Каттнер Генри

Мелкие детали

Решив наконец, что оторвался от погони, он направился к киоску с газетами. Его интересовала дата. Он не знал, сколько времени провел в Замке Иф, ибо уже в конце первого года стало ясно, что считать дни не имеет смысла.

Бегство было попросту невозможно. Правда, Эдмон Дантес все-таки бежал из настоящего Замка Иф, но здесь этот номер не прошел бы. Когда "гости" этого единственного в своем роде пансионата умирали, где-то в подземельях проходила быстрая кремация.

Это была одна из немногих крох информации, которые ему удалось собрать за время заточения. За все это время он ни разу не покидал одиночной, почти роскошно обставленной комнаты без окон и совершенно уж роскошной сиамской кошки Шан, которая скрашивала его одиночество. С болью расстался он с Шан, но она привязывалась к предметам, а не людям, и для нее эта комната не была тюрьмой. Чудо, сделавшее возможным его бегство, было не из тех, что продолжаются бесконечно. Он использовал подвернувшийся случай и выбрался на свободу, когда еще не стихли раскаты взрыва где-то внизу.

Он не знал, что это было, но возможности тамошних охранников были почти сверхъестественными.

Он выбрался в мешке, брошенном вместе с несколькими другими на платформу лифта, а потом попытался сориентироваться, положившись — временно — на осязание и слух. Узнал он немного, но предположил, что мешками занимаются автоматы.

Во всяком случае геликоптер управлялся именно автоматом — это он обнаружил, выбравшись из мешка и пережив несколько напряженных минут, пока не разобрался в управлении. В 1945 году геликоптеры были невероятно сложными машинами, и он никак не мог избавиться от склонности к ненужному усложнению своей задачи.

Перед самой посадкой пульт буквально взорвался огнями и криками. Охранники, годами державшие его в Замке Иф, уже бросились в погоню. Вот и хорошо. Он был в превосходной физической форме. Здоровое тело и психику позволили ему сохранить специальное облучение в процедуры. Источником образования и развлечения был телевизор, а кроме того, книги.

Однако он никогда не видел и не читал ничего, что появилось бы после июля 1945 года. Может, именно потому беспокойство не въелось в его мозг и нервную систему. Разумеется, он понимал, что мир идет вперед, но не видел этого движения. И это помогало.

Геликоптер приземлился на вспаханном поле. Была ночь, но светила полная луна. По контурам, рисовавшимся на фоне слабого зарева, он сделал вывод, что до города недалеко. Геликоптер поднялся в воздух и улетел. У него не было позиционных огней, и он быстро исчез вверху, должно быть, поднялся в стратосферу.

Мужчина несколько раз глубоко вздохнул и тут почувствовал на себе взгляд, которого не было. Мурашки пробежали по его телу, и он вспомнил, что его преследуют.

Вокруг все было иначе, но не слишком. По улицам ходили люди, и покрой их одежды изменился мало. Сам он носил копию того самого костюма, который был на нем в 1945 году, в тот июльский день, когда за ним пришли. Начальники сидели снаружи и ждали, пока их подчиненные… брали… Теннинга.

— Я — Дейв Теннинг, — подумал он и испытал легкое потрясение от этой мысли. Он отвык думать о себе подобным образом. Спокойное, непоколебимое осознание личности с течением лет постепенно пропадало. Подобно ребенку, он перестал сознавать собственное "я". В этом просто не было никакой необходимости.

— Я — Дейв Теннинг, но существует еще и другой Дейв Теннинг. — Именно здесь кончалась действительность и начинался страх. До сих пор до него как-то не доходило, что снаружи ходит по свету его alter ego. Все потому, что внешний мир очень скоро практически перестал для него существовать, а населяющие его люди, даже те, которых он хорошо знал, стали менее реальны, чем чувственное равнодушие сиамской кошки Шан.

