как ранняя история Венеции окружена ореолом чистой независимости, а период ее величия – мифом о неизменной мудрости венецианского сената, так и последние годы республики затуманены мифом о непревзойденной порочности. Туристы в самом деле обычно свидетельствовали в пользу ослабления нравственности представительниц тамошней знати. Они находили несовместимым даже с претензией на супружескую верность обычай, в соответствии с которым жену аристократа всегда сопровождал чичисбей, мужчина, который не являлся ее мужем. Он прислуживал ей с утра до ночи даже в самых интимных обстоятельствах. Сообщали о распутстве в монастырях. Один французский путешественник, Де Броссе, в 1739 году сообщал, что три монастыря состязались за право предоставить любовницу недавно прибывшему папскому нунцию – такое сообщение не является ценным доказательством подобного положения дел, но служит указанием того, какого рода слухи ходили повсеместно.

Впрочем, пороки, о которых больше всего говорили в Венеции, азартные игры и супружеская неверность, были общими для всех европейских столиц. Многие чичисбеи страдали от скуки надзора, не пользуясь удовольствиями любовника. Монастыри, не славившиеся особым религиозным рвением, все же выполняли общественную функцию: они становились образом жизни для вдов и дочерей, не имевших перспектив замужества. Гораздо больше свидетельств сохранилось о вольных нравах, чем о проведении музыкальных концертов и изящных приемов. Пороки Венеции XVIII века не отличались ни особой глубиной, ни уникальностью, разве что всепроникающей фривольностью.

Венеция XVIII века считалась самой веселой и легкомысленной европейской столицей. Карнавалы, где мужчины и женщины надевали маски и позволяли себе вольности, породили дух, который продолжался целый год, всепроникающий дух праздника.

Последние дни

Мы – люди! Пожалеем вместе с ней,

Что все ушло, блиставшее когда-то.

У. Вордсворт. На ликвидацию Венецианской республики

За беззаботностью Венеции стояло отсутствие у всех, кроме меньшинства, какой-либо серьезной цели, вырастающей из политической заинтересованности. Даже горстке аристократов, всерьез интересовавшихся политикой, которые управляли государством, недоставало выдержки и мужества.

Когда в коллегию начали поступать вести о революционных событиях в Париже и об армиях революционеров на марше, лишь несколько голосов выступили за то, чтобы Венеция вооружилась и приготовилась сражаться за выживание. К ним не прислушались. Военно-морской флот Венеции был немного модернизирован под руководством Анджело Эмо, однако ее крепости и армия безнадежно устарели. И даже если бы проголосовали за выделение средств, среди венецианских аристократов не нашлось бы людей, способных организовать и возглавить армию, которая была тогда нужна. Не была Венеция и способна, в новых условиях после Великой французской революции, удержать равновесие сил между Францией и Австрией. Она пассивно отказалась вступать в союз с кем-либо из двух держав и отклоняла предложения об оборонительном союзе со стороны итальянских государств. Традиционная политика нейтралитета требовала меньше усилий. В результате, когда Наполеон вытеснил австрийцев из Милана и преследовал их по венецианской территории в Тирольские Альпы, Венеция оказалась в его власти.

В материковых городах, оккупированных французами, многие представители знати и средних классов повторяли лозунги Французской революции и пользовались случаем, чтобы основать правительства, враждебные Венеции. Вместе с тем простолюдины, не тронутые идеологией и возмущенные реквизициями и оскорблениями со стороны французских солдат, выказывали Венеции верность и восставали под объединяющим кличем «Марко! Марко!».

В самом городе лишь небольшое количество жителей приняло демократические идеалы и сговаривалось свергнуть олигархию. Их поощряли и организовывали агенты Бонапарта. При их поддержке Наполеон выдвинул свои войска. Венецианские командиры, которым поручена была оборона города, сообщали о нехватке сколько-нибудь пригодных оборонительных сооружений. Среди низших чинов были доказательства желания драться, особенно среди ополченцев-славян, привезенных из Далмации, но у представителей знати, занимавших командные посты, наблюдалось отсутствие боевого духа. В их последние дни господствовал страх: они боялись, как бы Наполеон не конфисковал принадлежащие им материковые усадьбы, которые уже всецело находились в его власти, преувеличивали страхи демократических заговоров в самом городе, панически боялись грабежей со стороны французских солдат. Когда начали поступать сообщения о том, что французы готовятся пересечь лагуну, лишенный мужества дож Манин воскликнул: «Сегодня мы не сможем спать спокойно даже в собственных постелях!»

Наполеон безапелляционно потребовал, чтобы правительство самораспустилось и передало власть демократическому муниципальному совету, который будут охранять французские солдаты. Дож потребовал принять волю Наполеона, и Большой совет на своем последнем заседании 12 мая 1797 года поспешно проголосовал за свое уничтожение. 4 тысячи французских солдат вошли в Венецию для поддержания порядка и прошли парадом по Пьяцце, ни разу до того не бывшей оккупированной иноземным войском.

Наполеон систематически грабил Венецию: монетный двор, Арсенал, флот, архивы, вывозил произведения искусства. Затем, чтобы выиграть время для своих имперских планов, 17 октября 1797 года по Кампо-Формийскому миру он передал Венецию Австрии. Продажа по низкой цене некогда славной республики погрузила в отчаяние немногих энтузиастов, которые искренне надеялись, что Венецию ждет славное будущее и при демократии. Стоит упомянуть по крайней мере одного из них, Уго Фосколо. Молодой драматург, он поставил последнюю успешную драму Венецианской республики, пьесу, осуждающую тиранию. Позже, при Наполеоне, в мучительных поисках свободной Италии, он стал для возникающей итальянской нации «первым лирическим голосом новой литературы» (Де Санктис).

Через восемь лет после передачи Венеции Австрии по Кампо-Формийскому миру Наполеон отобрал Венецию назад, успев нанести Австрии более серьезное поражение. В 1805 году он присоединил Венецию к своему Итальянскому королевству. Десятилетие французского владычества в сочетании с тяготами английской блокады довершили падение Венеции как центра судоходства. Венский конгресс 1815 года снова переподчинил Венецию Австрии, после чего она наконец была освобождена, войдя в 1866 году в состав Италии.

Глава 30. Завершение и сохранение города

Боги вернулись на землю, когда Венеция вышла,

Подобно Венере, из рассветного моря.

Разверзлись небеса светом, когда Венеция проснулась,

Увенчанная древностью.

У. Р. Бене. Гаспара Стампа

Гости, приезжавшие в Венецию в XVIII веке в ходе кругосветного путешествия, видели, что с архитектурной точки зрения все здесь сильно изменилось по сравнению с тем, что было изображено на картинах Беллини и Карпаччо. Своеобразная красота Венеции, уходящая корнями в особенности местоположения и венецианского образа жизни, сияла через византийский, романский, готический и раннеренессансный стили, популярные до 1500 года, но в XVI веке, когда преобладал новый стиль, высокий ренессанс, появилось много новых построек. В завершении города, который выжил как могила республики, к высокому ренессансу присоединилось барокко.

