Берг Dок Николай

Нахальное минирование

Нахальное минирование

Лейтенант Еськов, танкист

От танка пахло нагретым металлом, свежей краской и бензином.

А от пигалицы, грозно стоявшей прямо на дороге, пахло неприятностями, кровью и йодоформом, или чем там еще эти живорезы поливают все подряд. И лейтенант Димка Еськов, грозно и ловко выскочивший из башенного люка своей боевой машины, чтобы разобраться с теми, кто препятствует выполнению боевой задачи, к стыду своему – растерялся.

Он рассчитывал, что эта замурзанная девчонка напугается одного только его вида, но – не срослось. Она как стояла перед танком, широко расставив ноги в тяжелых пыльных сапогах – так и продолжала стоять. Неколебимо, словно памятник. Очень маленький памятник, с виду хрупкий, но Димке она показалась гранитным противотанковым надолбом.

Положение спас командир второго Т-26, сумрачный и молчаливый лейтенант Богатырев. Димка знал его плохо, откуда-то родом с юга, имя странное – Харун, да в придачу свинину не любит. Не то, что не ест вообще, а – не любит. Если на обед свинина-то свою мясную порцию сослуживцам отдает. Странный, в общем, но танк знает и в бою, как Еськов успел убедиться, толковый.

Харун грохотнул сапогами по броне своей машины, вставшей вплотную к командирской и тяжело спрыгнул на дорогу. Понятно, ноги затекли от марша, не вполне слушаются.

— Девушка, не стой перед танком, наехать может, плохо будет! — распевно начал Богатырев, похлопывая себя прихваченными по привычке сигнальными флажками по голенищу сапога. Он был сильно старше Еськова и при виде женщин вел себя спокойно и не тушуясь, чему Димка чуточку завидовал. Сам он не то, чтобы робел при общении с противоположным полом, но как-то терялся.

Пигалица тон не приняла, но немного успокоилась и привычно огрызнулась:

— Не девушка вам тут, а санинструктор Левченко! У меня – раненый командир, требую эвакуировать его в медсанбат!

Требует она! Виданное дело! Нос не дорос требовать-то у боевого командира! Димка быстро огляделся. Увидел на обочине дороги телегу, вроде кто-то там полусидел, тягловая лошадь лежала почему-то, а не стояла, и рядом с кобылой возился ездовой, судя по его затрапезному виду и нестроевой осанке.

Как ни странно, дорога была совершенно пустынна, ни беженцев не видно, ни отступающих огрызков разгромленных частей, что было привычным уже. Даже и намусорено мало, ни бумажек, ни тряпок. Так-то отходившие в тыл выкидывали все лишнее, тяжело таскать на себе, даже брошенные противогазы попадались, не то, что тряпки.

— У нас – приказ! — веско сказал Еськов и посмотрел на себя как бы со стороны – хорошо ли получилось.

— И у меня! Везли командира в медсанбат, а лошадь померла!

— А мы тут при чем? — удивился Димка и разозлился на себя, что как-то по-мальчишески это прозвучало. Еще бы не хватало петуха пустить фальцетом!

— Больше тут никого нету, а раненого надо эвакуировать! — безапелляционно заявила девчонка – санинструктор. Еськов попытался вспомнить, что там полагается делать, когда имеешь приказ, а тебе всучивают раненого, но то ли в училище этому не учили, то ли прозевал науку. С одной стороны надо бы эту пигалицу отогнать, ну то есть отодвинуть и продолжить движение, с другой – девчонка говорила так уверенно и так твердо стояла на своем, что Димка засомневался. Если что и было твердо вколочено в армии, так это то, что команды, отданные уверенным тоном – надо исполнять! Потому как если человек командует – значит уполномочен! Но это человек, а тут – девушка!

При том вот так вот подчиниться незнакомой девахе просто не давало даже обычное мужское самолюбие, которое у лейтенанта имелось. Подавил желание почесать в затылке и сделал то, что предписывалось по уставам – решил провести разведку, для чего выдвинулся силами до одного лейтенанта, то есть себя, к телеге.

Раненый был плох, это было сразу видно. Сильно рваная гимнастерка, под ней вся грудь в бинтах. Петлички саперные, со шпалой. Капитан, не кот чихнул! Еськов подтянулся, приветствовал, как полагается. Капитан для молодого лейтенанта был серьезной фигурой. Да собственно с командиром роты, капитаном Трофимовым Димка и общался, в более высокие эмпиреи, где обитали майоры и полковники и не заглянуть было.

— Капитан Николаев! — тихо прошелестел в ответ раненый и закашлялся. Вяло и как-то уже привычно обтер тряпочкой кровь с губ.

— Ваша сопровождающая требует вас эвакуировать, а у меня приказ – доложил Еськов озадаченно.

— Какой приказ? — спросил раненый.

Еськов замялся. Во-первых, не был уверен, что должен докладывать об этом первому встречному, во-вторых отданный приказ был не вполне по-уставному отдан и потому лейтенант не знал – можно ли сказать, что "хоть сдохнуть, но немцев задержать на этой дороге до ночи!". Ротный, запаренный и взвинченный, именно так и выразился. Димка решил, что в конце концов секрета особого тут нет, а капитан-сапер все – таки старший по званию. И аккуратно сообщил тому, что выдвигается силами до трех танков по этой дороге, имея целью воспретить частям немецкой армии продвижение по этому направлению. Собственно три танка – это звучало грозно, сам лейтенант не без оснований считал, что третья машина – старый, как дедовы валенки, пулеметный БТ-2, бывший до войны учебным и немало претерпевший от обучаемых, как бы не вполне танк. Как говаривал комвзвода – раз Сашка Бирюков: "Танк без пушки – деньги на ветер!"

И Димка, в общем, был полностью солидарен с этим мнением. Но это все была лирика, потому свои мысли Еськов придержал при себе.

Капитан Николаев, сапер

Этот ясный теплый день не порадовал прямо с утра, когда пришлось выслушать незаслуженную выволочку от командира полка, и потом все шло только хуже и хуже. И самое паршивое – ничего хорошего впереди не светило. Стоявший перед телегой мальчишка-лейтенант только подтвердил опасения. По всему выходило, что скоро по этой дороге попрет стальная гусеница гитлеровских войск. И потому настроение и до того плохое, стало хуже некуда.

Умирать капитану очень не хотелось, а других вариантов как-то и не было. Потому как приказать этому пареньку, чтобы тот выделил из своего мизерного войска самобеглую гусеничную телегу, которая доставит раненое тело в медсанбат или куда еще к медикам, в принципе было возможно. Николаев знал, что он умеет убедительно приказывать, люди его слушались. Только вот смысла не было в том никакого, потому как этот паренек в шлемофоне ни двумя своими бронированными коробочками, ни даже тремя, немецкого удара не остановит. Силы несопоставимы. И догонят германцы в два счета. А что такое немцы в нашем медсанбате капитан уже разок видел, и очень бы хотел больше такового не видеть никогда.

Лютость, с которой цивилизованные европейцы обошлись с беспомощными ранеными и медичками потрясла капитана до глубины души. Мертвых мужчин из персонала там было человек десять, да и то больше санитары, а вот женских трупов всех возрастов снесли тогда саперы в общую могилу семьдесят два, да добитых раненых под сотню. Не просто убитых, а видно было, что повеселились культуртрегеры, поизмывались над беспомощными и безоружными. Чтобы не выть от бесполезного бешенства, капитан старался думать об отвлеченном, например – куда остальные медики подевались, по штату их должно было быть двести пятьдесят три человека.

Но не очень помогало, особенно когда мимо него пронесли замотанную в окровавленную простыню то ли медсестричку, то ли докторицу, которая голой валялась на въезде, бесстыже распластанной, с изуродованным лицом и странно перекошенными грудями, которые, похоже, попробовали весельчаки отрезать, да не задалось, перемазали только труп кровищей. Он узнал тело по запомнившимся светлым кудряшкам. А когда на секунду представил, что с его женой могли бы так же поступить – аж зубами захрустел. Хорошо еще, что дочка маленькая совсем, и пока врача Николаеву в армию призвать не могут. Но понимание того, что тут на войне человечности места нет, вошло в сознание капитану и теперь он чувствовал себя иначе, чем когда был гражданским инженером.

И сейчас решение задачи было невыполнимым. Сил драться – нет, удрать – не получится. Ночью грузовик с якобы нквдшниками попытался перерезать охрану шоссейного моста в тридцати километрах отсюда. Но после того, как на Двине эти немецкие диверсанты удачно захватили стратегически важные мосты, теперь бдительность раскрутили до безобразия, и ряженых диверсантов положили после яростного боя, благо там оказалось нашего люда немало, в том числе – и саперы. Потому там немцы прорваться не смогут, в крайнем случае – мост взорвут у них под носом. Чего- чего, а таким приходилось заниматься постоянно, как ни тошно было уничтожать творения рук человеческих – мосты, водокачки, электростанции, а приходилось, чтоб врагу не доставалось. И от этого варварского разрушения у инженера Николаева душа ныла.

Сегодня надо было уничтожить аварийный железнодорожный мост, которым не пользовались с весны, но по которому немцы, стараниями их саперов, вполне могли перебросить и бронетехнику, что полегче, да с пехотой, и ударить с тыла, что могло бы позволить захватить тот, важный шоссейный мост. Видно эта мысль пришла в голову не только командиру саперного батальона, танкисты вон тоже дорогу пробуют перекрыть.

Николаев, трясясь в тесной кабине полуторки, уже прикидывал, как заберет отделение сержанта Сергеева, которому было поручено ликвидировать оставляемые противнику склады, а потом при помощи полутора десятков бестолковых противотанковых мин ТМ-39 они заминируют и долбанут старый мост. Ну и шиш. Саперы куда-то подевались бесследно, хотя сержант был толковый и надежный, склады – два здоровенных старых сарая – стояли без охраны и со следами мародерства, но явно никто не пытался их спалить, хотя ворота настежь.

Пришлось самому, да водитель помогал поджигать запасы палаток в одном сарае и чего-то, что походило на запчасти к артиллерии в промасленной бумаге – в другом. Шофер еще десяток уложенных в тугие свертки армейских палаток в кузов пустой закинул, капитан не стал мешать. Выехали на эту самую дорогу, обогнали понурую лошаденку, которая тащила телегу с таким же унылым возничим и симпатичной медсестричкой и только собрались поддать газу – как по машине словно град прогремел, стекла брызнули голубоватыми иглами, а в спину капитану воткнулся не меньше, чем лом, аж искры из глаз! Полуторка подпрыгнула, завиляла и уткнулась рылом в кювет, перекосившись самым нелепым образом.

Очумелый Николаев вывалился в распахнувшуюся дверь, больно ударился оземь и потерял сознание. Пришел в себя уже в телеге, та девчонка, старательно пыхтя, бинтовала его, и чувствовал себя капитан мерзейше. Дышать получалось маленькими глоточками, в груди что-то словно копошилось как маленькие мерзкие паучки, странно щекоча и пугая ощущениями того, что вот-вот снова провалится Николаев в пустую темноту и больше уже не выберется.

Дошло с запозданием, что – ранен. И плохо ранен, всерьез, силы утекли, словно вода из дырявого таза. Спросил девочку – так и оказалось. Пролопушили, идиоты, не заметили стремительно проскочившего на бреющем немецкого самолета, тот и врезал, как на полигоне. Шофера – наповал, вся кабина в мозгах, капитану ободрало бок, но это пустяк, а вот второй пулей продырявило навылет легкое и теперь он с пневмотораксом, что и врагу не пожелаешь. Ну, то есть врагу-то как раз можно… Вскоре лошадка стала запинаться, вставать, потом и вовсе свалилась – оказалось и ей прилетело от немецкого летуна, сразу в суматохе и не заметили.

Оказались, как раки на мели. Хорошо – танкисты подоспели, хотя, везение тут убогое, конечно.

— Рубеж обороны вам обозначен? — прошелестел раненый.

— Никак нет! — озадаченно ответил лейтенант, который тщательно припомнил весь короткий, по-спартански лапидарный приказ. Тут Еськов немного запоздало подумал, что собственно пер наобум святых, как мама говорила. Ну, в общем, рассчитывал доехать до соприкосновения с противником и там встретить огнем и гусеницами.

А Николаев напряженно, пожалуй даже – судорожно – думал. Как человек рассудительный и привыкший перед каждым серьезным делом тщательно продумать все, что может улучшить результат и облегчить работу, он старался вспомнить, что могло помочь сейчас. Темный хаотичный ужас наползал на сознание, мешал сосредоточиться. Дышать было тяжело, сильно болели раны, отдаваясь острыми всплесками при любом неловком движении, что из-за необходимости дышать получалось все время, хоть и пытался простреленный человек приноровиться. Получалось неважно. Но думать было нужно, именно – думать. И желательно по делу и без паники.

Свои жиденькие силы – вот, перед глазами. Что у противника? Если немцы попрутся по этой самой дорожке, что у них будет? Николаев напрягся, сводя в единый вывод все, что успел увидеть за прошедшее на фронте время и все, что слышал от других. Капитан держал свои уши открытыми, считая, что любые сведения могут быть полезны.

Сейчас надо было быстро сформулировать – с кем, скорее всего, придется встретиться? Тогда будут понятны сильные стороны врага. И слабые – тоже. Что важно? Что самое главное из того, что узнал за последнее время?

— Лейтенант, какие силы противника предполагаете встретить? — охая про себя от дернувшей ребра боли, выговорил капитан.

Мальчишка в комбинезоне явно сумел забороть желание почесать затылок, даже рукой дернул, потом ответил:

— Так известно, тащ капитан. Сначала мотоциклисты их чертовы выскочат, мы их почикаем. Потом танки врежут.

— Сколько рассчитываете держать позицию?

— Продержимся сколько сможем. Лучше бы, конечно, после каждой стычки чуточку назад отходить, а то эти сволочи авиацию вызывают и снарядами молотят, но у меня Т-26, они даже по шоссе выше 30 километров не дадут, да и то вряд ли. Старые уже – критично заметил танкист.

— А, да, мотоциклисты… У вас есть технически грамотный, инициативный человек?

— Мы все – танкисты – горделиво надул грудь лейтенант.

— Это я вижу. Нужен человек, чтобы с минами разобраться мог. И согласился рискнуть – пояснил торопливо раненый. Что-то стало брезжить в беспросветной черноте будущего, какое-то светлое пятно. Только бы ухватить. Точно, боле-менее картинка типового немецкого наступления по дороге сейчас складывалась… Еще этот майор жаловался позавчера, как у фрицев все продумано! Сначала авиация разведывает, дальше по рекомендованному штабом маршруту, имея даже фотографии авиасъемки прет авангард. Впереди наглые, бесстрашные мотоциклисты, вездесущие, пролезающие в любую щелку, ставшие проклятьем для отступавших советских частей, потом головная походная застава – обычно несколько танков, взвод вроде. Ну, машин пять – не больше. Как говорил майор – легкие танки чаще. Что посолиднее и потяжелее – дальше едет, подтягивается на помощь ГПЗ, если той справиться не удалось.

Что-то было плохое в ГПЗ этой, особо опасное, что? Отметил же про себя, отдельно. Ну же! Саперы! Вот! Гробообразный БТР – и внутри саперы. Коллеги, в рот им веник! Если напарывается застава на сопротивление и не может продавить с ходу, тогда подтягиваются остальные силы. И эти чертовы саперы и мины снимают и заграждения дырявят прямо под огнем, расчищая дорожку для брони. А если надо – так и как пехота сопровождают танки этой заставы. Все паршиво по-прежнему, но уже легче – условия задачи все-таки вытанцовываются!

— Понял. Есть такой! Махров, подойдите сюда! — крикнул лейтенант и от стоявшего в хвосте маленькой колонны бтшки не торопясь зашагал долговязый танкист.

Подошедший чернявый, длинноносый старшина имел вид, словно всем тут делает неслыханное одолжение одним своим присутствием. Даже в затуманенном своем состоянии Николаев заметил, что этот мужчина знает себе цену, может даже и завышая ее, при этом высокомерным видом чуточку напоминает виденного до войны верблюда.

Подошедший разглядел капитанские шпалы и шеврон на рукаве, тут же элегантно и с шиком давно служащего в армии человека, козырнул и четко представился:

— Товарищ капитан, старшина Махров по вашему приказанию прибыл!

Своего лейтенанта он проигнорировал. Ясно было, что в маленьком коллективе имеются явные противоречия.

Секунду капитан прикидывал, стоит приказать через голову лейтенанта напрямую, или не ввязываться и не усугублять противоречия между танкистами. Потом военный в его душе дал пинка штатскому, так что у того аж шляпа и калоши слетели, и капитан тихо, но четко сказал со всем возможным значением:

— Я – капитан Николаев, командир саперной роты. Принимаю командование на себя. Поступаете в мое распоряжение. Задача – задержать противника до темного времени суток.

Танкисты переглянулись, оба ответили: "Есть!"

Как ни хреново было капитану, а показалось, что у мальчишки промелькнула на лице обида, а у старшины – определенно одновременно – радость.

— Товарищ Махров, выдвигаетесь вперед по дороге до подбитой полуторки справа в кювете. От нас километра два – полтора, не более. Это моя полуторка. В кузове танковые мины и ящичек со взрывателями. Все это быстро доставите сюда. Выполняйте! Старшина картинно козырнул, безукоризненно повернулся через левое плечо и куда быстрее припустил к своему танку.

— Не огорчайтесь, лейтенант, еще накомандуетесь! — не удержался Николаев – штатский и взял таким образом реванш у Николаева – военного.

Еськов пожал плечами, дескать, чего уж там.

Капитан огляделся. Недовольно поморщился. Место для встречи противника никак не подходило. Справа и слева луга с кустами, танкам проскочить – раз плюнуть. Нужна узость. Неудобье.

— Вы когда сюда ехали места для засад замечали? Чтобы технике с дороги никак было не убраться? — спросил лейтенанта.

Тот на удивление оказался смышленым.

— Пара километров назад – болотина слева, роща справа. Но это же наша земля, надо вперед двигать, отступать оскомырдло уже!

Николаев только вздохнул от такого мальчишества и тут же перекосился от прострела болью.

— Будем делать так. Выставляем мины, прикрываем их огнем. Пулеметным. Мотоциклисты откатятся назад, выдвинутся танки. Бой не принимаем, уходим дальше по дороге до нового места. Они ломанутся, попадут на мины. Пока будут разминировать и высылать вперед мотоциклистов – успеем создать новый рубеж обороны. Да и они после подрыва будут осторожничать, значит – двигаться медленнее, терять время. Понятно?

Лейтенант не по-уставному кивнул. Видно было, что такое занудство ему не очень-то понравилось, да и с минами он не сталкивался и потому не верил, что это сработает. Но понимание старшинства в армии он имел, спорить не стал.

Высокомерный старшина вернулся неожиданно быстро. Задачку он решил по-военному, просто взяв на буксир покалеченную машину со всем добром. В кузове сидело несколько потертых жизнью красноармейцев, уставших и явно голодных, но с винтовками. Сначала Николаев обрадовался, что наконец-то Сергеев нашелся, но нет, эти были незнакомы и петлички – пехотные. Еще мелькнуло опасение – не диверсанты ли ряженые, но вид у пехтуры был явно не тот, что должен быть у хорошо кормленых диверсионистов.

— Отходим на место засады – велел капитан и все немножко замешкались, потому что телегу на буксир брать было не с руки, пихать покалеченного сапера в танк – тем более, а на руках тащить – не вместно для бронетанкового подразделения, чай не пехота. Девчушка догадалась первой – вытянула из телеги мешок, набитый полусохлой травой и предложила положить раненого на корму танка, для чего больше всего подходил здоровенный БТ.