Одежда его не бросалась в глаза, и никто не смотрел ему вслед. Разумеется, у него не было денег, но эту проблему можно было решить. Парни из "Стара" накинутся на него. Однако следовало быть осторожным, чтобы не наткнуться на псевдо-Дейва Теннинга, пока он не подготовится к этому. Возможно, понадобится пистолет. Этих двойников можно было убить, а еще — они всегда умирали вместе со своим оригиналом.

Именно потому оригиналам сохраняли жизнь и поддерживали их в хорошей физической и психической форме. Существовала какая-то важная психическая связь, динамизм жизненной силы Оригинала, индуктивно связанного со своим двойником. Он много размышлял на эту тему, и пока все сходилось.

Все-таки он чувствовал себя как-то странно, ибо это был уже не его мир. Ему все казалось, что проходящие мимо мужчины и женщины вот-вот остановятся, приглядятся и тогда прозвучит окрик. Какой, он не представлял, но понимал, что стал чужаком. А в 1945 году он был здесь своим.

Знал он и за что его посадили. Фельетонист городской газеты слишком много знал. Им требовались свои люди — двойники — на ключевых постах. Несомненно, их было много. 1945 год стал переломным. Это был один из немногих случаев, когда открывали ящик Пандоры, когда слишком многое становилось доступным любопытной цивилизации.

Немцы уже стояли на коленях, Япония угасала, и на послевоенный мир тенью ложился страх. Не потому, что так много требовалось сделать, а потому что открывалось слишком много путей для дальнейшего развития. Это был не ящик Пандоры, это была удочка счастья.

Гораздо труднее технических были общественные проблемы, ибо отношения между людьми не изменились: ведь люди меняются не так быстро, как творения их рук. Можно запланировать цыпленка в горшочке для каждого, но конверсия целой общественной системы — совершенно иное дело.

Непохоже было, чтобы многое изменилось.

Он даже узнавал некоторые места. Появились новые здания, хотя и немного; машины имели другую форму: они лишились обтекаемых линий и стали приятнее для глаз. Вдоль тротуаров двигались автобусы без водителей, они то и дело останавливались. Уличные фонари светили как-то странно, в витринах магазинов были выставлены одежда, спортивные товары, алкоголь, игрушки, но ничего принципиально нового.

Однако из-за этих мелких деталей Теннинг чувствовал себя чужим. Он не был здесь дома. При этом он знал, что где-то существует другой Дейв Теннинг, вытеснивший его, и это сознание отчасти стирало ощущение собственного "я".

На мгновение его охватило совершенно абсурдное ощущение вины, словно, убегая из Замка Иф, он помешал правильной реализации плана. "Ты чужой, — говорили люди, проходившие мимо и не удостаивающие его даже взгляда. — Ты — чужой".

"И вовсе нет, — возражал он. — Я жил в этом городе восемь лет, и люди читали в газете мою колонку. Что с того, что я не писал как Уинчелл, Пил или Дэн Уолкер? Я никогда не стремился ни к чему большему, чем место второразрядного фельетониста. Меня читали за завтраком, за кофе, и люди веселились при виде грязи, которую я разгребал.

Я Дейв Теннинг. Много лет, а может, столетий я просидел в небольшой уютной тюрьме с божественной библиотекой и кошкой по имени Шан. Не знаю, куда я теперь иду, но мне нужны какие-нибудь зацепки. Например, дата".

В киоске лежали нормальные газеты, а еще — небольшие толстые кружки из пластика или лакированного картона. Теннинг остановился, чтобы посмотреть. Вот и дата…

Децем фиш 7. Ну и что с того?

— Газету, сэр? — спросил киоскер. — Бумажную или рото?

— Скажите, что у нас сегодня? — пробормотал Теннинг.

— Децем.

Он хотел задать еще один вопрос, но передумал; просто повернулся и ушел, ломая голову над тем, что может означать эта семерка. Седьмой год? Наверняка не от Рождества Христова. Тогда от чего же?

В таких вот мелочах будет труднее всего разобраться. Люди не меняются, а просто стареют, зато моды, приборы и всякие бытовые мелочи меняются быстро и порой до неузнаваемости. А он все еще не знал, какой сейчас год.