Часто новое строительство или перестройка происходили из-за пожаров, которые причиняли значительные разрушения по причине того, что средневековый город во многом был деревянным. Лишь постепенно деревянные мосты и грунтовые улочки заменялись каменными мостами, мощеными переулками и площадями. До XVIII века в городе не было ни одного пожарного депо. Когда огонь угрожал правительственным зданиям, вызывали рабочих из Арсенала, но большой пожар, который в 1514 году уничтожил почти все лавки на Риальто, бушевал всю ночь, и лишь потом прислали рабочих Арсенала, чтобы не дать ему распространиться. Тем временем владельцы лавок, таверн и дворцов трудились не покладая рук, вынося свои пожитки из огня; ни один, говорит современник Марино Сануто в подробном описании катастрофы, не подумал о том, чтобы тушить пожар.

Неоднократные пожары постепенно меняли облик самого старого и значимого здания в городе, собора Святого Марка. Его кирпичные своды, сверкающие внутри от византийской мозаики, снаружи были покрыты деревянными куполами, обитыми тонкими свинцовыми пластинами. Несколько раз они горели, позже их надстраивали. Пожар 1419 года запомнился тем, что площадь перед храмом была залита расплавленным свинцом. В реставрации после 1419 года в основе своей византийское строение с фасадом, уже украшенным романскими порталами, было увенчано готическими башенками и цветочными орнаментами.

Частыми были пожары и во Дворце дожей. При перестройке восточного крыла после пожара 1483 года Антонио Риццо привнес ренессансный стиль в это в остальном готическое здание. Оно, даже больше, чем здания, спроектированные примерно в то же время Мауро Кодуччи, например Скуола ди Сан Марко, отличалось пышными украшениями, характерными для венецианской архитектуры эпохи Раннего Ренессанса.

Высокий ренессанс

Более внушительный стиль высокого ренессанса, который был ближе по духу к античному Риму, создавался почти в одно время в Риме архитекторами из Ломбардии и Тосканы – Браманте и Микеланджело. Художественные и литературные круги Рима и Венеции были тесно переплетены; Пьет ро Бембо, чьи литературные таланты и популярность тогда достигли вершины, считался главой и там, и там. Когда в 1527 году Рим был разграблен армиями, многие художники бежали в Венецию, принеся с собой престиж своих римских достижений. Но стиль высокого ренессанса нелегко было перенести в Венецию без изменений.

Архитекторы эпохи Ренессанса мечтали о рационально, математически распланированных городах, в которых преобладали бы строения с гармоничными пропорциями, хотя они и понимали, что существующие большие города, скопления людей, где проживало от 50 до 150 тысяч человек, невозможно перестроить по созданным ими планам. В Риме собор Святого Петра и дворец Ватикана были расположены в соответствии с планом. В стороне от средневекового города появился новый квартал, в котором здания проектировались и строились в привязке друг к другу, чтобы отовсюду открывались красивые виды. Новая столица папы римского вызывала такое восхищение, что многие короли создавали дворцы-города, в которых главными идеалами были порядок и величественность. Могла ли Венеция выдержать объятия такого стиля?

Ни один монарх или папа не мог планировать перестройку Венеции. Решения о том, что и где строить, принимались по частям комитетами и советами, членство в которых постоянно менялось, так что в конце концов они отражали своего рода групповое суждение. Последнее слово всегда было за представителями знати. Многие из них получили гуманистическое образование и, подобно Пьетро Бембо, живо и глубоко интересовались изящными искусствами. К более скромному рангу принадлежали художники, которые формулировали и исполняли предложения, но их все же выделяли из числа обычных ремесленников. То, что мы называем «изящными искусствами», постепенно начали ставить выше обычного физического труда потому, что изящные искусства требовали композиции, основанной на математических принципах, например законов перспективы, и потому, что они показывали принятие классических образцов, которыми так восхищались гуманисты. Глубокий ум многих ведущих художников и их гибкость в «искусстве композиции» помогли им завоевать новое место в обществе. Большинство архитекторов были также скульпторами. В Венеции, конечно. Благодаря членству в отдельных цехах и в силу художественной традиции художники стояли особняком, и достижения Беллини, Джорджоне и Тициана позволяли им занять достаточно влиятельное положение. Их известность усиливала вкус к выразительности в архитектуре, которая уходила корнями в восточные венецианские традиции. Этот вкус и консерватизм, проявлявшийся благодаря решениям, принятым коллегиально, формировали облик высокого ренессанса в Венеции.

Искусно приспособился к венецианским условиям Джакопо Татти, по прозвищу Сансовино. После разграбления Рима он в возрасте 41 года прибыл в Венецию обладателем высокой репутации благодаря архитектурным работам и скульптурам, которые он выставлял в Риме. Его сразу же сделали старшиной Сан-Марко, он завел тесную дружбу, исполненную взаимного восхищения, с Тицианом, с Пьетро Бембо и другими аристократами, а также с Пьетро Аретино, поэтом и гуманистом, чьи скандальные памфлеты стали причиной его прозвища Бич Принцев. Вместе они властвовали в художественных кругах Венеции в середине столетия.

Первейшей обязанностью Сансовино был собор Святого Марко. Переживший несколько землетрясений и пожаров, он находился в опасности разрушения. Сансовино построил подпорки (контрфорсы), чтобы удержать своды, а купола укрепил прочными металлическими обручами, не дававшими им крошиться. Планы, которые Сансовино составил для продолжения украшения интерьера, особенно для бронзовых барельефов, не относятся к числу его лучших произведений, но, когда его сын, Франческо Сансовино, написал путеводитель, в котором восхвалялась красота Венеции, он по праву мог гордиться тем, что его отец спас собор Святого Марка.

В августе 1532 года пожар уничтожил большой дворец Джакомо Корнеро. Марино Сануто рассказывает, как они с Гаспаро Контарини плыли в лодке по Большому каналу, чтобы посмотреть на пламя, и описывает, как языки пламени вздымались ввысь из мансарды, где начался пожар среди большого количества сахара, который там хранился и карамелизовался. Владелец, сын богатейшего венецианца и племянник королевы Кипра в изгнании, быстро вызвал Сансовино и поручил ему построить новый дворец. Он стал известен как Палаццо Корнер делла Ка’Гранде, потому что получился очень большим (сейчас там префектура). Сансовино следовал традициям венецианской дворцовой архитектуры: он богато украсил фасад, выходивший на канал, спроектировал три этажа и внушительные лоджии. Он сочетал романские арки, архитравы и пилястры для придания величественности, потворствуя вкусам заказчика. Этот дворец Корнеро строился более 20 лет, он состязался с дворцом таким же внушительным, но более тяжелым в плане работы Микеле Санмикели, еще одного беженца из Рима, который строил на берегу Большого канала в те же годы для семейства Гримани. Несколько более поздних сооружений не с таким изяществом отражают новый стиль дворцовой архитектуры, введенный Сансовино.