И вся маленькая колонна из трех танков, покалеченного грузовика да шести красноармейцев с девчушкой – санинструктором, заботливо поддерживавшей раненого, покатила обратно.

Старшина Махров, танкист

Его не любили сослуживцы, считая зазнайкой и задавакой. Курсанты откровенно боялись. И правильно делали, потому что должностные обязанности как инструктора по вождению и ходовой части, так и старшины по званию просто обязывали его быть въедливым, памятливым до злопамятности, дотошным до зеленых чертей и придирчивым вдвойне.

Зато начальство ценило, зная, что-то, что положено – выполнит от и до. А лентяям и бездельникам достанется поделом. Службист до мозга костей и технарь, влюбленный в свою технику, Махров люто бесился, когда очередной косорукий идиот портил что-либо в учебных танках. Увы, такое происходило постоянно, народ в армию прибывал малограмотный, несмотря на то, что еще с 1934 года было введено всеобщее среднее обучение, неполное, правда, семиклассное. С техникой мало кто умел обращаться, а от избытка усердия молокососы портачили еще больше и чаще. Балбесы пахорукие! Да враг так не покалечит технику, как зеленые самоуверенные новички!

То, что воевать ему пришлось на одном из музейных экспонатов, как называл устаревший БТ-2 ехидный комроты Трофимов, было достаточно обидно. Старшина не без основания считал, что вполне могли бы ему доверить и посерьезнее технику, другое дело что ездить на потрепанных учебных танках было делом не простым и в роте шутили, что эта "шайтан-арба" ездит не на бензине, а на энтузиазме экипажа. Аккуратно работал экипаж со старушкой и потому, хоть и изношена была ходовая до предела – все-таки коробочка еще гоняла, во всяком случае побыстрее, чем Т-26. Каждый вечер приходилось подтягивать и ремонтировать то одно, то другое и конца этому не было. Зато танк все-таки ездил, а не стоял брошенным мертвым гробом где-то на обочине.

То, что вместо мальчишки-лейтенанта стал командовать группой капитан-сапер подействовало на Махрова благотворно, а то совсем было траурное настроение. Перли как идиоты очертя голову, ну и сгорели бы ни за понюх табаку. Мощь трех легких танков опытный старшина оценивал очень низко, а под управлением пацана, мечтающего только о геройстве – еще ниже. Довелось видеть, как пара немецких противотанковых пушечек самого несерьезного калибра перещелкала как орехи целый взвод БТ за считанные минуты. Только что гордо мчались к подвигам орлы – танкисты на боевых машинах, а ррраз – рраз – рраз – и только дымные костры в поле и вернулась половина экипажей, да и те пораненые и обожженные.

А тут сразу видно, что новый командир – человек взрослый, серьезный и на него можно положиться. Хороший, видно сразу, командир, не помер бы только вот, продырявили его лихо. А так – видно, что толковый. Одно то уже показатель, что уточнил у пехтуры – когда последний раз они ели и приказал их покормить, как только узнал что – еще вчера. И ефрейтора – татарина сразу назначил старшим в пехотном отделении. Кому бы показалось это мелочами, а старшина по таким деталям сделал для себя верный вывод. И потому надеялся, что не сдохнет сегодня зазря и глупо, как уже подумал было, чего греха таить.

Хоть и ворчал Махров на разные лады, выдавая голодным красноармейцам черствый хлеб и уже вяловатые огурцы и лук, которыми разжился позавчера, хоть и показывал старшинскую скаредность, но даже и рыбных консервов добавил, потому как понимал – приказ капитана был правильный.

Приблудные пехотинцы, которых старшина подобрал как раз, когда остановился у расстрелянной вдрызг машины, обрадовались встрече. Правда не все – двое куда-то по-тихому смылись, пока вытаскивали мертвеца из кабины и брезгливый Махров вытирал загустевшую кровь и ошметки кожи с волосами какими-то тряпками, что нашлись под сидением, а ехать вместе с танкистами осталось всего пятеро. Не велик прибыток, да все в хозяйстве сгодится. Быстро уточнил как у них с боеприпасами, добавил из своего запаса патронов, потому как мужики оказались обстрелянные и злые, настроенные на подраться. Осталось еще постичь премудрость саперного дела. Хитрая и коварная механика.

Мины представляли собой жестяные длинные чемоданчики с ручкой, в которые уже были вставлены толовые шашки, оказались не простыми и раненому пришлось несколько раз показать и объяснить – как готовится эта жестяная штуковина к работе. Печально было то, что всего таких чемоданчиков оказалось полтора десятка и не надо было быть семи пядей во лбу, чтобы понять – этого очень и очень мало. Штуковины оказались сложнее, чем на первый взгляд показалось и работать с ними было очень непривычно, даже чуточку страшновато.

Старшину немного робость одолела, когда вставлял в каждую мину с торцов по два взрывных механизма, которые представляли собой металлические коробки с подпружиненными нажимными поворотными рычагами. Потом, с опаской ввинчивал взрыватели и детонаторы. То, что остальные танкисты наотрез отказались с минами работать, пролилось бальзамом на душу старшины и позволило опять почувствовать себя незаменимым и исключительным.

Повеселевшие после угощения пехотинцы шустро рыли лопатами полотно дороги, выдалбливая аккуратные канавки, размером чуток побольше мин. Старшина своеручно уложил шесть снаряженных жестянок в ямки, искренне надеясь, что германцы аккурат накатят колесами и гусеницами на подарки.

А потом по мере сил очень старательно замаскировал закопанное, даже аккуратнейшим образом прикладывая пару снятых с брони запасных траков так, чтобы их отпечатки слились со следом прошедших танков.

Еще три мины установили не в 450 метрах от засады (там как раз болотина началась с одной стороны, а с другой торчали старые пни от вырубленного куска леса), а совсем близко от своих танков – и ста метров не получалось. Осталось всего шесть жестяных чемоданчиков.

Лейтенант Еськов, танкист

Обида на отнятое командирство у Димки прошла довольно быстро, он был добродушным и отходчивым парнем. Опять же умаслило одобрение капитаном выбранного под засаду места. Мины произвели на лейтенанта впечатление убогое, больно уж неказистыми и примитивными они выглядели по сравнению с красотой боевых машин.

Да еще и раненый подтвердил – взрыв у мины слабоват, вышибет у танка пару траков и может быть каток оторвет. Если повезет, конечно. Совместно прикинули, позвав и Богатырева, как вести бой. Пришли к выводу, что оторваться немцы так просто не дадут и желательно им все же всыпать при первой встрече посильнее, сбить спесь и наглость. Удивило танкистов требование сначала работать только пулеметами, пушки дать только потом, после мотоциклистов. Опять же удивило требование в первую очередь разобраться не с танками врага, что было для Еськова аксиомой боя, а с бронетранспортером, который должен быть в головной заставе. Почему новый начальник уделял такое внимание немецким саперам, которые для лейтенанта были такой же серой пехотой и, в отличие от танков, ценности особой не представляли, было совершенно непонятно. Про себя Димка решил, что так и быть – влепит в бронетранспортер первые пару снарядов, а потом все же займется танками.

План действий в целом соответствовал тому, что сам же Еськов и предлагал. Сначала обстрелять чертовых мотоциклистов пулеметным огнем, потом дать передовым танкам заехать на мины, а долбанув по саперам, заняться подбитыми неподвижными танками. Разошлись в том, что лейтенант хотел бы сразу атаковать ошеломленного врага, Устав предписывал наступление огнем и гусеницами, а сапер этот, видать, был трусоватым и говорил такое, что лихим танкистам было не по душе. Пытался их убеждать, рассказывая какие-то старинные байки, а потом просто приказал делать так – и все тут.

Был шанс, что немцы рванут на шарап, потому местоположение каждой мины, которую ставили на дороге, обсуждали хоть и торопливо, но со всем тщанием, чтоб оказалась в самом возможном месте для наезда. Прикинули расстояние, чтобы не вплотную, но огонь оказался кинжальным. В общем – что могли – предусмотрели. Теперь спешно маскировали машины, стараясь поставить их так, чтобы по возможности со стороны немцев хоть чем-то прикрыты были тонкостенные танки от огня. Богатырев загнал свою машину в промоину, Димка прикрылся невысоким холмиком, а Махров вообще откатился метров на сто назад. Когда лейтенант намекнул, что это некрасиво, душный старшина свысока пояснил – те же мотоциклисты легко могут проскочить под огнем – вот тогда он их и примет радушно. Еськов это проглотил, но запомнил. С мотоциклистами у него были свои счеты, встречался уже, так что да, могли эти сволочи проскочить, с них станется, совершенно с резьбы слетевшие наглецы.

Было тревожно, видимость, правда была неплохой – километра на полтора, а засаду прикрывал сначала редкий кустарничек, а потом уже и лес, но каждый понимал отлично – для танков немецких эти полтора километра проехать – пара минут всего. Много ли успеешь за такое время? И потому все лихорадочно торопились, а когда над дорогой низко просквозил на бреющем немецкий самолет – желтое брюхо, черные кресты, совсем засуетились, как только он скрылся. Маскировка ли помогла, или такой мизер, как три танчика, не привлекли внимания летчика – но прошел немец без стрельбы. А страха прибавилось!

Еще капитан успел приказать, чтоб с башен Т-26 пулеметы сняли и отдали один с дисками пехотинцам, как на переделе видимости бойко вывалились, волоча за собой пыльный шлейф несколько объектов. Почему-то Димке показалось, что они крупноваты для мотоциклов и едут медленнее. Нырнул в башню, закрутил маховики пушки, ловя прицелом дорогу.

Не ошибся. На этот раз судьба приготовила сюрприз – серые танки шли без мотоциклистов. Пять штук. Последний – покрупнее и башня по центру, а у тех, что передними прут, башенка спихнута в сторону, влево, как и у Т-26. Тут Димка вспомнил про БТР, поводил жалом пушки, но не нашел ничего, кроме здоровенного серого грузовика в конце короткой колонны.

— Что там? — взволнованно спросил башенный стрелок. Он-то нихрена не видел.

— Танки. Пять штук. Значит, как договорились – я стреляю, ты еще один осколочный, потом бронебойные… — сквозь зубы приказал напрягшийся Димка, ведя прицелом головной танк. В голове пронеслось зазубренное в училище: "… если силуэт танка закрывает весь промежуток между рисками, то до танка примерно 200–300 метров. Если закрывается только половина промежутка, то 400–600 метров. Если примерно четверть, то 900-1100". Как положено молодому человеку – глянул как бы со стороны на себя, достойно ли выглядит? Вроде – вполне! Только почему-то между лопатками зачесалось сильно и не к месту. А потом вдруг вспомнил, что основная цель – не танки. Но БТРа нет? Сделал над собой усилие, стал ловить прицелом грузовик. Помогало, что тот был крупнее танков и торчал кабиной и тентом. Здоровенный, зараза!

Когда передний танк наскочил на мину, Еськов не заметил, но стройная колонна тут же рассыпалась. До того шли грамотной елочкой – передний танк пушечкой смотрит строго по курсу, следующий за ним целит влево, третий – вправо и так вперебивку. Готовы открыть огонь сразу и в любом направлении. А тут вроде как пыли стало больше и колонна мигом отработанно развернулась. То есть попыталась развернуться, потому как Димка со товарищи тоже был не пальцем делан!

Капитан Николаев, сапер

Было очень больно, как никогда в жизни. И хотелось выключиться и потерять сознание. А дышать трудно, словно пробежал с грузом десяток километров. Вроде воздух – вот он – вокруг, но в себя его не втянуть, густой стал, тягучий, словно студень из желатина.

Убедить танкистов не кидаться опрокидью, а работать из засады по-егерски, может и не так картинно – кинематографически, зато куда как эффективнее – не получилось. Зря потратил силы и лекторский пыл. Этому молодому лейтенанту рассказ про парфянские стрелы и отступление Кутузова были до лампочки. По Уставу положено атаковать – вот и весь сказ. Второй лейтенант, парень явно восточной внешности, отмалчивался, глядел хмуро, но хоть не возражал. Пришлось давить командирским авторитетом. Не объяснять же мальчишкам этим, что кончится их атака на немецкий авангард быстро и плохо. Даже с ГПЗ справиться не удастся толком, а у немцев в основной группе авангарда и тяжелые танки вполне могут быть и обязательно будет противотанковая артиллерия, маленькие низенькие пушечки, которые дырявят советские танки с любого расстояния и под любым углом.

Слышал капитан, что сейчас наши выпускают уже такие машины, что от них снаряды немецкие отскакивают как горох от стенки, но все те танки, что видал пока – были легкобронированные, только чтоб пулю винтовочную остановить. И горелых, битых бронированных машин капитан насмотрелся уже вдосыт.

Помогло лейтенанта убедить только давление авторитетом, но этого было мало. Когда человек исполняет приказ из-под палки, не понимая его смысла – не то выходит. Надо, чтоб приказ был понят, и принят. Как свое чтобы. Тогда и исполнитель душу вложит. Это дорогого стоит. Как, как растолковать, что сам чувствовал?

Смешно, но сейчас Николаев почувствовал себя в шкуре Барклая де Толли, чей памятник видал в Ленинграде. Тот тоже отступал, выматывая Наполеона, а вся армия его за это терпеть не могла, драться рвалась вместе с горячим Багратионом. Того не понимая, что свежее европейское войско, втрое большее количеством, в решающем сражении размолотит разделенную на части русскую армию – а без армии делай со страной что хочешь, нет у страны защиты. Даже потом Барклаю это не простили – вроде и памятник поставили, ан знал Николаев от старших коллег, что если поглядеть на полководца с определенного места, выглядит тот срамно – словно с мужским органом торчащим, так скульптор маршальский жезл разместил охально. И точно, сам видел. Не поняли и не простили.

Вот и здесь та же проблема. Черт, а надо до ума мальчишкам этим геройским довести почему отходить придется. Время – вот что сейчас дорогое. Не зря немцы так спешат, они-то отмобилизовались еще перед тем, как Польшу драть, а СССР еще с мирного времени на военное не перешел, и людей в армию призвать надо и технику, так что время сейчас выигрывать надо.

Думал в ушах звенит, а оказалось – моторы на дороге. И приближаются. Смело фрицы прутся, нахально даже. Удержать бы первый удар хотя бы. Теперь от лейтенантиков все зависит.

Первый глуховатый взрыв – явно мина. И тут же звонко – из танковой пушки. Разрыв вдалеке. Подряд два глухих взрыва. Вперебивку зададанили чужие стволы, автоматические похоже они у немцев, больно скорость стрельбы высока – и тут же грохот разрывов, сливающихся в сплошной шум, а в ответ звонко – из двух наших башенных орудий. Вроде послышалось – еще глухо бухнуло. Сверху посыпались рваные листья, огрызки веточек и мусор какой-то.

По лесу теперь носилась металлическая смерть, поливали немцы от души, давя по привычке огнем, только вот сейчас лопухнулись они, как сообразил капитан, вставлены были обоймы с осколочными снарядиками, рассчитывали пушки встретить, так-то неприкрытым расчетам артиллерийским досталось бы с походом, а вот танкистам за их жестяной броней в 15 миллиметров может и не страшны осколочные снарядики-то! Только б не сообразили, что с танками дело имеют!

Сорокопятки били с максимальной скоростью стрельбы, чуточку выделяясь из оглушительного тарарама. Санинструкторша куда-то делась, соскользнув с брони, а из башни загрохотал пулемет, перекрывая близкой пальбой – дальнюю. И все-таки показалось, что огонь стал стихать. Только лаяли по-прежнему сорокапятки, да в ответ им гукало что-то похожее и вроде – удаляясь. Автоматические пушки больше не работали. Из башни БТ, лязгнув люком, высунулся старшина Махров, не потерявший своего аристократического облика, как и положено серьезному человеку огляделся, доложил коротко и ясно:

— Насовали им полну жопу огурцов, товарищ капитан!

— Конкретнее! — буркнул облегченно Николаев. Именно такой доклад ему и был нужен, чтобы свалилось с плеч тягостное ожидание провала всего начинания. Сразу полегчало, теперь можно и детали! Старшина не стал упираться:

— Три жестянки на дороге врастопыр остались, две отходят. Хитрый сука, на буксир битого приятеля взял и пятится, чужим железом прикрывшись. Не, не достать! Ушел, гад!

Тут Махров шустро пригнулся, потому как что-то очень неприятно просвистело совсем невысоко над танком.

— Старшина, срочно отходим. Лейтенантам передайте – огонь прекратить, отходим. Пехоту не забудьте и девчушку эту! Да не теряйте времени, быстрее – сказал Николаев уже в спину рванувшего бегом старшины.

Огонь прекратился и без участия капитана, как старшина с машины прыгнул. Только Дегтярев-танковый еще несколько очередей выпустил. Скоро неуклюжий Т-26 подкатил, встал борт к борту. Довольный Еськов гордо доложил, что вражеская группа танков разгромлена, жалкие остатки откатились, и не без намека сообщил, что разгром мог бы быть полным, если бы не запрет на атаку. От мальчишки остро воняло сгоревшим порохом и держался он браво, как и положено победителю.

— Что с саперами? — раненый перебил фонтан красноречия гордого собой мальчишки.

— Бронетранспантера не обнаружено. Был большой грузовик, поражен двумя снарядами мной лично, после чего загорелся! — доложил лейтенант, показывая одновременно и то, что он молодец и даже нелепые приказы выполняет отлично и то, что начальство обмишурилось, не было там никаких саперов в БТР.

Николаев не мог себе позволить глубоко и облегченно вздохнуть, дыра в груди очень настырно о себе напоминала резкой болью все время, но про себя капитан порадовался тихонько. Силой врага было не остановить, значит надо как в старой сказке говорилось: "Ты – естеством, а я – колдовством!" Гитлеровцы получили звонкую пощечину, теперь изо всех сил постараются расплатиться. Но в то же время должны они обнаружить, что на минное поле наскочили. Значит будут осторожничать, но при том – беситься. И это – хорошо! Такая смесь им думать помешает.

— Лейтенант, сколько мин сработало?

Счастливый Еськов чуточку потускнел.

— Передний точно подорвался и тот, что слева вроде тоже. Еще один наехал на те, что в ста метрах были. Или его Богатырев продырявил? Суматоха ж была, тащ капитан! А мне весь брезент порвали в клочья – не то пожаловался, не то похвастал Еськов.

— Еще потери есть? — спросил раненый.

— Вроде нет – пожал плечами лейтенант.

— Машину на буксир берем? — деловито поинтересовался вернувшийся Махров.

— Починить ее можно?

— Капремонт нужен. Радиатор в дырах, мотор прострелен, странно, что не полыхнула. Там рама только целая осталась – пожал плечами старшина.

— Тогда поставьте ее так, чтоб вроде как прятали, да плохо. И еще рваный этот брезент повесьте на кусты. Чего непонятно? Чтобы с воздуха видно было, что объекты какие-то есть. Пусть бомбы и снаряды зря на хлам тратят, боеприпасы у них не из воздуха создаются – прояснил задачу капитан. В отличие от танкистов он неплохо знал, что в саперную работу входит и создание ложных целей, что бывает весьма полезно. Выгодный размен деревянного чучелка танка или пушки на вполне себе реальные вражеские боеприпасы.

Старшина с лейтенантом переглянулись. Вроде бы до них дошло.

— Сейчас на БТ с пехотинцами проскакиваем на километр вперед (вообще-то это было бы правильнее назвать – "назад", но капитан решил, что для мальчишек будет такое слышать неприятно. Путь они "вперед" отступают). Вы на Т-26 – следом, идете по обочинам, прикрываясь кронами деревьев. При появлении самолетов противника укрываться в лесу. Снятые пулеметы при этом использовать для противовоздушной обороны.