Ну и черт с ним. Он стоял на Гарднер-стрит и по крайней мере знал, как дойти до здания "Стара". Теннинг прыгнул в один из автоматических автобусов, когда тот остановился. Ему захотелось закурить. Впервые со времени бегства у него выдалась свободная минута, но нервы его не отдыхали.

Никто из пассажиров автобуса не курил. Он вспомнил, что до сих пор не видел ни одного курящего.

Здание "Стара" стояло на прежнем месте, большое, старое и, что самое удивительное, темное. С крыши исчезла неоновая надпись. Теннинг поднялся по ступеням и постучал в дверь. Она была закрыта, и он несколько минут нерешительно топтался перед ней.

Сейчас он по-настоящему боялся. Преследуемый лис прячется под землю, но если он застанет свою нору заваленной, его дело плохо. Теннинг автоматически начал рыться в карманах. Все были пусты.

Крепко сложенный мужчина, шагавший по улице, остановился и поднял голову, чтобы взглянуть на него. Под нависшими бровями сверкнули глаза.

— Это здание закрывается в тилте, — сообщил он Теннингу.

Тот оглянулся на закрытую дверь.

— Во сколько?

— В тилте.

— В самом деле?

— Это государственное учреждение, — сказал мужчина, пожимая плечами, — и открыто только в рабочее время. Нечего колотить в дверь. Во всяком случае не в фент утра.

Теннинг спустился по лестнице.

— Я думал, это здание "Стара".

— Нет, — сообщил ему уверенный, спокойный голос. — Уже нет. Но мы ждали тебя здесь.

Натянутые нервы Теннинга не выдержали. Он ударил мужчину в челюсть, затем дополнил первый удар еще несколькими. Он колотил наугад, охваченный паникой. Только громкие крики заставили его понять, что его противник лежит на земле, а к нему бегут какие-то люди.

Он знал здесь каждую улицу и переулок, поэтому легко ушел от них. Это несколько утешило его. Преследователи были обычными прохожими. Будь это люди из Замка Иф, оторваться от них было бы куда труднее.

Итак, они шли по его следам. Отлично. Он мечтал о пистолете, мечтал о большой палке, утыканной шипами, или о ядовитом газе, мечтал о бомбах и огнеметах. Но больше всего он мечтал об укрытии.

Полагаться на знание города было опасно. Имелись отличия в деталях и это могло подвести его. Его могла погубить излишняя уверенность в себе. Например, переулок, по которому он шел, выглядел совершенно как знакомая ему Поплар Уэй, но тротуар вполне мог вдруг взлететь вверх, унося его вместе с собой обратно в Иф.

Дойдя до Трущоб, он не заметил, чтобы они сильно изменились. Зато изменились люди. Он не знал никого из них. Возможно, в новой общественной системе на дно скатились совсем другие люди. Но сильно ли изменилась общественная система?

Наткнувшись на пивную в сквере, он вошел за барьер, обращая внимание на детали. Клиенты расплачивались за напитки какими-то жетонами. У столика, что стоял под деревцем в кадке, сидела одинокая девушка, в руке у нее был высокий бокал.

Они переглянулись. При виде приближающегося официанта Теннинг поспешно встал и вошел в телефонную будку. В ней обнаружилось несколько устройств неизвестного назначения, но телефонной книги не было. Выйдя из будки, он остановился, не зная, что делать дальше.

Наконец, он подошел к девушке. Она тоже производила впечатление потерянной.

— Простите, — начал Теннинг, — можно подсесть к вам?

— Ничего… не сходится, — пробормотала она. — Никак не могу понять. Ты не тот человек, черт побери.

Она была изрядно пьяна, но держалась хорошо и красота ее от этого не страдала.

— Садись, — буркнула она наконец. — Тоже потерялся?

— Да. Потерялся и сломался. Мне нужно пять центов, чтобы позвонить.

Голубые глаза девушки расширились, и она неприятно рассмеялась. Потом подозвала официанта.

— Два виски.

Теннинг ждал. Напиток был неплох на вкус, но чего-то в нем не хватало.