Самым знаменитым творением Сансовино является библиотека, которая стоит напротив Дворца дожей на Пьяццетте. С изобразительной точки зрения она уравновесила площадь, несмотря на контраст между готическим стилем дворца и ренессансным стилем библиотеки. Судя по изобилию и изяществу украшений, Сансовино, в сущности, был больше скульптором, чем архитектором. Так злословили, когда в 1545 году рухнул купол, возведенный над главным залом библиотеки, почти сразу после завершения строительства. Сансовино немедленно заточили в тюрьму. Вмешательство друзей – Бембо и Тициана – помогло ему вскоре освободиться, его даже вернули на место старшины собора Святого Марка, но лишь через несколько лет и только после того, как он перестроил рухнувшую крышу за свой счет. Он использовал тяжелые балки, и крыша получилась плоской, зато более прочной.

Сансовино выказал тонкое понимание красоты зданий вокруг Пьяццы и Пьяццетты как ансамбля. Он внес решающий вклад в их нынешние визуальные отношения друг с другом, отделив высокую Кампанилу от строения, которое ранее примыкало к ее подножию. Он начал строить библиотеку достаточно близко к Кампаниле, но на расстоянии, чтобы она не закрывала вид с Пьяццы на Пьяццетту. С той стороны, где Кампанила выходит на собор Святого Марка и Дворец дожей, он построил изящную Лоджетту, куда аристократы могли заходить для свиданий по пути во дворец. В Лоджетте стояли некоторые его самые лучшие статуи. На западном конце Пьяццы, напротив Сан-Марко, он построил маленькую церковь Сан-Джеминиано. За библиотекой, фасадом к набережной, он построил Монетный двор, прочный и устойчивый. По проекту предусматривалось два этажа, но вскоре пристроили еще один, так как расширение производства требовало больше места. Только после смерти Сансовино здание библиотеки завершил до Мола, и ее фасад выходил на лагуну, параллельно с Монетным двором. Наконец библиотека, которую начал собирать Виссарион и которой какое-то время заведовал Бембо, получила достойный дом. Сегодня Монетный двор и библиотека служат вместилищем Национальной библиотеки Святого Марка.

Поздний Ренессанс и последующий период

Более поздняя история Пьяццы и окружающих ее зданий переносит нас за пределы эпохи Сансовино, однако ее можно изложить вкратце. Получивший в наследство много знаний и предприимчивости, но мало воображения, Винченцо Скамоцци закончил библиотеку, как описано выше. Используя те же раппорты и добавив третий этаж, он построил на южной стороне Пьяццы Новую прокурацию. Более простое в плане здание Старой прокурации работы Кодуччи было расширено, аркады двух зданий смыкались на западной стороне с фасадом церкви Сан-Джеминиано работы Сансовино. В годы правления Наполеона церковь Сан-Джеминиано снесли, и аркада, похожая на ту, что примыкала к Новой прокурации, протянулась до западной оконечности площади. За ними построили церемониальный вход и бальную залу для дворца итальянского короля (теперь там вход в музей Коррер). Зерновые склады, которые ранее размещались с южной стороны Новой прокурации, снесли и разбили там королевский парк с видом на пристань Сан-Марко. Его до сих пор называют Джардинетто Реале.

История площади Сан-Марко будет неполной, если не рассказать подробнее о Кампаниле. Ее неоднократно испытывали на прочность землетрясения, страдала она и от пожаров. В 1403 году, при праздновании победы над генуэзским флотом под водительством Бусико, выгорел шпиль, пришлось его перестраивать. Именно тогда его впервые покрыли позолоченной медью. В 1489 году в шпиль ударила молния и расколола колокола. Сразу же заказали перестройку колокольни в камне, однако строительство завершилось лишь около 1513 года, когда Антонио Гримани, финансист, едва не погубивший свою карьеру тем, как обошелся с флотом в войне с турками в 1499 году, вложил в строительство свои деньги, а также средства из резервного фонда прокураторов Сан-Марко и вернул себе утраченную популярность, закончив строительство. Полученный им кредит помог ему увенчать свою реабилитацию: в 1521 году его избрали дожем.

Поскольку шпиль в 300 футах над землей увенчивала покрытая медью статуя архангела Гавриила, неудивительно, что в XVI веке в шпиль не менее трех раз ударяла молния. Так продолжалось и позже, до 1776 года, когда соорудили молниеотвод, через пару десятков лет после того, как Бенджамин Франклин изобрел это устройство для защиты от молний.

Признаки трещин появились в начале июля 1902 года, однако их не восприняли всерьез, и 14 июля в 10 утра башня рухнула. Венецианцы, называвшие Кампанилу «отцом», главной из всех многочисленных приходских колоколен, говорили: «Отец упал как благородный человек», никого не убив и почти не причинив ущерба ни собору Святого Марка, ни библиотеке Сансовино. Кампанила обрушилась вниз, уничтожив только Лоджетту работы Сансовино. Собравшийся в тот же день Венецианский городской совет постановил восстановить ее «в том же виде и на том же месте», и с помощью приходов строительство было завершено в 1912 году.

Церковная архитектура эпохи Высокого Ренессанса в Венеции черпала вдохновение не столько от Сансовино, сколько от Андреа Палладио (1508–1580), который начинал в Венеции и создал многие свои шедевры там или в окрестностях города, где строил дома для венецианских аристократов. Он был простым каменщиком, когда один из хозяев признал его необычные способности, побеседовал с ним о латинских авторах, писавших об архитектуре, отвез в Рим, где Палладио изучал и современные, и античные памятники, а также рекомендовал его другим аристократам, которые строили себе новые виллы. Палладио изучал и археологические артефакты, и латинские тексты, поэтому в 1556 году уже мог сотрудничать с Даниэле Барбаро, венецианским аристократом-гуманистом, в издании труда древнеримского архитектора и инженера Витрувия. В 1570 году, когда после смерти Сансовино превосходство Палладио стало непревзойденным, он издал свои «Четыре книги об архитектуре». В своем труде Палладио с помощью точных, практичных эскизов описал и здания, которые строил, и решения, которые счел подходящими для различных видов зданий. Перевод и издание его труда на много веков сделали Палладио главным авторитетом для английских и американских благородных господ, которые хотели принять участие в проектировании своих загородных домов, например Томас Джефферсон в Монтичелло.