— Мины будем ставить? — догадался Махров.

— Нет. Мин у нас мало. Черт, что бы придумать, чтоб снять мину было нельзя – поморщился капитан.

— А они сами не взрываются? — опасливо спросил Еськов. Были в училище занятия по минному делу, но мало и быстро прошли, только и запомнились какие – то дурацкие аббревиатуры с цифрами, да то, что мина может быть поставлена на неизвлекаемость. Гнусное оружие, трусоватое и подловатое какое-то, как запомнилось бравому воину.

— Нет, к сожалению – прохрипел тихо капитан.

— Рассказывал нам один майор – осторожно начал старшина.

Николаев ничего говорить не стал, смотрел только внимательно.

— В Польском походе случился у него инцидент в батальоне. Сожгли польские штукари два танка наших, что в селе остановились, экипажи без оружия из танков молоко пить вылезли, тыл вроде был, цветами встречали, их всех и поубивали всяко – разно. Приказ тут же: без оружия никуда и в каждом танке иметь гранаты в сумке. Гранаты Ф-1, феньки которые, снарядили, по сумкам разложили и в каждый танк раздали. У одного дуралея не пойми как чека выскочила. Стали гранаты сдавать артвооруженцам, феньку из сумки вытряхнули, а она рычагом щелк – и зашипела. Хорошо успели ее в бочку для окурков кинуть, там бахнула, никого не цапанула, опытные ребята были к счастью. Потом раздали им всем скипидару под хвост.

— Толково. Если чеку вынуть, а гранату придавить, чтоб рычаг не отлетел – вполне годится – одобрил радостно сапер и опять перекосился лицом от боли.

Старшина пожал плечами. Известно в армии – кто инициативу проявит, тот и выполняет. Возиться с гранатами без чеки не хотелось очень, но первая стычка показала – капитан знает, что делает, потому и рассказывать ему взялся.

Главное – понял старшина основную мысль начальства. Танкисты и саперы – разные епархии. Каждый в своем силен. И немцы бронепанцирные тоже, небось, привыкли к грязным землероям – работягам войны относиться свысока. Сами-то минным делом рук не марают, своих забот полон рот. И тут хитрый капитан заставляет их играть в другую игру, со своими правилами. Как этот гроссмейстер шахматный, про которого перед войной старшина читал в растрепанной книжке без обложки и первых страниц. Сели в шахматы играть, а он деньги собрал, доской по лампе – хрясь – надавал всем в темноте по мордам и деру. Если удалось саперов немцам выбить-то танкисты сами по себе с минными хитростями не справятся. Значит потеряют время, а до темноты… Тут Махров тяжко вздохнул. До темноты было еще долго.

Лейтенант Еськов, танкист

Душа у Димки пела. Бой получился – хоть в газету пиши! Расщелкали немцев, как орехи. И очень жалко, что в хвостовом танке оказался такой умный враг, а то бы никто из них не ушел!

Немножко охолонуло в душе, когда хлестко врезало по лицу чем-то острым в самом начале боя, рукой мазнул – вроде нет крови, а саднит сильно щеку. Потом увидел, что стенка башни в паре мест вспучилась и белая краска отлетела долой с этих пузырей. Когда вылезал из своего танка – тоже вздрогнул, башню украшали три блестящие свежеободранным металлом вмятины с расходящимися во все стороны лучами – царапинами. Димка сообразил – прямые попадания, по счастью – не бронебойными. Холодок по хребту пробежал, хорошо немцы стреляли, но не свезло им, а то б сидел Димка со своим заряжающим уже дохлыми.

Теперь Еськов великодушно признавал, что мины тоже могут быть полезны. Серые танки и так были связаны маневром из-за болота сбоку, но только взрывы под гусеницами остановили их надежно. Красиво фрицы развернулись, грамотно. Про себя Димка сделал выводы, прикидывая, как будет свой взвод обучать так же ловко делать. Досадно только, что сейчас пытался вспомнить в деталях, как бой провел, а получалось словно огрызками, не как журналисты описывают. По грузовику он отстрелялся лучше всего, правда и цель была – как колхозный амбар. Потом лупил в первый самый танк, а тот, сволочь, никак не хотел гореть. Тут как раз по башне влетело, спохватился, что увлекся, забыл про другие машины, закрутил стволом, радостно поймал бок второго серого угловатого танка, врезал не то двумя, не то тремя снарядами и вот этот агрегат не подвел, словно светлой рыжей шерсткой покрылся, а потом полыхнул как надо с дымным хвостом в небо. И тут бой кончился. Только Богатырев бабахал, да пулемет зачем-то заработал у пехоты. Слева немецкий танк горел, и вроде как медленно вяз при этом в топкой обочине, центральный стоял неподвижно, дымился и пушку длинную свою вниз свесил, а справа оказалось, что стоит совсем близко третий немец, перекособоченный, и в его броне штук пять дырок и гусеница сбитая поблескивает. Больше никого не было видно на дороге. Высунулся в люк – на пределе видимости отходили уцелевшие две машины, дать по ним огня было невозможно – центральный танк напрочь перекрывал сектор обстрела да и дым мешал.

Еськов крикнул водмеху, чтоб подъехал к Богатыреву. Харун, утирая тряпкой потное лицо, доложил, что подбил два танка, но с последнего в колонне вьюном спрыгнули двое и явно взяли на буксир битую машину. Так, прикрываясь ею как щитом и отошли. Еще видел танкистов, которые выпрыгивали из машин, но сейчас никого не наблюдает, наверное отошли по кювету, прикрываясь дымом. Картина стала ясной, что лейтенант гордо и доложил капитану. Раненый особо не порадовался и Димка даже и обиделся. Хорошо же все прошло!

Сложилось у лейтенанта странное ощущение, что капитан вроде как паникует. Даже как-то огорчился за этого сапера, вроде как разыграли все как по нотам, а тот ртом воздух глотает и пытается все команды отдать разом, спешит очень.

Делов-то отойти на следующий рубеж! Как голому подпоясаться, всего хозяйства-то три танка, да шестеро красноармейцев с санинструктором и этим самым подранком.

Собрались быстро, немного задержало, что пару палаток зачем-то растянули на кустах. А потом Еськов махнул рукой на запрет возить пехоту десантом на броне и БТ-2 укатил вперед, готовить следующее минное поле, а Т-26 аккуратно стали отползать следом. У Харуна с пулеметом за башней пристроился заряжающий, а на машине самого Димки оказался один из пехтуры, капитан настоятельно потребовал именно такого – чтоб хоть какое-то ПВО имелось в наличии. Еськов, как положено приказ выполнил, но смысла в таком жалком зенитном обеспечении не видел совершенно. Толку-то от двух ручников! Был уже лейтенант под бомбежкой, знал, что это за радость. Если сапер и тут такого ждет, то не отбиться пулеметами. Лейтенант поежился, вспомнив вой и грохот обвалившейся с неба смерти. Ему тогда повезло, а четыре танка, шедших впереди разнесло в хлам. И сейчас перед глазами стояло то, что видел – разодранные дикой силищей коробочки корпусов, сорванные и отброшенные башни, расколотый двигатель, истекавший маслом посреди дороги, словно раненое существо или выдранный из тела орган…

Ехать пришлось недалеко, скоро увидел копающихся посреди дороги бойцов. Удивился, мин осталось шесть, а тут ямок накопали полтора десятка. Фигня какая-то!

Проехал дальше, встал, сбегал к капитану. Тому, видать, совсем поплошало, лицом стал серый и кожа какая-то полупрозрачная стала, словно восковая свечка. Очень не понравилось это Димке – и потому, что парень он был добродушный и жалко стало человека, и потому, что под командой капитана пока получалось все очень даже неплохо.

— Сейчас в каждую лунку для мины положите что-нибудь железное. Быстрее только.

— Не понял вас – признался Димка.

— Это поле – фальшивое. Мин тут не будет. И на следующем – тоже. Встретим их на третьем. Надеюсь, что они посчитают, что у нас мины кончились. Чтобы потратили время – нужно в лунки положить что-нибудь для миноискателей. Приманку. Ясно? — мелко и часто осторожно дыша, выговаривал сапер

— Ясно! — кивнул Еськов. Затея показалась дурацкой, но почему-то понравилась. Прикинул, куда поставить танк. Потом спросил:

— Тащ капитан, мы огнем это фальшивое поле не прикрываем?

— Нет. Они должны поверить, что тут опять такая же засада. А окажется пустышка. Понимаете, лейтенант – в драке самое главное, чтобы ваше лицо оказывалось не там, куда со всего маху бьет кулак противника. А вот мы своим кулаком… — тут раненый дернулся от боли и сухо закашлялся, опять кровь на губах показалась.

— Понял, тащ капитан. Пусть бьют мимо. А мы им – в морду! Разрешите выполнять?

Сапер кивнул.

Еськов бодро, коль скоро задача начала становиться ясной, велел мехводу найти железяк, которые можно выкинуть, потом у чмошников и технарей разживемся, перебежал дорогу.

Позвал Харуна. Изложил затею кратко и в красках. Тот ухмыльнулся неприятно и размял плечи, покрутив в воздухе руками.

— Хороший подарочек получится! — сказал он, выслушав все и тут же принялся с экипажем рыться в ящиках с ЗиПом, отдавая потным красноармейцам то, что могло сгодиться для немцев, и без чего танк мог обойтись ближайшие часы. Был Богатырев запасливым, даже траков у него было на броне вдвое больше против положенного. Вот часть траков тоже ушла в лунки. Маскировали наспех, капитан настаивал, чтоб видно было издалека, метров с двухсот самое малое.

Закончили, двинули дальше, опять лейтенанты прикрывали отход.

Успели закончить работу и тут пулеметчик на броне пискнул вполголоса:

— Воздух!!!

— В лес и не двигаться! — рявкнул Еськов, крутя головой. Его мехвод, Мишка Лиховид, моментом загнал танк под деревья. Танк Богатырева действовал как и его командир – неторопливо и основательно, но встал тоже нормально, хрен сверху увидишь. БТ-2 уже и сам Еськов не видал.

Там, откуда они уехали, по звуку судя – на покинутой позиции у битых танков – начался настоящий тарарам, бахало так, что земля вздрагивала, сыпались листья, вздрагивал танк и оставалось только радоваться, что вовремя унесли ноги. Разок сквозь листву на фоне неба лейтенант увидел черный силуэт самолета, вроде двухмоторного, но плохо видно было, далеко все-таки.

Пулеметная трескотня пошла после взрывов – наверное эти самолеты штурмуют опушку леса, накидав туда бомб.

Потом опять грохот, на этот раз Еськов твердо решил, что работает артиллерия, солидная, стволов шесть – восемь. Поежился. Не было бы мин – кисло бы все получилось.

Шалая санинструктор подбежала:

— Командир приказал отходить, пока опять не прилетели!

Кивнула, дура гражданская и вихрем обратно. Беда с бабами, понабрали их в армию, а ни складу ни ладу. И как себя вести по-военному – не умеют. Димка поморщился, поймав себя на мысли, что девчонка эта ему нравится – красивая, глазастая и двигается очень легко, словно танцует. Выехал из-под деревьев – а все уже тут. Пересчитал по головам – точно все. Опять Махров укатил, за ним двинулись лейтенанты, развернув назад башни и напряженно вглядываясь в просвет дороги. Все-таки Еськов был уверен, что немцы рванут вперед как всегда – нагло и беспардонно.

Обер-лейтенант Лефлер, танкист

Вызванные птенчиками Геринга самолеты добросовестно перепахали опушку леса, отработав на все сто процентов. Даже и отштурмовали потом бортовым оружием, трескотня была как на рождественском фейерверке! Для полной уверенности по русским позициям отработали и приданные авангарду гаубицы.

После этого вперед пошли тяжелые танки, отработав осколочными по тем позициям, откуда были замечены ранее вспышки.

Для русских этого должно было хватить. Во – всяком случае – раньше хватало. Можно было бы двигаться дальше, но с этим была сложность. Из дюжины приданных ГПЗ саперов в строю осталось двое. Командовавший ими фельдфебель и еще пара неудачников сгорели с грузовиком, семеро были ранены и контужены и больше в дело не пригодны.

Теперь эти двое не хотели соваться вперед и чистить танковому бивню дорогу, отбрехиваясь тем, что, дескать, у них кроме винтовок никаких инструментов нет, а голыми руками и малыми лопатками минное поле не снимешь. Вид у этих болванов был жалкий и совсем не соответствовал положенному для имперского солдата. И заменить их было нечем, в лучшем случае прибудет поддержка из таких же землекопов через два-три часа. Кто же знал, что такое случится, и от ГПЗ за считанные минуты останется пшик да единственный уцелевший танк с очумевшим экипажем.

Таких потерь рота не несла давно. Во всяком случае, Лефлер не припоминал подобного. Один танк потерян безвозвратно, два нуждаются в серьезном ремонте, один – в среднем, в придачу погибло восемь танкистов, а остальные из головной заставы – как те саперы, подавленные и напуганные. Им еще в себя приходить.

Вызвал к себе лейтенанта Кольмана. Жулик и обаятельный прохвост, этот командир пехотного взвода был незаменим, когда надо было что-то сделать в обход устава и закона. Хрупкий, словно подросток, темноволосый офицер мигом явился, тонко улыбаясь. Они отлично понимали друг друга с Лефлером, еще с Франции. То, что одного звали Мориц, а другого Макс, словно известных по детской сказочке сорванцов, только добавляло пикантности.

— Что, старина? — фамильярно и негромко спросил Кольман.

— Разверни свой взвод и прикрой саперов. И заодно – простимулируй этих недоносков, а то они не рвутся выполнять свою работу. Мне не нужна тут итальянская забастовка, а ты сам видишь, что ГПЗ нами потеряна.

— Хорошее начало. Ладно, объясню этим засранцам, что если мы не будем к 19.00 у моста, то окажется, что, к глубочайшему сожалению, все отделение саперов в полном составе погибло под русским огнем.

Он щеголевато козырнул и вскоре фигурки солдат уже мельтешили у подбитых танков. Он умел убеждать нерешительных, этот лейтенант. Тем более – прикомандированных.

Доклад о разгроме ГПЗ командир танкового батальона, оберст – лейтенант Хашке воспринял с ожидаемым раздражением. Ему был нужен успех, но при том не любой ценой. Лефлер выслушал массу несправедливых упреков и ненужных поучений. Черт возьми, ему и самому было понятно, что нехорошо за один присест терять четыре машины. Он не мальчик-пимпф все-таки, начал во Франции, потом прихватил Югославию и Грецию. Командир батальона приказал изучить силы, которые противодействовали из засады и наверстывать темп!

— Слушаюсь, господин оберст- лейтенант! — закончил сеанс связи с начальством покрасневший от злости Лефлер. Очень ценные указания, сам ни за что бы не догадался что делать!

Уцелевший счастливчик, командовавший ГПЗ, подошел хмуро и порадовал тем, что в его Т-3 вышла из строя электрика. Танк небоеспособен. Что произошло – не понятно, надо проверять и чинить. Лефлер посмотрел внимательно на подчиненного, но тот взгляд выдержал. Значит вся ГПЗ выведена из строя целиком, просто прекрасно! И нет времени разбираться – действительно ли поломка, или матерый ветеран, имеющий даже аншлюсс-медаль, хитрит и просто не хочет лезть на мины без саперов.

Масла в огонь добавил грузный и медлительный медицинский унтер – офицер из первого отделения боевого обеспечения с непривычной для него торопливостью доложивший, что нужна срочно помощь, раненые тяжелые, многие с ожогами и эвакуировать их не получится, хотя с неофициального разрешения командира танковой роты у медика и санитара вместо положенного им по штату мотоцикла был трофейный грузовичок. Пришлось вызывать помощь. А куда деваться?

Минуты утекали.

Наконец, своим легким шагом подбежал Мориц.

— Дружище, мы там все истыкали штыками, потому что саперное оборудование действительно сгорело в грузовике. Всего нашли еще пять мин. Все мины – противотанковые. Можно ехать дальше.

— Кто там стрелял в нас?

— После наших гаубиц и авиации в этом перелопаченном лесу трудно быть Виннету. Но отпечатки гусениц видны на дороге. Танки. Наши коробочки пробиты снарядами в 45 миллиметров. И…

— Что, Макс?

— Там обломки от грузовичка и рваный брезент. Трупов нет. Мы отбарабанили по пустому месту. Так что они теперь ждут нас дальше.

— Ничего, мы их догоним! — угрожающе сказал Мориц.

Сразу тронуться не получилось, пришлось ждать пока свернутся артиллеристы, собирать опять колонну. Медик с санитаром остались при раненых, лежавших рядком на обочине. Что-то длинный ряд получился. Обер – лейтенант поморщился. Второй раз поморщился, проезжая мимо бодро горящего танка, завалившегося рылом в болото. Пахло от танка тошной смесью горелой резины и жареного мяса, весело щелкали в огне патроны.

Теперь вперед пошел взвод Т-4, новая ГПЗ.

Орудия сразу зарядили бронебойными. Будущая встреча будет не в пользу русских, своими пушками они ничего не смогут сделать "четверкам", а те сожгут их не слишком напрягаясь, что уже не раз было. У командира передового танка фельдфебеля Хашке, ветерана и мастера боя – уже девять белых колец на стволе пушки. Сегодня он точно начнет второй десяток. Он задаст перцу!

Пока новая ГПЗ удалялась от основной колонны на положенное расстояние, пока артиллеристы вставали на свои места, Лефлер успел глянуть место засады. Силы у русских по следам гусениц – убогие, всего три танка. Легких, гусеницы узкие, архаичные. Жестянки вроде Т-1 или Т-2.

Для "четверок" – не противник. Единственно, что беспокоило – так это мины. Уцелевшие саперы послушно сели десантом на головную машину, пехота рассыпалась по обочинам. Увы, скорость продвижения сильно упала. Но обер-лейтенанту очень не хотелось терять еще людей и машины. И так в дивизии сейчас половина танков в строю, если считать от положенного по штату. Русские дерутся почище французов и поляков, да еще и марши получаются ужасающе большими, что губит технику не хуже пушек. Ремонтники просто не успевают чинить все поломки.

Командир батальона очень беспокоится за свою карьеру, он очень не любит провалов. Потому доклад о бесполезном обстреле и ненужной бомбежке места засады, командир передового отряда решил не делать. Когда советские танки будут весело гореть – тогда можно будет и доложить.

Проехали совсем немного, со стороны ГПЗ донеслась пулеметная и винтовочная стрельба, несколько раз увесисто грохнули орудия "четверок".

Оказалось – ложная тревога. Увидели явно заминированное место, но его никто не прикрывает. Вскоре веселый Мориц доложил, что вместо мин по лункам распихана всякая дрянь – пара траков, пустые гильзы, цинковый пустой ящик от патронов и прочая дребедень. Мин – нет. Видно также, что все делалось наспех.

— Что ты думаешь, дружище?

— Они надувают щеки. Пытаются напугать нас пустышкой. Видимо у их танкистов было несколько мин, вот они их и использовали, как те французы. Думаю, что можно идти нормальным темпом. Я своих посажу на танки десантом.

— Отлично, выполняй! — сказал Макс и велел командиру тяжелого взвода идти аккуратно по следам русских танков. Аккуратно – но максимально быстро!

Рванули с ветерком, как должно! Пару дней назад передовой отряд без потерь проскочил за день несколько десятков километров, разгромив по дороге крупную колонну русских грузовых машин, уничтожив батарею противотанковых пушек на конной тяге и намолотив не меньше роты пехотинцев. Тогда были роскошные трофеи! Теперь удача возвращалась!