— В чем дело? — спросил он. — Спасибо за выпивку, но вообще-то я хотел…

— Ты не можешь дозвониться в такие давние времена, — сказала она, и у Теннинга мурашки побежали по спине. Он стиснул стакан.

— Что вы хотите сказать? — осторожно спросил он.

— У меня тоже ничего не вышло. Я родилась не в то время. Некоторые люди просто не могут приспособиться. Мы с тобой из их числа. Меня зовут Мэри. А тебя?

— Дейв, — представился он, ожидая ее реакции, но не дождался никакой.

Значит, она не знала. Да и откуда бы ей знать? Не мог же весь мир следить за ним. Не весь мир был связан с Замком Иф. Кот, крадущийся по кирпичному полу, не был в телепатическом контакте с Шан и не передавал ей, где находится беглый узник.

— Почему ты не можешь позвонить? — спросил он.

— Не стоит устанавливать телефоны для людей вроде нас. Мы вымрем, Дейв. Мы не можем размножаться. Нас оставили в покое только потому, что мы не становимся на их пути. Но как только зацепился — конец. Остается только напиваться и думать об Энди. Ты знал Эйди?

— Кого?..

Она рассмеялась.

— Он умер, а я нет. Или наоборот. Я никогда тебя здесь не видела.

— Меня не было… в городе. Довольно долго.

— Я бы никогда не решилась уехать.

— Телефон…

— Ты знаешь, как они теперь действуют? — спросила она. — И как их теперь называют?

Теннинг смотрел на часы, висящие высоко на стене, и не понимал цифр на циферблате. Собственно, это были не цифры, их заменили какими-то странными знаками.

— Села плюс, — сказала Мэри, — значит, у нас масса еще времени. Энди не придет. Я уже говорила тебе, что он умер.

Мелкие детали очень важны. Они создали собственные даты, собственные названия часов. Зачем? Возможно, чтобы посеять в людях чувство неуверенности. А может, потому, что определение времени было своего рода общим знаменателем и, подставляя другой, людей постепенно направляли на иной путь развития.

Внезапные большие перемены просто нереальны. Города, полные небоскребов, не вырастают за одну ночь, космические корабли не полетят ни с того ни с сего к другим планетам. И все потому, что люди изменяются медленнее, чем предметы. После возрождения приходят хаос и революция. Если у людей достаточно сил.

Тогда, в 1945 году, сил было с избытком.

Возникали сотни планов строительства нового мира, и у каждого были свои сторонники, зачастую фанатичные.

Тогда выбрали Гардинга, потому что он обещал нормальность. Люди устали после войны и хотели вновь заползти в лоно 1912 года. Они не желали новых экспериментов, которые могли бы еще более усложнить жизнь.

Еще перед поражением Японии дорога в будущее была четко очерчена — сотни планов и сотни фанатиков. И мощное оружие. Выбор какого-то одного плана повлек бы за собой сопротивление и смертельную опасность для цивилизации, потому что к 1945 году развитие науки и техники позволило изобрести оружие слишком большой разрушительной силы, чтобы его осмелился употребить кто-либо, кроме фанатиков.

Все сходились на одном — на платформе Гардинга. Довоенная безопасность, добрый старый образ жизни. Пропаганда в этом направлении была очень легкой — люди жаждали отдыха.

Вот они и отдыхали, а Утопия все не наступала. Однако появлялись определенные изменения.

Плавные линии не были обязательны для наземных машин, и от них отказались.

Спиртные опьяняли, однако не вызывали отравления.

Децем фиш 7.

Села плюс.

Но официально — никаких перемен. Люди были довольны и чувствовали себя в безопасности, обретя, как казалось, старый, проверенный образ жизни. Кроме того, возможно, они бессознательно приспосабливались, и теперь им казалось естественным, что сегодня децем фиш 7.

Горстка же неприспособившихся, которые не могли принять психофоны…

Дейв был репортером и по профессиональной привычке разговорил Мэри. Для этого пришлось немного выпить и при этом так направлять разговор, чтобы не коснуться Энди, который умер, но много чего делал во времена, когда еще использовались телефоны.

