Таня Валько

Арабская кровь

© Tanya Valko, 2012

© Prószyński Media, 2015

© Shutterstock.com / Luciano Mortula, обложка, 2015

© Depositphotos.com / masterwilu, обложка, 2015

© Hemiro Ltd, издание на русском языке, 2015

© Книжный Клуб «Клуб Семейного Досуга», перевод и художественное оформление, 2015

* * *

Пусть те, кто претерпел от режимов и тирании вождей, обретут свободу и человеческое достоинство

Фабула повести основывается на событиях, которые произошли в Ливии во время «Арабской весны» в 2011 году, но описанные истории, а также участвующие в них герои вымышлены. Всякое сходство с людьми, находившимися когда-либо или живущими в настоящее время в Ливии, случайно.

Предисловие

Дорогие читательницы, дорогие читатели!

Вы сейчас держите в руках повесть «Арабская кровь», которая описывает судьбы героинь из повестей «Арабская жена» и «Арабская дочь» во время «Арабской весны».

Выражение «Арабская весна» стало уже общепринятым и означает беспорядки, перевороты и революции, которые имели место в арабских странах начиная с 2010 года и по сегодняшний день. Однако моя книга не является ни исторической повестью, ни репортажем с мест тех событий. Это художественный вымысел, основанный на фактах гражданской войны в Ливии. В моей повести вымышленные герои попадают в водоворот действительных событий. Информацию я брала из телевизионных сводок в «Аль-Джазире» или Си-эн-эн, а также из отчетов прессы и из Интернета. Описывая лагеря для беженцев, массовый исход из Ливии или нарушение прав человека, в том числе женщин и детей, я пользовалась рапортами защитников прав человека и знатоков темы или рассказами очевидцев. Однако я хочу подчеркнуть, что описанные ситуации и участвующие в них герои вымышлены. Всякое сходство с лицами, когда-либо находившимися или живущими сейчас в Ливии, является случайным.

Такие фигуры, как Муаммар аль-Каддафи или его сын Саиф, являются публичными особами, даже смерть ливийского лидера подавалась без подробностей, указанных в Интернете. История, описанная мной, полностью вымышлена, хотя и правдоподобна.

Очень часто в моей повести я обращаюсь к исламским источникам, которые для каждого мусульманина являются друзьями от рассвета до заката, от рождения и до смерти. Если хочешь понять арабскую культуру, прежде всего нужно ознакомиться с религией. Я ни в коем случае не относилась к ней пренебрежительно и не пыталась критиковать, потому что уважаю ее за возвышенную веру, иногда превратно истолкованную или использованную в мерзких целях. Лично я – горячая приверженка межрелигиозного диалога и терпимости.

Итак, дорогой читатель, повесть, которую ты взял в руки, поведет тебя в красивую средиземноморскую страну, которая была уничтожена войной, а ее невинные жители подверглись многим оскорблениям и несправедливости. Вымышленные герои проведут тебя по настоящим полям сражений и покажут, что значит ад войны в современном мире.

Встреча с матерью

Арабская Мириам, или Польская Марыся

По приезде в Эр-Рияд, столицу Саудовской Аравии, Марыся поражается двум вещам. Во-первых – благосостоянием этой страны, во-вторых – богатством мужа. До этого она думала, что он очень успешный бизнесмен. Ей и в голову не приходило, что она вышла замуж за миллионера, хотя у самой не было ни гроша. Почему этот мужчина решился на брак с бедной девушкой, к тому же наполовину ливийкой, наполовину полькой? Наверное, единственным объяснением может быть большая любовь. Другая вещь, которая шокирует современную эмансипированную женщину, – это поведение мужа. В Йемене Хамид был совершенно другим человеком. И речь идет не только о чувствах, которые он проявлял к Марысе, но обо всем стиле жизни мужа. В Сане мужчина смотрел на нее горящими влюбленными глазами. Как только представлялся случай, брал ее за руки или обнимал. Он делал это в общественных местах и на глазах у людей, хоть это не одобрялось в традиционалистской мусульманской стране. Он часто взрывался неудержимым заразительным смехом, шутил, рассказывал забавные анекдоты и шалил, как маленький мальчик. В Эр-Рияде его эмоциональность постепенно угасает, блеск в глазах блекнет и часто, особенно на людях, он смотрит на жену бесстрастно, почти с безразличием. Не может быть и речи даже о самом осторожном прикосновении на улице, во время визитов к его родне или посещении больших торговых центров. Бывает, что они видят какую-нибудь дерзкую саудовскую пару, идущую под руку, но с ними такого не случается. Марыся в растерянности. Но затем, присмотревшись к мужчинам и супружеским парам вокруг, приходит к выводу: в данной стране это считается нормой. Любовь между людьми не должна демонстрироваться, потому что она ничто в сравнении с любовью к Аллаху. Жизнь набожного саудовца состоит в безграничном почитании Всевышнего. Пятиразовые молитвы, заполняющие весь день, и осознание, что живешь на святой мусульманской земле, означают, что, кроме Мекки, Медины и Аллаха, почти для всех людей в Саудовской Аравии, избранных и благословленных, ничто не имеет значения. «Наверное, поэтому они так себя ведут, – объясняет себе Марыся. – А может, их манеры – это только видимость, которую в этой стране нужно создавать?» Они просто не выставляют напоказ свои чувства, и с этим нужно смириться. Марысе это дается с большим трудом. Это противно ее стихийной средиземноморской натуре.

В конце января приходит весна – время пробуждения, радости и любви. Эта пора года красива, наверное, в каждой точке земного шара. По-особенному это чувствуется в пустынных и сухих местах, где мало жизни. Погода даже в Эр-Рияде, построенном посреди пустыни, замечательная. Впервые со времени приезда Марыся видит ошеломляющую голубизну безоблачного саудовского неба. Кристально чистый воздух наполняет легкие и придает сил, каждая травинка и кустик, даже самые маленькие, выпускают молодые побеги. Влажная земля прогревается нежными лучами солнца. Птицы целыми днями поют как ошалелые, а коты голосят ночами. Это идиллическое состояние длится, к сожалению, месяц, может, полтора. Позже, с начала апреля, небо скрывается за облаками пыли. После неудачной, полной трагизма поездки в Мадаин Салих и более поздних конфликтов с польским посольством Марыся вообще не покидает виллу. Молодая женщина закрывается в доме и даже не замечает смены времен года. Ее приятельница Кинга звонит пару раз, приглашает ее лично на народный праздник 3 Мая, который пышно празднуется в резиденции посольства. Но Марысю не удается уговорить. Хамид, видя испуг и растерянность жены, тоже не пытается вытащить ее на улицу. Не устраивает его и употребление алкоголя во время таких торжеств. В конце концов, Саудовская Аравия – это страна запретов и нельзя (по крайней мере так открыто) нарушать закон.

– Слушай, женщина! У меня хорошие… чудесные новости! – взволнованно кричит в трубку подруга, снова позвонив через две недели после большого приема.

– Wallahi, что случилось?

– Я обещала, что найду твою маму, помнишь?

– Да… – Сердце Марыси на секунду останавливается, чтобы через мгновение забиться в сумасшедшем ритме.

– Я была на мероприятии третьего мая, и она сама обратилась ко мне. Нужно было тебе прийти! – говорит она с упреком. – Ну, ничего. Я общалась с ней почти час и на сто процентов уверена, что Дорота – твоя мать. Ты мало о себе рассказывала, в частности о родителях. Но все подробности, о которых я знаю, совпадают. У тебя есть сестра Дарья, красивая девочка-подросток, а Дорота вышла замуж во второй раз за поляка Лукаша. Он зарабатывает здесь, на «Эрикссоне», неплохие деньги.

– Гора с горой не сходится, а человек с человеком всегда может, – шепотом произносит Марыся слова покойной бабушки Нади, которая глубоко верила, что мать с дочерью когда-нибудь встретятся.

– Кстати, у меня есть номер ее мобильного и адрес. Они живут в ДК.

– Я не была там. Что это за квартал?

– Ты живешь уже почти год в Эр-Рияде и не знаешь, что такое ДК? Проснись, дама, перестань спать и гнить, двигайся!

– Спасибо, спасибо! Обязательно всегда быть до боли прямолинейной?

– Но ведь кто-то же должен тебя встряхнуть, моя спящая красавица! ДК – это Дипломатический квартал, дипломатический район. Там находятся почти все посольства и резиденции, а также учреждения, магазины, парки, рестораны, виллы и апартаменты для обычных иностранцев, не только для тех, кто из корпуса. Женщины в ДК могут ходить без абайи[1]! Не могу поверить, что ты еще не была там!

– Если я не дипломат и не живу там, то как меня впустят? Сейчас припоминаю, что один или два раза мы с Хамидом проезжали по автостраде около этого места и я видела бетонные блоки, танкетки с пулеметами и толпы охраны и народной гвардии. Мышь бы не проскользнула.

– Конечно, проверяют каждый автомобиль, боятся, чтобы фундаменталисты-головорезы не убили какого-нибудь важного человека. Но, вообще-то, каждый может туда попасть, это просто, как выпить стакан воды. Говоришь, что у тебя дело в каком-нибудь бюро, – и дорога открыта.

– В таком случае я должна попробовать.

– Не говори, как типичная арабка, «Insz Allah»[2] или «bukra»[3], это меня грузит. Сделай это сейчас – тотчас, моментально. Я позвоню и договорюсь с Доротой. На когда? – Кинга берет дело в свои руки.

– Не вздумай! – вскрикивает в ужасе Марыся. – Я сама…

Она нервно сглатывает.

– Я должна еще все обдумать. – Марыся едва дышит от волнения. – Подожди, я сделаю это, когда успокоюсь, обещаю.

– Как хочешь! – От злости подруга цедит слова сквозь зубы и вешает трубку.

Марысе нужно время, чтобы созреть для свидания с матерью. Она вспоминает и обдумывает свой разговор с бабушкой. Это было еще в Йемене. Старая мудрая женщина не давала забыть девушке о ее корнях, месте рождения и матери.

– Бабушка, хватит приставать ко мне с этой Польшей! – Она помнит, как тогда на нее разозлилась, а случалось это очень редко. – И хватит называть меня Марысей. Это, во-первых, ставит меня в неудобное положение, а кроме того, вводит в какое-то состояние раздвоения личности. Я привыкла к имени Мириам, и девяносто девять и девять десятых процента людей так ко мне обращаются.

– Не понимаю тебя, дитя мое, – не сдавалась бабушка. – Почему ты так злишься на свою мать? Ведь она столько вытерпела, столько времени и денег потратила, чтобы тебя отыскать. А ты, как та глупая коза, не поехала с ней и обрекла себя на такую тяжкую судьбу. Никак не могу взять в толк, что ты скрываешь в глубине своей ранимой душеньки? Разве можно не любить мать?

– Все говорили, что она мертва. Но когда она нашлась, словно с луны свалилась, ее интересовала только Дарья! Меня она послала в задницу! – взорвалась тогда Марыся, впервые выказав, что чувствует.

– Но это неправда! – возразила Надя. – И ты уже достаточно взрослая, – добавила она, крепко прижав Марысю к себе, – поэтому я расскажу тебе все, что мне известно о трагической связи твоих мамы и папы. Узнаешь пару шокирующих подробностей о твоем отце, хотя наверняка у тебя уже сложилось собственное мнение о нем.

Она вздохнула, потому что никогда ни о ком плохо не говорила, – это причиняло ей боль.

– Твоей красивой матери никогда не жилось легко с моим сыном, потому что, честно говоря, из него вышел неплохой бандит. Но что поделаешь. Не знаю, как было в Польше, но, когда она приехала к нам в Ливию, видно было, что твой отец жестоко обращается с ней, в соответствии с шовинистической арабской традицией. Если хотел, то был милым, чутким, любящим и дарил счастье, привязывая ее к себе еще больше. Чаще, к сожалению, был самим собой – отталкивающим, противным хамом с садистскими наклонностями! Я не говорю о привычном издевательстве, об избиениях, что часто у нас случается. Он доводил бедную девушку психологически. Дорота прознала, конечно, о его заигрываниях с младшей сестрой, Самирой, против чего вся семья не могла ничего поделать. Какова была его реакция? Обиделся на всех и вся и выехал, наверное, на целый месяц, оставив молодую жену в чужом доме, в чужой стране. Потом возвратился как ни в чем не бывало.

Со временем Дорота, будучи умной и терпеливой девушкой, начала привыкать к новому окружению и постепенно становилась независимой. Но как только она высунула нос наружу – познакомилась с польскими подругами, начала ходить на фитнес, получила хорошо оплачиваемую работу в польской школе, – он превратил ее жизнь в ад. Дот хотела добраться до Ливии, но могла это сделать исключительно в одиночку, без тебя. Ты ведь знаешь, что ребенок принадлежит отцу, а не матери, которая девять месяцев носит его под сердцем, рожает в муках, кормит грудью и воспитывает. Ха! Абсурд?! Что ж, твоя бедная мама по-прежнему до такой степени любила твоего отца-деспота, что готова была закрыть глаза на все его выходки. Пожертвовать собой ради мира и добра в семье и ради того, чтобы ты, моя панночка, жила в нормальном, не разрушенном распрями доме. Наконец Ахмед вывез вас на ферму за городом. Я не могу рассказать, как красиво он все устроил, но это была золотая клетка в абсолютной глуши. Однако твоя влюбленная мама пережила там, наверное, минуты счастья, о чем свидетельствовало рождение Дарьи. Позднее началось еще большее пекло, ведь мой сын связался с фундаменталистами. Он даже выступил по телевидению во время манифестации, поддерживающей Усаму бен Ладена после взрыва Всемирного торгового центра 11 сентября 2001 года. Экстремизм в Ливии карался и карается смертью, а ответственность несут коллективно. Один из членов семьи набедокурит, а наказаны будут все. Из-за этого мы должны были буквально в тот же день бежать из Триполи. Тут помогла Малика, которая выбила себе должность в Гане. А что происходило с твоей мамой в то время, не имею понятия и боюсь, что даже тетя Малика не знала до конца эту историю. Одна Самира, пожалуй, знает все, потому что общалась с Доротой и помогала ей вывезти вас из Ливии. Договаривалась как умела, чтобы посетить праздник Святого Николая в польском посольстве. Там было назначено свидание, там вас и планировали передать матери. Но ты не хотела даже слышать об этом, предпочла отправиться на мероприятие с Маликой и ее подругами.

После этого признания бабушки у Марыси прояснилось в голове. Она сама была виновата, что не выехала тогда из Ливии вместе с матерью и младшей сестрой. Значит, никаких претензий и быть не может. Она не должна обвинять мать в недостатке любви или стараний найти свою старшую дочь.

Марыся не забудет до конца жизни событий того страшного дня, когда с Самирой произошел несчастный случай. После этого тетя впала в кому, а сестричка Марыси Дарья исчезла. Тетя Малика хотела ей что-то рассказать о маме и сестре уже перед своей смертью, но не смогла. Она все это время скрывала правду и забрала тайну с собой в могилу. Если бы было желание, то уже в детстве Марыся воссоединилась бы с семьей и жила в спокойной нормальной стране, где нет бунтовщиков, террористов и где мужчины на протяжении веков не подвергают дискриминации женщин по закону.

Сейчас молодая женщина впервые за многие годы вынимает помятую фотографию матери, спрятанную глубоко в шкатулке у кровати. Марыся вздыхает, глядя на красивую блондинку, которая держит ладони на округленном беременностью животе и счастливо улыбается.

– Во имя Аллаха, еду! – выкрикивает Марыся, срываясь с места. – Без звонка, без договоренности. Моя мать живет в этом же городе, а я струшу и не навещу ее?

– Лукаш, открой дверь, у меня мокрые руки! – кричит Дорота из кухни в сторону зала.

– Я тоже кое-чем занят, женщина, ты ближе.

– Разумеется, как всегда, – вздыхает она. – Даруся, присмотри одну минутку за Адашем, я сейчас вернусь.

– Хорошо, хорошо, – с улыбкой отвечает девочка-подросток, обнимая брата рукой. – Вот кому-то горит. Никого же не ждали.

По-прежнему худенькая, хотя уже почти сорокалетняя Дорота выходит во двор, где ее удушливым пеклом обволакивает жар Эр-Рияда.

– I am coming! – кричит женщина, слыша следующий звонок.

Она злится на такое наглое нетерпение непрошеного гостя, резко открывает металлические ворота и застывает как вкопанная. На лестнице перед домом стоит молодая девушка с арабскими чертами лица и удивительно светлой кожей, вьющимися золотыми волосами, в длинной, до земли, абайе.

– Кто это? – слышит за собой Дорота голоса Лукаша и Дарьи.

– День добрый, мама… Наконец-то я тебя нашла.

– Моя Марыся, моя доченька любимая! – Сдерживая слезы, Дорота протягивает руки и обнимает за шею так долго разыскиваемого ребенка.

Она ведет взрослую дочь в дом в сопровождении застигнутого врасплох Лукаша и Дарьи с маленьким Адашем на руках. Дорота берет у Марыси черный плащ и с удовольствием смотрит на стройную, хорошо сложенную фигурку девушки. Дочь выше ее на полголовы, у нее длинные ноги, как у отца, и тонкая талия, как у матери, а большая грудь, пожалуй, как у арабских предков по женской линии. Цвет ее волос напоминает созревшее льняное зерно или мед, подсвеченный лучами солнца. Глаза типично арабские – миндалевидной формы, темно-карие, смешанные с чистым золотом. Их необычность подчеркивают темно-каштановые брови, которые, как крылья пугливой бабочки, ежеминутно поднимаются и опускаются. Ее семитский нос свидетельствует об арабском происхождении, но он не большой, как у некоторых арабок.