Лефлер только было обрадовался, как со стороны ГПЗ могуче ахнуло. Холодок протек по хребту, даже за ревом двигателя взрыв показался слишком добротным и почему-то длинным!

И у командира передового отряда мелькнула мысль, что из-за сопротивления русских вакансии в батальоне последнее время возникают одна за другой слишком уж часто.

Опять трескотня пулеметов и вразнобой гром танковых пушек. Немецких. И к глубокой тревоге Лефлера – всего трех.

Это очень не понравилось командиру передового отряда.

Старшина Махров, танкист

Хотя мехвод – сержант Рахметов был и весьма неплох, но сейчас инструктор сел за рычаги сам. И потому, что на его танке был раненый, и не хотелось его лишний раз трясти, и потому, что надо было для самого себя представить дорогу с саперной точки зрения. Махров почувствовал некое озарение, не был бы упертым атеистом – сказал бы, что Бог в темечко подул. Раньше любая дорога оценивалась им с точки зрения именно танкиста, как проехать, куда не соваться, то есть как проложить наиболее удачно путь, чтоб не завязнуть, не порвать гусеницу и не разуть танк. Теперь на это наслоилось странным образом другое ощущение – и привычно прикидывая, куда ехать, он теперь видел где бы поставил мину (желательно большую, чтоб сразу танк в металлолом) и это было и странно и – приятно, черт возьми!

Вот и сейчас, аккуратно, словно карета скорой помощи, проехав через очень неприятный участок дороги, старшина аж зачесался – так захотелось уложить именно тут мину. Отъехал чуток поодаль, солидно вылез из люка и глянул за башню, где не слишком уютно устроилась медсестричка (так он из уважения величал простого санинструктора) и раненый сапер.

— Товарищ капитан? — достаточно громко, чтобы выдернуть раненого из полузабытья, но со всем уважением сказал Махров.

— Да – тихо отозвался тот. Но посмотрел внимательно, хоть и страдает человек – а все понимает и думать может. Что и требовалось.

— Разрешите на этом косогоре мину установить? Для танка очень неприятный участок, легко съехать в болотину, варианта нету, так что все они пойдут именно здесь. Не промахнемся.

— Добро! — прохрипел капитан. И добавил чуток помедлив:

— Лунку сделайте глубже. Поставьте две мины, одна на другую, тогда это уже фугас будет. И как можно лучше замаскируйте! Траком сверху примните! И еще – учтите, что грунт тут плотный, если глубоко зароете мины, то гусеница не продавит с надлежащим усилием!

Тут капитана прострелило болью, он охнул, но продолжил упрямо:

— Аккуратный ровик по габаритам мин! Лучше, чтоб верхняя вообще торчала над поверхностью, только маскировка нужна отличная! Вот на столько должно торчать – показал сапер пальцами.

Старшина, уже выдергивая из креплений лопату, кивнул.

Рыли с остервенением, грунт и впрямь был как камень, пришлось топорами рубить, особо подхлестнуло, когда очень недалеко загрохали чужие пушки и затрещали чужие пулеметы. Не надо быть философом древним, как его там, Пифагор, вроде, чтобы понять – немцы уже на фальшивом поле. Совсем рядом, быстро очухались, твари! А тут еще эти беременные тараканы, как старшина свысока и только про себя называл неуклюжие Т-26. Богатыревский мехвод не стал мудрить и провел как полагается – прямо по копаному месту, заставив Рахметова отскочить в сторону, а Еськовский мехвод решил быть умнее папы римского и попытался объехать сходу. Теперь лунку долбили пехотинцы, а все танкисты вытягивали бегемота из болота, матерясь и нервничая, потому как пальба за спиной кончилась, и из всех звуков уши пытались выловить самый страшный – приближающееся гудение вражеских моторов. Пока – не слышно, значит выкапывают из земли всю дребедень, но времени все равно много это не займет!

— Готово! — замахала пехота. А белобрысый здоровяк уже и мины принес, осторожно зажав их подмышками. Мокрый и потный Махров буркнув: "Не Лиховид ты, а лиходей!" бегом рванул к лунке. Было у него в запасе две танковые фашины, сейчас их притопили, должен был своей гусянкой танк зацепиться. И зацепился, все три агрегата, связанные буксирами, рыча двигателями и выбрасывая из выхлопных труб чернющий дым медленно поползли на сухое место.

А старшина отключился. Поставить мины в тесную могилку, куда они встали как чей-то гробик, было просто. Но сделать так, чтобы даже сапер не разглядел – уже сложнее. И тут пришлось покорячиться всем, потому что понимали – выкладывают на стол главный козырь.

Оставалось сказать спасибо лихачу Лиховиду – так из-за него засрали растрощеными бревнышками, порванными фашинами и прочей грязью дорогу, что и внимание это отвлекало, и деталей лишних – но явно оправданных – добавляло. И любой мехвод только ухмыльнулся бы, увидев наглядное свидетельство чужой ошибки при маневре и ее последствий в виде тяжелой и грязной работы.

А потом все прислушались и замерли. Сзади снова гудели чужие моторы.

Старшина слышал за свою жизнь работу разных моторов. И сейчас от звука чужаков похолодело в животе. По дороге перли звери вдвое, а то и втрое тяжелее и мощнее тех немецких машин, что напоролись на засаду и были разгромлены. Во всем мощнее. Во всем!

И это было совсем плохо – помнил старшина, что сорокапятки танковые не берут в лоб немецкие тяжелые танки. Запомнился ему бешеный мат командира сводной танковой роты – храбрый до отчаянности, тот ругался полопавшимися губами и плакал от боли – обгорел майор страшно, человеческий облик потерял и вряд ли выжил после того, как выволокли его подчиненные из башни и отправили в тыл.

Ротный бил до последней возможности из горящего уже танка, надеясь, что хоть как-то сочтется с угловатым серым чудищем за тех, кого тот сжег походя, даже как-то презрительно, словно сморкаясь из коротенькой толстой пушки смертельного для советских машин калибра. До последнего стрелял танкист, собой жертвуя в азарте боя. И без толку! Снаряды отскакивали. как орехи от наковальни.

И Махрову стало страшно. И очень тоскливо, до боли зубной буквально. Не трус, нет, но вот так – заведомо зная, что ничерта сделать не можешь, а снесут тебя пинком, как старый мухомор, может еще и с презрительной ухмылкой, глядя как на дурака, что с веником кинулся паровоз перебороть. Сам бы старшина не ответил, почему подумал про веник и паровоз – так пришлось. Тут же забыл, потому что кто-то дернул за рукав. Глянул – ефрейтор из пехоты, зубы скалит свирепо и вид у него, словно у дворового кота перед дракой. Вроде и башка, как положено, острижена коротко, а кажется почему-то, что татарин с шерстью встопорщенной, только хвоста трубой не хватает.

— Бегим! Бегим, увидят что копаимся – не словим!

Коряво сказано, а понял старшина лучше трехчасовой лекции. Вскочил, глянул критически – эх, лучше б можно, но все, ревут двигатели совсем недалеко! Сунул трак, которым маскировку наводил, в лапы ефрейтору. Маханул руками, словно в них флажки, лейтенанты, что страховали своими дудочками работу, знак поняли, их коробочки синхронно дернулись, и, как могли быстро, но в итоге все равно – слишком медленно поползли прочь.

Рахметов с трудом дождался командира и, как только сапоги старшины грохнули по броне, рванул следом. Поискал Махров глазами – где пехота – увидел быстро – облепили кучей лейтенантовы машины. Запрещено, конечно, так людей возить, но на гусеницах все быстрее, чем бегом. Авось не свалятся.

Встретился взглядом с капитаном.

— Тяжелые танки. Несколько. В лоб наши пукалки не возьмут.

Раненый мигнул, вроде понял и тут же опять закашлялся, скорчился от боли.

Хорошо поворот рядом, закрылся деревьями, дождался тихоходов. Во рту пересохло, а ладони взмокли зачем-то.

Подбежал Еськов, бледный, но решительный. Точнее – решившийся на что-то. Танк Богатырева, стряхнув с себя пехоту, уже медленно пятился задом в лес. Т-26 Лиховида так же аккуратно залезал в заросли на другой стороне дороги.

Чужие двигатели зло и торжественно ревели совсем близко. Почудилось, что на похоронный марш похоже.

— Тащ капитан! Тащ капитан! — быстро заговорил Еськов.

— Сознание потерял – горестно откликнулась санинструктор.

— Тогда так! Махров!

— Я!

— Принимаю команду на себя! Мы с Богатыревым их встретим, задержим. Ты отходишь за пару километров, там поляна будет – на той стороне ставите оставшиеся мины. Если не догоним – доставишь капитана в медчасть, в штабе доложишь, как было. Пехота – залезай, держись крепче! Быстрее! Все, езжай!

Глянули друг другу в глаза, старшина козырнул. Словно генералу, с максимумом уважения. Ясно было, что лейтенанты если и задержат, так на чуть-чуть. А его экипажу и пехоте жизнь дарят.

И Рахметов дернул по дороге, оставляя за собой остающихся на смерть товарищей. Махров глядел на фигурку лейтенанта, припустившего к своей железяке.

И тут жахнуло.

Даже на танке почувствовалось, что земля дрогнула, из-за поворота шибануло пылью, летящим мусором и какими-то клочьями. Догадался с опозданием – листья с деревьев. А потом там словно лампы запалили. Видел старшина как торжественно в доме культуры включалась центральная люстра, так осветилось все. Похоже очень. И забумкало вразнобой. Орудийный грохот, пулеметный и еще какие-то бабахи, глуховатые, через неправильные интервалы времени.

А татарин-ефрейтор завизжал так ликующе и победно, так залихватски, что почему-то на душе стало веселее.

Обер-лейтенант Лефлер, танкист

Бледный Кольман сидел, широко раскинув ноги опираясь спиной на березку и морщился.

Командир передового отряда присел рядом с приятелем на корточки, сочувственно поцыкал сквозь зубы. Хотя впору было себя жалеть, такой сегодня проклятый день. Была глупая надежда, когда увидел, что у горящей "четверки" все люки открыты нараспашку, что, может, повезло и экипаж, особенно фельдфебель Хашке, живы.

Но приняв доклад командира новой ГПЗ, понял что зря надеялся. Мощный фугас прошиб тонкое днище тяжелой машины и раскаленный газ убил экипаж моментально, никто даже и не пытался выбраться. Огонь погребальным костром полыхнул почти сразу после взрыва и загорелось так дружно, что к этому раскаленному стальному гробу и подойти сейчас было невозможно. У этой модификации танка для безопасности бензобаки располагались в самом защищенном от снарядов месте – на днище корпуса. Как раз там, куда рванул фугас.

Даже издалека было видно, что сварной корпус расселся по шву как минимум в двух местах, башня сидит как-то набекрень. Танк уничтожен. И экипаж – тоже. Рядом с танком валялось три сломанные куклы в таких позах, что понятно – не живые, еще и дымятся. Форма пехотная. Точнее, то что от одежды осталось – не то обгорели, не то сорвало взрывной волной. Ну да, десант. Был.

Несколько раненых и контуженных лежали и сидели поодаль, с ними возились двое танкистов, что имели опыт по оказанию медпомощи.

ГПЗ ощетинившись стволами заняла оборону, хотя это сейчас как-то глупо смотрелось, учитывая, что противостоят три легких танка и если большевикам на подмогу не поспеют серьезные резервы красной армии, то о такой бы глупости, как атака, Лефлер мог только мечтать. Но русские вряд ли сунутся.

— Как ты, дружище? — спросил он.

— Паршиво, Макс. Во мне что-то лопнуло, когда сдуло с танка. Похоже, я навоевался. Ходить не могу, ноги не слушаются и двоится все.

— Тошнит? — понимающе спросил Лефлер.

— Трижды.

— Что произошло?

— Ты сам видишь. Саперы были в десанте у Хашке. Этот бравый болван так рвался заработать себе крест, что гнал как полоумный. Да, его предупреждали. Я тоже. Но знаешь, мы все тоже смотрели. Ручаюсь, дорога была чистой. Это фугас. Они нас подловили. И знаешь, Макс – у них там эксперты. Они играют с нами – Мориц бледно улыбнулся восковыми губами.

— В смысле?

— Как в казино. Выиграть не получится. Мы как боксер, которого усадили за партию в шахматы. Мы сильнее, мы опрокинули бы их и размазали. Но они знают, что делают. И наша мощь сейчас бесполезна. Эти их танки – приманка, не более. Ставлю на то, что они уже поставили следующие фальшивые мины. А может – не фальшивые. Или фугасы. Учти, Хашке хоть и был болваном, но его водитель шел четко по следам вражеских гусениц, ни вправо, ни влево. Фугас стоял под следом от гусеницы, головой ручаюсь. Это не мина. Хашке ожидал, что в худшем случае ему вырвет каток и пару траков. Ерунда. Потому наглел. Они его поняли правильно. И вот – гляди. Старина, я спекся. А ты не огорчай своих папу и маму, как глупый Хашке. Не лезь без саперов – лихорадочно и через силу говорил Мориц.

— Я могу рвануть так, словно мин нет вообще – хмуро напомнил Макс.

— Ты можешь рвануться смело, не сомневаюсь в твоей храбрости, старина. И наверное – победишь, ты это умеешь. Если там и впрямь только три сраных танка. А если нет? Танков и артиллерии у русских что-то многовато, нам говорили, что у них, дикарей, нет техники вообще. Непохоже что-то.

Ты уже потерял больше взвода. И – можешь мне поверить – я чую, что они сейчас копают новые ловушки. Но – ты победишь! А завтра тебе поставят новую задачу, но тебе нечем и некем будет ее выполнять. Тебе этого не простят. Русские разгромлены, лишние день – два ничего не решат. А тебе не простят потерь, тем более из-за того, что ты попер без саперов, когда видел, что и с саперами тухло получается. Да тебе командир батальона не простит гибели его сына. Одна радость, что у старого Хашке не будет сложностей в доставке погибшего отпрыска в родовую усыпальницу – съехидничал ослабевший, но не потерявший чувства юмора лейтенант Кольман.

— Почему? — довольно глупо спросил думавший о своем Макс Лефлер.

— То, что останется от наследника Хашке можно будет собрать в солдатский котелок и отправить без хлопот полевой почтой – усмехнулся одними губами Мориц.

Обер-лейтенант невесело скривил губы, отдавая дань мужественному юмору несгибаемого арийского воина.

— Макс, ты здесь главный. А мне тяжело говорить. Но ты вспомни, что царь Пирр был тоже храбр. Но что-то его пример… Можно, конечно, взять всю пехоту и пустить их тыкать штыками в землю. Если не будет противопехотных – медленно, но продвинешься… Но помни про царя Эпира – доблестного Пирра и его блестящие победы.

Обер – лейтенант доложил в штаб батальона про новые обстоятельства. Вздохнул с облегчением – старый Хашке убыл к начальству, потому обошлось без черной вести непосредственно папаше о смерти сына. Адьютант старший весьма раздраженно (он не очень хорошо относился к Лефлеру, считая его выскочкой и карьеристом) выслушал доклад о том, что к потерям батальона добавился еще один танк со всем экипажем, да о том, как пехоту потрепало, а саперов не осталось вовсе – один убит, другой контужен и тяжело ранен. Сухо проинформировал, что саперов свободных нет, так же сухо одобрил предложение продолжить путь с проверкой дороги пехотой.

Раненых увезли на пехотных грузовиках. Теперь хмурые пехотинцы мрачно примыкали к карабинам штыки и не выказывали никакого воодушевления. Перспектива колоть землю, находя копаные участки, куда штык проваливался глубже, никак не радовала их. Одно дело – как это было и в старинные времена, еще до Наполеона – так искать спрятанные чертовыми мирными жителями харчи и вещички себе на пользу, другое корячиться с минами. Нет, так-то первичную саперную подготовку каждый пехотинец получил и вполне мог разобраться и с минами тоже, но сегодня было видно, что на той стороне – умелый враг. Это не тупое банальное минное поле, где достаточно понять схему установки по нескольким минам, чтобы разобраться с шаблоном – где стоят остальные. Тут веяло сатанинским расчетом и жестоким азиатским коварством и это сильно охлаждало рвение.

Теперь продвигались куда медленнее. Впереди – пехота, следом чуть ли не на цыпочках – прикрывающие ее танки. Нервное напряжение повисло в воздухе, словно тяжеленный и острый меч старика Дамокла. Прямо над темечком каждого солдата и офицера.

Лефлер засунул в карман коробочку с таблетками опия, которую так и держал в кулаке, после того, как выдал ослабевшему приятелю пару пилюль из нее. Мориц скис на глазах, лихорадочное возбуждение закончилось, и он стал каким-то заторможенным, непривычно молчаливым. Опий должен был помочь справиться с болью.

Обер – лейтенант встряхнулся. Задача была не выполнена и приказ – не отменен. Так или иначе, а надо было продвигаться дальше. Вызвал к себе авиакорректировщика, поставил смекалистому парню из люфтваффе задачу вызова авиации в поддержку и проведения авиаразведки. Тот все понял правильно, припустил бегом в свой грузовик с рацией. Скоро слепой авангард прозреет.

Одно пехотное отделение отправил по лесу – провести разведку. Унтер – офицера со шрамом поперек всей морды узнал, раньше уже попадался на глаза. Судя по наградам на кителе – толковый, видимо тоже во Франции начинал. Должен управиться.

Горящую машину не без труда оттащили назад, освободив узкое, прогоревшее место – и двинулись дальше.

Недовольно поморщился от тошной вони которая что-то слишком часто за последнее время была от своих. Ей-ей чужие танки воняли не так мерзко, тоже не розы мая, та же резина, бензин, мясо, проводка, но не так гнусно. От своих горящих мертвецов пахло как-то хуже, тягостнее. Особенно, когда знал этих погибших живыми и здоровыми вот совсем недавно. Как этого храброго идиота Хашке, который так рвался получить Железный крест 1 степени, а получил Деревянный, березовой степени без лент, но с оградкой. Макс хмуро усмехнулся, подумав мимолетно, что дубовые листья вполне в его власти представить экипажу догорающей четверки. Хоть что-то.

Лефлер дорого бы дал за то, чтобы в его группе были бы шустрые мотоциклисты. В танковой дивизии они были своего рода лёгкой кавалерией нового времени, этакими гусарами. Мотоциклов хватало в соединении в качестве машин связи, но мотоциклетный батальон был наособицу.

Больше тысячи человек личного состава, девять противотанковых ружей, пятьдесят восемь ручных пулемётов, четырнадцать станковых пулемётов, девять 50-мм и шесть 81-мм миномётов, три 37-мм противотанковых и два 75-мм лёгких пехотных орудия. Всего 137 автомашин, 196 мотоциклов с коляской и 71 – без коляски. Это был мотострелковый батальон на мотоциклах. Каждое пехотное отделение из девяти человек перевозилось на трёх мотоциклах с коляской и вооружалось одним ручным пулемётом, шестью карабинами и одним новомодным пистолетом-пулемётом у командира отделения. Только в отличие от обычной мотопехоты парни в этом батальоне были сорви головами, и море им было по колено.

Скорость мотоциклов превышала скорость любой другой наземной техники. При прорыве фронта и отсутствии еще организованного сопротивления в тылу противника вперед бросали мотоциклетный батальон и тот захватывал мосты и узлы коммуникаций, громил тылы, устраивал панику и она разваливала войска врага хуже бомбежки.

Конечно, танки поддерживали этих наглецов, да у них и самих зачастую были свои, нештатные танки, частенько – трофейные. Попутно нахалы прибирали к рукам и пулеметы и транспорт, начальство даже потакало этому, особенно в тех танковых дивизиях, где командиры были из кавалерии. По ударной мощи такой батальон стоил двух обычных пехотных. А по дерзости в действиях и нахрапу – так и пяти.