— Люди теперь другие, — сказала Мэри. — Это так, словно… не знаю даже, как сказать. Чего-то они добиваются, но я не знаю, чего. Помню когда-то в школе всем очень хотелось выиграть у команды Тех Хай. Мне это было безразлично, но всем другим — нет. Началось что-то вроде массовой истерии. Где-то глубоко в себе все работали на эту победу, а я никак не могла этого понять. Ну и что, если не выиграем? Что тогда?

— Ты — антиобщественный тип, — заметил Теннинг.

— Теперь тоже что-то висит в воздухе. Все опять работают для победы над Тех Хай. Вот только не я и не… — Она махнула рукой. — Людей вроде нас это даже не волнует.

— Когда-то я работал в редакции "Стара", — сказал он. — Теперь они переехали, правда?

— Конечно, как и все газеты. Их где-то издают, только никто не знает, где.

— А ты… читала "Стар"?

— Я не хочу ничего читать.

— Я имел в виду этого фельетониста… Теннинга.

Она пожала плечами.

— Я знаю, о ком ты говоришь. Он теперь не работает в "Старе". Перешел на местную радиостанцию.

— Это… радио…

— Уже нет. Теннинг сейчас популярен, Дейв. Все его слушают.

— О чем он говорит?

— Сплетни. Политика. Люди это слушают…

"Итак, люди слушают этого чертового двойника, а он формирует общественное мнение. Формирует так, как того хотят важные персоны. Именно поэтому меня схватили в тысяча девятьсот сорок пятом. Я не занимал тогда высокого положения, но меня слушали. Я пользовался популярностью. Посадить на ключевые места нужных людей, которые будут проводить их план…

Дублеры, двойники на определенных местах. Безболезненная психологическая процедура, политая лакрицей пропаганда. И мир покатился вперед, оставляя позади настоящего Дейва Теннинга — огромный шар, толкаемый тысячами двойников, менял курс и набирал скорость.

Ну ладно, может, сам план и был хорош, но Дейв Теннинг слишком долго был узником".

— У меня есть друзья… точнее, были, — сказал он. — Мэри, как мне связаться с человеком по имени Пелхэм?

— Не знаю.

— Ройс Пелхэм. Он издавал "Стар".

— Закажи еще выпить.

— Это очень важно.

Она встала.

— Хорошо, Дейв, я устрою это.

И она вошла в кабину психофона. Теннинг сидел и ждал.

Ночь была теплой, стакан, охлаждаемый по принципу индукции, приятен на ощупь. Пивная в трущобах, вонючая и не очень чистая, с засыхающими деревцами в кадках, казалось, растворяется в лунном сиянии.

"Добро пожаловать домой, Дейв Теннинг. Добро пожаловать снова в число живых. Нет духового оркестра, но и что с того? Духовой оркестр играет Дейву Теннингу Второму. Псевдочеловеку, творящему добро". Откуда-то доносились безумные, прыгающие ритмы мелодии, вызывающей ностальгическую грусть.

Вернулась Мэри, она была бледна.

— Я все думаю об Энди, — сказала она. — Какой он был, когда жил. Ему нравились эти психофоны, а я никак не могу привыкнуть.

А вправду ли после 1945 года люди хотели жить по-старому? А может, вступили в действие законы развития общества, назрели эволюционные перемены? Внешне все осталось по-прежнему, но ведь люди всегда любили окружать себя новыми предметами — если только они не были слишком новыми и не слишком назойливо указывали путь к Изменению. Прежде чем ребенок начнет бегать, он должен научиться ходить, пересиливать страх.

— Ну и что с Пелхэмом? — спросят Теннинг.

— Кариб-стрит вела ти.

— Как… как туда добраться?

Она объяснила ему, но он так толком и не понял. Мэри осушила свой стакан.

— Ладно, я провожу тебя. Покончим с этим и снова вернемся сюда.

Они сели в автобус — никто не требовал платы за проезд — и в конце концов добрались до уютного старомодного домика на окраине. Мэри заявила, что подождет в баре на углу и выпьет чанга. Нажимая кнопку звонка, Теннинг гадал, какого цвета этот чанг.