Красота загородных особняков, созданных Палладио, не зависела от богато украшенного фасада, подобно библиотеке Сансовино или Палаццо Корнеро, но зависела от гармонических пропорций здания в целом и нескольких орнаментальных деталей, расположенных в стратегических местах. Для крыльца или в качестве обрамления главного входа Палладио использовал колонны и фронтоны, как на фасадах храмов, которые он измерял среди древнеримских развалин. Желая применить такие храмовые фасады в церковной архитектуре, он и другие архитекторы эпохи Возрождения столкнулись с проблемой приспособления романского церковного фасада к зданию, которое, в отличие от древнеримских церквей, имело главный проход, неф, поднимавшийся на целый этаж выше, чем боковые приделы. Призванный создать фасад для церкви Сан-Франческо делла Винья в Венеции, которую начал, но не окончил Сансовино, Палладио придумал решение, сочетавшее два церковных фасада, оба начинались от одного основания, один был высотой с неф, и его частично перекрывал другой, шириной во всю церковь. То же решение он более гармонично применил в полностью созданной по его плану церкви Иль Реденторе, построенной в выполнение обета, данного во время эпидемии чумы 1575–1577 годов, и еще раз в церкви, завершенной после его смерти, в монастыре Сан-Джорджо Маджоре.

Загородные дома Палладио размещались так, чтобы их было видно издалека. В Венеции из-за сети переулков и каналов красивых видов было немного, и правительство не склонно было попирать права собственности, расчищая место, чтобы у того или иного здания появилось желаемое окружающее пространство. Но гавань Венеции подарила ей архитектурное пространство, которое в большинстве других городов можно было получить лишь после сноса многих строений. Иль Реденторе возвышалась над широким каналом, который отделяет Джудекку от остального города. Для того чтобы открылся вид на Сан-Джорджо Маджоре напротив Дворца дожей, все же пришлось немного сносить. Когда Палладио создавал чертежи церкви и монастыря, неприметные строения перед церковью мешали такому виду, но по просьбе дожа Леонардо Доны и Коллегии их убрали, чтобы ничто не мешало виду на Дворец дожей от фасада церкви.

Без таких зданий, какие создал Палладио для монастыря Сан-Джорджо Маджоре, та сторона пристани Сан-Марко сливалась бы с низким, расплывчатым горизонтом лагуны, испещренной островами. Сейчас же водное пространство включено в архитектуру города.

Очертания пристани Сан-Марко были дополнены зданиями собора Санта-Мария делла Салюте и таможни. Правительство в 1630 году проголосовало за постройку новой церкви, посвященной Богоматери в благодарность за то, что закончилась эпидемия чумы. Для того чтобы освободить место, снесли старую церковь и больницу. Храм построили по проекту Бальдассаре Лонгена. Он творил скорее в живописном стиле Сансовино, чем в относительно спокойном стиле Палладио. Классические мотивы сменились новой, более выразительной манерой в стиле барокко, в то время как целостность достигалась тем, что над восьмиугольной в плане церковью возвышался купол. Не один десяток лет занял подвоз столбов для поддержки такого тяжелого памятника. Строительство продолжалось в годы войны за Крит и завершилось лишь после 56 лет трудов, в 1687 году.

Тем временем перестроили в основательном и простом стиле здания таможенных складов между храмом Санта-Мария делла Салюте и пристанью Сан-Марко. Завершение здания таможни в стиле достойном плана – с возвышающимся над ней собором Санта-Мария делла Салюте, сверкающим Дворцом дожей слева и Сан-Джорджо впереди – стало сложной задачей. Комитет по присуждению премий объявил конкурс. Победителями, которые выполнили задание и заполнили брешь, стали Джузеппе Бенони и Бернардо Фальконе.

В противовес выросшим вокруг него зданиям в стиле барокко и ренессанса Дворец дожей сохранил готический внешний вид без изменений. Во внутреннем дворе, где Антонио Риццо отобразил изящное изобилие раннего ренессанса, его церемониальную лестницу переименовали в «Скала деи Гиганти», когда Сансовино подчеркнул ее доминирование над двором, поместив на ней две гигантские статуи, Меркурия и Нептуна, которые символизировали источники венецианского богатства и власти: торговлю и море. Сансовино создал и Скала д’Оро в западном крыле, Золотую лестницу, которая вела к местам власти: залам заседаний коллегии, сената и Совета десяти. Кроме того, Палладио спроектировал несколько величественных комнат, которые были перестроены и отремонтированы после пожара 1574 года.

Во время еще одного пожара, случившегося 20 декабря 1577 года, сгорели верхние этажи крыльев, выходящих на пристань Сан-Марко и на Пьяццетту, пострадал зал Большого совета. Ущерб был так велик, что встал вопрос, не перестроить ли весь Дворец дожей в «более современном» стиле ренессанс. Спросили мнения у 15 ведущих архитекторов. Некоторые из консультантов предлагали снести до основания старый дворец и построить новый по плану, в котором предлагались дорические, ионические и коринфские колонны, расположенные в классическом стиле одни над другими. Хронист того времени писал, что Палладио был вождем тех, кто предлагал полную перестройку; данное предложение повторяют до сих пор, так как оно запечатлелось благодаря красноречию Рескина, викторианского историка искусства, который ненавидел ренессанс. Полное издание предложений Палладио позволило его почитателям отговорить его от замысла такого кощунства, как разрушение готических арок дворца, но Палладио все же описал ущерб от пожара как достаточно веский повод, чтобы требовать строительство нового дворца с нуля; воспользовавшись случаем, он осудил любые здания, зависевшие от деревянных балок, железных скоб и цепей. На примере Античности он отстаивал превосходство каменной кладки, когда прочные нижние этажи поддерживают более легкие верхние.

Решение сената было консервативным. Как рекомендовал комитет, сенат проголосовал за перестройку двух сожженных крыльев с помощью укрепления фундамента и изменений в интерьере – предлагалось перевести в отдельное здание тюремные камеры, которые до того располагались в юго-восточном углу, но фасады оставить без изменения. До 30 сентября 1578 года Большой совет собирался в огромном цехе Арсенала, в котором раньше изготавливали и хранили весла. Тем временем старшины корабельных плотников нашли на лесном складе Арсенала необходимые массивные брусья. Верхние этажи дворца перестроили, применив презираемые Палладио деревянные и металлические части; работа заняла гораздо меньше времени, чем два-четыре года, которые Палладио осторожно назвал необходимым. Честь такой быстрой постройки принадлежала старшине Арсенала. Административным инспектором также был плотник по профессии, Антонио да Понте, старшина Соляного цеха. Он занял этот пост не потому, что был специалистом в солеварении, но потому, что Соляной цех распределял большую часть денег, которые сенат выделил на строительство. Под руководством да Понте рядом с дворцом построили и тюрьму, в которую входила штаб-квартира полиции. Ее грубый стиль и малая высота уравновешивают Дворец дожей. Знаменитый мост Вздохов, по которому можно было проводить узников из камер в залы Совета десяти или инквизиции для допроса, был завершен в 1614 году.