В современной войне, когда скорость удара несла решающее значение, нахальство и дерзость мотоциклистов играли очень важную роль. Противник, ошарашенный внезапным появлением в своем глубоком и беззащитном тылу войск Рейха начинал паниковать, суетиться, наносить по увертливым мотоциклистам весомые, но бесполезные удары, из под которых те уходили. Важно было спутать карты противнику оказываясь повсеместно. Теряя время, принимая ошибочные решения, бесполезно гоняя резервы, противник упускал возможность трезво организовать оборону, окопаться в нужных местах и принять удар танковой дивизии во всеоружии. Но не только пусканием пыли в глаза славились мотоциклисты. В случае необходимости они занимали вполне жесткую оборону и держали важный узел до подхода основных сил. Теперь мотобат ждал, когда танки проломят лбом скорлупу врага и они, как хорьки в курятник, ринутся громить тылы, суясь одновременно в десяток мест и выбирая лучшее для стремительного разгрома ошарашенного противника.

И все бы хорошо, но Лефлер хотя и набил себе шишек, но не то, что проломил оборону – он ее даже не нащупал. Дурацкое ощущение – бодал воздух, а получилось, словно об стену лбом бился. Идти за мотоциклистами было куда приятнее. Но сейчас не видать ему этой помощи, как своих ушей.

Надо ожидать авиаподдержку.

Оказалось – дождался. Выругался от огорчения.

Крупноватой стрекозой над головами танкистов протарахтел маленький одномоторный "Шторьх". Ну и на том спасибо, хотя звено Хейнкелей было бы куда уместнее!

Летчик поприветствовал ползучих тихоходов покачиванием крыльев и элегантно заложил вираж. Забавно, но это насекомое грозно волокло под фюзеляжем небольшую, килограмм на 50 бомбу. Смотрелось комично. Обер – лейтенант быстро пошел к грузовику авиакорректировщика, тот был на связи с разведчиком. Очень важно было понять – что там задумали русские. Самолетик, который мог ползти в воздухе на скорости 50 километров в час должен был заглянуть под каждый куст.

Лейтенант Еськов, танкист

Для себя Димка решил – досчитает до тысячи – а потом рванет на всех парах туда, где Махров сейчас мины поставит. Почему именно до тысячи надо считать, а не до 800, например, и сам лейтенант бы не ответил, просто такая цифра показалась и достаточной и круглой. За это время мины уже поставят – и если снова повезет, успеют стариканы Т-26 спрятаться за занавесочкой лесной опушки.

Сейчас уже казалось глупостью, что оставил тут две машины, можно было бы всем вместе уезжать, но не верилось в тот момент Еськову, что немцы забоятся, сам бы он точно бы рванул вперед, даже и потеряв головной танк и накрыл бы всех медным тазом. Правда немцы не знали, что мин осталось всего – ничего, а у страха глаза велики. Бахнуло-то хорошо, да и загорелось там что-то очень серьезно, может, если совсем повезло – так командирский танк накрылся? Да еще и вместе с командиром? Сердце колотилось, как отбойный молоток в руках стахановца, никому бы лейтенант в этом не признался, но волновался он жутко.

И хотя дальше уже было некуда, а волнение еще больше усилилось, когда еле видимый через листву прямо над головами прожужжал, словно летающая швейная машинка, аэроплан. Так как шел от немцев и пальбы там никакой не было, ясно было сразу – чей. Не спеша стал описывать восьмерки и петли, уходя далеко вперед и возвращаясь.

Димка осторожно высунулся из люка, попытался сплюнуть презрительно и с шиком, как это делал всем на зависть комвзвода – раз Сашка Бирюков, но получилось совершенно не то. Слюна была странно вязкой и никуда не полетела. Сконфуженный Димка обтер мокрую губу ладонью и тут же на счете 986 перестал считать, не до того стало.

Там где был раненый сапер и БТ задудукали враз танковые дегтяревы и почти сразу же гулко ахнуло – почти тем же громом, что до того от головы немецкой колонны долетел.

Сердце лейтенанта обмерло – треск своих пулеметов как ножом обрезало – и тут же вновь забилось – ожили тарахтелки, снова пальба пошла. По самолету палят. Как сапер приказывал, когда велел пулеметы поснимать. Тут же Еськов вспомнил, что у заряжающего как раз пулемет снятый под рукой а самолетик – вот сейчас может опять над головой пролететь неторопливо и невысоко. Велел подать ДТ, ухватил за ствол, потянул – и страшно удивился.

Замаскированный в кустах напротив танк Богатырева без приказа вдруг рванул на дорогу, словно его там за жопу укусили и начал разворачиваться бортом к Димке. Не веря своим глазам, Еськов увидел на корме машины чужих людей, которые что-то там делали. Хлопнуло несколько выстрелов! И форма на людях – серая, немецкая! Димка рванул на себя пулемет, но тот зацепился за край люка.

— Стреляй! По Богатыреву – короткими очередями – огонь! — сообразил приказать заряжающему и тот как то сразу дал очередь в белый свет, как в копеечку, потому как не понял – почему надо в своих стрелять. Очумелый Еськов кинул взгляд вниз, увидел, что цепляется за закраину рукоятью, довернул пулемет и уже через пару секунд вытянул пулемет на крышу башни, взвел и дал огня!

Сразу понял, что промазал, но немцев с кормы Т-26 как ветром сдуло, зато чуточку поодаль на дорогу шустро выпрыгнул еще один фриц, держа в руках странное громоздкое сооружение, которым, не медля ни секунды, размахнулся и запулил в танк Харуна. Димка довернул неудобную махину ДТ и дал очередь по хаму, жалея, что Т-26 такой медленный. С рук стрелять было и непривычно и неудобно, потому немецкий прохвост не пал замертво, как показывали во всех кино, где ни одна советская пуля не пропадала зазря, а пригнувшись и хромая, свалил в придорожные кусты, только ветки качнулись. Тут же сразу произошло два события-под кормой Богатыревской машину пухло вздулось грязное коричневое облако взрыва, а в башню совсем рядом с Димкой звонко и мощно влепилась в броню пуля, слышал уже такое раньше Еськов рядом с собой и всегда это было очень неприятно – больно уж наглядно становилось, какой мощью дурной обладает летящая маленькая пулька.

— По кустам на той стороне короткими очередями – огонь! — рявкнул Димка, добивая диск своего пулемета и ныряя в люк.

— Что там, командир? — завопил снизу Лиховид.

— Гуроны заходят в тыл! — неожиданно для себя буркнул Еськов читанную в училищной библиотеке фразу и тут же приказал мехводу выкатиться на дорогу и переть к Махрову. Надо бы по уму высунуться и отдать приказ Харуну, маханув флажками, но вылезать из люка очень не хотелось. Заряжающий уже третий диск вымолачивал в кусты, оттуда больше ничего не прилетало, но ощущение чужого недоброго взгляда не покидало лейтенанта, а он за короткое время на войне уже привык доверять своим ощущениям.

Главное – второй Т-26 остался на ходу, взрыв под кормой вроде не повредил ничего и толковый Харун должен бы разглядеть, что командир делает.

Разглядел, развернул машину и припустил вслед за командиром. На всякий случай несколько пулеметных очередей по кустам еще влепили, а сам Димка извертелся, пытаясь и наружу не вылезать – подстрелят и фамилии не спросят – и атаку самолетика не пропустить. Но самолетик куда-то подевался и чем дальше удавалось откатиться от поворота, тем как-то на душе становилось легче.

А дух Димка перевел только тогда, когда проползли (да ползком по-пластунски казалось быстрее бы вышло, чем на этих древних чертопхайках!) через поляну и к танкам опасливо выбежал из кустов свой пехотинец.

Кучки земли были видны метров со ста.

Аккуратно и не без труда объехали их и укрылись на опушке.

И тут только Еськов понял, что взмок от пота, словно после бани.

Мигом подбежала пехота в количестве трех человек, круглоголовый ефрейтор торопливо доложил, что выставил на опушке секреты с пулеметами и ждет приказаний.

Хреново. Для любого военного человека сразу становилось ясно, что капитан так в себя и не пришел, да и со старшиной тоже что-то нехорошее, вот татарин и обрадовался, что хоть какое начальство появилось.

Димка огляделся. Увидел неподалеку раскиданные по дороге огрызки деревьев, словно кто специально их ломал и жевал, ветки, комки земли, сразу отметил – метрах в тридцати отсюда на той стороне дороги что-то бумкнуло, вывернув землю и перемолов кусок леса. БТ-2 стоял ближе, что-то сразу же не понравилось в машине. Гусеница порвана, вот что. И ленивец странно как-то вывернут.

Махров появился почти сразу же, выйдя из-за своего танка.

Шел он странно, растопырой и как-то осторожно.

Еськов сразу понял – у высокомерного старшины носом кровь идет, а тот старается, чтоб не капала на гимнастерку. И шагает осторожно, бок бережет, морщится.

Подошел, отмахнулся как от комара – козырнул как бы, но сделал это с легким презрением – опять же кто понимает – в простом жесте отдания воинской чести масса нюансов и намеков. И глядя на этот ритуал военный человек все ясно видит, словно газету читая.

— Докладывайте, старшина! — приказал лейтенант. В ответ тот громко заорал:

— Попали под бомбовый удар. Я оглох, не слышу ни шиша. Капитан без сознания, возничему руку сломало и тоже контужен, больше потерь в личном составе нет. Мины выставили в количестве двух штук, остальные – имитация. К минам приспособили по ручной гранате, при вынимании из лунки должны сработать, чеки вынуты. Сапер успел еще приказать дальше отходить, чтобы немцы подорвались без помех. БТ выведен из строя, на гусеничном ходу двигаться дальше не может, будем сейчас переводить на колесный ход. И еще – топлива совсем мало осталось – закончил невеселый доклад старшина.

Еськов вздохнул, протягивая Махрову носовой платочек. Не первой свежести тряпочка была, но пригодилась. Старшина не стал кобениться, зажал свой нос. Димка пару секунд полюбовался на позор своего недоброжелателя, удовлетворился полностью его жалким видом и показав рукой на БТ кивнул головой:

— Давайте, ставьте его на колеса!

Махров кивнул, понял, дескать, рявкнул громоподобно, по-архидьяконски:

— Есть!

— Не орите, старшина, уши в трубки сворачиваются – потыкал себя в ухо пальцем лейтенант.

Контуженный вроде понял, кивнул смущенно и заковылял поспешно к своей машине. Сидевшие на плечах немцы сильно нервировали всех и каждую минуту казалось, что вот сейчас – попрут неостановимо.

Еськов, как вспугнутый кот, влетел в башню своей машины, тут же приказал Лиховиду и заряжающему помочь экипажу БТ в работе, по дороге – взять танкистов с Харуновского танка, лейтенанту передать – сидеть при орудии, контролировать дорогу, так же напрячь пехоту, кроме тех, что в секретах. При первом же выстреле из пушки – бегом назад. Ребята поняли все с полуслова, застучали ботинки по дороге.

Наверное, лейтенанту стоило бы сходить к БТшке, самому распорядиться, да вот беда – схему перевода быстроходного танка из гусеничного на колесный тип передвижения Димка знал только в общих чертах, в отличие от съевшего на этом деле не одну собаку лютого страшины.

Не, так бы и зачет теоретический сдал, помнил еще кое-что, вот сначала надо достать из ЗИПа рулевое колесо со штоком и установить его на водительское место, потом снять стопора с передних катков, отчего те сразу станут подвижными и ими можно будет рулить вправо-влево, потом снять стопора со вторых катков, отчего вес танка перестанет на них давить и плотно прижмет к земле переднюю пару, сразу увеличив управляемость, ну и дальше – тут уже лейтенант мог и напутать – следовало сделать последнюю пару катков ведущими, отчего гусеничный танк превращался в трехосный колесный броневик. Или все же четырехосный танк? Черт с ними с деталями! И про переключение на гитары привода к задним опорным каткам было еще что-то. А, еще гусеницы надлежало снять и разместить их на бортовых полках. В целом все ясно, а в частностях – пусть старшина корячится. Теория – одно, а практика… Прислушался. Вроде Махров сделал правильные выводы, отголоски его распоряжений были вполне в пределах допустимой нормы.

Димка зло и тоскливо глядел на дорогу. Если впереди тяжелые танки будут – только по гусеницам и есть смысл стрелять. Пару раз удастся бахнуть, потом в ответку прилетит. Поежился. Опять стал пристально вглядываться. Спохватился, что немцы снова могут пешую разведку послать, напряг зрение, шаря взглядом по обочинам дороги – но – вроде тихо все. А ведь определенно – темнеет. Еще чуть-чуть – и приказ выполнен. Тут Димка трижды плюнул через левое плечо, прекрасно понимая, что как комсомольцу и командиру это ему делать не пристало, да и вообще в танке приличные люди не плюются, но сейчас, когда никто не видит…

Минуты ползли как часы. Напряжение росло. И одновременно начинала слабенько теплиться надежда – спеклись фрицы, пороху им не хватило, хвосты поджали! Но Димка охолонул себя, опять плюнув в танке через левое плечо. Темнеет – это точно, но все еще может измениться. Рванут немцы очертя голову – и все. Смотреть внимательно надо, чтобы если все же – не повезло – не просто так окачуриться ни за понюх табака.

Обер-лейтенант Лефлер, танкист

— Обнаружены танки! Аист-2 под обстрелом! Произвел бомбовый удар и покидает квадрат! — голосом азартного спортивного комментатора сообщал авианаводчик. Командир передового отряда сверился с картой. Полтора километра отсюда, опять опушка леса, опять мины и засада. Так все понятно. Кроме того, что совсем неподалеку вдруг загрохотали выстрелы – и полукилометра не будет. Причем точно совершенно – русские пулеметы, их дудуканье на слух Макс определял отлично, как и полагается опытному офицеру. Разведка пешая вошла в соприкосновение. С кем? Если б не чертовы мины и фугасы, которые за сегодняшний день вымотали у Лефлера все нервы и жилы, он бы ни минуты не медля, бросил бы на помощь танки ГПЗ. Но не сейчас. Меньше всего ему нужно получить еще пару неряшливых погребальных костров вместо своих танков. Разведка доложит – тогда и будем действовать!

— Сколько танков Аист обнаружил? Что за зенитное прикрытие? — спросил обер – лейтенант парня с птичками на желтых петличках. Тот, продолжая переговариваться с летчиком кивнул, подтверждая, что понял вопросы.

Потом, снимая наушники сообщил:

— Танки советские стрельбу вели из своих зенитных пулеметов, успел рассмотреть. Работало не меньше пяти. Тип танков не смог установить, но скорее всего – средние по габаритам. Один разбил своей бомбой, но обстрел был жесткий, плотный, высота – малой, в него несколько раз попали. Самолет без брони, дальше там висеть было невозможно, да и садиться ему уже в темноте придется. Так что там засада, господин обер – лейтенант. На сегодня работа закончена, разрешите вернуться в расположение?

Лефлер кивнул. Все, на сегодня авиации больше не будет. В темноте летают очень немногие. Пошел к своему танку, завидуя чертовым птенчикам Геринга, которые сейчас поедут отдыхать, а тут придется лезть вперед.

Унтер-офицер с шрамом поперек морды теперь щеголял рукой на перевязи, но отрапортовал как должно старому вояке – словно танковыми траками пролязгал:

— Господин обер – лейтенант, при проведении разведки за поворотом этой дороги ориентировочно в 400-450 метрах обнаружили стоящие в засаде советские танки. При попытке уничтожить ближайший к нам подручными средствами, связками гранат и подобным, попали под обстрел двух других русских машин, вынуждены были отступить. Потери наши – трое легкораненных, потери противнику нанести не удалось, они опытные ублюдки. После контакта сразу же отступили. И мы и они. Огонь плотный, но мы их вспугнули.

Макс кивнул и ему. Картина получалась ясной, достаточно хитрая засада из двух частей, если б рванулись очертя голову – нарвались бы с ходу брюхом на колья. Пока рвали бы приманку, потеряли бы осторожность и были бы расстреляны как на полигоне.

Связался с арткорректировщиком, потребовал быстро подготовить данные для гаубиц. Легкие танки оставил для своих машин, а вот по скоплению средних танков сейчас прилетят солидные гостинцы из крупповских цехов.

Пехота опять ушла в поиск. Отделение скрылось в лесу, остальные хмуро продолжали тыкать дорогу штыками очень медленно продвигаясь к повороту.

Ничего нового не обнаружили.

Артиллеристы медлили, цель вне зоны досягаемости, надо менять позиции, а эти хомяки явно уже рассчитывали отдыхать. А вот чертей им в задницу! Не одному же Максу Лефлеру корячится в этом паскудном лесу!

Два танка осторожно выдвинулись, взяв на прострел возможное место ближней засады. Русских, разумеется, и след простыл. На основном рубеже теперь ждут, понятно любому новобранцу. Противотанкисты тишком заняли позиции на обочинах дороги, привычно прокатив на руках свои компактные "дверные молотки". Уже десять стволов глядели на засаду. Пехота ползла вперед все медленнее и медленнее. Теперь по ним могли уже и пулеметами врезать, это все кожей чувствовали.

Лефлер приказал и танки аккуратно прикрыли пехоту, двигаясь за ней вплотную.

До русской засады оставалось метров 800, когда гаубичники с неудовольствием доложили о готовности. Все в передовом отряде вздохнули с облегчением, когда впереди в лес ухнули тяжеленные поросята, чистя дорогу для авангарда. Как показывал опыт, после такой обработки враг совершенно обалдевал и толком защищаться не мог. Даже если пытался отсиживаться в танках, падающий с неба железный град разносил не только пехоту с артиллерией, но и танки, видал Лефлер не далее, чем позавчера пяток русских после прямых попаданий тяжелых снарядов. У одного даже ствол пушки согнуло практически под прямым углом! Чего говорить о кучах рваного металлолома.

Танки и противотанкисты добавили свой вклад, обстреляв все подозрительные места. В ответ – ничего. Штыки застучали в землю куда бодрее.

Засаду, очевидно, размолотило добротно – ни одного выстрела!

Минное поле нашли без особых проблем.

Желающих ломиться через него среди танкистов не нашлось, хотя из первых трех лунок вынули опять всякий жестяной хлам. Зато в четвертой оказалась мина – такой же длинный ящик, что на первой минной ловушке.

Тут внимание Лефлера отвлек шум сзади, оглянулся – приехала ротная кухня, и что-то там было шумно, причем нехорошо шумно.

Сильно и внезапно ударило по ушам взрывной волной, Макс умело и отработанно нырнул в люк, прильнул к прицелу. Там, где было минное поле, неторопливо полз в темнеющее небо бурый гриб взрыва, что взорвалось – было непонятно, поднятая пыль мешала. Нерешительно бахнул из орудия передовой танк.

В ушах звенело, но ничего опасного обер-лейтенант вокруг не видел. Недоделанный сапер что-то сделал не то – и подорвался. А может быть – все правильно сделал, но против были и впрямь умелые негодяи, как говорил Кольман. Второе – скорее.

Осторожно вылез из танка, послал солдата узнать, что случилось.

Так и оказалось – подрыв. Неудачника разорвало пополам, тяжело контузило еще двоих, бывших рядом. И теперь пехотинцы категорически не хотят лезть дальше. По глазам видно – разумеется, как образцовые солдаты Империи, приказ обсуждать не будут, но вот выполнение будет итальянским. И ничего с этим не поделаешь, это даже не бой, а какая-то идиотская русская рулетка. Только в барабан револьвера кто-то ехидно ухмыляющийся сует и сует патроны, нарушая правила игры.