Дверь открыл сам Пелхэм. Он был теперь ниже, совершенно лысый и какой-то пыльный. Красное, обвислое лицо вопросительно поднялось к Теннингу.

— Слушаю?

— Ройс? Ты узнаешь меня, да?

— Нет, — возразил Ройс Пелхэм. — А что, должен бы?

— Не знаю, как давно это было, но… Теннинг, Дейв Теннинг. "Стар". Тысяча девятьсот сорок пятый.

— Вы друг Теннинга? — спросил Пелхэм.

— Мне нужно с тобой поговорить. Я постараюсь объяснить…

— Пожалуйста, входите. Сегодня вечером я один в доме, дети ушли.

Они уселись в роскошной комнате, обставленной в основном старой мебелью, среди которой, впрочем, встречались и новые предметы, нарушающие гармонию, вроде сверкающего, движущегося и звучащего кристалла на подставке. Пелхэм был вежлив, он сидел и слушал. Теннинг рассказал ему все, что испытал и узнал, не скрывая ничего.

— Но вы же не Теннинг, — сказал Пелхэм.

— Я ведь уже сказал, что он дублер.

— Вы даже не похожи на Теннинга.

— Я постарел.

— Вы никогда не были Теннингом, — отрезал Пелхэм и сделал какой-то странный жест. Часть стены превратилась в зеркало. Теннинг повернулся и увидел человека, который не был Теннингом. Который даже не походил на Теннинга.

Это сделали в Замке Иф. У них там не было ни одного зеркала. Только Шан могла бы рассказать правду, но ей было все равно. Пять, десять, даже двадцать лет не могли его так изменить, лицо было совершенно иным. Он стал старше, но не был и постаревшим Дейвом Теннингом. В Замке Иф постарел кто-то совершенно другой.

— Отпечатки пальцев, — прошептал Теннинг после долгой паузы и повторил это дважды, прежде чем голос его перестал дрожать. — Отпечатки, Ройс. Они не могли их изменить.

Но потом он взглянул на свои ладони. Теннинг помнил, как должны выглядеть его отпечатки пальцев; эти линии и спирали были какими-то необычными.

— Мне кажется… — начал Пелхэм.

— Неважно. Они ничего не упустили. Но мозг у меня по-прежнему мой. Я помню времена прежнего "Стара".

Он умолк — двойник тоже помнил бы их. Двойник был идеальной копией Дейва Теннинга образца 1945 года вместе с его воспоминаниями и всем прочим. ЕНОХ АРДЕН. ЧУЖОЙ И НАПУГАННЫЙ. В МИРЕ, КОТОРЫЙ Я ТАК НИКОГДА И НЕ СОЗДАЛ.

— Должен быть какой-то способ узнать…

— Я человек без предубеждения, — сказал Пелхэм, — но, поверьте, я знаю Теннинга много лет. В прошлый квестен мы встречались с ним за ленчем в Вашингтоне. Вы просто не вправе ожидать, что у вас получится то… чего вы хотите.

— Может, и нет, — буркнул Теннинг. — Значит, в конце концов они настигнут меня и вновь отправят в уютную маленькую комнатку черт знает где.

Пелхэм развел руками.

— Ну ладно, — закончил Теннинг. — Во всяком случае спасибо и за это. Я пойду.

И он вышел.

Когда Теннинг вошел в бар, Мэри пила у стойки свой апельсиновый чанг. Теннинг сел на стул рядом с ней.

— Как дела? — спросила она.

— Просто великолепно, — криво усмехнулся он.

— Есть какие-нибудь планы?

— Пока нет, но будут.

— Пошли со мной, — приказала она. — Теперь моя очередь, я хочу кое-что увидеть.

Они поехали на центральную площадь, которую он помнил, остановились у тротуара, напротив навеса над входом в отель, и смотрели, как посреди теплой, пророческой ночи в слабом ритме пульсировала новая жизнь.