Площади Сан-Марко и Риальто с самого начала были двумя главными центрами Венеции. В то время как Пьяцца и пристань Сан-Марко в XVI веке постепенно застраивали красивыми зданиями, Риальто оставалось сравнительно заброшенной. Большой пожар 1514 года не стал поводом для проектирования более крупного и живописного места встреч купцов и финансистов; не было построено ничего способного сравниться с Биржей, которая появилась в Антверпене в 30-х годах XVI века. Предложение о такой перепланировке было обречено с самого начала, так как правительство озаботилось скорейшим открытием вновь киосков и лавок, от которых привыкло получать существенный доход. В разгаре была война с Камбрейской лигой; контроль материковых владений Венеции оставался под вопросом; для дорогого долгосрочного планирования время было неподходящее. Более того, стоимость недвижимости в соседних кварталах была чрезвычайно высока. Подчеркивая оживление торговли в окрестностях Риальто, Марино Сануто отмечал, что его семье принадлежала там крошечная таверна, аренда которой приносила больший доход, чем самые роскошные городские дворцы. Многие аристократы получали ренту от недвижимости, примыкающей к небольшой открытой местности у подножия моста Риальто рядом с правительственными учреждениями и портиком церкви Сан-Джакомо, которые образовали сердце Риальто. Предложения о перепланировке не находили достаточной поддержки. Конечно, незадолго до того перестроили Фондако деи Тедески на другом берегу Большого канала и к 1525 году отремонтировали Дворец казначеев, который также пережил пожар. Около 1554 года призвали Сансовино, чтобы спланировать дополнительное правительственное здание и прибыльный торговый центр рядом с ним на берегу Большого канала; это стало одним из его самых банальных, неинтересных произведений.

Нужен был новый мост, так как старый, деревянный разрушался. В 1551 году приняли решение о постройке нового, более прочного и изящного каменного моста, пригласили архитекторов, но Совет десяти отказался выделить необходимые для строительства средства. Только после того, как власть Совета десяти была ограничена, в 1587 году комитет по заключению контрактов приступил к изучению перспектив. Решено было поставить на мосту два ряда коммерческих лавок. Мост должен был возвышаться на 24 фута над водой, чтобы под ним могли проходить бученторо. Предметом долгих и ожесточенных дебатов стал вопрос о количестве арок у моста – сделать три или достаточно одной. Приглашенные полдюжины архитекторов-инженеров никак не могли прийти к согласию. Скамоцци высокомерно настаивал на необходимости трех арок. Антонио да Понте говорил, что можно построить и одноарочный мост, причем один пролет создаст более внушительную структуру. Комитет, состоявший из аристократов, проголосовал двумя голосами против одного в пользу предложения да Понте, и сенат одобрил его решение. Член комитета, оставшийся в меньшинстве, возможно по наущению Скамоцци, продолжал критиковать решение, сомневаясь в прочности основания даже после того, как да Понте приступил к работе. Мост был закончен в 1592 году и доказал свою прочность, пережив сильное землетрясение в июле того же года.

Контраст между нежеланием обновления в окрестностях Риальто и ростом числа красивых зданий вокруг Сан-Марко отражал преобладание государственных дел над торговыми в Венеции в XVI и XVII веках.

Ведущая роль в живописи

Пожары во Дворце дожей лишили нас многих произведений знаменитых венецианских художников. Не сохранились сцены, нарисованные Джентиле и Джованни Беллини, Джорджоне и Карпаччо; из работ Тициана до нас дошел только его «Святой Христофор» на лестнице, ведущей в жилые покои дожа. К счастью, не только правительство Венеции заказывало произведения искусства. Многим картинам, написанным для храмов и скуоле, повезло больше, и они избежали огня, так что Беллини и Карпаччо известны благодаря своим работам, сделанным для скуоле. Тициан так много писал для международного рынка, что в самой Венеции находится сравнительно мало его знаменитых работ. Однако есть по крайней мере три: «Введение Марии во храм», написанная в 1534–1538 годах для религиозного братства Санта-Мария делла Карита, одной из «скуоле гранди». Она обладает тем преимуществом, что до сих пор находится в том месте, для которого была написана, в здании, теперь входящем в комплекс Венецианского музея изящных искусств, Академии. Еще две работы Тициана находятся в соборе Санта-Мария Глориоза деи Фрари: «Мадонна Песаро» (ок. 1519–1526) и «Успение Богородицы» (1516–1518). Они показывают новые возможности в композиции и цветовом решении крупных полотен на религиозные темы. Когда в 1518 году торжественно открыли «Успение Богородицы», Тициана тут же признали главой венецианской школы, соперничающей с Римом.

В середине XVI века на протяжении нескольких лет Венеция считалась ведущим художественным центром Европы, отчасти благодаря искусству ее ремесленников во многих традиционных для Венеции народных промыслах, граничивших с изящными искусствами, таких как гравюра и ювелирное дело, но в основном благодаря славе ее художников, возглавляемых Тицианом. В дополнение к великим полотнам на религиозные сюжеты он создал много небольших художественных композиций, в основном на языческие темы, которые называл «поэзией». Кроме того, он был самым популярным портретистом. Его большая и многолюдная мастерская получала бесчисленные заказы от иноземных правителей. Он ездил в Рим, чтобы выполнить портреты папы с племянниками, в Аугсбург, где рисовал победоносного императора Карла V в доспехах. Тициан был не только первопроходцем в области художественной техники. Под его руководством мастерская стала весьма прибыльным предприятием. Мастерская была большая, заполненная натурщиками, заставленная холстами, ждавшими завершающих мазков и отправки к заказчику после того, как его сыновья и помощники завершали работу по его наброскам. В 1576 году, когда мастер (ему в ту пору было уже за 90 лет, а может быть, и около ста), а также и его сыновья умерли от чумы, в общем замешательстве, принадлежащие семье сокровища были разграблены или утеряны.

Сансовино в 1556–1557 годах задумал переделать крышу библиотеки и нанял художников, чтобы те по его проекту расписали интерьер. Он обещал тому из них, чья работа будет признана лучшей, золотую цепь в подарок. Судьи, Сансовино и Тициан, признали лучшим молодого художника, который, как и Тициан, приехал в Венецию с материка, Паоло, прозванного Веронезе по месту рождения. Когда верхние комнаты Дворца дожей были перестроены и там провели ремонт, Веронезе был в расцвете мастерства, и некоторые его самые талантливые композиции находятся на потолке зала заседаний коллегии, где дож принимал иностранных послов. Однако Веронезе прославился прежде всего огромными фресками, созданными и расписанными так, чтобы занять всю стену просторной комнаты, как, например, «Пир в доме Левия», написанной для трапезной доминиканской церкви Санти-Джованни э Паоло (в настоящее время выставленной в Галерее Академии), и «Брак в Кане Галилейской», выполненной по заказу бенедиктинцев Сан-Джорджо Маджоре, для трапезной, которую спроектировал Палладио. В наши дни, благодаря Наполеону, картина находится в Лувре.