Подошел злой старший ефрейтор – хозяин ресторана на колесах, как танкисты называли полевую кухню. Готовили оба ротных повара и впрямь отлично и еду всегда доставляли в положенное время, проявляя чудеса храбрости и изворотливости. За что обер-лейтенант ценил их особенно – жулики оба были первосортные, но все свои мошеннические комбинации крутили вне роты и ни разу даже подозрений на кражу продуктов не вызвали. Наоборот – частенько в котел попадало совсем по роскоши не положенное обычной танковой роте.

Выражение физиономии старшего повара обер-лейтенанту очень не понравилось. Вздохнул тихо, да, сегодня такой день, тотальная невезуха у этого тоже что-то не так пошло!

— Что случилось в нашем ресторане? — немного фамильярно спросил Макс.

— Осмелюсь доложить, нас по дороге обстреляли из кустов. Кроме того мы видели там же поврежденную машину авиакорректировки, им повезло меньше – один труп я заметил, хотя мы увеличили скорость для выхода из зоны обстрела. Машина и кухня получили несколько пулевых попаданий – не приняв дружеского тона сухо доложил старший ефрейтор. Матерый вояка, железный крест у него еще с Большой войны, вроде даже в одном полку с фюрером служил и тоже хапнул газа. И обычно у него с командиром роты общение было куда как более теплым, даже несколько интимным, как и полагается хозяину хорошего ресторана общаться с уважаемым постоянным клиентом – чуточку юмора, максимум вежливости, радушие и неуловимое обаяние вкусной кухни, привычная радость желудка.

Мда, а тут все строго официально, разумеется. Крайне неприятно – противник на коммуникациях. Это совсем не по правилам, французы так себя не вели. И парней из люфтваффе жаль, привык уже к ним, не первую неделю вместе. Распорядился немедленно – и арьергардный взвод рванул наказать наглецов, подняв пыль.

Темнело быстро.

Командир передового отряда доложил в штаб батальона о попадании на очередное минное поле, о ликвидации русской засады и снова попросил прислать саперов. Без удовольствия выслушал очередную порцию нотаций, с облегчением закончил сеанс связи и приказал занять круговую оборону, после чего ужинать и приводить в порядок технику и себя. Выставили часовых, патрули занялись привычной проверкой местности, все как положено и давным – давно отработано в мелочах.

Лефлер сидел на башне своего танка, хлебал наваристый вкусный суп из котелка и прикидывал, что будет делать завтра. Русские уже разгромлены, они сдаются в плен тысячами, отступают на всех фронтах, дороги забиты их брошенной и сожженной техникой, так что это последнее сопротивление фанатичных большевиков ничего не изменит. Кроме осложнений в получении следующего звания и наград невезучего командира передового отряда. Увы, награды дают не на передовой, а в штабах. И сегодняшний день поставил черное пятно на репутацию лучшего командира танковой роты в полку. Очень нехорошо. Надо будет исправлять ситуацию, как можно быстрее.

Старшина Махров, танкист

Откуда у пехотинцев оказался второй ДТ было совершенно непонятно. С Т-26 по приказу капитана сняли башенные пулеметы задней полусферы. Но оба остались вроде бы при танках, а пехтуре сам же Махров отдал свой курсовой, который, в общем, при спарке двух "дегтяревых" авиационных был пятой собачьей ногой. А тут у невзрачного, но востроглазого мужичка – второй ДТ. Непонятно. Вообще эти самые пятеро жуков-пауков сильно удивили старшину – особенно когда торжественно вручили капитану отличную желтой кожи кобуру с каким-то иностранным пистолетом хищных очертаний. Сапер ее сразу передал санинструктору, и девчонка, не чинясь, тут же нацепила ее на свой брезентовый поясной ремень, став еще более воинственной и самоуверенной.

Оказалось, что пара пехотинцев попросилась у своего генерал – ефрейтора и пока был затишок после разгрома ГПЗ, быстро провела досмотр поля боя – еще там пальба шла по уходящему врагу, а они уже ящерицами скользнули к битым танкам. Рисковые черти! Что они там успели схватить – старшина допытываться не стал, но вроде как часики на руке у мухоротенького пулеметчика появились, да девчушке показывали какие-то жестяные знаки – крупные, с танком и перекрещенными гранатами.

Темнело. Махров с кровью сердца одолел свою старшинскую скупость и выдал сам, своими собственными руками, пулеметчикам по диску с трассерами. Мало было у него таких патронов, махнулся по случаю, отдав взамен несколько дефицитных деталей. Себе тоже на зенитный пулемет поставил такой же.

И как в воду глядел – только успели наскоро состряпать новое минное поле (смех сплошной – два десятка лунок с хламом и пара мин всего на все про все) только с превеликой осторожностью прижали минами ручные гранаты с выдернутыми чеками (а язва ефрейтор еще и придумал привязать рубчатые лимонки к минам проволокой, чтоб выдернули и их из земли) как в воздухе затрещало и – здраствуйте посрамши, явился не запылился – над головами просквозил на смешной высоте несуразный, словно игрушечный самолетик.

— Берегитесь! — мертвым шелестящим голосом сказал вдруг капитан.

— Чего? — не понял старшина, вцепившийся в пулемет на кронштейне.

— Он нас увидит, высота мала, как только начнет набирать высоту – сразу огонь из всех стволов. Бомба у него, как только пойдет вверх – огонь! Упреждение два корпуса и выше на полкорпуса – с огромным трудом говорил раненый. И тут же шуганул девчонку, чтобы она в кювет прыгнула. Та, к немалому удивлению старшины, не возражая, это и сделала, но было не до нее, чтоб очень уж удивляться.

Самолетик, журча своим движком (сотни две – две с половиной лошадок – как прикинул на слух Махров) кружил неторопливо над самой головой.

— Рахметов, сядь на спарку! Открою огонь – лупи вверх до упора!

— Куда, тащ старшна?

— В белый свет, как в копейку – огрызнулся командир грозного БТ-2.

— Ясно – недоуменно отозвался мехвод. Но спорить не стал, лязгнул внизу пулеметами, задирая их стволы в небо.

— Это верно! — одобрил тяжело дышавший раненый.

И тут авиетка эта вдруг решительно пошла вверх. И Махров даванул на спуск, как учили. Тут же загремели башенные пулеметы, почти без задержки затарахтели один за другим пехотные ДТ метнув в небо яркие красно-алые пунктиры – сначала далеко от самолетика, потом струи огня сместились, нащупывая цель – и старшина был готов поклясться – что нащупали гада за вымя!

Немец несуразно дернулся, сбился в плавном движении, как-то скомкано вертанулся в сторону, лег на крыло, ловко уворачиваясь от огня с земли, и от него каплей рванула к земле черная тень. Дегтярев жадно доедал патроны в диске и как раз успел. А вот старшина – не успел спрыгнуть в танк. Садануло так, что в смятой об край люка грудной клетке что-то ощутимо хрустнуло, рванув болью. И Махров понял, что оглох. Напрочь. Только шумело в голове – и больше никаких звуков не было. А по опыту он знал, что сейчас после взрыва по всему лесу должен идти такой перебивчивый стукоток – вырванная земля градом сыплется обратно, барабаня по листьям, по дороге, по мертвым и живым.

На голову что-то шлепнулось – тронул рукой – ну да, комочек лесной почвы. Глянул на капитана – тот лежал белый как полотно, глаза закрыты по-мертвому, но вроде дышал еще. Уловил странное ощущение, словно за кончик носа кто-то легонько трогает. Прикоснулся рукой. Мокро и липко. Кровища течет, значит, как у школяра после драки. Охая и кряхтя, кое-как выбрался без привычной ловкости из башни. Спрыгнул на землю, прострелило болью, ойкнул, как баба, поискал глазами девчонку, не увидел. Зато когда выбрался на дорогу – совсем рядом стояли оба Т-26 и Еськов уже бежал к нему. Глянул на свой БТ и вздрогнул. Прилетело от взрыва чем-то тяжелым. Все, на гусеницах отъездились.

Лейтенантик почему-то уже не рвался гусарить. Нет, и щенком писявым теперь не казался, возмужал что ли пацан за один день? Согласился без споров, что дальше БТ на колесиках покатит – и к удивлению Махрова даже экипажи в помощь прислал, остались лейтенанты с пехотными пулеметчиками дорогу караулить, а остальные взялись за работу резво и напористо – очень уж всем хотелось с этого рубежа отойти, паршивый был рубеж, прямо сказать – и спрятаться некуда и простреливается больше чем с километра.

Потому – старались. Эх, если б еще ребра не шибали прострельной болью! А приходилось многое делать самому, водмехи с Т-26 ребята были неглупые, но с БТ не знакомы. Рахметов тоже молодец, но танк тесноват вдвоем корячиться. При том Махров был рад, что лейтенант не полез в это дело командовать сам, а отдал его в старшинские руки. С другой стороны на стрельбах этот Еськов всегда в отличниках был, да и Богатырев в этом плане был очень хорош. Так что в общем – правильно все командир взвода сделал.

Ему просто некому командовать необучеными. Людей-то всего ничего в команде.

Санитарка занята – капитан отходит и второй клиент у нее появился, видел уже Махров, что пожилому возничему руку сломало точно. Пехоты всего пятеро при двух пулеметах.

Их насилу хватит какое-никакое охранение выставить. И получается – свой экипаж – двое обученых, по крайней мере мехвод, в башне второй – просто пулеметчик из пехоты.

И максимум что может выделить командир – двое заряжающих из Т-26. Заряжающие – тоже вполне себе танкисты, не просто бугай из пехоты – унитары в пушку кидать. И хорошо, что богатыревского мехвода тоже прислал.

Контуженый старшина отправил заряжающих – скидывать вторую гусеницу, это они уметь должны. Мехводов отправил гитары переключать – они точно умеют. Сам пока баранку ставил, а Рахметов, скрючившись в страшно неудобной позе, словно гимнаст цирковой гуттаперчевый, расстопорил переднюю пару катков.

Руль встал нехотя, но встал. Попробовали с Рахметовым – работает. Что-то боец пытался до умерших ушей старшины доорать, но не вышло. А вот по жестам глухой догадался. Спрашивал мехвод – будут ли вторые катки по инструкции отключать. С одной стороны отключение это производится просто подтягиванием гайки на верхнем листе корпуса. Ключом накидным с рычагом-удлинителем рукоятки. Поднимают совсем невысоко, и только при движении по хорошим дорогам. Чтобы управляемость улучшить и уменьшить износ этих самых катков – при повороте они боком идут – и поворачивать мешают и истирают резиновые бандажи. С другой здесь и сейчас Махров решил плюнуть на износ бандажей, да и дорога не шикарна, лучше в управляемости потерять, зато остальные колеса БТ проваливаться под тяжестью танка на проселке будут меньше. Тем более – на себе придется пехоту тащить.

Помотал отрицательно головой. Рахметов понял, кивнул согласно, что пляски со вторыми опорными катками можно оставить на потом. Выбрался не без труда и оханья из машины, стараясь кряхтеть и охать потише, но по глухоте своей не понимая, что слышат его окружающие отлично.

Помогли мехводам. Все, можно ехать.

К тому времени и бездельники – заряжающие все сделали и успели по наставлениям разобрать гусянку на четыре части, осталось уложить на полки. Но тут старшина отрицательно качнул головой и трубно проорал, что бензина на донышке, а гусеницы есть в расположении – приволокли вчера сгоряча такой же БТ-2, которому досталось в поле от простого пулемета метров со ста и бронебойные пули изрешетили в борт танк насмерть. Может, конечно, и не пулемет, но дыры были винтовочного калибра и было их слишком много для простого ПТР. Одни гусеницы целыми остались. Так что незачем остатки топлива на это железо тратить, время терять.

По ощущениям всего минут 15 а то и 10 прошло – и все, завелись-тронулись.

С громадным облегчением. Только с километр проехали – а Рахметов встал почему-то. Придерживая больной бок рукой, Махров высунулся из люка.

Богатыревский танк привлек общее внимание, народ там собрался. Старшина решил, что без него как без рук – и плюнуть некуда, с неохотой подошел. Пока шел, уже прикинул, что скорее всего осталось в группе теперь полтора танка, свою таратайку он за полноценный танк не держал, хоть и понавесил всеми правдами и неправдами аж четыре пулемета.

Танк Харуна был самым старым в роте и самым изношенным. Дышал на ладан давно, деталей к этим драндулетам, снятым с производства, выпускали в год по чайной ложке, потому то, что использовалось для ремонта, как правило, снималось в уже изрядно ношеном состоянии с других, менее везучих машин. Каннибализм какой-то механический, металлический тришкин кафтан.

— Коробка передач, тащ лейтенант? — подойдя сзади, вежливым громовым шепотом поинтересовался старшина у мрачного Богатырева.

Тот шарахнулся от рева в ухо, словно вспугнутый конь. Да и остальные поморщились и отодвинулись непроизвольно. Махров уменьшил громкость до приемлемых уровней. Ну, как ему казалось.

Полезли смотреть. Коробка переключения скоростей у этого танка перебиралась уже дважды, потому старшина грешил больше всего на нее. А оказалось – подшипники поплавились. Это отремонтировать и в батальоне было невозможно, так что тащить померший танк на буксире бесполезно. Еще и хуже выйдет – бензина в обрез, а для танков нужен не абы какой – а "грозненский", авиационный, с ним – проблемы, мало его.

— Стоп машина, как говорил известный поэт Пушкин – словно с трибуны трубя, сделал диагноз Махров. Богатырев поморщился, как от кислого – и потому, что все-таки танка было жаль, совсем безлошадному куда гаже и потому, что поймал себя на действительно глупой мысли – как бы громкоговорительного старшину немцы не услыхали!

Лейтенант Еськов, танкист

Конечно, Димка сам полазил, посмотрел с умным видом. Только с самого начала понимая, что это только для поддержания своего авторитета. Раз Махров сказал-то точно танку каюк. Старшина всегда выискивал даже самую малую возможность отремонтировать боевое железо, но не все можно починить. К сожалению. Тут к печальному командиру взвода обратилась санинструктор, ухитрившись сделать свой тон и жалобным и просящим и требовательным. И еще глазищами посмотрела эдак, что Димку в жар бросило.

Капитан очень плох, в себя не приходит, но все-таки жив и если его быстро доставить на операционный стол – вполне может выжить. А кроме него ранен и контужен не только пожилой обозник, а и старшина Махров тоже – явный перелом двух-трех ребер, если не хуже. И сейчас уже ночь, санинструктор напомнила, что немцев не пустили.

Был большой соблазн рвануть прям с места в карьер.

Но удержался.

Димка окинул взглядом свое воинство. Пешедралить далеко, значит придется опять инструкцию нарушать и везти людей десантом. Десять человек на ногах. Экипаж сломавшегося танка, пятеро пехотинцев, да санинструктор с опешевшим водителем кобылы. Прикинул – может стоит отослать танкистов с помершего Т-26 – заряжающего с мехводом. Спросил Богатырева. Тот молча хмыкнул, а экипаж в один голос попросил – не разбивать. Сработались уже.

— Хочешь БТ отправить в тыл, а нам подождать на случай если полезут? — спросил догадливый Харун.

— Ага. Не одобряешь?

— От руки струсившего счастье отскочит. А пока ждем – ребята поснимают что можно – усмехнулся обычно мрачноватый Богатырев.

Приказал ефрейтору троих на БТ усадить. Тот попытался спорить! С лейтенантом, дескать привыкли друг к другу! Но тут загорланил Махров, который как-то очень быстро все понял, наверное – ребра слишком разболелись.

— Тут два таксо! На одно все не влезут, так что не бутетенься, а то опять пешком пыль глотать будешь! Давай троих сюда, с шиком отвезем! Пока начальство не видит! Давай ногоходы, поспешай! Чего смотришь удручающе? Ты так быстро никогда в жизни не ездил! Давай быстро, не тяни время, капитан и так уже заждался! И ремнями себя присмыкните к чему железному, знаю я вас, удодов пешеходных, заснете и свалитесь – поминай как звали!

Тут один из пехотинцев взвизгнул и пустил матерную руладу, тряся в воздухе рукой.

— Смотреть надо, за что хватаешься! Об систему отвода отработанных газов обжечься – раз плюнуть! Горячая она! Все, сели? — орал шепотом Махров.

Круглоголовый ефрейтор остался сам и с ним – быстроглазый низкорослый пулеметчик.

БТ заурчал мотором и сразу исчез в темноте.

Погрустневший лейтенант Еськов тут же приказал быстро снимать с вставшего на вечный прикол танка все нужное, сливать бензин и так далее. Увы, подобное было уже привычным, техника, предельно изношенная еще до войны, ломалась на каждом шагу. Чинить было нечем, детали в войска не поступали давно, а заводы, перейдя на новые типы танков, к старичью, естественно, ничего не выпускали – на новые машины и то мощностей не хватало. У самого Еськова танк был почти такой же древней клячей, чего уж. Двигатель коптил и жрал масло так, что ясно было сразу – капремонт еще в прошлом году надо было делать.

Но какой сейчас капремонт!

Видел Димка в музее картину, как древние люди разделывают тушу волосатого слона. Что-то похожее произошло и на лесной дороге. Сняли с помершего танка все, что можно, торопясь и стараясь ничего полезного не оставить, потом запалили на днище промасленные тряпки и с мерзким настроением тронулись дальше. Все-таки без потерь не вышло. Немножко утешило то, что сзади, в покинутом месте, словно небо обвалилось – немцы по своему обычаю перепахали тяжелыми снарядами тот квадрат, где засекли сопротивление. И не пошли фрицы дальше, хотя должны были бы.

Поздно спохватились, что харчи увез сгоряча старшина, а жрать хотелось – как из пушки! Нашли в обеих танках немного сухарей и сахара – поделили честно, сидели хрустели воробьиной дозой.

Добросовестно дождался Еськов полного наступления ночи и только когда стало точно ясно, что дальше гитлеровцы не попрут, дал добро на отход. Пешие забрались на неудобную, покатую корму Т-26. Последним влез Богатырев с мешком, куда сам положил прицел от орудия и замок. На место заряжающего лейтенант садиться отказался, дескать, весь день сидел, хватит, а то одно седалище останется.

— Ну, поехали – сказал Еськов Лиховиду. И они действительно поехали. Те, кто столпились на броне танка, таращились в темноту и в них боролись всего два оставшихся чувства – страх и усталость. Страх, что уснут и свалятся спящими с брони танка, прямо под лязгающие гусеницы. А усталость навалилась сразу, как только поняли, что на сегодня – все. Пока – отвоевались.

Изношенный мотор тянул с подвываниями, словно жаловался, что устал тоже невыносимо. Головы у десанта мотались, в глаза словно насыпали песка. Даже чувство отчаянного голода давно притупилось и ушло куда-то, осталась одна усталость.

Была бы их воля, плюнули бы на все, спрыгнули б с брони и улеглись прямо на обочине, под ближайшим кустом. И никто бы не смог поднять на ноги, ни грозная команда лейтенанта, ни даже рев вражеских моторов, ни разрывы снарядов. Спали бы и спали, провалившись в тяжелое забытье, как в омут.

Не хотелось думать ни о чем, пережитый недавно страх перед смертью, азарт боя остались где-то на периферии сознания. Но спать нельзя. Надо доехать до места, там можно будет отдохнуть. Потом будут новые команды, но главное – не упасть сейчас – надо доехать к своим.

Они прибыли к своим и сразу получили приказ на выдвижение. Немцы нащупали слабое место в соседней дивизии, там люди запаниковали, побежали и теперь фронт опять прорван и трещит по швам. И единственное, что могло быстро среагировать – это танковые части, на них вся надежда оставалась.