– Эй, так ты и есть моя легендарная сестра, которую я знаю только по рассказам?! – выкрикивает Дарья, не в силах выдержать гнетущей тишины. – Давай поцелуемся, не стой истуканом.

Свободной рукой она притягивает Марысю за шею и звучно чмокает.

– Меня зовут Лукаш, – представляется мужчина с приятным и спокойным выражением лица. Он носит элегантные очки в золотой оправе и бреет лысеющую голову. Под рубашкой вырисовывается небольшой живот мужчины среднего возраста.

– Сядем в зале. – Он жестом приглашает войти в гостиную, потому что мать с дочерью совершенно окаменели и стоят в прихожей, как две жены Лота.

Дом очень красивый и просторный, хотя, конечно, не дотягивает до особняка, в котором живет Марыся. Зал обставлен современно и без чрезмерной роскоши, а украшают его изделия саудовских ремесленников. Через застекленную стену и дверь на террасу виден небольшой садик с маленьким бассейном, вокруг которого стоят пластиковые стулья и столик. Тут же – небольшая песочница, пластиковая горка и разбросанные везде детские игрушки.

– Вот так мы живем, – начинает Дорота, следя за взглядом Марыси. – А ты где живешь? Я слышала от Кинги, что у тебя муж-саудовец, – говорит она с нескрываемым недовольством в голосе.

– Мы можем перейти на английский? Я не очень понимаю, – прерывает Марыся поток польских слов.

– Well… – Мать с неодобрением кривит губы и грустно вздыхает.

– Of course! – быстро выкрикивает Дарья, нисколько не смущаясь и необычайно радуясь, что видит сестру.

– Это понятно, что ты не говоришь по-польски, потому что воспитывалась в арабской семье, не говорила на родном языке, – поясняет мужчина, с осуждением глядя на жену.

– Собственно… – Марыся повышает голос. Она чувствует себя не в своей тарелке среди чужих людей. Начинает жалеть, что пришла сюда.

– Мама, возьми Адаша, а я займусь сестрой, – подхватывается Дарья. – Пойдем в кухню, нальем себе что-нибудь выпить. Даже не предложили бедной девушке стакана воды, а жара чертова!

– Не выражайся! – Дорота держит свою семью в ежовых рукавицах.

Когда девушки выходят, супруги начинают шептаться между собой, что еще больше стесняет гостью. «Ведь могли бы даже кричать на этом странном трескучем языке, все равно не поняла бы, – говорит Марыся про себя. – Такое уж мое счастье, что даже семья меня не признает». Ей становится все больше обидно, и слезы наворачиваются на глаза.

– Эй, не обращай внимания! – Дарья сразу это замечает. – У мамы такое настроение. Это называется менопауза.

Она злорадно улыбается.

– Спасибо. – Марыся сдерживает слезы. Язвительность девочки-подростка ее радует. Она чувствует, что любит эту девочку всем сердцем и хотела бы с ней общаться.

– Ты помнишь что-то о Гане? – спрашивает Марыся с надеждой в голосе.

– Пардон, была слишком мала. У меня какие-то разрозненные картинки в голове. Слушай, а там был фонтан посреди сада? И мусульманская прислуга? Я помню страшно худую чернокожую женщину. Я боялась ее, как дьявола, в особенности ее больших глаз.

Дарья смеется, наливая колу в стаканы, полные льда.

– Да, точно! А бабушку Надю?

– Мне снится повторяющийся сон: добрая седая арабка наклоняется надо мной и целует. Она пахнет пижмой и старостью.

– Девочки, идите к нам! Поболтаем вместе! – зовет мать из зала.

– Чем ты занималась все эти годы? – обращается она к Марысе. – Я знаю от Самиры, что вы были в Гане.

– Да. Там погибла тетя Малика. Потом мы возвратились в Триполи, где жили с бабушкой в таком прелестном маленьком домике в округе Фашлум.

– Но я тебя нашла на Гурджи!

– Мы переехали. – Женщины стараются не упоминать о том, что Марыся отказалась тогда вернуться с матерью в Польшу.

– И что дальше? Мой детектив потерял вас из виду.

– Позже был Йемен. Я пробыла там два чудесных года. Жила в большой семье, познакомилась с друзьями, узнала любовь…

– Саудовца в Йемене? Он должен быть бедным, как церковная мышь, а может, что-то натворил в своей собственной стране, что оттуда переехал? Многие так делают.

Дорота не может совладать со своим острым языком и неосознанно ранит девушку.

– Wallahi! Хамид – хороший человек! – Марыся, взывая к имени Бога и поднимая при этом руку вверх, реагирует типично по-арабски. В то же время она благодарит в душе Кингу, что не сказала матери о богатстве и положении ее мужа. Порядочная все же девушка и знает жизнь.

– А чем он занимается?

– Он бизнесмен.

– Как каждый араб, это, в конце концов, народ торгашей.

– Если ты так ненавидишь эту нацию, что же делаешь в такой стране, как Саудовская Аравия? – Марыся уже не выдерживает.

– А тебе здесь нравится?

– Конечно нет, ja’ani[4]… но не жалуюсь и не критикую, – говорит Марыся, повышая голос, кривя при этом губы и неодобрительно цокая языком. Поминутно она вынимает бумажную салфетку и вытирает ею то руки, то лоб, то губы. Перед ней их уже целая горка.

– Я все время это твержу, – вмешивается в разговор Лукаш. – Больше позитива. Ты останешься у нас обедать, Марыся? – меняет он тему. – Приглашаем.

– Не хочу мешать.

У девушки нет ни малейшего желания больше находиться в обществе острой на язык и негативно настроенной против нее матери.

– Что ты! Не уходи! – Дарья поддерживает отчима. – Позвони мужу, чтобы он тоже пришел.

– Может, в другой раз. Нужно привыкнуть друг к другу, – холодно заявляет Дорота. – Ты прямо из Йемена сюда приехала? – допытывается она.

– Да.

– Сколько тебе было лет, когда тебя выдали замуж? Пятнадцать?

– Дорота, что с тобой происходит? Так по ней тосковала, столько ночей проплакала, а сейчас так ведешь себя?! – Лукаш, вообще не понимая агрессии жены, не выдерживает.

– Просто я знаю арабские реалии. Это не ее вина, а только их чертовой традиции и старого исламского закона, которым они по-прежнему руководствуются.

– Мне было почти двадцать, – отвечает девушка, со злостью поджимая губы. – Бабушка старалась выбить у меня из головы замужество, говоря, что я слишком молода, а йеменской семье вообще было все равно.

– Так почему так рано?

– А тебе сколько было лет, когда ты вышла замуж за моего отца? И почему это сделала? Ага, скорее всего, была беременна, а я, представь себе, нет. Я вышла замуж по любви.

У Дороты искривилось лицо после словесного выпада дочери.

– Просто такое окружение тебя устраивает, впитала эту культуру до мозга костей, – продолжает мать, не обращая внимания на колкости.

– Вместе с мужем и двоюродной сестрой мы участвовали в Сане в манифестации против того, чтобы замуж выдавали девочек, – бросает Марыся очередной аргумент.

– А какую школу ты закончила? Арабскую, для будущих жен?

– Английскую. – Молодая женщина заканчивает беседу, поднимается с дивана и быстрым шагом направляется к выходу. – Если ты так ненавидишь арабов, почему у тебя был арабский муж?! Нужно было сделать аборт, меньше бы тогда мы обе мучились! – выкрикивает она под конец, оглядываясь, чтобы найти свою абайю. – С арабским парнем можно иметь только арабского вылупка, отлично чувствуя себя в арабских реалиях и соблюдая арабские законы!

Выведенная из равновесия, Марыся дрожит всем телом, ее голос ломается, и чувствуется, что через минуту она взорвется истерическим плачем.

– Марыся! Прошу тебя! – Дорота наклоняет голову, закрывает лицо обеими ладонями и начинает всхлипывать, выливая из своих больших голубых глаз потоки слез. Они протекают между ее худыми пальцами и льются просто до запястий. Все в коридоре застывают. Даже маленький Адаш перестает лепетать, сидит на полу и грустно смотрит на маму, кривя маленькие губки.

– Чувство ненависти к арабам появилось у меня только тогда, когда твой отец глубоко меня ранил и страшно обидел. Это чудо, что я пережила ад, который он мне устроил.

Мать подбегает к взрослой дочери, крепко ее обнимает и притягивает к себе против ее воли. Девушка будто одеревенела, как кол проглотила.

– Извини меня, но когда я вижу, что моя дочь такая… арабка, то считаю, что этот прохвост выиграл.

– Никогда не считала себя типичным примером арабской девушки. Всегда протестовала против глупых шовинистических законов. А в Йемен выехала, скрываясь, собственно, от отца, который хотел сделать из меня прислугу для своей новой канадской жены и множества вылупков.

– Извини, извини! Я стала обобщать, это страшное, непростительное заблуждение. Один подлый араб не значит ведь, что все они такие.

Дорота берет дочь за руку и осторожно тянет девушку в направлении зала.

– Если бы ты тогда со мной возвратилась в Польшу, не случилось бы всего этого… – грустно повышает голос она, моргая полными слез глазами и хлюпая носом.

– Мы с Дарьей идем в кухню готовить обед, а вы или миритесь, или деритесь, – с улыбкой и вздохом облегчения говорит Лукаш, оставляя женщин вдвоем.

– Как там было? – Не дождавшись никакого отчета о встрече с матерью, Хамид с интересом наблюдает за своей красивой женой. Ее лицо еще белее, чем обычно, на нем читаются злость и ожесточение.

– Не хочешь об этом говорить? – Уже у самого дома муж снова пробует о чем-либо узнать.

– Если захочу поговорить, все сама расскажу, – отвечает Марыся повышенным тоном, сразу же после этого поворачивается и вбегает, прыгая через ступеньки, на лестничную площадку. Полы атласной абайи развеваются во все стороны.

Услышав, как хлопнули большие деревянные дверные створки, Хамид решает не набрасываться на жену. Он усаживается в любимый «бентли» и отправляется за город. Девяносто процентов саудовских мужчин проводят таким образом свое свободное время. Гоняют на быстрых автомобилях, просиживают в кафе, выпивая целый океан кофе, или идут с приятелями в кальянную, где скрашивают вечер беседой и игрой в бильярд. Хамиду это кажется скучным, но в последнее время он старается избегать общества жены. Сегодня что-то пошло не так, он узна́ет об этом раньше или позже. Он все меньше нуждается в разговорах и признаниях этой женщины. Он приходит к выводу, что, очевидно, так уж случается в каждой арабской семье.

Марыся (все еще в выходной одежде) лежит в спальне на большом супружеском ложе. Сегодняшний визит и свидание с матерью после стольких лет разлуки полностью ее доконали. Она чувствует себя совершенно обессиленной и расстроена до такой степени, что дрожит всем телом. Свернувшись клубочком, она обнимает колени длинными худыми руками, прячет лицо. Так она чувствует себя значительно лучше и более защищенно. У нее прошли спазмы в животе и судороги в мышцах. Молодая женщина закрывает глаза, и в памяти всплывают все острые слова, которые говорила ей мать и которые так ее уели. Каждая фраза в устах матери звучала подобно оскорблению. Да, Марыся должна признать, что чувствует себя больше арабкой, чем полькой. Но как же иначе? Ведь бо́льшую часть жизни она провела в ливийской семье, доброй, терпимой, любящей и современной. А эта женщина приписывала ей наихудшую, примитивную ментальность. Отец был, и где-то наверняка есть, сволочью, но это не дает никому права обобщать и утверждать, что все арабы такие. Какой дурак может считать, что все они фундаменталисты, террористы, все обижают женщин и маленьких девочек и являются необразованными мракобесами? Это же нонсенс! Марыся думает о Хамиде, своем очень мусульманском, но необыкновенном муже, кузине Фалиле, не очень умном, но добром Ашрафе из Йемена, бедняге с мягким характером, и Аббасе, дяде с голубиным сердцем. И еще о других, обычных порядочных арабских мужчинах. Женщины Востока в жизни бы никогда так себя не повели, как ее мать. Сколько же тепла и любви Марыся получила от своей бабушки, какое терпение и понимание та выказывала и каким была добрым человеком! А Малика! Девушка, едва вспомнив ее имя, чувствует приступ печали, боли и стискивающей грудь тоски. Она была для нее не только теткой – она дала ей больше, чем какая-либо мать. «Она меня любила, и я об этом знаю, – думает Марыся, вздыхая. – Это самый большой дар, который я от кого-либо получала. Наверняка поэтому она и не рассказывала мне о матери, потому что боялась меня утратить. Может, и хорошо, что так случилось». Марыся расслабляется, представляя облик тетки и шутливую улыбку на ее лице. После вспоминает выражение лица Малики, когда Марыся в возрасте четырнадцати лет сообщила ей об изнасиловании и беременности. Другая женщина кричала бы, в чем-то упрекала, может, даже ударила бы, а та посочувствовала и помогла решить позорную проблему. Она понимала, что это не вина Марыси. Малика, Самира, бабушка Надя, Лейла, Хадиджа были для нее ближе, чем эта высохшая светловолосая дылда. Марыся, измученная воспоминаниями, засыпает почти с первыми лучами солнца, вслушиваясь в утренний призыв муэдзина к молитве.

Дорота тоже не спит до рассвета. Размышляет. Она так долго тосковала, так стремилась отыскать дочь, но ту, свою малютку Марысю, которая говорила ей «мамочка». Ее разочаровал тот факт, что вдруг в ее жизни появилась взрослая, сформированная окружающим обществом девушка, с которой, кроме уз крови, вообще ничего Дороту не связывает. Женщина отдает себе отчет, что собственное отвратительное поведение было вызвано глупыми романтическими представлениями. Она сдуру вылила свою нелюбовь к арабам и горечь на ни в чем не повинную девушку. «Я нашла ее и потеряла, – сжав голову руками, думает Дорота, которая сидит у стола в кухне. – Но кто же после таких испытаний, как у меня, может нормально реагировать? Марыся ни о чем не догадывается и наверняка никогда не узнает, потому что больше не захочет меня видеть», – с горечью подытоживает она.

Дорота наливает себе очередной бокал домашнего вина и осушает его, цедя сквозь зубы: «Сегодня мне остается только напиться», – констатирует она с иронией и вспоминает маленькую доченьку, которая отлично чувствовала себя в доме ливийской семьи, носилась по саду и играла с ровесниками. В памяти всплывают воспоминания о том времени, когда они жили на ферме, облик доченьки, загоревшей до коричневого цвета, с распущенными, вьющимися, непослушными волосами. И все время в голове у Дороты звучат слова: «мамочка это, мамочка то, мамочка сё…». А потом тот последний ужасный момент, когда в испуге Дорота прижимала ее к своему бешено бьющемуся сердцу. Это страшное воспоминание больше пятнадцати лет Дорота старалась стереть из своей памяти. Она никогда к нему не возвращалась, но сейчас кошмар снова оживает.

Видение столь реалистично и так болезненно, как будто все произошло вчера. Она видит себя в испуге сидящей у окна большой спальни на их вилле в Триполи. Она ударяет себя по лбу молчащей черной трубкой телефона. Кому еще она может позвонить, кто захочет помочь измученной женщине с двумя маленькими детьми, кто захочет с ней разговаривать? Тогда она чувствовала себя страшно одинокой. С надеждой Дорота смотрела на опустевший дом свекрови по другую сторону узкой улицы, на увядшие листья, кружащиеся в сером от пыли воздухе. Уже чувствовалась зима. От страха она так крепко прижимала ничего не понимающую Дарью, которая сладко чмокала молоко из ее груди, щуря глаза от удовольствия. Сердце Дороты болезненно сжималось, а глаза наполнялись слезами. Как и сейчас, когда она вспоминает самые трагические минуты своей жизни. К ней возвращается образ старшей доченьки, шестилетней Марыси, которая тихо, на цыпочках, вошла в спальню и прижалась к маминой спине. Дорота посадила ее тогда к себе на колени и обняла. «Мамочка…» – Доченька для смелости произнесла это волшебное для нее слово. Какая же она тогда была грустная! Шестое чувство подсказывало ребенку, что происходит что-то плохое. Дорота в конце концов позвонила к единственной родной душе в Триполи, которая у нее осталась. Это была Баська – наилучшая польская подруга. Еще минута – и Дороте удалось бы сбежать и спрятаться в безопасности в посольстве. Но не это ей было суждено. «Мне был уготован самый ужасный сценарий, который смог придумать Бог», – скептически подытоживает свою жизнь Дорота, забывая, что уже столько лет счастлива. Она бередит старые, уже давно зажившие раны. Она помнит, как подхватилась, как бегала, будто сумасшедшая, пакуя как попало самые необходимые вещи. Должна же она была взять с собой хотя бы пару трусов! Через пятнадцать минут она была готова, но опоздала, может, минуты на две. Вдруг она услышала, как внизу хлопнула входная дверь и раздались громкие мужские голоса. Мурашки побежали у нее по спине. Даже сейчас ее охватывает дрожь при воспоминании о той минуте. В ужасе она осмотрелась вокруг в поисках пути к спасению. Но беспомощно замерла, держа на руке Дарью и прикрыв собой Марысю. Она не могла ступить ни шагу. Дорота приложила палец к губам и жестом велела Марысе не издавать ни звука. В ужасе поправила соску Дарьи и, повернувшись, на цыпочках вышла в спальню.