Теннинг заметил, что люди стали какими-то другими. Это было нечто неуловимое. Они, конечно, постарели, но не так, как он. Даже не так, как Мэри. Они приспособились к замедленному темпу.

И при этом каждое лицо выражало затаенное ощущение безопасности. Не будет никаких революций, корни прочно вросли в старые предметы. А новые появлялись постепенно, но неотвратимо.

— Пропади все пропадом, — буркнул Теннинг.

— Что?

Все было не так. Он легко сумел бы приспособиться к совершенно новому миру. Совершенно новой была бы цивилизация, которая будет существовать через тысячу лет, — это он смог бы принять. Но здесь изменились только мелкие детали. Да еще разум людей.

Какой-то мужчина вышел из отеля и сел в машину, остановившуюся у тротуара. Это был совершенно обычный человек, но когда машина отъехала, пальцы Мэри судорожно стиснули руку Теннинга.

— В чем дело?

— Это был Энди, — сказала она.

В первый момент он не понял, а потом подумал: "Выходит, умер не Энди, а Мэри. Точнее, перестала жить. Ей по-прежнему нужны были телефоны, тогда как Энди начинал привыкать к психофонам".

Она тоже была жертвой.

— Вернемся в пивную, — предложил Теннинг.

— Охотно. Пошли.

Они отсутствовали недолго, но за их столиком уже кто-то сидел — мужчина с кустистыми бровями, которого Теннинг встретил у дверей "Стара". На его щеке виднелась пурпурная ссадина.

Теннинг похолодел, напрягся и огляделся по сторонам.

— Я один, — произнес мужчина. — Послушай, не начинай опять скандала. Я забыл дать тебе вот это. — Он хлопнул ладонью по кожаной папке, лежавшей на столе.

— Ты не заберешь меня обратно! — рявкнул Теннинг и автоматически согнул ноги в коленях, одновременно закрывая собой Мэри.

— Конечно, нет. Ты вышел на неделю раньше, чем следовало, но это не имеет особого значения. Удачи тебе. — Мужчина улыбнулся, встал и вышел, оставив Теннинга совершенно растерянным.

Мэри открыла папку.

— Это был твой друг?

— Н-нет.

— Наверняка друг, раз оставил это.

— А что там? — Теннинг продолжал смотреть на дверь.

— Платежные жетоны, — сказала девушка. — И много. Теперь ты можешь поставить мне выпивку.

Он схватил папку.

— Деньги? И для этого… черт возьми! Теперь я смогу с ними бороться! Могу рассказать всему миру правду. Мы еще посмотрим…

Шан мурлыкала на коленях рыжеволосого мужчины.

— На сегодня Теннинг единственный, кто сбежал, Джерри, — сказал мужчина, осторожно поглаживая кошку.

— Ничего бы не случилось, не устрой мы тогда реконверсии. Впрочем, это все равно не имеет значения. Его должны были выпустить через неделю или около того. Если у тебя будет свободное время, можешь просмотреть его документы. Теннинг — интересный тип, из самых беспокойных.

— Для меня еще не все ясно, — сказал второй мужчина. — Я занимаюсь геополитикой, а не физикой. Эти двойники…

— Это дело техников, а ты специалист по администрированию и общественной психологии. Сейчас ты видишь все как бы с высоты птичьего полета — проходишь что-то вроде практики.

Что же касается двойников… что ж, понятие Копии довольно интересно. Когда появляется такая Копия, связь между нею и Оригиналом очень сильна. Именно поэтому мы и вынуждены держать Оригинал в заключении.

Через некоторое время Копия развивает свою личность настолько, что может жить независимо, и тогда Оригинал выпускают на свободу. К тому времени он уже безопасен.

— А поначалу был опасен?

— О да. Особенно такой, как Теннинг. Он входит в группу риска. Творцом его не назовешь, но влияние у него есть. Понимаешь, творцы и техники были с нами с самого начала, они понимали, что это единственное безопасное решение. Однако Теннинг и ему подобные, люди средних способностей, но наделенные агрессивностью… Представь себе, сколько вреда мог он причинить в тысяча девятьсот сорок пятом, выплескивая в эфир свои эмоции. Недисциплинированные, недозрелые эмоции, то и дело меняющие направление.