При восстановлении росписей Дворца дожей после пожаров самым главным художником был Якопо Робусти, прозванный Тинторетто («Маленький красильщик»), потому что был низкорослым сыном красильщика. Он почти не выезжал за пределы Венеции, рисовал почти исключительно для венецианцев и не имел связей в аристократических и литературных кругах, которые были характерны для величавого Тициана. Говорят, что какое-то время Тинторетто работал подмастерьем у Тициана, но его прогнали, как только Тициан заметил его стиль в рисовании. Линии Тинторетто определенно насыщены совершенно другим духом. Его первая картина, получившая большой успех, «Святой Марк освобождает раба», уже в 1548 году показала, что Тинторетто способен рисовать с большим драматизмом, чем Тициан, который тогда находился на вершине славы. Говорят, девизом, написанным на стене в мастерской Тинторетто, были слова «Рисунок Микеланджело и цвет Тициана». Будучи прилежным ремесленником, он старался заимствовать мастерство всех возможных источников и с радостью соглашался покупать макеты, наброски и предметы старины, в которых черпал вдохновение. Другие художники находили его устрашающим; он способен был испробовать все ради достижения разительных эффектов, и, как правило, успешно. Он выполнял заказы с небывалой скоростью и агрессивно сбивал цены на конкурсах, объявляемых скуолами или правительственными посредниками. Способы, какими он получал заказы, добавляли ему врагов. Один член Скуолы ди Сан Рокко, отвечая на призыв к сбору средств для завершения росписи зала заседаний, соглашался внести деньги с тем условием, чтобы работа не была поручена Тинторетто. Но сторонники Тинторетто проявляли такой же пыл, и в 1564 году он выиграл конкурс. Тинторетто обошел конкурентов хитростью, представив вместо наброска готовую картину, и затем выполнил заказ лучше, чем сумел бы любой другой художник; в зале скуолы много его шедевров. Тинторетто много писал для Дворца дожей до пожаров, он и его помощники участвовали и в ремонте здания, оставив много примеров многогранности его мастерства, от внушительных батальных сцен в зале Большого совета до изящных языческих фантазий в приемной коллегии. Однако Якопо Тинторетто прежде всего был художником крупных драматических сцен, он принадлежал к числу тех, кто писал чудеса с бесспорной убежденностью и поразительной силой.

После смерти Тинторетто в 1594 году сравнительно посредственные художники создавали картину за картиной, дабы удовлетворить спрос, который всколыхнули творения трех великих мастеров: Тициана, Веронезе и Тинторетто. В свое время они затенили многих других способных венецианских живописцев, например Париса Бордоне и Лоренцо Лотто. По сравнению с настоящим временем существовавший в те времена спрос на живопись кажется ненасытным. Конечно, стиль декорирования интерьера, предложенный для церквей эпохи венецианского Возрождения такими мастерами, как Кодуччи, и усовершенствованный Палладио, не включал живопись, мозаику и другие цветовые украшения на кирпичных стенах и сводах. Они были покрыты штукатуркой, как и пилястры и антаблементы, и каждые несколько лет их требовалось перекрашивать в белый или кремовый цвет. Палладио таким образом мог управлять цветом и качеством, а также количеством света и создавать своего рода живописный эффект в церквах исключительно благодаря освещению. Однако в боковых приделах каждый алтарь требовал одной или нескольких картин на темы, соответствовавшие той или иной церкви. Большие полотна украшали не только стены публичных зданий и залов скуол, но и дворцы аристократии. Интерьер виллы Барбаро, которую построил Палладио в Мазере, в окрестностях Азоло, блистал фресками работы Веронезе.

В XVIII веке один из художников, занятых такого рода украшением интерьеров, Джованни Баттиста Тьеполо (1696–1770), продемонстрировал талант, который снова на несколько лет сделал Венецию художественной столицей Италии, какой она была за два столетия до этого. Особенно Тьеполо удавалась роспись потолков. Казалось, будто они открываются вверх, в восходящие облака, населенные ангелами, херувимами и священными или символическими фигурами, среди которых были портреты хозяев, и все выписаны необычайно яркими и светлыми красками. Примеры его работ в Венеции можно найти в росписи Скуолы деи Кармени, церкви Гезуати и Палаццо Реццонико. Также знамениты его работы, ради которых его вызывали за пределы Венеции: в Милан, Вюрцбург и Мадрид.

Один из его сыновей, Джандоменико Тьеполо, хотя и находившийся в тени отца, обладал истинным талантом к жанровой живописи. Однако самым ярким представителем этого нового стиля был Пьетро Лонги – он изображал сцены венецианской общественной и домашней жизни.

Венеция в XVIII веке стала столь знаменита сокровищами искусства в своих дворцах, храмах и залах, что Совет десяти решил провести их инвентаризацию для предотвращения покупки и вывоза богатыми иностранцами. Для удовлетворения спроса богатых туристов появился особый вид живописи – виды Венеции. Джованни Антонио Канал, известный как Каналетто, чей отец был театральным декоратором, в 20-х годах XVIII века обратился к написанию видов Венеции. Он получал очень много заказов от английских аристократов, проезжающих через Венецию в ходе кругосветного путешествия, и, решив, что в Лондоне ему заплатят больше, уехал в Англию, где проработал 10 лет. Большинство его видов отличаются скрупулезной точностью; в Венеции они пользовались не такой популярностью, как более романтические и искрящиеся виды Франческо Гварди (1712–1793). Гварди пользовался цветом с такой фантазией, которая позволила назвать его «последним великим мастером» в «самой плодотворной традиции венецианского искусства».

Подобно тому как умирающая Венецианская республика завещала зарождающейся итальянской нации свой «первый лирический голос», Уго Фосколо, из Венеции пришел талантливый скульптор нового стиля, Антонио Канова (1757–1822). Его скульптура «Дедал и Икар», созданная в камнерезной мастерской в Венеции в 1778 году, раскрыла тенденцию к классицизму, которую он позднее преобразил в своих неоклассических работах, выполненных в Риме по заказу пап, а в Париже – по заказу Наполеона.

Лагуна

В то время как художники сохраняли Венецию на своих холстах, а Совет десяти время от времени издавал законы об охране произведений искусства от миллионеров-иностранцев, физическая, биологическая основа города, лагуна, оставалась постоянной заботой сената и давно основанного Магистрата по водным делам.

Согласно старой венецианской пословице, у лагуны есть три врага: суша, море и человек. С суши реки приносили ил и пресную воду, угрожая закупорить лагуну мелкими растительными остатками. После завоеваний Венеции на материке оставались политические препятствия; строились новые каналы, чтобы отвести реки. Сооружались дамбы со стороны берега, предназначенные сдерживать пресную воду; с помощью шлюзов и волоков поднимали баржи из лагуны в уходящие в глубь материка реки, важные для венецианской торговли. Но выполнение этой программы было неполным, постоянно тормозилось, подобно программам по сохранению лагуны в наши дни, противоположными интересами и теориями. Некоторые считали, что вода, которую несут реки, помогала увеличить порт. В соответствии с этой теорией устье Бренты, которое приказали закрыть в 1391 году, было открыто в 1437 году только для того, чтобы через несколько лет снова оказаться закрытым после заиления в эти годы пристани Сан-Марко.