Дорота по-прежнему помнит все подробности, как будто просматривает в памяти заезженный фильм. Неизвестно, что произошло, может, от страха она чересчур крепко стиснула маленькую доченьку, а может, ее колотящееся сердце разбудило малютку. Дарья вдруг открыла глаза, скривила рожицу и издала вначале тихий писк, а через минуту уже выла, как сирена. Дорота закрыла дверь на ключ и забаррикадировала ее тяжелым комодом. Откуда взялись только силы, чтобы его передвинуть! К тому же сделала она это в сумасшедшем темпе. Метнулась в самый дальний угол спальни, потащив за собой испуганную Марысю. Они уселись на пол и, как цыплята, прижались друг к другу, но Дарья не прекращала своего концерта. Дорота, услышав шаги на лестнице, от страха стиснула зубы.

В эту минуту, спустя столько лет, сидя у кухонного стола и видя перед глазами давние образы и картины, Дорота натягивается, как струна. У нее перехватывает дыхание. Закрыв глаза, женщина вспоминает, как кто-то дернул дверную ручку, потом начал колотить в тяжелую деревянную дверь, которая должна выдержать. Но через минуту мощный удар ноги сорвал замок и она поняла, что уже ничто не может их спасти. Сорванная с петель дверь перевернула тяжелый шкаф. У кого столько сил, чтобы такое сделать? Может быть, только у фурий? Тогда девочки начали голосить уже вдвоем, прижимаясь к матери, как маленькие беззащитные цыплята.

– А-а-а, какие цветочки ты здесь прячешь, хитрюга! – Какой-то огромный подонок, ввалившийся в спальню, повернулся к Ахмеду, который стоял, шатаясь, у входа, и отвесил ему страшную оплеуху. – Ну, показывай, что тут.

Два прыжка – и вот он уже оказался около Дороты и начал тянуть ее за волосы.

– Какую блондинку себе отхватил! Ну-ну! – отвратительно засмеялся он, скаля при этом пожелтевшие неровные зубы.

Взяв Дороту за волосы и за юбку, он бросил ее на большое супружеское ложе. Марысю он ударом руки отшвырнул к лежащей на полу Дарье. Еще раз оценил добычу взглядом, сжал потрескавшиеся губы, а потом медленно направился к покорному Ахмеду – мужу и отцу семьи.

– Ну, – сказал он наконец, как бы преодолевая сопротивление, – может, еще договоримся, приятель.

Когда громила отпустил светлые волосы Дороты, она, как львица, защищающая львят, бросилась к заплаканным и расстроенным доченькам. Сейчас, когда Дорота это вспоминает, она поджимает губы и с остервенением смотрит перед собой. Женщина полностью погрузилась в свое трагическое прошлое. Она помнит, как мужчины вышли из комнаты, оставив их в страхе и слезах. Ахмед не сделал ни единого шага в сторону своей жены и детей. Из коридора доносился шепот, а потом раздался противный горловой смех бандита. Позже к остальным присоединился еще один голос, полный веселья.

Через минуту чьи-то тяжелые шаги послышались на лестнице, доносились какие-то разговоры, чувствовалась вонь дешевых сигарет. Дорота с дочерьми сидела на полу неподвижно, словно происходящее не имело к ней никакого отношения. Ахмед вбежал в спальню. Не глядя на жену, он вырвал у нее кричащих детей, взял их, как котят, под мышки и, не оглядываясь, вышел.

В комнату с откупоренной бутылкой виски в руке вошел главарь, и Дорота уже тогда поняла, на чем строилось соглашение между мужчинами. Любимый муж без зазрения совести обменял ее на свою фундаменталистскую шкуру, а представитель ливийской полиции по борьбе с терроризмом получил за его свободу плату натурой.

Что ж, для одной короткой ночи этих воспоминаний чрезмерно много. Дорота трет глаза рукой, промокает бумажной салфеткой холодный пот со лба, доливает себе вина и выходит в сад. Воздух охватывает ее жаром, но она не обращает на это внимания. Ее бросает в пот от страшных воспоминаний прошлого. Она ложится на пластиковый шезлонг у бассейна и впервые с незапамятных времен закуривает сигарету. Широко открытыми глазами она смотрит в запыленное беззвездное саудовское небо. Словно на экране Дорота видит события того вечера и ночи.

В меру своих возможностей женщина старалась сопротивляться, но сила противного бандита огромна. Дорота не продержалась и минуты, почувствовав его лапы у себя внутри.

– О, какая тепленькая цыпочка, – дышал здоровяк ей в ухо, и от вони из его рта перехватывало дыхание в груди. – О, если б у меня дома была такая, я бы никуда по ночам не таскался и мне было бы плевать на тех, которые вешаются на меня, как груши.

– Ублюдок, дерьмо! – выкрикивала оскорбления Дорота, едва дыша под тяжестью огромного, навалившегося на нее туловища.

– Твоя правда, – смеялся насильник, срывая с нее одежду. – Святая правда, идиот этот твой парень.

После этих слов мир померк перед глазами Дороты и она почти потеряла сознание. Через несколько минут главарь, довольный собой, одним глотком опорожнил полбутылки водки.

– Эй, шеф! Не будь таким жадным, дай другим попользоваться! – услышала она настойчивые мужские голоса, доносящиеся из коридора.

– Пусть попробует кто-нибудь сейчас войти, застрелю, как собаку, – угрожающе произнес главарь банды и добавил: – Успеете еще позабавиться.

Дороте было уже все равно. Тогда она лишь искренне надеялась, что не переживет этого.

– Ну что, куколка, продолжим? – спросил насильник противным голосом.

Из последних сил и остатков сознания она бросилась тогда царапать ногтями отвратительную носатую морду мучителя и с удовлетворением вспомнила, как из надбровья насильника хлынули струйки крови. А потом он сильно ударил ее и перед глазами у нее оказался разноцветный плед, который они с Ахмедом получили в подарок от его матери на седьмую годовщину свадьбы.

Даже сейчас, в темноте саудовской ночи, Дорота при воспоминании о страшном изнасиловании, жертвой которого она стала, чувствует боль внизу живота и обнимает его обеими руками. У нее сбивается дыхание, она поворачивается на бок и со стоном свивается клубочком.

– Пора в кровать. – Лукаш в пижаме наклоняется над женой и вытирает обратной стороной ладони ее лицо, мокрое от слез. – Не возвращайся в прошлое, любимая, а то порядком завязнешь в нем.

Дорота молниеносно поворачивается к любимому мужчине и изо всех сил прижимается к его руке, притягивая его как можно ближе. Она взрывается истерическим плачем.

– Я отыскала ее и потеряла! – вскрикивает она, и голос ее прерывается от слез. – Остались мне вместо нее только страшные воспоминания.

– Когда поспишь, мир снова наполнится красками. Завтра тоже будет день, и мы постараемся его прожить лучше, чем сегодняшний. Все поправимо.

– Я хотела просто отыскать мою маленькую Марысю, которая будет забрасывать мне ручки на шею и говорить мне «мамочка». До меня в тот момент не дошло, что после стольких лет она уже стала взрослой женщиной, совершенно мне незнакомой, которая слово «мамочка» не в состоянии будет даже выговорить.

– Марыся? – Молодая женщина слышит голос матери в телефонной трубке. – Как ты поживаешь? Как дела? – неуверенно спрашивает Дорота.

– Все о’кей, без перемен, – холодно отвечает дочь, нервно сжимая губы. – А у тебя? Как дети? Как дела у мужа? – машинально задает она традиционные арабские вопросы для поддержания беседы.

– Тоже хорошо. Дарья уже скучает по тебе и хочет, чтобы вы наконец-то снова увиделись.

– Знаю. Мы постоянно переписываемся в Фейсбуке. – Марыся хочет показать матери, что не нуждается в ней, чтобы поддерживать связь с сестрой. – Мы выберемся когда-нибудь с малышкой на пиццу.

– А может быть, придешь к нам в ближайший четверг с мужем?

– Он в командировке, – врет, даже не покраснев, она и выразительно смотрит на Хамида, который лежит рядом с ней в постели. Она прикладывает палец к его губам, приказывая молчать. Тот с недовольством вертит головой. – Договоримся, когда вернется.

– Уточни, когда именно? – не сдается мать, но ее голос становится глуше, и Марыся, конечно, сразу выпаливает:

– Вскоре позвоню. – Все же ей жаль женщину, и она добавляет: – Но на этот раз вы приедете к нам.

– Не стоит беспокоиться, доченька! – восклицает Дорота. – У меня больше опыта. Что ты будешь морочить себе голову какой-то готовкой?

– Это для меня не проблема. Дам тебе знать, о’кей?

– Хорошо. Тогда до свидания, – заканчивает разговор мать.

– Марыся, у тебя нет сердца! – недовольно говорит жене Хамид. – Она бедная, соскучившаяся и растерянная женщина. Не знает, как к тебе приспособиться, как разговаривать. Ведь ты ее почти не помнишь, всю жизнь провела в арабской семье, которая ее страшно обидела. Постарайся ее понять.

– Она считает меня типичной забитой арабкой, представляешь? – возмущенно восклицает Марыся.

– В этом она частично права. – Мужчина нежно гладит ее по волосам. – Большую часть жизни ты провела в нашей культуре и напиталась ею. А гены по отцу тоже никуда не денешь.

– Только не говори мне, что я на него похожа! – Марыся нервно вскинулась. – Может, только длинные ноги и этот чертов семитский нос.

– Носик красивый, малюсенький. Посмотри на других арабок, любимая.

– Хорошо, но пусть сначала откроют лицо, – смеется она. – Может, саудовки нарочно так плотно заслоняют лица, потому что такие страшные?

– Ты ничего не должна прятать, ты идеальна. – Муж прижимается к ней и обнимает ее.

В спальне он прежний и не чувствует перед женщиной никакого стеснения. За закрытыми дверями Хамид – тот же мужчина, которого Марыся полюбила в Йемене. Из-за стресса и бури последних месяцев, постоянных изменений в их жизни они давно не занимались любовью. А ведь Марыся любила с ним это делать. Она чувствует на шее его горячее дыхание и нежные, осторожные поцелуи. Его утонченность и чувствительность приводят ее в дрожь. Молодая женщина кокетливо улыбается, страстно смотрит в черные как уголь глаза и поглаживает его покрытые двухдневной щетиной щеки, проводя по ним обратной стороной ладони… Позже они долго лежат, тесно сплетясь и молча наслаждаясь близостью. После непродолжительной дремы пробуждаются расслабленными и вспотевшими. У Марыси теперь совсем другое отношение к миру и к ее отыскавшейся матери – оптимистическое и почти радужное.

– У меня идея, – говорит она, весело улыбаясь мужу.

– Я должен бояться или радоваться? – шутит он.

– Посмотрим. Во-первых, они приходят на ужин к нам. Пусть у них отпадет челюсть.

– Ой, кто-то хочет прихвастнуть богатством… А говорила, что ты в нем не заинтересована.

– Потому что так и есть, но ведь мать, едва узнав, что мой муж – араб, сразу же принялась жалеть меня!

Черты лица Хамида становятся строгими.

– А позже пришла к выводу, что если ты был в Йемене, то должен быть страшно бедным, – продолжает Марыся, – или же саудовским преступником, или прямо террористом, если выехал в эту страну.

– О черт, почему ей это пришло в голову? Или она знает мою фамилию?

– Скорее нет, а если даже знает, то к убогим твою семейку причислить нельзя. Не имею понятия, откуда она все это взяла. А может, снова стереотипы, ведь постоянно пишут, что Йемен – это самая бедная страна в регионе. В прессе даже печатаются письма террористов из Саудовской Аравии, которые там прятались, скрываясь от местного правосудия. Так она и насочиняла себе в своей блондинистой голове.

– Только без публичной критики блондинок. Они не всегда такие глупые, какими кажутся. Стереотипы! – Он показывает на нее пальцем, довольный, что поймал на том, что Марыся сама критикует.

– Хорошо, возвращаемся к сути дела. Когда они придут к нам, то их жаба задавит от зависти. Может, наберутся немного почтения к вонючим, грязным арабам, то есть к нашей паре, – смеется она, представляя выражение лиц семейки.

– А сейчас поддерживаю, но не согласен по поводу «грязных».

Марыся бросает в него подушкой, при этом ее голые увесистые груди кокетливо колышутся.

– Может, еще раз чем-нибудь бросишь? – Хамид протягивает к ней руки.

– Эй, не отвлекай меня! Сейчас самое главное. Мы не выдержим с ними беседы с глазу на глаз, а значит, было бы неплохо пригласить Кингу и Амира. Они не такие занудные, как казалось вначале, только у нее немного грязный язык, но ведь никто не идеален.

– Ты пару раз с ней даже о чем-то договаривалась, – вспоминает Хамид. – Помню, как-то отправилась с ней к гинекологу. Кстати, вместо того, чтобы, как положено, пойти туда со своим мужем.

Он вдруг становится серьезным.

– Что касается вопроса нашей плодовитости или, скорее, бесплодности, она, как мне кажется, лучше осведомлена, чем я.

– Это бабские дела! – упрямо заявляет Марыся. – Здесь даже если захочешь в туалет, то должен сделать это с махрамом[5]. Это очень стесняет и просто ненормально! – злится она.

– Не будем возвращаться к этой теме, у меня, по всей вероятности, совершенно другое представление. Я, в конце концов, стопроцентный паршивый араб, и у меня примитивное отношение к этой материи, – язвительно говорит Хамид и поджимает губы.

– В следующий раз пойдем вдвоем, обещаю.

Марыся примирительно приближается к мужу и прижимается к нему стройным телом.

– Не злись, хорошо?

– Ты знаешь, как меня задобрить.

Мужчина снова тянется к жене, и его глаза светятся любовью и нежностью.

– Обо всем уже договорились, значит, предлагаю остаток вечера посвятить себе, – искушает его Марыся.

– Я – за.

Хамид неотрывно смотрит на жену, и слюна наполняет его рот, как при виде пирожного.

– Кинга, как дела? – Марыся с самого утра решает связаться с приятельницей. – Можешь говорить? Никто тебе не свернет шею в посольстве?

– Свободна! Шеф вышел, у него какая-то важная встреча в министерстве. Ближайшие два часа отдыхаю. Подожди, сейчас тебе перезвоню со служебного. Почему мы должны платить за важные польские разговоры? – смеется она.

– Ты ничего не рассказывала Дороте о Хамиде, о его семье, фамилии и тому подобных вещах? – продолжает Марыся, сняв трубку.

– Конечно нет! Если захочешь, сама ей признаешься при случае.

– Прекрасно! Она считает, что мой муж какой-то старьевщик, бедный араб или даже еще хуже.

– Это значит, что ты ее посетила и meeting прошла не так уж гладко, – грустно смеется подруга.

– Да, собственно, так и есть.

– Не беспокойся. Свидания после долгих лет обычно проходят очень трудно. Вы должны заново узнать друг друга, понять перемены, которые с вами произошли. Она, по всей вероятности, надеялась увидеть свою маленькую доченьку, которой тебя помнит. А ты ее вообще не помнишь – значит, тебе легче.

– Скажи мне, моя умница, я очень похожа на арабку? А может, вообще арабка? – Марыся задает волнующий ее вопрос, зная, что подруга ответит ей искренне.

– Сейчас подумаю… – Кинга повышает голос. – Как по мне, то, возможно, есть немного. Когда я на тебя смотрю, видно, что ты метиска.

– А по манере вести себя, поведению, разговору, способу жизни, ментальности?

– Ты не говоришь ни ja’ani через слово, только через два, – смеется она, – ни IBM…

– Что это? – прерывает ее Марыся.

– Не пользуешься правилами Insz Allah, bukra, mazal, по крайней мере не слишком часто.

Кинга хохочет, радуясь, что отловила хоть кого-то, кто не знает заезженной шутки.

– И ты!

– А что, мамочка упрекнула тебя в том, что ты арабка? Видели глаза, что покупали, то есть твоего папашу. Неужели смуглый брюнет, похожий на итальянца или испанца, сразу же разонравился кукле-блондинке, как только она сориентировалась, что это все же немножко другая нация и культура? Или было уже слишком поздно? У меня тоже муж араб, и я себя хвалю. Нужно выбирать человека по характеру, а не ориентироваться на смуглое тело, черные вьющиеся космы и кое-что еще.

– Ну, у тебя и острый язык! – Марыся даже краснеет от таких фраз. – С моей мамой – другое дело. Была молодая, неопытная и глупая, как гусыня. Кажется, она с самого начала была в проигрышной ситуации. Залетела мной и, конечно, не сделала аборт!

– И это говорит арабка?! – Кинга не на шутку оскорбляется. – В этот момент ты судишь, как какая-то распутная европейка или американская цыпа. Как можно прервать беременность?! Знаешь, сколько лет мы с Амиром старались завести ребенка?!

– Sorry…

– Ты должна быть ей благодарна, что она этого не сделала. Благодаря этому ты существуешь. А она пережила из-за этого настоящий ад. Я ею восхищаюсь. И за то, что не опустила руки и долгие годы старалась тебя отыскать.

– Хорошо, я уже чувствую себя подлой и злой! Хватит! Глупость ляпнула.

– Думай, прежде чем что-то сказать, девочка! А если еще раз такое при мне брякнешь, то я тебе еще больше накидаю!

– Не нервничай, сменим тему. Хорошо?

– Хорошо. – В раздражении Кинга даже сопит в трубку.

– Мать предложила совместный ужин у них, пригласила меня с мужем. Но я хочу ей немного отплатить за последнюю встречу и пригласить к нам. Мы нуждаемся в душевной поддержке и хотели бы, чтобы вы тоже пришли. И это было бы око за око.

– Что ж, они будут шокированы, а ты единым махом без излишних объяснений выбросишь весь негатив из головы. No comments.