Это, разумеется, нормально — в тысяча девятьсот сорок пятом все меняли мировоззрение. Именно этому мы и должны были положить конец, пока не воцарился хаос. Теннинг — из нерешительных неудачников, но он был слишком популярен, чтобы запросто менять точку зрения, чтобы решиться на конструктивное сотрудничество с нами.

Не было никаких шансов договориться с людьми его типа. Мы даже не могли сказать им всю правду. Двойник Теннинга сделал много хорошего… под контролем. Все наши ключевые люди хорошо проявили себя. Нам нужны такие, как Теннинг, чтобы направлять людей на нужный путь.

— Под контролем. — добавил Джерри.

Рыжеволосый мужчина рассмеялся.

— Мы не надзиратели, не позволяй этой мысли зародиться в твоей душе, Джерри. Люди с диктаторскими замашками подвергаются вторичной адаптации… причем довольно быстро. Ответ заключается в том, что в данной системе мы никогда не сможем стать надзирателями, даже если бы захотели. Изменения совершаются слишком медленно.

Разумеется, в этом и заключалась наша концепция, а сама медлительность процесса способствует надежному функционированию системы взаимного контроля и равновесия, которая влияет и на наше поведение. Если бы кто-то из нас проявит вдруг диктаторские замашки, пришлось бы изменить всю общественную систему.

А люди не приняли бы такой резкой перемены, они и так уже видели их слишком много. Воцарился бы хаос, и оставшийся в одиночестве диктатор не имел бы никаких шансов. У него было бы слишком много противников. Все наши усилия — не забывай об этом, Джерри, — направлены на изменение мировоззрения. Работы хватит на всех.

— А что делать с Теннингом? Не опасно ли оставлять его на свободе?

— Никакой опасности нет. Меллорн дал ему достаточно платежных жетонов, чтобы он прожил переходный период и приспособился… если сумеет.

— Тяжело ему в чужом мире, правда?

— Ну, не такой уж он и чужой. Привыкнет. То есть привыкнет сейчас или никогда. Лично я в этом не уверен. Некоторые просто не могут приспособиться. Способность изменяться вместе с окружением требует определенной эластичности и уверенности в себе.

Люди вроде Теннинга… сам не знаю. Это забавно, Джерри, но теперь появился новый класс, скатывающийся на самое дно общественной системы. Люди, которые не могут или не хотят принимать новые вещи. Разумеется, это случается после любого общественного потрясения, но на сей раз мы получили новую группу неприспособленных.

По большому счету пользы, разумеется, больше. Мне жаль этих неприспособившихся, но мы ничего не можем для них сделать. Не знаю, что будет с Теннингом. Мы будем следить за ним и поможем, если это будет в наших силах.

Но у этих людей со средними способностями и тягой к заискиванию перед общественным мнением есть одно слабое место. Надеюсь, он справится. Очень надеюсь.

— Не понимаю, Дейв, — сказала Мэри, — с кем ты хочешь бороться?

Он яростно стиснул кожаную папку.

— С теми, что состряпали психофоны и ввели эту чертову систему с децем фиш седьмым. Со всем этим бардаком. Уж ты-то должна понимать.

— Но чего ты хочешь? — спросила она. — За что, по-твоему, борешься?

Он взглянул на нее, переполненный ненавистью.

— Я буду бороться, — пообещал он. — Я… я это остановлю.

Теннинг повернулся и вышел. Официант остановился у столика Мэри.

— Виски со льдом, — заказала она.

— Одно? — Он вопросительно посмотрел вслед Теннингу.

— Да, одно.

— Он уже не вернется?

Девушка помолчала, прислушиваясь к тихой музыке, доносящейся из-за спины.

— Сегодня уже нет, — сказала она наконец. — Но вообще-то вернется. Ему там нечего делать. Больше нечего. Конечно, он вернется… Когда-нибудь.

Content

Каттнер Генри
Мелкие детали