Капитан Николаев, сапер

Голова была чугунной и кружилась в какой-то мути темной, тело не свое и еще подташнивало. С трудом припомнил какие-то куски из последнего дня. Сразу еще больше ослабел. Странное было ощущение – словно он плывет по морю, вроде как покачивало даже. И звук какой-то очень знакомый. Но уставший до предела организм, с трудом удерживая еле-еле тлеющий огонек жизни, не мог тратить скудные силы еще и на понимание всего окружающего. Не до того было. Даже разлепить глаза не получилось.

— А ведь я жив! — робко порадовался капитан и опять провалился в темную кружащуюся муть.

Сколько времени прошло, когда снова пришел в себя – ни за что бы не угадал. Лютая слабость. Только и беспокоит, что громкий голос рядом, даже знакомый чуточку. О чем говорят – понять не мог, слушал звуки без смысла, словно кошка домашняя. Не понимал – а слушал. И тихо радовался про себя – что все-таки – живой. Живой!

Рядом кто-то довольно громко и назидательно поучал кого-то.

— Сестричка мало того что дура, потому что баба. Она еще и умная, потому что понимает, что она дура, а значит действовать должна не думая, а по инструкции. Остановила первые попавшиеся части и затребовала транспорт для раненых. Все по инструкции и в полномочиях. И таким образом спихнула с себя проблему. На лейтенанта.

Теперь если у нее на руках сдохнет цельный капитан рабоче-крестьянской непобедимой и легендарной-то виновата в этом будет не безымянная медюшка, а конкретный лейтенант-танкист, не выделивший транспорт. Это если, конечно, медсестричка вообще уцелеет и кому-то в принципе будет дело до нее и какого-то там саперного капитана – но об этом она не думает, ибо дура, потому что баба, это нормально.

Говорящий с каким-то странным сипом перевел дух и продолжил:

— А далее – уже ломает лейта – как быть, что делать, как один чехол на десять танков натянуть? И пофиг – как ни натягивай, при нужде все одно останется виноват он, и эта сучка все на него свалила и не отвертишься.

— Чушь ты говоришь! Такого не могло быть. Да и капитан этот… — возразил кто-то другой, нудным бухгалтерским голосом.

— Ну, а капитан все спасает сам, разрулив. Теперь во всем виноват будет он – но он помрет, и все остальные отделаются легким испугом или дыркой в башке если немцы догонят – уверенно возразил громкий.

— Нелогично!

— Да все правильно и логично, я б на месте бабы тоже спихнул ответственность на кого угодно, ибо нефиг – уперся обладатель командного голоса.

— А я говорю – чушь несешь. Заливаешь, как дворник – каток! Вся брехня в том, что у лейтенанта нет "ТРАНСПОРТА", как ты тут дудишь! Танки – боевые, учебно-боевые, но никак не транспортные машины. Нюанс: для чужих. Для своих: если обстановка позволяет, то СВОИХ раненых повезем и на танках и то после боя – тем же дотошным голосом возразил второй собеседник.

— А вот с этим пусть потом трибунал разбирается. То, что у него нет транспорта – в РККА никак не является оправданием, почему он его не выделил. "Хоть роди!" – слыхал такое, а?

— Слыхал – уперся зануда – Но обсуждаются-то действия санинструктора?

— А ей вообще пофиг. Она прокукарекала – а дальше у лейтенанта хоть не рассветай.

И в тыл лейтенант едет, на фронт, на танках, на телегах или на боевых слонах – ей, санинструктору – глубоко поровну. "Я потребовала у встреченных танкистов, чтобы они выделили мне транспорт для раненых, но они отказали, заявив, что транспорта у них нет, и уехали" – так она примерно в особотделе по поводу гибели или пленения капитана РККА и написала бы есличо – уверенно припечатал громкий голос.

— Джанатанусра какая-то – безнадежно вздохнул тот, что занудный.

— Неприличными словами не выражаться! С чего началось-то, а? Началось с того что мол – чего девка дура решила остановить танкистов? — напористо напомнил знакомый вроде голос.

— Ну да… И слово мое приличное. Это я по-индусски сказал – завел свою шарманку второй спорщик.

— Все нормально решила! Со своей колокольни – ее терзания и метания лейтенанта абсолютно не пахают. Как и его приказ, выполнение оного и даже зависимость от выполнения своей собственной жизни и успеха требуемой эвакуации. Это дело десятое глупой девке неинтересное. Это проблемы лейтенанта, разрешенные капитаном, как старшим по званию. Кстати, фактически отменившим требования санитарки и подтвердившим данный лейтенанту приказ, разве что принял командование на себя формально – как по-печатному выдал громкий.

— Это можно поспорить, потому как не бывает такого.

— Да спорить можно как угодно. Факт в том, что санитарка требует доставить в тыл раненого и снимает с себя любую ответственность. А дальше лейтенант пусть думает. Может хоть ее вместе с раненым – танком переехать и написать в ОО что это были диверсанты. Но действия санинструктора вполне нормальны и логичны. Независимо от результата.

Николаев попытался открыть рот и попросить попить. Пересохло все внутри, словно мумией стал. Вяленая вобла в виде человека, по ощущениям судя. Изо всех сил попросил пить.

Не получилось, даже мычать не вышло. Хрип какой-то сквозь зубы. Но откуда-то между губ пропихнулось что-то круглое, твердое, холодное и – вода! Несколько глотков отняли все силы, опять провалился в тошную муть.

Сколько так провалялся в полузабытьи – а может и просто в забытьи – и сам сказать не смог бы. Воду исправно подавал кто-то хороший и впору было вспомнить сказку про то, как умершего водой волшебной поливали – и он воскресал. И впрямь – живая вода-то!

Потом удалось, наконец, открыть глаза!

— Произошло открытие века! Сначала правого, а потом – и левого века! — ехидно пронеслось в сознании, и опять про себя порадовался капитан – работают мозги! И память есть, вспомнилась старая затасканная шуточка! И глаза видят! И живой!

Тут же устал так, что моментально уснул, отметив про себя механически, что все увиденное – белое какое-то и вроде спинку кровати увидел. Но так это было утомительно – смотреть сразу двумя глазами, что тут же уснул. Именно – уснул, а не в бессознательную муть провалился.

— Ты гляди-ка, сапер в себя приходит! — говорил кто-то рядом.

— Надо же. Проиграл я этому горлопану папиросы – огорчился кто-то другой.

Потом разбудили. Теперь смотреть было проще, хотя снизу вверх – непривычно. Сугробы какие-то отвесные, а вверху – человеческие лица. Странно.

— Пациент Николаев, 28 лет, огнестрельное проникающее ранение грудной полости, травматический пневмоторакс, контузия средней степени – привычно тарабанил женский голос. И сапер опять уснул, потому что сразу слишком много впечатлений.

Когда снова проснулся, увидел рядом знакомое лицо, серый халат.

— Ну, что я говорил? — победно вострубило это существо.

— Не ори ты так, граммофон – недовольно и очень как-то привычно отозвался кто-то справа. А Николаев тихо порадовался – и уши слышат! Здорово как! И опять уснул от такого вороха впечатлений.

Дело у него пошло на поправку. По кусочкам складывая мозаику, по детальке воспринимая всякий раз, когда в себя приходил – узнал не очень быстро, что лежит в командирской палате пульмонологического отделения тылового госпиталя, что никто не ожидал, что полутруп начнет оживать (соседи по палате были прямые и резкие военкомы, лепили правду в матку), что в соседней палате – тот самый старшина Махров, который за ним и ухаживал и который, с одной стороны всех достал своими контуженными руладами, а с другой в госпитале его уважают – чинит все подряд, как заведенный, а потому ему прощают и картишки и добываемую где-то самогонку. И в командирской палате он частый гость, не гонят, хотя по чину и не вместно ему тут околачиваться.

Не пойми с чего, старшина сам радовался воскрешению, в общем-то, чужого совершенно человека, словно тот ему – родственник.

Приходил часто, точил лясы, сообщал всякие госпитальные новости, стараясь умерить грохот голоса, приносил лежачим больным то, что просили, но что медсестры носить запрещали. По общему мнению, немножко алкоголия и табакария лечению не вредило, это медики ерундят и умничают попусту.

Николаев не мог толком говорить, но слушал с удовольствием, радуясь тому, что вот – может слушать и видеть, а скоро, глядишь, и ходить начнет! Порадовало его, что группа, столь внезапно свалившаяся ему на голову – практически вся уцелела, промурыжив немцев до ночи. Тогда ситуация была – хоть волком вой и кошкой плачь! И самому умирать не хотелось и особенно – когда почувствовал себя отвечающим за жизни этих молокососов, которые – чего уж греха таить – ехали помирать глупо, быстро и жутко. И девчонку было тогда жалко до слез, так она старательно пыхтела, бинтуя его раны, мудря чего-то, шевеля губами и подкладывая зачем-то под бинт вощеную бумагу, так трогательно прижималась к раненому грудями – не по фигурке полными и тугими, когда заводила бинт за спину, что никак нельзя было допустить, чтоб она погибла. Сам-то ладно, помер бы, куда бы делся, за время на фронте к чужим смертям уже пообвык и прекрасно понимал, что своя тоже рядом ходит – а вот этих ребят под монастырь подвести – адски не хотелось.

Был тогда момент, когда понял, что, скорее всего – не выживет. Даже уже и смирился вроде. Безысходность от слабости наступила. А танкисты – встряхнули. И вот – все срослось!

— Посмотрел на меня, словно первенец невинный на царя Ирода и приказал вас на стол. А мне эти живодеры иглу здоровенную в спину засадили, дескать, кровь откачать. Вот такенный шприц, я от одного вида чуть не умер! — говорил тем временем самодовольный Махров. Старшина, привезя раненого в уже эвакуирующийся медсанбат, сумел убедить оказать помощь этому саперу, благодаря которому еще днем сюда не приперлись немецкие танки.

То ли и впрямь пафос помог или все же медицинская гуманность, а может и то, что все-таки командира привезли, и была возможность в несвернутой еще операционной ему ампутировать размозженную долю легкого и залатать дыры – сказать трудно. Факт, что помогли. И потом везли дальше, как положено.

Сам Махров, гордый своей героической победой над медиками, очень скоро свалился без сознания прямо у хирургической палатки, и оказалось, что поломанные ребра острыми отломками краев наделали дел и теперь они с капитаном – два сапога – пара, только одному достался пневмоторакс, а другому – гемоторакс. Так по этапам эвакуации и поехали, причем старшина взял под опеку бесчувственное тело. Черт его знает почему – это бы и сам старшина бы е смог объяснить. И теперь был рад, что капитан приходит в себя. И вдвойне – что многие, в том числе и медики, были абсолютно уверены, что этот пациент помрет, а вот – обломились, умники. Хотя, справедливости ради, надо уточнить, что заведомо безнадежных не эвакуировали, это запрещалось категорически, и раз повезли Николаева в тыл – значит совсем уж трупом не считали.

Вскоре они уже могли и беседовать, только капитан говорил тихим и слабым голосом, в Махров все же рокотал и погромыхивал. Старшина частично восстановил слух, но – увы – далеко не полностью.

— Окружающий мир я не слышал вообще, а в башке у меня сначала были некие булькающие, меняющие тон звуки, очень противные, потом толком вспомнить не мог, на что похоже, так-то ничего подобного не услышишь. Потом одновременно тонкий писк и шипение, это уже на пару-тройку часов, затем только шипение, где-то на сутки. На первых двух стадиях ходил, по собственным ощущениям каким-то очумелым. А еще тошнило и в глазах двоилось – не без хвастливых ноток рассказывал всем желающим свои ощущения старшина. Особенно радовался, когда другие контуженные подтверждали, что да, именно так и у них было!

И потому общение было непростым, с другой стороны в госпитале было тошно и от скуки, а тут хоть какое-то разнообразие. Особенно раненые и больные (а с пневмонией, как у Махрова, тут много было пациентов и, к сожалению помирали от нее частенько) включились в разговор, когда уже вполне оживший Николаев (он смог не то, что встать с кровати, а даже несколько шагов сделать на подгибающихся ногах, что палата встретила одобрением и радостью, как всегда радовалась тому, что кто-то из своих поправляется, словно чужое счастье могло и им помочь) заспорил с Махровым на тему потери танка. Капитан лежал мокрый от пота, ослабевший, но страшно довольный. Единственный мускул, которым он мог работать, был в тот момент язык, вот сапер его и пользовал.

— Танк просто так сжигать нельзя. Его надо было поставить типа в засаде – авось на него хоть пару снарядов потратят – все польза – в четыре приема заявил он Махрову.

— Это как? — удивился старшина.

— Жаль не сообразили вы измудрить ничего такого, чтоб он с пулеметов постреливал автономно. Ну, то есть, типа как примитивный гиеронов механизм из бочки с дыркой, котелка и веревок – можно вполне, конечно. Чтоб в течении нескольких часов с периодичностью в пять минут давал короткую очередь – размечтался сапер.

— Откуда у нас там бочка? Не было у меня такого в хозяйстве. И не дал бы дырявить. Да и не пойму я, что за механизм выходит. А и была бы какая худая бочка – отладить механизм времени не было – забарабанил Махров.

— Бойца можно было посадить, пусть даже и не в танк, а в окопчик, с веревкой к спуску – заметил майор с соседней койки. Историю про саперную поганку для немецких танков тут в отделении уже не по одному разу слыхали, так что были в курсе.

— Мы не японцы. А это – смертник – возразил тощий и дотошный летчик- старлей, лежавший у окна. Про него Николаев знал только, что зовут того Александром и что у него есть орден. А еще он очень любил спорить и всегда занудствовал до полного изнеможения противника. Потому частенько с ним соглашались сразу. Но не майор и не Махров.

— Почему это смертник? Вполне может выполнить боевую задачу и унести ноги – возразил одышливо майор.

— А все одно смертник. Не дадут ему ноги унести – как всегда уперся Александр.

— Можно танк замаскировать небрежно на обочине, наведя стволы пулеметов на дорогу. В башне к люку веревку присобачить, чтоб при открывании пулеметы стрелять начали сразу. По – любому, даже если разведка обнаружит танк и полезет смотреть – решат, что внутри кто-то есть. Будут мудохаться и "уничтожать". потеря времени и боеприпасов – предложил другой вариант сапер.

— Вот не факт. А факт, что могут спросить – с какого рожна бросил машину с вооружением. И здравствуйте, бабоньки! — ущучил его полет мысли майор.

— Это в смысле как? — вернулся из эмпиреев научной мысли на грешную землю Николаев.

— В прямом. Спросит уполномоченный ОсобОтдела бойца любого – что сделали с брошенным танком. А тот скажет, бабушкин внучек, что хрен его знает, стояли, копались, потом оставили и дальше поехали и возникает соблазн дела.

— Можно было бы и заминировать. На натяжение с верхнего люка. Открывают люк – и бабах в морду – прикинул капитан.

— Потянешь за веревочку – дверка и откроется – иронично прокомментировал летчик.

— Не, это вы тут мудрите зря. Сами же рассказывали – времени было мало. Сапер из игры выбыл, и этот горлопан тоже очумелый уже был. Некому там было минировать, получается. И спросят опять же – его минировали или как? Не знаю, мабуть нет. А может и да. Вот если подпалить, то любой самый тупой боец поймет и расскажет, что спалили танк. Не прикопаешься. Хотя мысли интересные, я запомнил – великодушно признал майор.

Спор, тем не менее, продолжился дальше, делать-то все равно ранбольным особо нечего, а тут – тема, можно мозги напрячь и языки почесать.

А Николаев этого и не услышал, потому как не вовремя опять уснул, очень сильно устав.

Обер-лейтенант Лефлер, танкист

Всю ночь артиллеристы методично обрабатывали рубеж вражеской обороны. На утро Макс получил подкрепления и выговор. Дальше все пошло как по маслу, и вскоре этот неприятный инцидент вроде бы и забылся. Все необходимые бумаги лейтенант отправил в штаб на следующий же день, и, поскольку темпы наступления продолжали оставаться высокими, хлопот хватало, то никто к нему больше не придирался. Макс даже смирился с оставленным этой неприятной историей пятном на своем послужном списке. Война становилась все напряженнее, и возможностей отличиться хватало. Гораздо хуже он сам, да и вся его рота, перенесли потерю ветеранов. Все же, это были настоящие, умелые солдаты, "золотой фонд Вермахта", как высказался на поминках своего непутевого отпрыска оберст-лейтенант Хашке. Но все проходит, прошло и это. Тем более, Восточный фронт учил солдат, пусть и гораздо жестче и резче, с ужасающей в своей беспощадности отбраковкой, но при этом и гораздо быстрее. Провоевавший месяц в России молодой солдат уже вполне мог дать фору только что прибывшему из Фатерлянда ветерану Польши и Франции. Тем более, что вскоре выяснилась такая неприятная вещь, что зачастую в этой дикой стране европейский опыт не работал.

Впрочем, это были временные трудности – все же старая закалка Вермахта давала себя знать. Немецкий солдат вынослив и неприхотлив, он быстро учится и приспосабливается, он всегда выполняет приказ, преодолевая любые трудности. А трудности вскоре обозначились. После взятия южной столицы русских (в этой варварской стране и столиц несколько, все не как у людей) уже маячил впереди и штурм Москвы, казалось, еще немного, и победа в кармане, поверженная страна сама упадет им в руки как спелый плод. Но прошла осень, и внезапно пришла зима. Вообще-то, до зимы должно было все кончиться. Так все говорили и в штабах, и в ротах. Но эти дикари упорствовали, хотя победа высшей расы была всем очевидна. Азиаты, попав в плен, сами охотно признавали великогерманскую мощь…. Но до тех пор, пока их не вынуждали к сдаче, дрались до последнего патрона. Какое-то животное упрямство. Цивилизованный человек, просвещенный европеец, именно тем и отличается от фанатичного безграмотного азиата – он понимает, когда не стыдно и даже почетно сдаться более сильному и умелому врагу. Это ведь как фехтование – врага не обязательно убивать, достаточно провести несколько уколов, или даже просто показать, что твое мастерство выше – и цивилизованный противник сам сложит оружие, признавая поражение, и отдавая свою жизнь на волю благородного победителя. Нет, тут не пахло благородным поединком. Тут шла какая-то азиатская драка, разбойничья, без правил, насмерть. Да еще и эти огромные расстояния, ужасный климат, и вот – зима.

Победы стали даваться все тяжелее, а вот потери стали переживаться все легче – к ним стали привыкать. Награды стали давать все скупее, и тем неожиданнее для Лефлера стало награждение серебряным нагрудным знаком "За танковую атаку" в начале ноября сорок первого года. Награда нашла героя, и лейтенант, читая текст приказа о награждении, с некоторым (впрочем, хорошо скрытым, конечно же) удивлением узнал, что в тот злополучный день, его передовой отряд предотвратил попадание в засаду основных сил, и сумел не только обнаружить врага, но и самостоятельно его уничтожить. Ценою потери всего двух танков с экипажами и отделения приданной пехоты и саперов, его отряд ликвидировал три засады русских, уничтожив около роты врагов и шесть средних танков, захватив так же один неисправный легкий танк. При этом героическими усилиями отряда был сохранен высокий темп наступления, и выполнены все поставленные вышестоящим командованием задачи.

Ознакомившись с текстом, Лефлер не стал возражать, тем более что… Да и, почему бы там не могло быть подбитых русских танков? В конце-то концов, им некогда было смотреть по сторонам – а в штабе лучше знают. Значит, нашли там эти средние танки. Тем более что потери врага в любом случае были огромны, так почему бы и нет? А что касается потерь его отряда… Ну, если танки парни из рембазы признали не уничтоженными, а поврежденными, и, может быть, даже и восстановили… или списали по износу-то разве это потери? Конечно, немного нечестно то, что тех парней, что умерли от ран в госпиталях, не считают за потери… но, в самом деле – разве они погибли в бою под его командованием? Нет, они умерли в госпитале. Значит, и тут все, в общем-то, правильно. Все-таки награждают его, лейтенанта Макса Лефлера, за умелое командование и выполнение задачи – и тут не к чему придраться. Да, определенно – так все и было.