– Ну конечно. Итак, в ближайший четверг. Около восьми, подходит?

– Наверняка, но в этот раз ты дашь мне возможность более основательно осмотреть твой дворец.

– Обещаю.

Марыся, понимая, что должна действовать быстро, пока еще есть задор и она не пала духом, звонит к матери.

– Ahlan wa sahlan[6], – злорадно здоровается она по-арабски. – Keifa haleki?[7] Kullu quejs, tamam?[8]

– Thank you, very well. – Дорота не поддерживает игру. – Как ты чувствуешь себя, доченька?

– Great. Звоню насчет нашей встречи. Вы свободны на уик-энд? Может, в четверг? Мы приглашаем к себе. Пришли мне свой e-mail эсэмэской, я сброшу тебе карту.

– А в каком районе вы живете, может, я знаю? – спрашивает Дорота, разрываясь от любопытства.

– Муаджамма Нахил.

– Это пятнадцать минут от нас. На Лас-Пальмерас-виллидж? Наши знакомые там живут, были у них пару раз, смотри-ка! – восклицает она радостно.

– У нас вилла, а охраняемые поселки предназначены для иностранцев, не для саудовцев, хотя, в принципе, и те, и другие – на прицеле у «Аль-Каиды». Кроме того, у местных есть еще другие противники, например шииты, группировки враждебных племен. Но они не так важны, как иностранцы, значит, об охране должны заботиться сами.

– Грустно. Что творится с нашим миром, правда?

– Согласна, я знаю об этом довольно много из обзоров и в политике разбираюсь совсем неплохо. Сейчас начались волнения в арабских странах, а в Йемене уже давно опасно. Регионы Северной Африки и Ближнего Востока подобны спящему вулкану. Интересно, когда взорвется. Я рада, что наконец мы поселились в спокойной Саудовской Аравии. С господствующими религиозными ограничениями нужно попросту смириться и соблюдать их. Бывает хуже, когда нет никакого закона.

– Да, да, безопасность важнее всего. Но слушай, чуть не забыла! – Дорота меняет тему. – Я хотела, чтобы ты познакомилась у нас на ужине с новым-старым консулом, и уже пригласила его. Две недели назад он с женой прибыл в Эр-Рияд, но мы знакомы давно. Это он сто лет тому назад помог мне найти тебя в Гурджи. Мы ездили тогда с Лукашем в его автомобиле, и он во время всего нашего пребывания в Триполи сердечно заботился о нас. Это очень симпатичный и добродушный человек.

– Нет проблем, я вышлю приглашение в посольство. Думаю, за столом все поместимся.

Марыся слишком поздно прикусила язык и слышит с противоположной стороны линии вздох матери.

– Охотно примем его у себя, – поправилась она вежливо. – С женой, конечно. У нас немного знакомых, как-то не сошлись с теми, кого до сих пор встречали. Или чересчур арабы, или чересчур поляки, – смеется Марыся. – Самое время познакомиться с кем-нибудь интернациональным.

– Кроме того, он был в Ливии, сможете вместе вспомнить. Ты любишь эту страну?

– Очень сильно! – Марыся говорит с тоской в голосе. – А ты, скорее всего, нет?

– Знаешь, трудно так однозначно сказать, потому что она тоже у меня вызывает приятное чувство. У меня там остались хорошие приятельницы и преданные подруги. Поездки к морю были прекрасны, и сам город Триполи необычен.

– Я люблю его, вонь выхлопных газов и гниющего мусора смешивается с одуряющим запахом жасмина, свежезаваренного кофе, тепленького хлеба прямо из пекарни. – Марыся оттаяла, вспоминая свое беззаботное детство. – Кое-кто надо мной посмеется, но у этого города своя атмосфера. Правда, не знаю, как там сейчас. Я поехала бы посмотреть на старые развалины. И в переносном, и в прямом смысле.

– В общем, я тоже, – признается Дорота. – Может, когда-нибудь вместе организуем такую поездку. Возвращение в прошлое…

Она умолкла, задумавшись.

– Надеюсь, без ущерба для себя, – после паузы вносит она поправку. – Навестили бы Самирку.

– Хорошая мысль! – Марыся даже подпрыгивает при мысли о пребывании в старом доме, пусть и кратковременном. Женщины замечают, что, вспоминая Ливию, они нашли общий язык.

– Что ж, увидимся в четверг, доченька. Очень хочу познакомиться с твоим мужем. Я слышала от Кинги, что это весьма современный саудовец. Вероятно, не носит сауб?[9]

– Отбивается от нее руками и ногами. – Марыся не уточняет, что так было вначале, сразу же после их приезда из Йемена. Теперь в общественных местах Хамид всегда носит белую, длинную до земли рубашку, что доводит ее до бешенства.

– Ходят слухи, что он также очень красивый, – смеется Дорота.

Марыся садится на софу в зале и начинает размышлять о разговоре с матерью. О чудо, надо признать, что им с матерью очень хорошо говорилось и, в принципе, ей вообще не хотелось заканчивать разговор. Может, Кинга права и со временем они найдут общий язык. В конце концов, они той же крови, а Дорота столько пережила и не отчаялась, разыскивая ее по всему миру. Действительно, ею нужно восхищаться.

Когда Марыся пригласила всех гостей, она вдруг сообразила, что вообще не имеет понятия, как приготовить праздничный ужин. Руби дерево по себе. Единственное, что у нее было, – это большая столовая с огромным столом, за которым могут поместиться до шестнадцати человек. И ничего больше.

– Пригодилась бы нарядная скатерть, фарфоровый сервиз и плаке, – звонит она Хамиду, потому что тот может устранить любую проблему. – Нужно ехать по магазинам, ничего не поделаешь. Ведь не буду же я сервировать гостям блюда на антиквариате! – восклицает она в ужасе.

– Воздержись от покупок. Все, что тебе необходимо, осталось от моей матери. Она устраивала приемы по меньшей мере раз в неделю.

– Значит, она умела прекрасно готовить, а я не умею, да и повар наш так себе. Не могу на него положиться: нет ни малейшего шанса, что он приготовит изысканный ужин. Я умею готовить только ливийскую шорбу[10] и кускус.

– Мама пользовалась услугами «Пэлэс-отель» в Эр-Рияде. У меня еще есть номер знакомого шефа по доставке. Наверняка он не уехал из Саудовской Аравии, слишком ему здесь хорошо. Пригласим его сюда сегодня на ланч, познакомлю тебя с ним, и все сами обговорите.

– В качестве дополнительного блюда предлагаю морепродукты: омар, лосось и креветки.

После отличного обеда в роскошном ресторане отеля, который супругам предложил его менеджер, он приступает к делу:

– К этому можно подать по половинке яйца вкрутую с черной икрой. Суп должен быть изысканный, например французский луковый с гренками. В качестве основного блюда вы хотите говядину или белое мясо?

– Лучше всего цыпленок, – шепчет в восхищении Марыся.

– Хорошо, значит, грудка цыпленка гриль, фаршированная шпинатом и сыром фета в сметанном соусе с луком-пореем. К этому – овощи на пару́: спаржа, брюссельская капуста и, конечно же, для цвета, морковка. На десерт – горячие французские блинчики с шоколадом и шариком ванильного мороженого, посыпанным дроблеными фисташками. Кофе и чай, может быть?

– Господин Икбал, вас мне послал Бог! – восклицает молодая красивая женщина с румянцем на лице. – Сейчас я уверена, что мой первый прием в Эр-Рияде будет прекрасным!

– Но наверняка не последним, моя новая клиентка.

Индус сладострастно смотрит на нее, услужливо кланяется и отходит от столика.

– Сколько они платят за аренду виллы в таком престижном районе? – Дорота осматривает особняки, все больше округляя глаза.

– А ты рассказывала ей, не имея ни о чем понятия, какой у нее убогий йеменский саудовец с джамбией[11] у пояса и грязными босыми ступнями. – Дарья после многочисленных разговоров с Марысей по скайпу уже знает о каждом слове, которое ранило ее сестру во время первой встречи.

– Неправда! Я не то имела в виду!

– Но ты это сказала, а твои мысли ни я, ни Марыся не можем читать. Они слишком запутанные, – дерзит девочка-подросток.

– Не ссорьтесь, девушки! Я вижу номер, который мы ищем, – прерывает Лукаш ненужный спор.

Резиденции в дипломатическом районе, где живет Дорота с семьей, по сравнению с этими, в Муаджамма Нахил, просто деревенские избы. Тут стоят дворцы со стрельчатыми крышами, временами даже из стекла, с витражами в окнах, отгороженные от остального мира высокими стенами в три-четыре, а то и более метров. Въездные ворота – это настоящие шедевры столярно-кузнечного искусства. Все это освещено стольким количеством ламп, что даже ночью светло как днем. У фронтона каждого дома – сторожка, в которой круглосуточно сидит охрана.

Они останавливаются перед красивым зданием из желтого песчаника и таращат глаза на номер дома, который, однако, совпадает с тем, что указан в приглашении. Ворота открываются автоматически, и сейчас же сбегается обслуга, кланяясь гостям в пояс. Лакей в ливрее указывает рукой, чтобы они ехали к огромному подъезду, где припаркованы несколько автомобилей, в том числе красный «бентли» и два черных «Джи-Эм-Си Юкон» XL, принадлежащие владельцам виллы.

Дорота хватает ртом воздух, а через минуту выглядит так, будто перестала дышать.

– Только не падай в обморок от впечатлений, мамочка, – шутит Дарья и в момент, когда азиатский слуга открывает ей дверь автомобиля, грациозно высаживается.

Они идут по мягкой красной дорожке, расстеленной на мраморной лестнице вплоть до зала на первом этаже.

– Ох! – Дорота самопроизвольно вскрикнула от восхищения, а Хамид взрывается веселым смехом.

– Мириам точно так же отреагировала, когда впервые переступила порог этого дома. – Он подходит к своей незнакомой до этого теще и галантно целует ей руку. – Мне приятно и радостно, что одновременно с чудесной женой я отыскал такую красивую мать.

Женщины при этих словах садятся на ближайшую софу, потому что у них подкашиваются ноги.

Все гости уже собрались и реагируют точно так же, как Дорота. Та не может успокоиться и таращит глаза на роскошно обставленный зал. В центре его успокаивающе плещет фонтан в виде небольшого водопада. Вокруг него растут зеленые папирусы, а в его прозрачных водах плавают разноцветные рыбки. Диваны и кресла разбросаны на большой, пожалуй, восьмидесятиметровой площади. Они сделаны из наилучшей мягкой кожи и смотрятся модернистски, авангардно. Посередине – большая невысокая скамья и подставки под лампы, представляющие собой предметы народного саудовского искусства. На солидных резных ножках закреплены деревянные рамы, в которых помещены традиционные резные косяки, украшенные латунной ковкой. Все это прикрыто каленым стеклом. В одном конце зала стоит высокая, в полтора метра, медная лампа в виде кальяна. Из узких щелочек в креплении струятся тонкие золотые лучи, мягко расходящиеся по всей комнате. У стен расставлены буфеты, библиотечки и шкафы с резными дверцами и нишами. Все, разумеется, из цельного дерева и ручной работы. В них находятся драгоценные безделушки: китайский полупрозрачный фарфор, серебряные подсвечники, сахарницы и кинжалы, фотографии в рамках из перламутра и серебряный сервиз для кофе, инкрустированный блестящими драгоценными камнями. Библиотечки же наполнены томами в кожаных переплетах, украшенных золотым арабским тиснением. Некоторые выглядят очень старыми. В центре потолка – большая хрустальная каскадная люстра, льющая из своих специальных светильников свет, имитирующий дневной. Он прямо отражается от блестящих тюлевых гардин, вышитых растительными узорами, и тяжелых шифоновых штор, украшенных оборками. Как в королевском замке. «А я думала, что семья Ахмеда купалась в роскоши и богатстве, а салон в их вилле до сих пор остается самым красивым и эксклюзивным местом, в котором я бывала», – мелькнула мысль в голове Дороты.

– Кто все это спроектировал, кто возводит такие дома? – не выдерживает она и задает волнующий всех вопрос. Она сформулировала его почти так же, как и ее дочка почти год тому назад.

– Фирма бен Ладена, мое семейное предприятие, более полувека занимается строительством. Вначале она шлифовала мастерство, возводя королевские дворцы. Хорошенько поднаторели, чтобы сейчас делать такие игрушки для себя, – с гордостью говорит хозяин, который прекрасно выглядит в клубном костюме. На этот раз Марысе не пришлось его просить, чтобы он не надевал сауб.

У всех, кроме осведомленных Кинги и Амира, при этих словах Хамида отпадают челюсти.

– Чтобы не было недомолвок, позволю себе сейчас, еще перед закуской, рассказать вам интересную историю своей семьи и мою.

Все рассаживаются удобно, осторожно держа в ладонях бокалы с джином и тоником или двенадцатилетним виски.

– Мой дядя, Мохаммед бен Авад бен Ладен, приехал в Саудовскую Аравию из Южного Йемена как бедный строитель. Но это был очень ловкий парень. Он осел в Джидде[12], у Красного моря, недалеко от Мекки и Медины, и основал строительное предприятие, которое со временем стало самой большой фирмой такого рода в стране. Она строила, как я уже говорил, королевский дворец, и мой дядюшка завязал близкие отношения с правящим семейством. Во время конфликта между королем Саудом и князем Файсалом бен Ладен встал на сторону последнего. Дяде повезло: в тысяча девятьсот шестьдесят четвертом году Файсал стал королем. Обычный предприниматель, занимающийся строительством, помог тогда властям пережить экономические трудности – содержал полгода государственную администрацию! В благодарность король издал декрет, на основании которого предприятие бен Ладена стало получать правительственные заказы как монополист. Вот так он и делает деньги, мои дорогие! – смеется Хамид, невинно пожимая плечами, а все слушатели согласно кивают.

– Ну и?.. – подгоняет его Дарья, так как история на самом деле интересная.

– Кроме того, что у него было много интересов, он, увы, был страшно богобоязненным мусульманином.

– Почему увы? – удивляется консул Петр.

– В семье он ввел суровую дисциплину, был чрезмерно религиозным. Дома постоянно принимал паломников со всего мира, которые прибывали на хадж[13] в Мекку. Его любимый сынок, Усама, с детства общался с известными и подчас одержимыми духовными представителями всевозможных мусульманских ответвлений. Уже в школе он примкнул к консервативному, ортодоксальному Мусульманскому Братству, созданному в Египте. Движение это по сей день борется со всей «гнилью» Запада. В основном, пожалуй, не признает угнетения. Все в семье, как и каждый житель Саудовской Аравии, исповедовали ваххабизм – наиболее радикальное ответвление ислама. Он провозгласил возвращение к истокам, то есть к первозданной чистоте религии, простоте и суровости обычаев. Усама объединил разные ортодоксальные движения, и эффект был потрясающий. Мы все это понимаем и знаем об «Аль-Каиде» и ее методах. Убийство вождя не поможет, потому что лавина уже двинулась и, к сожалению, захватывает весь мир.

– Твой папа, мама и ты тоже там воспитывались? – тихо спрашивает Дорота.

– Нет, конечно! – восклицает Хамид. – Мы воспитывались у дяди Мохаммеда, о котором я, к сожалению, ничего не знаю, кроме того, что он был очень религиозный и у него были большие сексуальные потребности.

Женщины смущаются, а юная Дарья краснеет до корней волос.

– Представьте себе, что он был женат сразу на двадцати двух женщинах! Такова наша мусульманская традиция, – говорит Хамид и с лукавым выражением лица продолжает рассказ: – Нельзя договориться, пойти выпить кофе, в ресторан, потанцевать или тем более переспать с девушкой. Все это грех и позор. Haram![14] Если хочешь всех этих вещей, то нужно жениться – и баста. Таков порядок! А потом можно без проблем развестись, – заканчивает он со смехом. – Знаете, что в Саудовской Аравии это очень популярный способ отношений между полами и вместе с тем большая проблема? Редко какая-нибудь из пар выдерживает до первой годовщины свадьбы, разводятся почти семьдесят процентов новобрачных. Религиозная полиция и все мутаввы[15] беспомощны.

Мужчина хлопает себя от удовольствия по бедрам.

– На этом вашем, следуя здешнему мнению, испорченном до мозга костей христианском Западе люди попросту друг с другом ходят, но это, конечно, вы лицемерные, а не мы… Что ж, вернемся к нашим баранам. Мой папа родился, собственно, от такого союза, представьте себе, на одну ночь. Бабушка была красоткой, тоже неплохо образованной для того времени, интеллектуалкой, а не девушкой для развлечений. Ни она его не любила, ни он ее, поэтому после короткого периода супружества они расстались без сожаления. Он был честолюбивым сукиным сыном, поэтому регулярно платил алименты, оплачивал обучение отца в школе и институте. После развода бабушка выехала в Эр-Рияд, где вышла замуж за моего настоящего дедушку, суперкрасивого парня, и они были очень счастливы.

– Это хорошо. – Дорота вздыхает с облегчением, потому что ей сразу стало жаль обиженную богачом женщину.

– Можете представить себе раздел имущества в такой большой семье после смерти дедушки? Однако тот был очень непрост. Своему Усаме оставил больше всех – целых двести пятьдесят миллионов долларов. Тем самым спонсировал фундаменталистов и всю «Аль-Каиду».

– О, черт! – восклицает Лукаш. – Я очень неплохо зарабатываю, но не в состоянии представить себе такого количества денег.