Были идеи заполнить часть лагуны, чтобы расширить расположенную поблизости хозяйственную зону и использовать ее для сельского хозяйства. В своей кампании сделать Венецию независимой от иностранного зерна Альвизе Корнеро призывал отделить дамбами и осушить часть лагуны, которую называл «высокими болотами». За счет этого он сколотил состояние, чем и гордился. Корнеро заявлял, что такая мера поможет сохранить оставшуюся часть лагуны, потому что штормовые приливы, которые время от времени заливают эти болота, уносят ил и растительность и забивают другие части лагуны, расположенные ближе к выходу в открытое море. Противниками его точки зрения были специалисты, приглашенные Магистратом по водным делам, призывающие как можно больше расширить приток соленой воды, чтобы оздоровить лагуну и углубить проливы.

Опасность со стороны моря принимала две формы. Самая яркая проявлялась во время сильных штормов, когда гонимые ветрами воды Адриатики угрожали поглотить защитные песчаные отмели – лиди. С давних пор для их сохранения запрещали жечь сосновые рощи на островах и грузить в качестве балласта песок с пляжей. Часть берегов укрепили частоколами или каменными стенами. На островах, расположенных южнее, на Пеллестрине и Соттомарине (перед Кьоджей) остатки этих защитных сооружений унесло во время штормов в 1686 и 1691 годах. На их месте, после многих лет проволочек, построили внушительные волноломы, называемые мурацци, – огромные каменные блоки, привезенные с Истрии. Мурацци были завершены в 1783 году, всего за несколько лет до падения республики, и защищали город от моря до тех пор, пока их не разбило в шторм в ноябре 1966 года.

На протяжении многих веков такой же опасной, хотя и скрытой угрозой оставалось образование подводных отмелей в трех «устьях» или портах: Сан-Николо, Маламокко и Кьодже. Отливы пригоняли ил, а во время штормов наносило песок с берегов лиди, отчего подводные отмели передвигались к «устьям» портов. Опытные лоцманы и буи, установленные адмиралом порта, лишь частично помогали избежать угрозы, хотя жизнь Венеции как порта зависела от того, чтобы проливы были открыты как внутри лагуны, так и между лагуной и Адриатикой.

До XVI века порт Сан-Николо на Лидо, расположенный ближе других к пристани Сан-Марко, считался главными морскими воротами Венеции. Но Маламокко был в пять раз больше и, по современным оценкам, переносил в пять-десять раз больше воды. Некоторые специалисты считали именно это причиной относительно застойного движения морской воды в северной и венецианской части лагуны. Большой канал и пролив от него через порт Сан-Николо угрожающим образом заиливался. Инженер, или главный мастер гавани, в 1558 году сообщал, что канал в Сан-Николо длинный, извилистый и опасный и его глубина составляет во время среднего уровня прилива всего 11,5 венецианского фута. После 1525 года большие корабли входили в город через Маламокко.

До конца существования республики и почти до конца XIX века главным портом Венеции считался Маламокко, единственный, через который в гавань могли входить большие суда. Были прорыты каналы от входа в Маламокко до пристани Сан-Марко и Арсенала, иначе эти старые центры морской жизни были бы недоступны для крупных торговых судов. Линейные корабли доставлялись из Арсенала и в Арсенал на своего рода понтонах, которые назывались «камелями».

В то время, когда Венецией правил Наполеон, гавань Маламокко также начала заиливаться. Наполеон приказал защитить ее с помощью дамб, однако их построили значительно позже, в 1838–1857 годах. Эти каменные волноломы, выдающиеся далеко в море, по одному с каждой стороны, образовали относительно узкий проход, который очищался во время прилива.

Тем временем Венецию с материком связал железнодорожный мост, а после того, как в 1866 году Венецию присоединили к Италии и на материке была достроена железная дорога, начались дноуглубительные работы, чтобы грузовые суда могли разгружаться рядом с железнодорожными вагонами. К 1890 году суда, входившие в Венецию через Маламокко, следовали в эту новую гавань, называемую Стационе Маритима. В старой гавани, на пристани Сан-Марко, швартовались лишь пассажирские суда.

В 1882–1892 годах порт Сан-Николо, который позднее стали называть Лидо, был открыт заново после дноуглубительных работ и постройки двух волноломов, вследствие чего образовался самоочищающийся пролив, наподобие пролива Маламокко. Порт же Маламокко утрачивал свое значение по мере того, как большие корабли, даже трансатлантические лайнеры, заходили в Лидо и через пристань Сан-Марко и Большой канал Джудекки следовали к Стационе Маритима. По мере развития современной промышленности в материковой части города Венеция снова стала крупным портом, уступающим в Италии только Генуе.

Хронологическая таблица

537 Кассиодор пишет письмо жителям лагуны

568 Вторжение лангобардов в Италию

697 Первый венецианский дож

751 Равенна отходит лангобардам

1000 Дож Пьетро I Орсеоло; триумфальное плавание вдоль берегов Далмации

1082 Золотая булла византийского императора дает венецианцам торговые привилегии в обмен на помощь против норманнов

1118–1130 Дож Доменико Микеле; победы в морских сражениях в Аскалоне и Эгейском море

1172–1178 Дож Себастьяно Дзиани; переговоры между папой римским и императором Священной Римской империи; общинные советы

1204 Деление Византийской империи при доже Энрико Дандоло

1253–1268 Дож Раньери Дзено; Первая Генуэзская война; на реке По построена крепость Маркамо

1268–1275 Дож Лоренцо Тьеполо; согласование цеховых правил; братья Поло возвращаются в Китай с молодым Марко

1289–1311 Дож Пьетро Градениго; Вторая Генуэзская война; укрупнение Большого совета (1297); Феррарская вой на; заговор Тьеполо-Кверини (1310)

1323 Членство в Большом совете провозглашается наследственным

1343–1354 Дож Андреа Дандоло; расширение Дворца дожей; Третья Генуэзская война; утрата Далмации

1347–1349 Чума. Первая эпидемия «черной смерти»

1355 Казнь дожа Марино Фальера

1378–1381 Война за Кьоджу

1404–1406 Виченца, Верона и Падуя подчиняются Венеции

1414–1423 Дож Томмазо Мочениго; укрепление владычества в Венето, Фриули и Далмации

1423–1457 Дож Франческо Фоскари; приобретение Брешии и Бергамо; завоевание турками Константинополя (1453); Лодийский мир между итальянскими государствами (1454)

1468 Виссарион Никейский дарит свою библиотеку Венеции

1470 Захват турками Негропонте

1474–1516 Джентиле и Джованни Беллини становятся официальными художниками во Дворце дожей