Прикрепив на китель награду, лейтенант отправился в свою поредевшую роту, заодно выбив на складе трофейный полушубок и коробку средства от вшей. Лучше бы, конечно, вместо наград, прислали ему в роту танки вместо потерянных в боях. Но, выбирать не приходилось. Оставалось только надеяться, что еще немного, и древняя столица русских падет, и на этом война закончится. В конце концов, они все еще наступали, и противнику не удавалось их надолго задержать. Ничто не остановит славных солдат фюрера!

На следующий день, десятого ноября одна тысяча девятьсот сорок первого года, далеко на севере, в лесах и болотах за Волховом, началась Тихвинская Наступательная Операция – первое крупное наступление Красной Армии в этой войне.

Послесловие

1. Кольман в действующую армию не вернулся по инвалидности. После госпиталя служил в армии резерва, во время путча генералов погиб в Берлине при не до конца проясненных обстоятельствах – не то на той стороне, не то на другой. Документы армии резерва полностью сгорели в 1944 году, так что все осталось неясным.

Но точно известно, что не по приговору трибунала.

2. Леффлер войну пережил, хотя и с тремя ранениями. Как разумный человек, в 1944 году приложил все усилия, чтобы перевестись с беспросветного Восточного фронта на Западный, где благополучно попал в плен к американцам. В 1949 году после долгого следствия загремел под британский трибунал по обвинению в расстреле французских военнопленных – негров. Да, это было, Лефлер решил, что не стоит их брать в плен и охранять, тратя на это ресурсы и силы. Пленные-то из низшей расы. К сожалению, ни сам офицер, ни его начальство не озаботилось вовремя почистить документы, свидетельства были более чем достоверны. Что особенно досадно – самим же Лефлером и написанные.

К счастью про расстрелянных и задавленных танками Лефлера советских пленных к тому времени уже никто не вспоминал, начиналась холодная война. Это спасло не только мелкую сошку типа самого подсудимого, но и более солидные фигуры.

Пятого мая 1949 года английское правительство решило прекратить судебные дела гитлеровского фельдмаршала Рундштедта и генерал-полковника Штрауса – крупнейших палачей, проливших реки крови на оккупированных советских территориях. Таким же образом были признаны "невиновными в агрессии" фельдмаршал Лееб, Кюхлер, Вейсс и многие других, пожиже чинами и преступлениями.

Единственно, до кого руки дошли у британского правосудия – да и то с подачи немцев же – так это до несчастного фельдмаршала Манштейна, бедолага помимо убитых русских, до которых дела уже никому не было, был виновен в ликвидации нескольких сотен НЕМЕЦКИХ раненых, которых не получалось эвакуировать при прорыве из окружения, а русским оставлять не хотелось, слишком уж много, советская пропаганда была бы рада и шумиха помешала бы карьере.

Этого Манштейну западное общество прощать не собралось. На его счастье – все же простило, благо опасные документы пропали очень вовремя, а командир расстрельной команды эсэсовцев, которому отдавался напрямую приказ, уже был мертв.

Фон Левински отсидел всего три года – на свободе он был нужнее, готовилась новая война с СССР.

Лефлер и его боевой опыт тоже был востребован, вскоре он уже служил в бундесвере. Так же в это же время пошел вал мемуарной литературы, требовалось и изучить опыт и воодушевить новобранцев. Реабилитированный генерал Гальдер до того разошелся, что даже издал массовым тиражом брошюру "Гитлер-полководец". Разумеется, Лефлер не стал отставать от командования.

В 1956 году он написал книгу мемуаров "Броня и ледяной ад", которую в 2004 году переиздал "Центрполиграф" под названием "Герой в кошмарном ледяном аду восточного кровавого фронта", одобрительно встреченную известно какой общественностью. Она была недовольна только тем, что переводчик, как всегда, забыл перевести мили и фунты в километры и килограммы, ибо пользовался англоязычным изданием.

В книге особенно был выделен эпизод начала войны, где передовой отряд под командованием автора книги за один день практически без потерь проломил три оборонительных рубежа русских, прикрытых минными полями, и разгромил танковые засады большевиков, уничтожив роту советских танков, пехотную роту и больше сотни грузовиков и тракторов.

3. Рахметов сгорел в танке в 1942 году. Как относились к нему товарищи, показывает то, что его тело (точнее останки после выгорания танка) вытащили с нейтралки и похоронили честь по чести, в нормальной могиле, с теми почестями, которые можно было в прифронтовой полосе оказать – еловые лапы и салют. Многим в тот беспощадный год такое было недостижимо. Страшный был год, лютый, оставивший тысячи безвестных костяков на земле неприкрытыми.

4. Лиховид всю войну боялся сгореть вместе с танком, но благополучно демобилизовался, честно отвоевав от звонка до звонка и отделавшись только двумя ранами. Все-таки мехводы, сидя значительно ниже башнеров, могли выбирать куда ехать и прикрываться рельефом, что сам Лиховид не раз говорил новичкам. Благополучно работал после войны трактористом. В 1948 году сожжен вместе со своим трактором бандеровской сволочью.

5. Богатырев попал в число везучих людей, был пять раз ранен, но остался жив и даже не стал инвалидом. После войны вернулся к своей семье, которая вместе со всем его народом была депортирована в Среднюю Азию. Как человек рассудительный и умеющий считать и плюсы и минусы, Харун учел то, что выселенных в армию не брали и потому живых и здоровых мужчин в племени осталось куда больше, чем если б все они воевали. Потерянное имущество было очень жаль, но опять же Богатырев насмотрелся за время войны всякого и прекрасно понимал, что могло было быть куда хуже. Работал преподавателем и студенты его уважали. Свинину так и не полюбил. Мемуаров по скромности своей не оставил.

6. Левченко через год ухитрилась наступить на неизвестно кем поставленную мину-то ли румынскую, то ли советскую и ей раздробило стопу. На ее счастье, если можно так написать, в тот момент большого потока раненых не было и хирурги сделали все, что могли, проведя ювелирную костнопластическую ампутацию по Пирогову, убрав сразу размозженные ткани и соединив кости голени с пяточной костью, что позволило обходиться в дальнейшем без протеза. Хирурги получили, правда, выговор от начальства, за то, что совместили первичную обработку раны с пластической операцией, но к счастью, обошлось без осложнений. Выучилась после этого Левченко на медсестру и так и проработала в этой должности. А довоенную мечту о том, чтобы научиться красиво танцевать она выполнить не смогла. Хотя ей и пытались помочь коллеги, воодушевляя ее примерами совсем безногих Маресьева и Логуновой, про которых писали, что они и на протезах станцевали – а как отрезало. И культи своей стеснялась до конца дней, отчего всегда носила длинные юбки.

Несмотря на хромоту, вышла замуж, родила детей.

Умерла, когда дождалась правнуков.

7. Махров, провалявшись два месяца в госпитале, снова прибыл на фронт, в другую часть и стал командиром нового танка Т-34, который, впрочем, сгорел с половиной экипажа через неделю. Бои были свирепые, гитлеровцы перли на Москву любой ценой, бравый старшина ухитрился попасть в окружение, что сильно попортило ему анкету в будущем, потому как вышел он сам по себе, да в придачу вместо записанного за ним нагана с немецким карабином. Воевал в пехоте, за неимением танков, Опять был в окружении, вышел с остатками полка – числом 56 человек, но со знаменем, потом снова получил сильно битый БТ-5, на котором ухитрился провоевать аж целый месяц, всем на удивление. Чинить шарманку приходилось чуть ли не каждый день, и тут впервые бравый старшина ходил зачуханный, словно колхозный неопытный механизатор, упавший по неосторожности в лужу с отработкой. Дважды – сначала лицом и спиной потом. Мыться было некогда, отчего чистоплюй Махров физически страдал.

Умудрился попасть на острие немецкой операции "Тайфун", потерял и этот танк, а его, раненого, как на грех, опять в грудь, вытащили "за уши и шиворот" из пробитой башни бойцы. Одна радость – все это время старшина гадил противнику вдохновенно и с азартом, активно внедряя в косные танкистские ряды понимание того, что при отступлении мины ставить на дорогу – первеющее дело! Ну и бортовым оружием пользовались от души. Без ложной скромности за собой Махров числил как минимум два немецких танка, пару пушек и пяток пулеметов. Какие потери понесли немцы от минной самодеятельности старшины – осталось тайной. Как бы то ни было, а саперные навыки из-за настырного Тамбурина, как прозвали в батальоне громкоговорящего старшину, получили многие.

В действующую армию покалеченный танкист уже не вернулся, а работал потом в военприемке на танкоремонтном заводе. Такое уж ему выпало счастье, что чинили на этом предприятии в основном иноземную технику – сначала трофейную, немецкую, чешскую, французскую и прочую, зоопарк у немцев был тот еще, потом – и ленд-лизовскую.

На заводе старшину прозвали Рупором и отношение к нему было двоякое. Как военприемщик отремонтированной техники он был откровенным кровопийцем и придирался ко всему. Характер у старшины после контузии кардинально испортился, он стал вспыльчивым, заводился с полоборота и рубил правду в глаза, не разбирая особенно, кто тут перед ним стоит.

С другой стороны врожденная способность в понимании техники здорово помогала разбираться с чужими механизмами, что было очень нужно – из трофеев лепили вполне себе боевые подразделения и чем больше техники выпускал завод, тем лучше было воюющим на фронте людям. Родным тех же заводчан. И Махров в меру своих сил помогал в ремонте, отчего ему были искренне благодарны. За время войны он успел получить два десятка грамот за рационализаторские предложения, чем втайне гордился. Имел и некоторые неприятности, потому как возражал против принятой практики – завод в отчетах каждый отремонтированный танк, самоходку или бронетранспортер именовал "выпущенными" и вроде как получалось, что на предприятии с нуля создают "шкоды", "ганомаги", "штуги" и "валлентайны" с "матильдами", что, по мнению дотошного и точного Махрова было ересью. За это старшина несколько раз получил болезненные щелчки по самолюбию, так как его незамедлительно ставили на место. Потом уже Махров узнал, что мог вполне загреметь в места не столь отдаленные, так как за его эти словеса писали недоброжелатели и доносы. Но – не срослось. Слишком хорош в работе, да и с первым отделом был в дружеских отношениях, постоянно помогая в ремонте и им. Имелся у чекистов на заводе шарабан – четырехколесный доходяга с газогенератором.

Умер старшина запаса через неделю после того, как увидел в телевизоре спуск флага СССР в Москве. А так – крепкий был старикан. Бодрый и шумный.

8. Еськов прославился бесшабашной храбростью и удачливостью, дошел до командира танковой бригады, после войны служил еще долго. Даже Хрущевские реформы на нем не сказались. Жучил он своих подчиненных суровейшим образом, отчего многие недовольно пищали. Правда, прошедшие его суровую школу потом в любой сложной ситуации чувствовали себя на коне.

На пенсии хотел написать мемуары, но, покорячившись, решил, что у него не выйдет. Тем более при воспоминаниях о многом болело сердце.

А кроме того молодой Еськов был довольно разгильдяистым человеком и свои победы не так, чтоб уж очень тщательно считал и документировал. Главное было – победить, а уж кто сколько и чего набил… При писании мемуаров это сказалось самым печальным образом. Как человек с совестью, он не мог валять разухабисто по-главпуровски про десятки поломанных голыми руками "Тигров", а с другой стороны получалось как-то несуразно.

И вообще – не гладко все как-то выходило. Как это описать без урона чести, когда в небольшом польском городишке ему страшно не захотелось выезжать из-за угла дома. Просто потому – что да, страшно стало. Да, струсил. И потом вздрогнул от неожиданности и вскрикнул, когда перед стволом его пушки серой стеной встал бортом выкатившийся с той стороны угла немецкий танк. И выстрел сделал на автомате, не прицеливаясь практически, от испуга, если уж честно. А то, что попал "четверке" прямо в бортовой люк на башне и убил и танк и экипаж одним выстрелом, с чем его потом поздравляли сослуживцы – так неловко было слушать, хоть фасон и держал. Просто потому, что помнил свой страх, не давший выскочить из-за угла. Под выстрел немцу, как оказалось. И тут уже пахло нехорошей мистикой, которая для офицера и коммуниста никак не годилась. А учитывая, что так называемая интуиция не раз его спасала – мистикой начинало просто вонять, что никак не допустимо в серьезных мемуарах.

Да и вообще война была таким хаотичным делом, что точное счетоводство совершенно не получалось. Вот только описал свою образцовую засаду, где с дистанции в полкилометра красиво в борта, как на полигоне, хоть в учебнике описывай, раздолбал три шедших гуськом здоровенных бронированных агрегата с мощными пушками и снесенными назад боевыми рубками. Тогда в рапорте указал, что это были "Фердинанды" и так все и прошло. А тут вдруг выяснилось, что не могли это были быть "Фердинанды", не было там этих самоходок, да и вообще мало их выпустили. И, поди пойми, что там потом ярко горело в вечернем снегопаде-то ли "Хуммели", то ли "Насхорны", то ли "Веспе" какие. Задача-то была – угробить любой немецкий агрегат. Увидел – сожги! А у немцев, как на грех, чего только не было и все с мудреными названиями. Но некоторые даже и названия не имели, умели и любили немцы всякую самодеятельную технику ляпать из того, что под рукой оказалось.

Еще на Т-26 Димка Еськов подловил и расстрелял прямой наводкой нелепый агрегат – противотанковая 37-мм пушечка была просто сверху примотана проволокой к маленькому бронированному тягачу, который молодой лейтенант в глаза не видал раньше, да и Богатырев, уж на что хорошо изучал рисунки вражеской бронетехники – тоже. Запомнился тот тягач смешными бронированными колпаками-полусферами, которые закрывали торчащие из брони головы водителя и старшего машины. Дикая чушь – тело в броне спрятано, а башку прикрывает откидывающийся колпак! И названия эта конструкция никакого не имела, а между тем крови танкистам нашим подобные самоделки пустили много. Потом узнал, что называется этот странный тягач "Женилетт", французского производства. Было время поинтересоваться, когда раздавили заблудившуюся батарею немецких противотанковых орудий на мехтяге, которая была как раз из этих самых "Женилеттов". Тогда и прочитали.

Как описывать бой с этими самыми дурацкими конструкциями, если их ни в книжках, ни в кино нет, только здоровенные "Тигры"? Ну, несерьезно, читатели не поймут, скажут в маразм старикан впал, фантазер. Или того хуже – дескать, клопов каких-то давил несуразных, вместо того, чтоб "Тигры" жечь, как порядочному. Хотя капитана Трофимова с его экипажем сожгла именно такая хреновина, только на ней пушка 37-мм была приделана не проволокой, а по-настоящему, заводским манером и была потому без колес и станин. Последний раз "Женилетт" увидел Еськов зимой 1942 года, потом не попадались. Да и 37-мм пушечки, столь страшные в начале войны, пропали к середине словно их и не было вовсе. И наглые мотоциклисты куда-то подевались. После Сталинграда не встречались эти хамы больше, к величайшему облегчению. Равно, как и "Штуки" – лаптежники, задолбавшие в первый год не только воем сирен, но и чертовски точными бомбежками.

Так и не заладилось дело с мемуарами. Помер ветеран уже после наступления XXI века. Для него пришло чужое время, непонятное, нехорошее и злое.

9. Николаев толком не оправился от ранения, к которому быстро прицепилось воспаление легких. Чудом остался в живых, обычно с таким "букетом моей бабушки" как изящно выражалась лечащая доктор, не выживали. Капитану же повезло. Правда, после всего пережитого он был ветром качаем и слаб, как вегетарианская кошка – тоже из меткого лексикона докторши, определения.

В действующую армию такую "тень отца Гамлета" забраковали, нашлось местечко в саперном училище, на худой паек тылового норматива. И тут Николаеву опять же повезло – город, в котором училище работало, аккурат был тем местом, где проживала его семья. То ли просто фортуна, то ли кадровики, глянув на бледную немочь, одышливую и тяжело опирающуюся на палку – снизошли, то ли и впрямь там были вакансии, и закрыть их было надо, а на голодный тыловой паек желающих не нашлось.

В домашних условиях, при героических усилиях жены, сапер поправился, хотя прежним уже не стал. И занятия еще долго вел сидя – стоять больше 10 минут для него было серьезной физической работой. В обучение стриженых мальчишек вкладывал душу и самой большой своей наградой считал несколько коротких, деловитых писем-треугольников, где ученики, не привыкшие к письменному труду, коряво, но старательно благодарили за вколоченную науку.

Умер Николаев рано. И довольно странно – от счастья. Отметили очень тепло на работе его 50-летний юбилей, да еще и внук родился. И Николаев просто не проснулся утром. Лежал уже мертвый с улыбкой, напугав проснувшуюся рядом жену до истерики. Увы, эмоции одинаково бьют по организму, что положительные, что отрицательные – не важно.

Хотя, на мой взгляд – лучше помереть от счастья, чем от горя.

10. Прочие участники событий – поскольку фамилии их неизвестны, то и нет возможности отследить их дальнейшую судьбу. Правда, попалось раз Николаеву в газете короткое сообщение про то, что прорывавшиеся из окружения в самом конце войны разгромленные части противника напоролись на мирный медсанбат и атаковали его, чтобы выместить на беззащитных горечь разгрома.

И медики внезапным огнем уничтожили два танка(!!!), бронетранспортер(!!!) и до двух взводов пехоты(!!!), а уцелевших недобитков забрали в плен подоспевшие бравые танкисты. Сначала мудрый Николаев усмехнулся очередной нелепой писанине безграмотных журналистов, потом вспомнил, что Махров в бесконечных своих рассказах вскользь упомянул про то, что кривомордый кадровик медсанбата всерьез опросил его про прибывших с БТ-2 пехотинцев.

Чем-то они понравились кадровику и тот, страшно шепелявя и присвистывая из-за покалеченных челюстей, очень быстро, но подробно и толково узнал – что за люди, почему у них танковый пулемет и – главное – может ли старшина их порекомендовать в санитары этого медсанбата? Как понял Николаев – кадровик сколачивал из санитаров боеспособную группу, что было вполне разумно с точки зрения бывшего сапера. Так что может быть и не совсем идиотской была эта заметка про мирный медсанбат, лихо разгромивший атаку хамов-окруженцев, а если так, то и след тех пехотинцев, что ехали вместе с ним, деликатно стараясь не наступать на лежащего капитана – отыскался.

Примечание:

"Основано на реальных событиях.

Часть эпизодов в биографиях персонажей взята из биографий реальных людей" (с)

А если честно-то вообще-то не такая у меня фантазия, чтобы так ловко придумать столько всякого. Мне просто повезло в свое время общаться с очень интересными и толковыми людьми (и сейчас везет). Потому – на самом деле тут все реально было, только синтезировано для удобства из ряда эпизодов в одно целое, которое, к слову, тоже имело место, но там, скажем, не было Еськова и Богатырева, а участники носили иные фамилии. Другое дело, что фамилии наших банально взяты из списка Героев Советского Союза, а немецкие – из списков СС, охранников и охранниц немецких концлагерей. И да, многое из написанного тут я могу и фотографиями того времени подтвердить. Постараюсь это сделать своей традицией, начав еще в "Лёхе".

Content

Берг Dок Николай Нахальное минирование

Нахальное минирование