– Остальные поделили объедки. Впрочем, никто не жаловался: суммы были достаточно велики. Так, значит, возвращаемся к происхождению фамилии, мои милые слушательницы. Когда один из семьи, состоящей из двухсот человек, взбесился, всем остальным трудно в одночасье изменить фамилию и прятаться по кустам. Большинство из нас знает Усаму только по рассказам, телевидению и Интернету.

– Это хорошо, – шепчет с облегчением Дорота.

– Что касается моего пребывания в Йемене, то у меня там филиал фирмы, которая работала скорее как волонтерская.

– В качестве благотворительности там строят школы, дороги, больницы, – с гордостью говорит Марыся, присоединяясь к супругу.

– Мы сотрудничаем с ЮНЕСКО при реставрации старинных чудес света, достопримечательностей, которых в той необыкновенной, но бедной стране в достатке. И там я познакомился с моей красивой женой, которая была самой дорогой жемчужиной в старом городе Саны.

При этих словах он подходит к Марысе и нежно целует ее в лоб. Она счастлива, что муж в конце концов не постеснялся публично выказать своих чувств к ней.

– Хватит уже этих захватывающих дух историй. Приглашаем на ужин, а то сейчас, пожалуй, вы все свалитесь от голода. – Смущенная, но довольная хозяйка дома встает и направляется в сторону столовой.

После изысканного ужина в резиденции бен Ладенов активность матери значительно уменьшилась. Выглядело это так, будто ей уже не хочется общаться с дочкой. Марыся потерпела ужасное поражение, досадив ей. «Она думала, что мы живем, как цыгане, и сейчас чувствует себя глупо. Пусть ей будет стыдно!» – думала Марыся. Реакция Дарьи, напротив, была совершенно другой. У девушки, по правде говоря, пора выпускных экзаменов в школе и окончание года. Но она ежедневно изводит сестру общением или в Фейсбуке, или по скайпу. В Интернете они стали вместе учить лекции: Марыся ничего не забыла из школьной программы. В отличие от Дарьи, она всегда была первой ученицей.

– Ты должна работать в моей школе, – говорит Дарья. – Знаешь, какие у нас глупые учителя?! Ни один из них так хорошо и понятно не смог мне объяснить тему, как ты. Серьезно!

– Детка моя, у меня только аттестат! – с сожалением бросает Марыся.

– Но ты хорошо окончила школу и чертовски способная. Тебя бы наверняка приняли. Я спрошу, а ты готовься на следующий учебный год. Бессмысленно сидеть целыми днями в доме, даже в таком, как твой. Во-первых, ты еще слишком молодая, а во-вторых, детей-то еще нет.

– Ты права, я должна с этим что-то делать, – вздыхает Марыся, – я тут словно в вакууме.

– Только не беременей, у тебя есть еще на это время, – говорит Дарья, как маленькая старушка.

Марыся признает, что сестра права, но, с другой стороны, хотела бы, чтобы рядом с ней был маленький бутуз. Однако по-прежнему с этим ничего не выходит. Таблеток противозачаточных она не принимает уже давным-давно, и любовью занимаются они с Хамидом, никак не предохраняясь, а беременности нет как нет. Она отдает себе отчет, что они должны вместе пойти к гинекологу-индуске, но страх душит ее от мысли, что та может проговориться об аборте. Кто знает, может, как-то обойдется. Марыся боится, что Хамид окажется традиционалистом и не поймет, что не она была в этом виновата. Жертвы изнасилования никогда не виноваты. Однако в арабских странах на это смотрят иначе. Женщина всегда за все в ответе.

Девушка купается в роскоши и лениво слоняется по комнатам. Немного позанимается, поплавает, но все реже выезжает в город в большие торговые центры или куда-нибудь еще. Ей самой не хочется, да и это достаточно рискованно. Несмотря на все богатство и окружающий ее золотой кокон, Марыся не может в этой стране найти себя. Страна настолько другая, такая невероятно консервативная и ригористическая, что девушка чувствует, как на ее шее затягивается невидимая петля. Она не может одна пройтись по магазинам, а потом заглянуть в кондитерскую, чтобы выпить кофе с пирожным, или заглянуть в ресторан на пиццу. Сразу же появляется риск вмешательства мутаввы и его вопросов о том, где она потеряла опекуна. Если бы девушка была с подругой, другой женщиной, сопровождающей стадо детей, то было бы еще терпимо, но одной это совершенно невозможно. В больших городах выделены секции для синглов (одиноких мужчин) и для семей, но одну ее не впустят. Маленькие бистро предназначены только для мужчин. Когда она хочет купить себе шаурму, то не может войти в бар: все саудовские самцы сомлели бы от одного ее вида. Она должна просить водителя, чтобы тот это сделал для нее. Потом она может съесть ее в автомобиле. Нечего мечтать, чтобы побегать по очень красивым местам для прогулок или паркам, иначе она сразу же привлекла бы к своей персоне интерес полиции нравов. Кроме того, довольно тяжело гулять в удушливую жару. Вдобавок в длинной, до земли, абайе, не говоря уже о беге трусцой. Марыся все же видела пару сумасшедших саудовских энтузиасток. Самое плохое то, что со своей светлой кожей и светлыми волосами она сразу выделяется в толпе и возбуждает нездоровый интерес. Девушка начала даже носить черный хиджаб[16] или, по крайней мере, прикрывать вьющуюся, непослушную копну шалью, не желая выделяться среди окружающих ее женщин.

Сейчас она постепенно начинает понимать, почему ее муж, направляясь в общественные места, надевает длинный, до пят, белый сауб.

Кинга занята: работа в посольстве занимает большую часть дня, а остальное время она должна посвятить маленькой дочери и мужу, который возвращается из больницы домой поздним вечером. Сейчас к тому же все готовятся к каникулам. Поэтому общение с единственной подругой ограничивается часовыми телефонными разговорами.

– Выезжай оттуда на лето, девочка! – советует ей Кинга. – Не оставайся в Эр-Рияде, а то растаешь от жары. Ты даже не имеешь понятия, на что ты себя обрекаешь. Температура будет достигать пятидесяти пяти градусов в тени. Может, и выше, но мы о них не знаем, потому что не хватает шкалы термометра. При влажности пять, максимально десять процентов можно высохнуть, как щепка. С июня по сентябрь жизнь в Эр-Рияде замирает. Прилетишь осенью.

– Как-то устроюсь, – упирается Марыся.

– Но зачем? Или ты святая мать Тереза?

Марыся не хочет говорить подруге, что появились кое-какие осложнения с визой. Хамид не стал вдаваться в подробности, но, как арабский парень, сказал mafi muszkila[17], однако проблема остается.

– Доченька, мы, конечно же, приглашаем тебя вместе с мужем к нам в Гданьск, – говорит мать, которая понемногу начинает настаивать на выезде летом. Как сговорились с Кингой!

– Спасибо, но в этом году не получится.

– Почему? Уже запланировали отпуск где-то в другом месте?

– Мы остаемся в Эр-Рияде, – сообщает Марыся тоном, не допускающим возражения, и в телефонной трубке воцаряется гнетущая тишина.

– Ты взрослая и делаешь что хочешь, но тут летом невозможно выдержать.

– Я знаю, что у нас противный климат, но что делать. Я должна как-то организовать время, и все будет хорошо.

– Летом все выезжают, даже саудовцы, значит…

– Я же сказала, что остаюсь! – нервничая, Марыся повышает голос. – Я жду визу, кроме того, я заполнила анкету на саудовский паспорт. Сейчас ни того, ни другого у меня нет, значит, мне остается только ждать, – приподнимает она все же завесу тайны.

– Знаешь ли ты, что как только получишь их гражданство, то должна будешь отдать ливийский паспорт? Они не признают двойного гражданства, а по саудовскому одна ты отсюда никуда не выедешь. Хамид должен будет каждый раз давать тебе нотариально заверенное разрешение на самую кратковременную поездку, хоть иногда таможенники и этого не одобряют. Муж должен быть с тобой в аэропорту, а бывает, что скрупулезному службисту и этого мало. Значит, супругу придется путешествовать с тобой лично (или тебя будет сопровождать указанный им член семьи – мужчина).

– Так что я должна делать?

– До получения польского паспорта еще долго. Сложные процедуры требуют времени, ты слышала, что говорил консул. Поэтому береги ливийский паспорт как зеницу ока и не избавляйся от него.

– Сейчас у меня в голове все только перемешалось.

– Может, заскочила бы ко мне на ДК? Мы бы с тобой могли все обдумать, я бы испекла твои любимые пирожные с клубникой.

– Не хочу тебе мешать… – возражает Марыся.

– Я ведь тоже сижу дома. Адаш еще слишком мал для начальной школы.

– Я перезвоню… – задумчиво произносит Марыся. – Увидимся… Может, на следующей неделе?

Марыся пробует отвертеться и грустно усмехается про себя, потому что использовала типичное арабское правило IBM, о котором упоминала ей Кинга.

– Прекращай с этими Insz Allah, bukra, mazal! Я слишком хорошо это знаю и страшно раздражаюсь, когда слышу нечто подобное! – не выдерживает Дорота, а Марыся взрывается смехом.

– Лучше вы с Дарьей ко мне приезжайте, – решает она. – Вы ведь еще не видели толком дом. Со мной чуть шок не случился, когда мы приехали сюда из Йемена! Верь мне, я не знала, что муж так чертовски богат! Я думала, что только очень успешен.

– А фамилию знала?

– Конечно, но думала, что он бедный родственник, который работает в семейной фирме.

– Раз такое дело, мы заскочим к тебе до двенадцати, когда мужчин не будет дома. Единственным представителем противоположного пола будет Адаш, – довольно смеется Дорота.

Через два дня все было решено, время бежало, и срок отъезда семьи на каникулы приближался семимильными шагами.

– Помни, ничего не тащи, приходи без звонка. Пусть это будет сюрприз, когда мы снова встретимся осенью, – шепчет Марыся сестре, с которой каждый вечер общается по скайпу.

– Да ты же здесь испечешься, как цыпленок на вертеле. Марыся, любимая, поедем с нами, прошу тебя… – не сдается Дарья и мучит сестру каждый день.

– Не ной, а то взбешусь! – Марыся повышает голос, наклоняясь к микрофону. – Если я говорю, что не получается, верь мне. Даже если бы хотела, – признается она и сама удивляется, что такова правда. Мать, конечно, еще раздражает ее, но малышка чудесная. Родственная душа.

Марыся высылает водителя за семьей, а сама готовит прохладительные напитки, укладывает на серебряном блюде пирожные из лучшей кондитерской в городе и целую гору фруктов. Конечно, ее любимую клубнику и заоблачно дорогие деликатесы, доставленные из Америки: садовую ежевику, малину, бруснику, смородину и ливанскую черную черешню. Едва она закончила приготовления, как услышала голоса у двери. Мать и Дарья, разумеется, закутаны в черные длинные, до земли, абайи, но гордо не закрывают свои светлые волосы. Маленького Адаша, пунцового от жары, сестра берет на руки и как можно быстрее вносит в дом.

– Ну, в этом году и жара! Я не могу! – комментирует Дорота, вытирая вспотевший лоб и верхнюю губу. – Старики саудовцы не помнят такого зноя в середине июня. Ах, это аномальная погода!

Гости выпивают по два стакана прохладного лимонада и уже после десяти минут сидения под холодным дуновением кондиционера приходят в себя.

– Показывай этот дворец, а то сейчас умрем от любопытства! – говорит Дарья, которая первой пришла в себя.

– Тогда приглашаю вас на второй этаж, так как первый вам уже более или менее можно засчитать. – Марыся показывает рукой в сторону широкой мраморной лестницы.

– Сколько вообще здесь спален? – спрашивает Дарья, а мать с Адашем на руке идет сзади тихая, как заяц.

– Шесть.

– Ничего себе! – Сестра восторженно хлопает в ладоши, как ребенок.

Шесть больших спален, две с отдельными ванными, а в остальных – по одной на две комнаты. Спальня Марыси и Хамида, разумеется, самая большая, почти тридцать метров. Такого большого ложа Дорота и Дарья в жизни не видели, оно наверняка сделано на заказ. Над ним – огромный балдахин и красивые перламутровые украшения. В сочетании с темным цельным деревом выглядит солидно. Постель пуховая, с атласным бельем. Ночные тумбочки – в том же стиле, что и все остальное. На них стоят лампочки, загорающиеся от прикосновения. В комнате же освещение включается хлопком ладоней. В высокие стрельчатые окна можно смотреться. Они из специального стекла, которое пропускает свет, но не солнечное тепло. Сквозь него не видно ничего, что творится внутри дома. На кованые медные карнизы надеты вышитые в стиле ришелье занавески, тяжелые темные шторы и деревянные, автоматически опускающиеся жалюзи для защиты от слишком яркого света. Комната начинена аудио-и видеоаппаратурой, к которой можно подсоединить и лазерное освещение. Электронику Марыся включает специально для Дарьи, потому что девушке это страшно интересно.

– Дай, я сейчас хлопну! Адаш, перестань! Я пультом включу лазерную установку!

Малыш пытается вести себя, как сестра, и все ей портит, но при этом они смеются вдвоем.

– Еще что-нибудь испортите, дети! – Дорота делает замечание своим шалунам, сидя на уголке для отдыха в колониальном стиле, который находится в углу большой комнаты у окна.

– Красиво живешь, доченька, mabruk[18], – говорит она шепотом, похлопывая взрослую дочь по руке.

– Сама не знаю, каким чудом из большой беды в Йемене и стесненной жизни в многочисленном семействе в развалине старого города перенеслась во дворец. Временами мне кажется, что это сон и через минуту я проснусь. В моей жизни всегда было так: как только я обретала счастье, то тут же должна была за него заплатить вдвойне страданиями и болью.

– Что-то мне это напоминает. – Мать с грустью смотрит на нее. – Но сейчас для нас обеих настали хорошие времена, нужно этому радоваться. Нельзя изводить себя тем, что вдруг что-то испортится, что-то разрушится, такая уж наша паршивая жизнь. Лукаш все время мне это повторяет, и я понемногу начинаю учиться такому подходу. Carpe diem[19], лови каждый день, любимая, и радуйся ему, насколько возможно.

– О’кей, тоже начну себя уговаривать, sza Allah[20] все будет хорошо. Эй, это не конец аттракциона!

Марыся вскакивает и подбегает к родственникам.

– Есть еще один этаж! – радостно восклицает она и выбегает из спальни.

На самом верхнем этаже, под стеклянной крышей в виде купола, находится оранжерея. Множество экзотических цветов и деревьев, в том числе орхидеи и бонсаи, заполняют зал площадью почти пятьдесят квадратных метров. Над головами у них летают маленькие разноцветные яркие попугайчики. Большой ара бормочет что-то по-арабски, глядя неподвижным глазом на вошедших нахалов. В углу помещения стоят современные спортивные тренажеры. За стеклянной дверью сбоку находится корт для сквоша. Дорота вздыхает, глядя на это великолепие, Дарья открывает рот. Мальчик протягивает ручки вверх, желая поймать разноцветную птичку.

– Надеюсь, что вы готовы к еще одному чуду.

Марыся с трудом вытягивает их из оранжереи и подталкивает в направлении выхода. Они спускаются вниз, пересекают салон и выходят из него через дверь на террасу в сад. В лицо мгновенно ударяет волна жара, которая не дает вздохнуть, сушит горло, и сразу же начинает кружиться голова. Наверняка плюс пятьдесят в тени, а влажность – всего несколько процентов.

– Нет, нет, спасибо, любимая, только не предлагай нам посидеть во дворе в полдень!

Дарья хочет вернуться, но сестра хватает ее за руку и заманчиво показывает пальцем на стоящий вдоль стены большой продолговатый дом, напоминающий деревянную беседку. В саду через зеленый газон бежит много маленьких мощеных тропок, а одна, самая широкая, ведет к таинственному храму. С трудом они добираются к месту. За ажурной деревянной стеной дома их глазам открывается крытый бассейн с кристально чистой водой. Он небольшой, около двенадцати метров длиной и шести метров шириной. Выложен он бело-голубой мозаикой, а дно посередине украшено скульптурой голубого дельфинчика. Вокруг на пластиковой зеленой траве стоят пляжные шезлонги, стулья и столики. На одном ждет запотевший кувшин с саудовским шампанским и клубничные пирожные мамы. Марыся улыбается, вытирая пот со лба.

– Может, все же съедим в доме? – несмело предлагает Дорота, а дочка, довольная собой, слегка улыбается.

Она подходит к белой розетке и что-то включает. Вдруг с крыши беседки, из больших кондиционеров, начинает дуть холодный и влажный воздух, который постепенно охлаждает не только уже почти сварившихся гостей, но и, если понадобится, весь Эр-Рияд.

– Вуаля. – Хозяйка хлопает в ладоши.

Они пару часов плещутся и дурачатся, и измученный Адаш засыпает на руках у Дороты.

– Пойдем внутрь, лучше положить его в кровать, – предлагает Марыся.

Когда малыш уже сладко спит в одной из больших спален для гостей, где за ним присматривает служанка-филиппинка, женщины направляются в комнату матери Хамида: Марыся заинтересовала их фотографиями семьи бен Ладенов, находящихся в альбомах на самой высокой полке в шкафу.

– Я их еще не смотрела, – признается она. – Одной было глупо, но мне все время хотелось. История необычная, но очень грустная.

Они удобно садятся на пушистом шерстяном покрытии, на котором разбросаны изысканные персидские ковры, и заинтересованно смотрят на связанные томики, полные фотографий.