1490–1500 Карпаччо пишет «Легенду о святой Урсуле»

1486–1501 Дож Агостино Барбариго; архитектура Кодуччи; вторжения французов в Италию (1494, 1499); захват Модона турками (1500)

1501–1521 Дож Леонардо Лоредан; Камбрейская лига; Аньяделло (1509); «Успение» Тициана (1518)

1521–1538 Дож Андреа Гритти; нейтралитет в Италии после 1529; официальный историк Пьетро Бембо (1530); морское сражение близ Превезы (1538)

1537 Сансовино начинает библиотеку, чтобы объединить Кампанилу, Пьяццу и Пьяццетту

1564 Тинторетто получает контракт в «Скуоле Сан Рокко»

1570 Палладио издает «Четыре книги об архитектуре»

1571 Сражение при Лепанто

1575–1577 Чума

1582 Власть Совета десяти ограничивается

1602 Возобновлены ограничения для зарубежных судов

1606–1612 Дож Леонардо Дона; неповиновение папскому интердикту 1615–1617 Война Градиска; устранение ускоков

1618 «Испанский заговор»; защита владычества на Адриатике 1628 Власть Совета десяти сохраняется после нападок

1630–1631 Дож Николо Контарини; война за мантуанское наследство; чума

1637 Публичная опера, для которой Монтеверди сочинил «Коронацию Поппеи» (1642)

1645–1669 Война за Крит

1687 Освящение собора Санта-Мария делла Салюте; обстрел Парфенона

1684–1699 Первая Морейская война

1714–1718 Вторая Морейская война

1762 Гольдони уезжает в Париж, Тьеполо – к испанскому двору

1763 Договоры с государствами Варварии; развитие торговли

1797 Май: самороспуск Большого совета по приказу Наполеона. Октябрь: по Кампо-Формийскому миру Наполеон передает Венецию Австрии

Примечания

1

Мамфорд Льюис – американский историк, социолог и философ техники. Специалист в области теории и истории архитектуры, градостроительства и урбанизма (1895–1990). (Здесь и далее примеч. пер.)

2

Цит. по: Комнина А. Алексиада. М.: Наука, 1965 / Пер. Я. Н. Любарского.

3

Пер. М. Л. Лозинского.

4

Пер. Т. Щепкиной-Куперник.

Content

Лейн Фредерик
Золотой век Венецианской республики. Завоеватели, торговцы и первые банкиры Европы

Предисловие

Вводная часть

Глава 1. Истоки

Первые венецианцы

Торговля и речная навигация

Поворот к морю

Глава 2. Город-порт и его население

Слияние общин

Безопасная гавань

Численность населения и чума

Завоевание власти на море

Глава 3. Поддержание порядка и пиратство на Адриатике

Глава 4. Победы за морем и в Романии

Первые крестовые походы

Четвертый крестовый поход

Империя военно-морских баз

Устройство морской державы

Глава 5. Корабли, их экипажи и команды

Корабли и навигация

Моряки и странствующие купцы

Глава 6. Владычество в Венецианском заливе

Соль, зерно и материковые районы

Транзитная торговля

Важнейший рынок и его пределы

Феррарская война

Глава 7. Торговля с Левантом

Морские и сухопутные караваны

Генуэзское соперничество

Монголы и новые торговые пути

Вторая Генуэзская война

Аристократическое государство

Глава 8. От герцогства к городу-государству

Мифы и реальность в герцогстве

Дожи в городе-государстве

Конституционная структура

Глава 9. Развитие города-государства

Цеха и простолюдины

Ограничение партий

Укрупнение Большого совета

Заговор и Совет десяти

Реорганизация морской державы

Глава 10. Морская революция

Новые технологии

Караваны и их охрана

Свободное плавание

Глава 11. Перемены в положении «оседлых» купцов

Организационные формы предпринимательства

Картели и общие перевозчики

Ростовщичество и финансы

Гроссо и дукат

Государственный долг

Богатство и статус

Глава 12. Ремесленники и моряки

Промышленная организация

Химикаты, ткани и строительство

Функции цехов

Пролетарии среди моряков

Триумф благодаря сплочению

Глава 13. Симптомы распада

Третья Генуэзская война

Андреа Дандоло

Марино Фальер

Два десятилетия сомнений

Глава 14. Пик борьбы с Генуей

Война за Кьоджу

Возврат утраченных позиций

Поворот на Запад

Глава 15. Искусства, науки и литература

Византия и готика

Живописцы

Ученые и гуманисты

Архитектура Раннего Ренессанса

Глава 16. Борьба за власть: XV век

Экспансия на материк

Кондотьеры и равновесие сил в Италии

Османские турки в соотношении сил

Самый победоносный город

Глава 17. Борьба за власть: XVI век

Перелом

Камбрейская лига

Морская держава второго сорта

Переосмысление перелома

Глава 18. Разложение и высшая ступень государственного устройства

Аристократия, независимая и равная

Органы управления и идеал

Практическая политика

Администрация и дожи

Согласие подданных

Океанский вызов

Глава 19. Участие в Великих географических открытиях

Картографы

Исследователи и их рассказы

Глава 20. Торговля специями

Экспедиции в Красное море

Конкуренция с Португалией

Конкуренция после 1570 года

Глава 21. Перемены в других отраслях

Колониальные товары и драгоценные металлы

Левантинские купцы, евреи и гетто

Новые рынки

Торговля продуктами питания и зерном

Глава 22. Промышленный рост

Старые и новые отрасли промышленности

Ремесленники и капиталисты

Роль цехов

Глава 23. Финансы и доход от власти

Правительственные посты

Государственный бюджет

Жиробанки, частные и государственные

Богатые и бедные: сводный баланс

Перемены во флоте и на верфях

Глава 24. Рост и упадок торговых галер

Экспансия

Управление и регулирование

Команда и пассажиры

Их последние походы

Глава 25. Военные флоты

Новый враг и новое оружие

Морская администрация и Арсенал

Экипажи и их командиры

Лепанто и после него

Глава 26. «Где ваши величавые суда…»

Дефицит леса, уменьшение грузоподъемности и субсидии

Каракки – преемники галер

Крах

Глухая оборона

Глава 27. О суверенитете и конституции

Миротворческая дипломатия

Зародыши партий

Противодействие интердикту

В тисках Габсбургов

Экономический спад

Застой в политике

Глава 28. Новая эпоха морского владычества

Новые порядки

Последние войны с турками

Корабли, командиры и команды

Потеря главенства на Адриатике

Возрождение коммерческого судоходства

Глава 29. Гибель республики

Экономика не в упадке

Верхушка олигархии

Остановка в ходе кругосветного путешествия

Последние дни

Глава 30. Завершение и сохранение города

Высокий ренессанс

Поздний Ренессанс и последующий период

Ведущая роль в живописи

Лагуна

Хронологическая таблица

Примечания