– Семья мужа была более современная и открытая миру, чем большинство в этом регионе. У его отца была только одна супруга, любимая жена-йеменка, а не гражданка Саудовской Аравии, она происходила из племени аль-Хаути. Когда мы были в Йемене, я познакомилась с его бабушкой. Это фанатично верующая женщина. Но мама была образованным человеком, училась в Америке: в юности эта способная девушка получила правительственную стипендию. Там они и познакомились. Когда они приехали сюда, мать все время работала и, можно сказать, сделала профессиональную карьеру. Отец умер в одну минуту в возрасте пятидесяти семи лет. Вот так… мгновение – и его уже нет. Сердечный приступ. Худощавый, спортивный, достаточно спокойный, с отличными анализами. Оставил свою маленькую семью в полном шоке и растерянности. Младшая сестра была тогда в очень опасном возрасте, переживала бунтарский период сумасшествия шестнадцатилетнего подростка. Хамид закончил учебу в Штатах. Когда после двух лет вернулся назад, чтобы заняться долей отца в семейной фирме, Амира связалась с плохой компанией. Мама не могла справиться с дочерью. Сестра попала в разнузданную компанию подростков, которым никогда не хватает денег: они швыряют их направо и налево. Если получать десять тысяч зеленых карманных денег, то самый порядочный человек сойдет с ума.

– Все столько имеют? – не выдержав, перебивает сестру Дарья.

– Не знаю. Слышала такое. Ламия, лучшая подруга Амиры, – это воплощенный дьявол. Я видела ее однажды на женских посиделках сразу же после приезда в Эр-Рияд и до сих пор не могу забыть ее бешеных глаз и противного выражения лица. Маленькая наивная сестричка Хамида просто была влюблена в нее. Деваха очень нравилась ей, особенно тем, что было в ней самого плохого. Она была для Амиры самой умной, красивой, ловкой. Короче, самой-самой… Малолетняя дурочка старалась подражать ей во всем. Так рассказывал мне бедный Хамид. А позже девицы поспорили друг с другом о том, кто из них сделает больше плохого и злого. Гуляли на пьяных вечеринках до рассвета, с наркотиками и сексом, а потом пьяные возвращались домой на скоростных автомобилях. У Амиры был красный «порше», который еще перед смертью купил балующий ее до потери сознания папочка.

– Так она могла водить автомобиль? Здесь, в этой стране и в этом городе?! Каким это чудом?[21] – удивленно спрашивает Дарья.

– Она умела ездить перед домом и по улочкам нашего поселка, но всегда в обществе кого-нибудь постарше.

– Не может быть! – восклицает Дорота так взволнованно, как будто речь шла о ее дочери. – Взбунтовавшаяся девчонка, у которой такой автомобиль, должна была задаваться перед ровесниками! Уж я это знаю!

– Вы наверняка не раз видели автомобили с полностью затененными стеклами. Можно там рассмотреть лицо водителя? Конечно нет. В таких машинах за рулем преимущественно сидят женщины. Возвращаюсь к теме. После одной из бурных вечеринок, – взволнованно продолжает Марыся, – молодняк устроил дрифт по городу. Но даже этого было для них мало. Поехали на автостраду, ведущую к аэропорту, и там начали гонки. У Амиры не было столько умения, как у других, но она любой ценой хотела догнать свою подругу, которая ехала на скоростной «субару». Дело дошло до страшного столкновения, пять машин разбились полностью, три были помяты, остальные смылись. Четыре человека погибли на месте, около десяти получили тяжелые травмы. У принцессы Ламии лопнула почка и была оторвана стопа. Амира же выглядела, в общем, неплохо, сломана была только рука. Но в больнице оказалось, что у нее обширное внутреннее кровотечение. Хамид с матерью сидели около нее всю ночь. Девушка лежала без сознания, двигала глазами под полуприкрытыми веками, царапала ногтями простыню и жалобно стонала… Его мать чуть не умерла от отчаяния, глядя на боль и страдания дочери.

Марыся, сжав губы, смотрит в пространство, представляя Самиру, которую помнила с детства.

– Под утро Амира пришла в себя, чтобы тут же умереть. После ее смерти Хамид с матерью возвратились домой, каждый пошел в свою комнату. Сломленная женщина не выходила из этого помещения весь следующий день.

Все женщины одновременно осматриваются вокруг, как если бы должны были увидеть духа.

– Дверь была закрыта на ключ, – приглушенным голосом продолжает Марыся, ежась. – После того как дверь выбили, нашли ее в ванной. Она совершила суицид. Хамид не мог простить себе, что оставил ее одну. Буквально за пару лет он утратил всех ближайших родственников.

– Бедный парнишка. – Дорота не может сдержать слез, а лицо Дарьи бледнеет от жалости.

– Чтобы продержаться в этот трудный период, он решил выехать в Йемен и посвятить себя работе, больше благотворительной, чем прибыльной.

– Что-то мне расхотелось смотреть эти фотографии, – признается мать. – Какая трагическая история!

– Это как если к кому-то в семейный склеп входили бы в грязной обуви, – точно подмечает сестра.

– Посмотрим, по крайней мере, один альбом. Смотрите, они подписаны. На этом – наклейка с именем Хамида, значит, можно посмотреть, правда?

– О’кей, давай. Может, настроение улучшится.

Дарья открывает альбом и сразу смеется над фотографией, на которой изображен арабский парень в саубе, едущий на маленьком белом верблюжонке.

– У нас делают памятные фотографии на ослике, пони, а здесь… по-другому.

Дорота тоже улыбается.

– Смотри, каким он был красивым ребенком, – гордо говорит Марыся.

– Сейчас тоже все при нем, – бросает комплимент Дорота.

– Чертовски красив! – вырывается у сестры, и она сразу заливается краской по уши.

– Ты у меня его, часом, не собираешься отбить? – Ревнивая молодая женушка с кривой усмешкой грозит Дарье пальцем. – Я больше арабская, чем польская жена, и за такой номер могла бы тебе тупым ножом перерезать горло, моя маленькая любимая сестра.

Девушки катаются по ковру, изображая драку, а счастливая мать смотрит на них с любовью.

– Эй, а с кем он на этом снимке? – прерывает Дорота игру.

– О, черт! Вставила бы в рамку! – ехидно восклицает Дарья.

На фотографии – улыбающийся, может, трехлетний Хамид, который сидит на коленях всем известного Усамы бен Ладена. Волосы мальчика вьются, как серпантин, одет он в темно-синюю с белым матроску. Выглядит он как красивая игрушечка.

– Он утверждал, что никогда его лично не знал, – шепчет мать, внимательно глядя старшей дочери в глаза.

– Может, не помнит об этом случае, он был еще малышом, – защищает его жена.

– Угу, – коротко говорит Дорота и поджимает губы.

Женщины медленно листают страницы, опасаясь, что найдут что-то, о чем не хотели бы знать.

– О, черт меня возьми! – Даже юная Дарья узнает, кто изображен на снимке.

На большой фотографии – тот же мужчина, что и на предыдущем снимке, в белом саубе и тюрбане. Спокойное лицо Усамы излучает радость. Он вновь держит в объятиях маленького Хамида. Рядом стоит, скорее всего, отец мальчика, красивый брюнет среднего возраста, с ухоженными усами и небольшой бородкой, в одежде британского колониалиста, в пробковом шлеме на голове. В большом деревянном кресле, устланном цветным пледом и обложенном подушками, отдыхает (немного сбоку) старый монарх одного из богатейших нефтяных королевств мира и мило всем улыбается. А рядом с ним, опираясь рукой на подлокотник, неподвижно стоит вождь большого народа, одетый в военный американский мундир без знаков отличия. Слуга сзади держит в вытянутой руке сокола с колпачком на голове. У мужчин в руках охотничьи ружья: видно, собрались на охоту. Вдалеке можно разглядеть дюны и красные пески саудовской пустыни.

– Что тут написано? – спрашивает мать у Марыси, показывая на арабскую надпись.

– «1988 год, свободу Афганистану! Блестящие победы задушевных друзей». – Молодая женщина переводит с арабского на английский, при этом кривя от удивления губы и поднимая вверх брови.

Марыся тянется за платочком, чтобы вытереть холодный пот со лба. «Что я должна думать по этому поводу?» – пронеслось у нее в голове. Это начинает выглядеть совсем иначе, чем рассказывал ее муж. «Как ему сейчас верить?» – спрашивает она себя.

Повисает неловкое молчание. Каждая женщина отводит глаза и не хочет первой подавать голос. Марыся трясущимися руками выбирает фотографию. На следующем снимке Хамиду уже семнадцать или восемнадцать лет. Он одет в традиционную йеменскую одежду – коричневую галабию[22], полосатый платок, перекинутый через одну руку. На другой висит автомат. На узких бедрах – широкий разукрашенный пояс, за которым – джамбия, ее рукоять и ножны отделаны цветными камнями. Голова обвита белым тонким платком с бахромой, из-под которой видны длинные, до плеч, вьющиеся черные волосы.

– Красивый юноша, – шепчет мать.

Рядом с молодым мужчиной стоит несмело улыбающийся Усама, снова в белом саубе, тюрбане и американской военной куртке. Вдалеке виднеются какие-то скалы, грязь и вход в пещеру. Надпись по-арабски внизу даже Дарья в состоянии расшифровать: «Афганистан». Из-под снимка торчит уголок какого-то пожелтевшего листка. Дорота хватает его тонкими пальцами, и глазам женщин открывается публикация о розыске бен Ладена от июня 1999 года в связи с покушениями на посольство США в Танзании и Кении, совершенными «Аль-Каидой» годом ранее.

– Наверняка все это как-то можно объяснить… – На лице Марыси читается беспомощность, она разводит руками. – У него много тайн, а внешность обманчива.

– Он сам дал тебе эти альбомы? – удивляется мать.

– Может, забыл, какие в них фото, а может, хотел мне о чем-то рассказать. Не будем делать поспешные выводы.

– Одно можно сказать наверняка, – вмешивается Дарья. – Он не говорил тебе правду, и это давалось ему достаточно легко.

– Где твой паспорт, девочка? – Дорота возвращается к постоянно волнующему ее вопросу, потому что доверие к богатому зятю выскользнуло, как мыло из рук. – Он у тебя?

Марыся только отрицательно качает головой.

– Искала в доме? Может, он где-то спрятан?

– Должен быть в сейфе в нашей спальне! – восклицает дочь. – Пойдем проверим!

Она стремительно выбегает из спальни умершей свекрови и мчит что есть духу в свою.

– Знаешь шифр?

– Конечно, у меня записан.

Девушка с золотыми волосами тянется к замшевому футляру для бижутерии, который держит в ночном столике около кровати. Она высыпает содержимое и поднимает двойное дно. На разукрашенной подкладке лежат два старых снимка: один – с изображением матери, другой – двухлетней Дарьи со смешными мышиными хвостиками, а также комплект украшений с блестящими сапфирами, обычный кулон из желтого золота и красный потрепанный бантик. Все сокровища, с которыми Марыся издавна не расстается.

– Мам, помогите мне! Я никогда этого не делала, – обращается она к взволнованным родственницам.

Молодая женщина отодвигает от стены больших размеров картину, писанную маслом, которая закреплена на петлях и открывается, как дверца. За ней виден стальной бронированный сейф.

– Тринадцать вправо, тысяча сто одиннадцать влево и тринадцать вправо. Есть!

Перед тремя наклоненными женщинами открывается, словно сезам, внутренняя часть сейфа. С одной стороны лежат сложенные стопкой доллары. Марыся совершенно безразлично выкладывает пачки денег и какие-то сертификаты, ценные бумаги, свидетельства и пластиковые карточки. Паспорта, однако, нигде нет. Снизу доносится звук закрывающихся ворот. Женщина поспешно забрасывает все содержимое назад.

– Сложи все, как было, глупая! – шепчет, поучая ее, мать. – Потом он скажет, что ты у него что-то украла!

– Ты с ума сошла! Он сам дал мне шифр, и я могу из сейфа брать все, что мне нравится, в неограниченном количестве. Тебе, похоже, пора лечиться, мама!

– А ты должна была учиться до брака. Каждый мужчина взбесился бы, не только араб, – упрекает она дочь, все еще стоящую перед открытым сейфом.

– Мириам, могу я тебя попросить?! – Хамид влетает в спальню, как буря, задерживается в полушаге от жены и энергично машет рукой. Когда же видит, что она еще и в обществе родственниц, уткнувшихся носами в бронированный сейф, он округляет глаза и начинает метать громы и молнии.

– Fisa, fisa![23] – бросает он по-арабски и выходит. – Я все понимаю, но почему ты со своей семьей переворачиваешь все вверх дном в спальне моей покойной матери?! – кричит он срывающимся голосом. – И почему в грязной обуви топчешься по моему прошлому?! – Вначале он нервно швыряет альбом, который просматривали женщины, а потом трясущимися руками поднимает его и закрывает. – Не ожидал этого от тебя!

– Когда мы сюда приехали, ты сам дал мне эти фотографии, помнишь? – отвечает пораженная Марыся, впервые видя мужа в таком бешенстве.

– Эх! – Только такого ответа она и удостоилась.

Мужчина быстро поворачивается и почти выбегает из дома, громко хлопнув входной дверью. Вскоре до них доносится визг колес его спортивного «бентли».

Рамадан и паломничество в Мекку

От первой серьезной размолвки между супругами не осталось и следа. Хамид возвращается вечером домой, как будто ничего и не было, и засиживается с Марысей до позднего ужина. Она не обмолвилась с ним ни словом, он же без малейшего усилия ведет разговор, рассказывая ей о своем дне в семейной фирме и проблемах на работе. Потом смотрит фильм по кабельному телевидению и идет спать.

У Марыси не выходит из головы то, что Хамид утаил от нее связь с Усамой и такими высокопоставленными людьми, но она объясняет это тем, что в Йемене он тоже не сообщал ей о каждом своем шаге, но шаги были правильными и честными. Зачем ему было лгать ей о своей деятельности против «Аль-Каиды»? Или он на самом деле не работает против этой террористической организации?! По спине поползли противные мурашки. Она убеждает себя в том, что запечатленные на снимках встречи были незначительными инцидентами в жизни ее мужа, которые наверняка вылетели у него из головы. А о дружбе с дядей он не рассказывал по известным причинам. Но что он делал в Афганистане? Поехал к любимому родственнику на каникулы, а тот дал ему поиграть с автоматом? Боже мой! У нее в голове царит хаос, одна шальная мысль сменяется другой. Будучи, как всегда, любознательной, Марыся находит в Интернете информацию, что в восьмидесятых годах все привечали саудовского богача и очень охотно с ним сотрудничали, ведь он выступал против Советского Союза. ЦРУ само доставляло оружие и деньги в лагеря моджахедов, вышколенных бен Ладеном. «Именно война в Афганистане сделала Усаму таким, каким мир смог увидеть его 11 сентября 2001 года. Безжалостный террорист, отличный организатор и умеющий прятаться партизан, он, возможно, остался бы безвестным сыном мультимиллионера, живущим в достатке в богатой Саудовской Аравии, если бы не эта война. Доставленного ЦРУ современного оружия воинственные афганцы так и не выпустили из рук никогда, а в будущем использовали его против своих давних покровителей», – читает она статью в серьезной энциклопедии online и почти полностью успокаивается. Маме и Дарье она переслала ссылку к интернет-страницам, на которых нашла эту интересную информацию, чтобы им стало понятно общение Хамида с дядей. Они, должно быть, имели место тогда, когда тот был соратником больших держав и героем. Девушка не хочет, чтобы ее слишком впечатлительная мать беспокоилась, а экзальтированная сестра напридумывала шпионские сценарии. С этого времени столь щекотливая тема становится табу и никогда не затрагивается в разговорах. Пару других ответов на волнующие ее вопросы Марыся решила отложить на более удобное время. И вскоре его будет вдоволь, потому что во время каникул она останется одна как перст.

Лето в Эр-Рияде действительно нельзя вынести. Город все время окутывают тучи пыли и песка. Сопровождают их магнитные бури, снижение и повышение давления, и вдобавок к этому днями и ночами все заливает страшный зной. Проблемой становится дойти до автомобиля или к бассейну и саду. Движение напоминает шевеление в вате, которая окутывает руки и ноги и влезает в рот. Воздух обжигает. Сейчас Марыся жалеет, что не дала себя уговорить, не выехала с семьей или Кингой в Польшу. Если бы решительно взялась за дело, ее паспорт наверняка нашелся бы. Она в это свято верит. Не хочет впадать в паранойю, которая много лет тому назад овладела ее матерью.

Сейчас единственными приятными моментами являются те, которые Марыся проводит с сестрой в скайпе.

– Что делаешь все эти дни? – спрашивает Дарья.

– Говорила же тебе, ничего. Сижу дома, и только. Впервые в жизни нахожусь в такой ситуации, просто клаустрофобия. Я заключена в персональном гареме. У меня нет знакомых, семьи, подруг, никакой работы и причин выйти из дому.

– Выбирайся все же.

– Конечно. Раз в неделю еду с водителем в магазин, чтобы купить еду. Блуждание вечерами в торговых центрах, что предлагает Хамид, как-то мне не нравится. Выбраться на ужин в ресторан, где я должна сидеть в маленькой клетке в семейной секции, тоже меня не особенно развлекает, – жалуется она сестре.

– А ты уже открывала книги и учебники, которые я тебе принесла?

– Это не так просто, как может показаться. – Марыся берет книгу и машет ею перед камерой. – Это грамматика для детей в начальной школе, но они по меньшей мере умеют читать по-польски и понимают этот язык. Я же – нет! Будут сюрпризы.

– Не сдавайся так легко. У тебя все равно нет лучше работы, занимайся. Сделаешь маме приятное. Я тебе буду помогать, мне тоже скучно. На каникулах у меня слишком много времени. – И она доброжелательно смеется.

– Тебе скучно?! – удивленно восклицает Марыся. – Если бы я только могла выйти из дома, погулять и зайти в кафе, чтобы съесть мороженого! Это уже развлечение.

– Перестань жаловаться и составь план лекции. Я должна тебя встряхнуть, сестричка, а то ты совсем в этой Саудовской Аравии с ума сойдешь.

С этой минуты девушки вместе проходят материал, а Марыся бубнит в микрофон исковерканные польские слова. Дарья – добрая, терпеливая учительница, но при этом не дает ей спуску. Через месяц успехи уже заметны. Ученица набирает обороты, и ей снова хочется жить.

– Мы должны приготовиться к Рамадану, – сообщает Хамид жене в конце июля, когда она составляет список покупок перед выездом в супермаркет «Тамими».

– Это значит, что нам нужно купить меньше еды? – ехидно спрашивает Марыся.

– Конечно нет, наоборот! Неужели ты не знаешь, что если постишься весь день, то позже ешь за двоих?

– Ты хочешь придерживаться очень строгих правил? – спрашивает она, потому что, как ей помнится, в Йемене каждый что-то подъедал и украдкой попивал воду. – Ведь здесь не тот климат, который позволял бы не пить жидкость каждые три часа, не говоря уже о двенадцати. Заболеем!

– Что касается общественных мест, то здесь даже не пытайся выпить и капельки воды! Тебя могут за это линчевать или даже посадить в тюрьму и избить кнутом.

Марыся смотрит на мужа с недоверием.

– Мириам, я не шучу, – говорит Хамид, еще раз подтверждая свои слова.

– Шутишь?

– Фанатично верующие саудовцы даже выплевывают слюну, понимаешь, какие пытки они должны испытывать?

Хамид вздыхает.

– У тебя ситуация легче: ты сидишь дома. Не ешь и не пей только в присутствии прислуги: они могут донести в религиозную полицию.

– Успокойся! Я буду с тобой солидарна.

– Утром, перед рассветом, где-то около половины пятого, можно съесть какой-нибудь бигмак и обпиться колы, потом еще поспать до десяти, ведь все учреждения начинают работать позже. Около часа-двух я буду уже дома, и мы идем спать. Проснемся к вечерней молитве, съедим по финику, запивая это лебеном[24], потом – в мечеть, а с девяти можно есть, пить и веселиться в городе до утра. Не так все плохо.

– Ну, все нужно поставить с ног на голову! – Марысе план Хамида как-то не по душе. – У нас дома все шло нормально. А в Сане, насколько мне не изменяет память, ты тоже перед выходом на работу пил кофе и ел тосты. Бабушка тебе готовила.

– Ну конечно, я ведь не хотел обижать ее. Но в нашем собственном доме, если уж мы мусульмане и в Саудовской Аравии, колыбели ислама, нам следует соблюдать старые добрые правила. Еще ни с кем ничего не случалось, если месяц он поголодает днем. Во время Рамадана люди даже толстеют! – добавляет он с улыбкой, видя, как лицо Марыси вытягивается.

– Ничего удивительного, если начинать день с «Макдональдса». – Молодая женщина опускает глаза, не желая выказывать свое неодобрение. – О’кей, сделаем как скажешь, только позволь мне самой составить утреннее меню, ладно?

Как и предупреждал Хамид, а Марыся опасалась, Рамадан проходит в соответствии с вечной схемой. Днем – голодовка, ночью – обжорство. Только в давние времена в распоряжении мусульман не было баров с фастфудом и доставки домой. «Макдональдс», «Пицца Хат» и другие компании вроде «Хардис» или «Бургер Кинг» в этом месяце имеют самые большие обороты в году. Множество молодых людей спасается от голода, заказывая на рассвете большие бутерброды и литры напитков, в которых уже столько калорий, что хватит на весь день. Газеты гремят, диетологи и доктора предостерегают, но все напрасно. Более зрелые и рассудительные саудовцы с семьями проводят вечера в ресторанах, что тоже Марысе не нравится.

– Рамадан – это семейный праздник, – жалуется она матери по скайпу. – Помнишь, как когда-то в Ливии?

– Конечно! Я тогда на нашей фирме впервые устроила большой прием, – растроганно вздыхает Дорота. – Я очень любила это место и была там необычайно счастлива. А какой воздух! Твой отец даже обустроил наш маленький домик.

В ее глазах читается нескрываемая грусть.

«Может, она тосковала по нему и сожалела, что их брак распался?» – думает Марыся, с сочувствием глядя на худое лицо матери. Сердце женщины не понять, а первая любовь никогда не забывается, даже если была разрушительна и убийственна.

– Я тоже должна что-то приготовить для коллег Хамида по работе. На фирме осталось несколько человек, работающих в летний сезон, а двух идиотов пригласили к себе жены, – удивляется девушка. – Хотелось бы мне от них избавиться, – разрывается она от смеха.

– Это хорошо, что к тебе придут немусульмане! Будешь чувствовать себя свободнее. Встретишься с людьми, может, с кем-нибудь подружишься.

– Я с трудом иду на контакт, а на дружбу в особенности. Жизнь меня много раз учила… – Она прерывается на полуслове, не желая вдаваться в подробности.

Дорота меняет тему разговора:

– А как там твои отношения с семьей Хамида? Поддерживаете связь?

– Да. – Марыся поджимает губы и крутит головой. – Если бы хотели, то каждый вечер могли бы с ними есть ифтар[25]. У нас уже был первый общий ужин на Рамадан.

– Это очень хорошо. – Мать довольна, что кто-то в ее отсутствие опекает старшую дочь. – Они милые?

– Ой, мама! Я знаю, что они стараются, добродушно улыбаются, но они все для меня чужие. Они какие-то холодные, неискренние, бесстрастные. Такого общества ты еще не видела и наверняка не сидела с такими людьми за одним столом более трех часов. Хочешь, я тебе расскажу, насколько это была веселая вечеринка? – смеется она иронично.

– Ну разумеется, очень интересно.

Дорота радуется, что ее замкнутая до этого времени дочь хочет поделиться с ней своими переживаниями.

– Мы были там вчера, поэтому все еще свежо в памяти после прекрасных ощущений. Расскажу все до малейших подробностей. Значит… – Она повышает голос, стараясь вспомнить детали. – Гости, разумеется, все до одного были мусульманами. Дядя и почти все взрослые мужчины носят, конечно, сауб, а головы накрывают белыми или в бело-красную клеточку платками, которые скрепляют черным околышем. Они все время поправляют их свешивающиеся концы, забрасывая их накрест вверх, строя неустойчивую пирамидку, которая через минуту падает. И так по кругу. Пара бунтующих подростков выделяется тем, что они облачились в джинсы и цветные рубашки с надписями. Маленькие мальчики подражают в одежде отцам, только у них не покрыты головы. Зрелые женщины, конечно, носят абайи, часто расстегнутые, и небольшие черные платки или шали, закрывающие только волосы. Девушки дома могли надеть блузки с длинными рукавами, брюки, большинство – с открытыми волосами, хотя некоторые носят цветные хиджабы, такие же, как верующие в Ливии. Детвора гоняет как сумасшедшая, хотя для них есть отдельная столовая с множеством филиппинских нянек. Этот ужин для меня – ад, – признается девушка.

– Не преувеличивай, Марыся.

– Было почти так же скучно, как на приветственной вечеринке, которую они организовали в честь нашего приезда в Саудовскую Аравию. Казалось бы, что-то должно было измениться. Какие-то неизвестные женщины обнимали меня, одна, приятная и кругленькая, схватила за руку и затянула в кухню. Довольный Хамид сразу направился к мужчинам, только я его и видела. Все по-прежнему подъедали только финики и попивали маленькими глоточками лебен, чтобы подготовить желудок к основательному обеду, а у меня в животе так урчало от голода, что я думала, что вот-вот потеряю сознание.

– Ты же строго не придерживаешься Рамадана? Пей воду, а то почки посадишь!

– Не бойся, – успокаивает Марыся мать. – Слушай, что было еще интересно. Во дворце дяди кухни величиной с наш зал. Как в хорошем ресторане. Так вот, вчера за столом было, пожалуй, человек пятьдесят, а еще приготовили еду для прислуги и бедняков, которую вынесли к палаткам, разбитым перед их домом на улице. Они очень хотят подлизаться к Аллаху.

– Марыся, не критикуй! Этот хороший обычай зародился во всех мусульманских странах многие века назад. Я читала в газете, что король оплачивает ифтар в Мекке, Медине и во всех больших мечетях страны для пяти миллионов человек ежедневно! Посчитай, сколько это миллионов долларов!

– Бедному не попадет, я по этому поводу беспокоиться не буду. – Девушка трезво смотрит на эту ситуацию. – За день в Саудовской Аравии добывается нефти в среднем на сто шестьдесят миллионов американских долларов, и, разумеется, все в руках правительства, считай королевской семьи, значит… – она снова повышает голос, – желая удержать власть, они делают гражданам маленькие презентики, а глупый плебс радуется. Помнишь, как в Древнем Риме? Хлеба и зрелищ, а саудовские бедняки хотят только напихать желудки рисом.

– А что подавали на стол на семейном ужине? – Дорота улыбается, не комментируя острых шуток дочери.

– Фу! Здесь еда убийственная, мне не нравится. Я заставила себя хоть что-нибудь проглотить. После замечательной, полной ароматных приправ ливийской и йеменской кухонь – в Сане у нас был собственный магазин трав – саудовские блюда кажутся тошнотворными. Суп на вкус как отвар из кухонного полотенца. Вместо замечательного кускуса тут едят твердый недоваренный рис басмати, а к нему – высушенное мясо. Баранина почти вся сгорела, и зубы в нее вонзить невозможно, цыплята величиной с перепелок, а о говядине лучше вообще не вспоминать. Как будто ее приготовили вместе с волосатой шкурой. К тому же поданы были овощи в виде разваренного месива, которое все из одной миски набирают тонкими плоскими хлебцами пита, забывая вообще об эксклюзивных столовых приборах фирмы «Баум энд Бош», лежащих на столе. У них здоровенные глотки и манеры слона в посудной лавке. Ты не имеешь понятия, насколько они не выносят ливийцев, как критикуют их, называя примитивными, глупыми, коммунистами… Они даже вздрагивают, когда слышат о ливийцах!

– А ты патриотка, – смеется мать, жалея, что у дочери нет таких глубоких чувств к Польше.

– Ну, знаешь, я просто помню, как было заведено у нас дома. Даже в самом худшем случае мы ели на скатерти и, по крайней мере, ложкой. И никогда – из одной миски, потому что бабушка твердила, что это негигиенично.

Марыся задумалась на минуту, видя перед глазами, как живую, свою любимую бабушку Надю.

– Когда вы приезжаете, мама? – спрашивает, соскучившись, Марыся, а Дорота расплывается от счастья, понимая, что постепенно возвращает себе утраченную дочь.

– У меня для тебя сюрприз, – сообщает Хамид в конце Рамадана, когда уже очень тяжело выдержать дневной пост, а в особенности жажду. Организм требует вернуться к извечно установленному ритму.

– И что это? Очередной ужин с семейкой и знакомыми? Или выезд вечером в торговый центр? – спрашивает Марыся, не скрывая сарказма.

– Не будь такой ядовитой, а то я тебя брошу.

Мужчина треплет ее спутанные волосы, и видно, что он с трудом ждет окончания Рамадана, чтобы иметь возможность начать близкие отношения с женой.

– А может, закроем окна на пару часов и предадимся сексу? – Страждущая женщина соблазнительно придвигается к своему мужчине и ощущает его набухшее мужское достоинство. – Аллах закроет глаза на такое маленькое нарушение, гм… – мурлычет она соблазняюще.

– Успокойся! Мы столько выдержали и на последней неделе сорвемся? – Хамид отскакивает от нее как ошпаренный. – Когда придешь в себя, я буду внизу, в зале.

Он поворачивается и исчезает за дверью.

«О, черт! – Марыся в бешенстве. – Этого еще не хватало! Неужели все так скрупулезно придерживаются этих запретов? Как-то не могу в это поверить. В Йемене у нас все было иначе. Хамид говорил, что ночью Аллах спит. Почему он тут так изменился?»

– Так что ты хотел мне сообщить? – спрашивает она официальным тоном, через пять минут спустившись к мужу.

– Думаю, что, может, в качестве развлечения в конце поста навестим моих родственников, живущих в Джидде, а потом посетим мечеть пророка Мухаммеда в Медине и совершим небольшое паломничество в Мекку. Может быть, если осуществим умру[26] в Рамадан, то будем вознаграждены, как если бы это был хадж.

– В самом деле? – Марыся удивляется тому, как переменился ее муж. Еще год тому назад, когда он что-нибудь вспоминал о паломничестве в Мекку, его разбирал смех. Но тогда они жили в Йемене, жива еще была любимая и толерантная бабушка Надя, а они, молодые, считались современными, отнюдь не фанатичными мусульманами.

– Ты же знаешь, что меня окрестили, – пробует защищаться она, чувствуя какой-то неосознанный страх перед местом культа миллионов правоверных.

– Твой отец был мусульманином, значит, и ты тоже. Ты ведь знаешь, что вера наследуется по мужской линии.

– На сегодняшний день я не знаю, смогу ли обрести там себя, хочу ли этого, или…

– Тебе невозможно угодить, Мириам! Ни за что на свете! Я уже забронировал места в прекрасном отеле в Мекке, из окна зала видна Кааба[27], уже договорился в Джидде с двоюродным братом, он моих лет. Мы могли бы жить в их поместье, расположенном на берегу Красного моря. Женщины не носят там абайи, а иностранки загорают у бассейна или на пляже в бикини. – Рисуя такую заманчивую картину, он смотрит на жену в ожидании. – Во-первых, хоть немного отдыха, а потом – пища для души? А?

– Звучит заманчиво, – признается Марыся. – Если бы не Рамадан и потом – паломничество.

– В лагере живут только иностранцы, значит, сможешь есть и пить сколько захочешь. Пожалуй, даже сейчас днем там работают кафе и рестораны. А путешествие в Мекку тоже может быть интересным. Не исключено, что Аллах увидит наши старания и в конце концов мы дождемся потомка. – Хамид повышает голос, а Марыся в шоке от того, что современный человек в двадцать первом веке полон таких суеверий.

– Чтобы до этого дошло, прежде всего нужен телесный контакт, – язвит она, задетая за живое сегодняшним отказом мужа. – Я не опыляюсь ветром!

Она поворачивается и с гордо поднятой головой шагает по лестнице к своему компьютеру и Интернету, действительно единственному месту общения с внешним миром.

– Привет, девушки! – Марыся намеревается обсудить дело с семьей по скайпу. – Что там у вас?

«Как хорошо, что мы нашли друг друга, – думает она. – Без них я была бы страшно беспомощна и одинока».

– Паломничество?! – Дарья от ужаса орет во все горло. – Женщина! Тебя затопчут в этой дикой толпе! Раздавят! Спать будешь в палатке?! И это в Рамадан, без капли воды во рту?! Умрешь! – подытоживает она, театрально хватаясь за голову.

– Доченька, опомнись! – Дорота осторожно похлопывает девочку по плечу. – Живем не в средневековье, – добродушно смеется она. – Наверняка Хамид забронировал уже неплохой отель, правда?

– Еще бы! – Марыся кривит губы. – Ночь стоит тысячу пятьсот долларов в апартаментах площадью семьдесят квадратных метров с видом на Каабу.

– Вот видишь. – У матери глаза вылезают на лоб от мысли о таком транжирстве. – И с остальным так же будет.

– Но я никогда не была глубоко верующей и не придерживалась мусульманских законов, – признается Марыся. – Кроме того, я дочь христианки. Никто никогда меня не заставлял соблюдать законы ислама. Разумеется, я их знаю, это уж бабушка постаралась. Но Ливия не была и, пожалуй, впредь никогда не будет консервативной страной. Как Тунис и Египет.

– Я это очень хорошо помню. – Дорота улыбается, возвращаясь к воспоминаниям почти двадцатилетней давности. – Мы, польки, вообще ни о чем не беспокоились, загорали в бикини, а Баська щеголяла по центру города в белых леггинсах, куда она впихнула свою большую задницу! Хотя, с другой стороны, ваш отец был такой же ревнивый, как все арабские мужчины. – Она поджимает губы, вспомнив его деспотизм.

– Ты бы поехала в Мекку, мама? – хочет убедиться Марыся.

– Детка, а что здесь такого?! Бог один, а когда-то в порыве искренности Малика, твоя любимая ливийская эмансипированная женщина, рассказывала мне, что, может, даже общий для всех людей. Она прекрасно знала не только Коран, но и Библию. Бери с нее пример, Марыся. Открой сердце, потому что ни одна монотеистическая религия не несет зла.

Перелет из Эр-Рияда в Джидду проходит необычайно комфортно, потому что Хамид, разумеется, выкупил билеты бизнес-класса. Такое транжирство не имело бы ни малейшего смысла в Рамадан, если бы ловкий мужчина не заказал билеты на девять вечера. Блюда, которые подают стюардессы, как в самом лучшем отеле в столице. Копченый лосось с каперсами сменяется омаром, лангустом, тигровыми креветками и икрой. Горячее представляет собой французскую кухню, значит, ti-ti, но красиво поданные. Все пассажиры так проголодались, что даже приятно смотреть, с каким аппетитом они это великолепие поедают: могли бы смело рекламировать продукты на телевидении. После полуторачасового перелета все жалеют, что он длился так недолго. Марысю и Хамида ждет «лимузин».

– Разумеется, мы приглашены на ифтар, значит, в гостеприимном лагере поселимся немного позже, – сообщает счастливый Хамид.

– Но я сплю. – Марысю здорово укачало, да еще подействовала чересчур обильная еда.

– Не будь ребенком! – обрушивается на жену Хамид и смотрит на нее с вызовом.

Почти два часа водитель, не спрашивая, возит пару приезжих по артериям города. Хамид за всю дорогу не произносит ни слова. Марыся в конце концов приходит в себя и с интересом рассматривает феерию огней. Джидда ничем не напоминает запыленный и холодный Эр-Рияд. Здания такие же современные, как и в столице, но их конструкция легче и выше. Свет заливает улицы и движущихся по ним пешеходов. Много женщин носят только абайю, не накрывая голову. Кафе у моря и рестораны полны приезжих обоих полов. Марыся взволнована и удивлена, что в Саудовской Аравии может быть такой приятный город, современный и дружественный, и пару раз хотела схватить мужа за рукав сауба, который он в Рамадан надел уже принципиально, но в последнюю секунду остановилась. Она никогда не идет на примирение первой и не будет терпеть перемены в его настроении. Ей и в голову не приходит, что парень может капризничать! Это исключительно привилегия женщин.

Еще некоторое время тому назад у Марыси отвалилась бы челюсть при виде дворца двоюродного брата, который живет в спокойном районе вилл. Но после того, что она видела в Эр-Рияде, принимает факт огромного богатства спокойно и с достоинством. «Лимузин» подъезжает к большой стоянке, окруженной стенами, и останавливается рядом с десятком других автомобилей. Их молниеносно обступают улыбающиеся домочадцы, одетые полностью по-европейски.

– Привет, как ваши дела? Как поездка? Надеюсь, что вы не так измучены, потому что все ждут вас, будет отличный ужин.

Фатима, хозяйка дома, целует прибывших.

– Мириам. – Марыся слегка сжимает теплую ладонь молодой, несколько пышнотелой женщины, на первый взгляд ровесницы. – Очень приятно. Красивый город и красивая вилла. – Она старается сказать приятное хозяйке.

– Что ты! Это не наша, – смеется молодая женщина. – Такая нам еще не по карману, мы просто по службе выехали в Штаты и через шесть лет учебы в Нью-Йорке только недавно вернулись. Мой муж получил от отца небольшой домик в саду, вот сегодня и гуляем у него. Свекру не нравится проводить Рамадан в Саудовской Аравии, он сейчас мерзнет и мокнет в дождливом Лондоне.

– Фахад.

Молодой мужчина после того, как обнял и похлопал Хамида, обращается к его жене, протягивая ей ухоженную руку. Марыся колеблется, зная, что в Саудовской Аравии пожатие рук между представителями разных полов не приветствуется.

– Давай граблю, не дури! Может, она вспотела и грязная, но мне это не мешает.

– Вот именно, идите освежиться и переодеться. – Фатима проводит родственников по боковой дорожке к одноэтажному домику.

– Думаю, что сегодня бросите якорь здесь, ну, по крайней мере, на одну ночь, – говорит она, открывая дверь. – А может, захотите пожить по соседству с нами. Зачем ютиться в каком-то чужом жилье, когда у нас есть помещение для гостей? Может, не такое комфортное, к которому вы привыкли, но свое.

– Супер, мне очень нравится! – Марыся искренне восторгается. – Мне ничего больше для счастья не нужно.

Она хочет быть поближе к этой энергичной женщине, потому что полюбила ее с первой минуты.

– Ну, так набрасывайте на себя что-нибудь удобное и подключайтесь к нам.

Она удаляется, оставляя прибывших в прохладном залике с пристроенной кухней.

– Хочешь жить почти неделю в таком курятнике? – Хамид явно не в восторге и не находит слов.

– Вот именно.

Марыся критически смотрит на избалованного и испорченного богатством мужа.

– Мне это подходит, – говорит она, открывая большой, как шкаф, холодильник, набитый соками, водой и разного сорта сыром, копченостями, фруктами и овощами. – Тут все есть, а как для домика для отдыха, он даже чересчур комфортабельный.

После этих слов она входит в большую супружескую спальню, рядом с которой, конечно, находится полностью оборудованная ванная. Она быстро сбрасывает с себя абайю, принимает душ и переодевается в белые бермуды и широкую тельняшку. В конце концов, они на морском курорте. Когда она снова входит в зал, то не застает там мужа. Девушка недовольно сопит и сама отправляется в большую виллу, из которой, с самого высокого этажа, доносится громкая арабская музыка. Самое прелестное место во всем доме – терраса на третьем этаже, с которой открывается ошеломляющий вид на освещенный город, набережную и черное, поблескивающее в лунном свете море. Там все и собрались. Ночь жаркая, а от акватории веет прохладным бризом. «Тут есть чем дышать, не то что в Эр-Рияде», – думает Марыся.

– Ты уже здесь! – восклицает Фатима, которая, увидев Марысю, сразу же подскакивает к ней. – Это наш первый прием после возвращения, поэтому собралось немного людей, – поясняет она гостье. – Я сама половины не знаю и не буду тебе всех представлять. Большинство моих школьных подруг вышло замуж и выехало из Джидды в другие города Саудовской Аравии или за границу. Многие пошли учиться, но уж если они получили правительственные стипендии, то не спешат заканчивать учение. Мы сами все оплатили, чтобы сберечь деньги для бедных и дать им шанс обучиться за границей, поэтому нам нужно было как можно быстрее закончить учебу. Кроме того, мы хотим независимости.

Женщины проходят вдоль столов с холодными закусками, накладывая себе в тарелки всякие вкусности.

– Нам не нравится сидеть на попечении у баснословно богатого свекра, не хотим ему давать повод напоминать когда-нибудь об этом. Если он захочет, то сам даст. Мы не будем к нему ходить с протянутой рукой.

– А что вы планируете делать? – заинтересованно спрашивает приятно удивленная Марыся.

– Фахад закончил архитектурный и хочет работать в частном проектном бюро. Насколько я знаю жизнь, то оно относится к семейной фирме бен Ладенов. – Она с неудовольствием кривит губы и продолжает: – Зато я по части стоматологии, у меня дело ясное. Стажировалась по Интернету и устроилась на работу в саудовско-американскую клинику. Наверное, вначале мне дадут чистить зубной камень, но это ничего. Я хочу специализироваться на протезировании. Первой сделаю имплантаты моей беззубой бабушке. Только бы она дождалась, – грубовато смеется Фатима.

– Амбициозные планы, – вздыхает Марыся. – Insz Allah, чтобы вам удалось.

– Insz Allah, – кивая, серьезно отвечает собеседница. – А ты чем занимаешься в Эр-Рияде? Там нечем дышать, причем и в буквальном, и переносном смысле. Работаешь, учишься, что поделываешь? Ведь здесь без любимого дела можно просто сойти с ума.

– До сих пор у меня только аттестат, – признается Марыся, которая моложе собеседницы на пару лет. – Я не имею понятия, с чего начать свою жизнь.

– Как это?! Поезжай учиться. Хамид! – кричит Фатима в сторону мужчины, занятого разговором с ее мужем. – Отошли красивую и умную жену на учебу за границу. Не жадничай!

– Она должна сама этого хотеть, – отвечает он недовольно. – Она типичная домохозяйка. Ей не хватает твоего энтузиазма и креативности.

– Да что ты говоришь? – Марыся округляет глаза.

– Это мужской шовинизм. – Фатима возмущена публичным оскорблением новой подруги и иронично кривит губы. – Не обращай внимания, – утешает она. – Иногда мужей нужно воспитывать. А мой Фахад говорил, что твой муж – весьма современный саудовец.

Марыся переживает счастливейшие минуты со времени приезда в Саудовскую Аравию. Она в своей арабской среде, ее окружают добродушные люди, новая подруга и несколько ее приятельниц. Молодая женщина чувствует себя свободной. Она ходит по городу в расстегнутой до пояса абайе и без платка на голове. Пожалуй, в Джидде последнего мутавву забили палками пару лет тому назад, поэтому полиция нравов и религиозная полиция оставили этот город в покое.

– План такой.

В первый день около полудня Фатима влетает, как буря, в домик для гостей.

– Сегодня едем в старый город, а потом покажу тебе наш поселок Санта-Сьерра, где мы арендуем виллу у иностранцев. В конце концов, ты должна увидеть также «Аль-Нахил» – частный клуб на пляже. На него выделим целый день, потому что по ту сторону берег Красного моря самый красивый, риф не уничтожен полчищами туристов и частными подводными лодками, а воды девственные. Нужно будет взять купальники, кремы и полотенца, а остальное найдем на месте.

– Хамид с нами едет? – спрашивает Марыся, оглядывая домик и нигде не видя мужа.

– А что, ты будешь по нему тосковать? – смеется саудовка. – Парни проводят время в мужском обществе, ты еще к этому не привыкла? Утром исчезли, может, появятся на ифтар, а может, и нет. А что ты тут, грешница, подъедаешь? – Она ехидно поднимает брови вверх, подходит к кухонной пристройке и показывает на начатый круассан. – Смотри у меня, а то пожалуюсь, – хохочет Фатима, кладя маленький кусочек в рот, и опускает голову, как если бы хотела от кого-то спрятаться. – Приканчивай хлеб, напейся – и летим.

Трехмиллионная метрополия оставляет приятное впечатление, но Фатима хочет показать подруге не современные застройки, а то, что характерно именно для этого города.

– Медины[28] в арабских городах похожи друг на друга, но в каждой есть что-нибудь особенное, – говорит она, когда девушки гуляют в тени высоких домов, – у каждого – красивое деревянное крыльцо на первом или втором этаже.

– Немного напоминает мне Сану, но дома-башни есть только там. Жаль, что у меня нет фотографий, а то я тебе показала бы.

– Я видела в Интернете, мы хотели как-то выбраться в Йемен, но позже там стало так опасно, что уже не стоило и мечтать.

– Да, там все хуже и хуже. Йеменцы хотят свергнуть Али Салеха. Только позже может воцариться такой хаос, что уже никто с этим не справится.

– В общем, что-то горячо становится в арабских странах, везде какие-то беспорядки, бунты, «Аль-Каида». Что за мир! Так вскоре может случиться, что нельзя будет поехать даже в Египет или Тунис на каникулы!

– Никогда не говори никогда!

– Честное слово! Хорошо, что в нашей старой Саудовской Аравии царят спокойствие и порядок. Худо-бедно король и его семья дают жить обычным людям, не снимают все сливки для себя, так как это делают жестокие тираны соседних стран.

– Мне жарко. – После часовой прогулки Марыся вытирает со лба пот. – У меня кружится голова.

Она опирается одной рукой о крошащуюся древнюю стену.

– Обещали на сегодня сорок, а в Эр-Рияде сорок шесть. Не так плохо, как для середины лета, но будет еще жарче. Поедем обратно и уляжемся под кондишн. Хватит на сегодня достопримечательностей.

Фатима приводит Марысю в свой, как она сказала, маленький домик. Это двухуровневая вилла с бассейном, расположенная рядом с особняком ее свекра, с общим садом.

– Нашей маленькой, в два человека, семье пока этих трехсот метров хватает, но когда появятся дети, нужно будет сделать для них отдельный этаж: спальни, игровые, комнаты для нянек. Все уже цепляются к тому, что мы не размножаемся, как завещал Аллах, особенно моя свекровь. Через минуту начнет склонять Фахада к тому, чтобы нашел себе другую жену, помоложе, – Фатима говорит это вполне серьезно.

– Не шути! – Марыся не верит своим ушам. – Ведь у вас же современная семья.

– Но не во всем. Садись, что-то тебе покажу.

Она подталкивает подругу к софе, стоящей на видном месте в пятидесятиметровой мансарде.

– Это мое королевство! – Она кружится, широко раскинув руки. – Здесь так много света!

Действительно, комнату заливает солнечный свет, который проникает сквозь стрельчатой формы форточки в плитах на крыше. На стенах, как в галерее, развешаны большие и маленькие картины. Шесть выполненных в масле акварелей. Марысе больше всего пришлись по вкусу черно-белые работы – графика и литография.

– Мы были тут сегодня. – Она показывает пальцем на небольшую картину с изображением старого города. – Кто же так красиво нарисовал это? – спрашивает она с любопытством.

– Ну я, кто же еще? – Фатима обнимает ее рукой, снимает одну графическую работу со стены и вручает ошеломленной подруге. – Это тебе подарок от автора в память о пребывании в Джидде. Я еще сделаю дарственную надпись.

– Художница, которая лечит зубы. Способная девушка!

– У женщин в этой стране должны быть какие-нибудь увлечения, хобби – что-нибудь, что заполнит пустоту в их жизни и успокоит израненные феминистические сердца. К сожалению, многие женщины Саудовской Аравии считают, что материнство – это весь их мир, но есть много одаренных и современных девушек. У нас имеется общество с названием «Дочери Айши».

– Это же имя жены пророка Мухаммеда! – удивляется Марыся.

– Как для своего времени и места жительства, Айша была чрезвычайно независимой женщиной. Можешь к нам присоединиться онлайн. Приглашаю.

Фатима доброжелательно смотрит на молодую подругу своими теплыми карими глазами.

– Там можно найти дружбу или совет, как устоять против окружающего нас мира самцов.

На следующий день поутру женщины выезжают через большие ворота в поселок частных вилл Санта-Сьерра. Входы закрыты движущейся бетонной оградой с остроконечными прутами, здание охраняется народной гвардией в бронежилетах.

– Ну и бдят за этими вашими резидентами, – удивляется Марыся. – Еще лучше, чем за дипломатами в ДК Эр-Рияда.

– Нет другого выхода.

– Были в последнее время какие-нибудь покушения? Опасная ситуация?

– Нужно дуть на холодное, – поясняет Фатима. – Самые серьезные теракты в городе были в 2003–2005 годах, но потом тоже, к сожалению, случались. Ты слышала о нападении на князя? Два года тому назад об этом много говорили.

– Да, припоминаю. – Марыся непроизвольно краснеет, интуиция подсказывает ей, что Хамид приложил к этому руку. Она надеется, что он был на правой стороне. – В Йемене мы подписывались на все саудовские газеты, потому что жили там постоянно.

Она отворачивается, чтобы подруга не заметила ее пылающего лица.

– Так, значит, знаешь. Хвала Аллаху, ничего ужасного с князем не случилось, а после сцапали столько террористов, что тюрьмы трещали по швам. К сожалению, одного схватишь, а на его место приходит другой. Отрастает, как хвост у ящерицы! Поэтому мы тоже должны учитывать, что они предпочитают скопления людей. Тогда их подлый поступок будет более эффектным, а степень поражения – большей. На прицел они взяли не только саудовцев, но и иностранцев, чтобы запугать их и тем самым изгнать из нашей страны. Они хотят довести страну до кризиса, потому что тогда легче будет свершить переворот. Не хотела бы я дожить до этого времени, – говорит она в сильном волнении.

Водитель останавливает машину под навесом, в месте для посетителей. Женщины оставляют абайи в автомобиле и выходят. Их сразу охватывают ужасающая жара и влажность.

– На раз-два покажу тебе самые интересные места – и убежим. А говорили, что утром будет прохладнее. – Фатима надевает соломенную шляпку, солнцезащитные очки и, взяв Марысю под руку, тянет подругу в сторону электромобиля, в который они пересаживаются.

Поселок действительно такой большой, что нет и речи, чтобы по этой жаре пройти по нему пешком. Тут находится более трехсот вилл, шесть одноэтажных бунгало, шесть двухэтажных домов с огромными садами, а также трехэтажные блочные дома, где клиенты с меньшим бумажником могут взять в аренду двухкомнатные квартиры. Инфраструктура поселка комфортная. Резидентам предоставлены такие приятные вещи, как кафе и рестораны, в которых можно заказать даже алкоголь. Для маленьких детей – игровые площадки с кондиционером. Для заботящихся о фигуре – центры фитнеса и аэробики и кабинеты оздоровления. Здесь есть также магазины, пункты аренды DVD-дисков, цветочный магазин и бюро путешествий. На территории поселка – два больших бассейна для всех жителей (один из них с искусственными волнами и водопадом) и двадцать поменьше, которые размещены на крыше каждого пятого дома.

– У нас также есть небольшой зоопарк с павлином, козами и двумя лошадками, летний кинотеатр, корты и поля для гольфа. Я думаю, что мы постарались, и это один из лучших поселков такого типа в стране.

Фатима горда, потому что ее семья руководит этим объектом.

– Фахад хочет спроектировать еще концертный зал, ведь сейчас его здесь нет, а иностранцы без музыки и спектаклей жить не могут. Должна признаться тебе, что после стольких лет, проведенных за границей, я тоже уже по этому соскучилась.

– Ну, ты с ума сошла в этой Америке, – говорит Марыся, стараясь приглушить иронией чрезвычайное удивление и легкую зависть.

– Если не знаешь, что теряешь, то и не жаль.

Женщинам не хочется покидать красивый зеленый поселок, и они, несмотря на зной, уже пару часов сидят в тени у голубого бассейна. Из-под навеса ближайшего ресторана на них веет прохладой: там установлены большие кондиционеры, увлажнители и вентиляторы, которые образуют вокруг легкий бриз. Две иностранки с детьми отдыхают и развлекаются в этом приятном месте, но неприязненно смотрят на двух арабок. Они шепчутся между собой и указывают на них пальцами. Позже зовут кельнера, о чем-то спрашивают, а когда тот отвечает, кивают, успокоившись, и уже больше не обращают внимания на пришедших.

Подруги решают провести у моря всю первую половину дня. После раннего многочасового посещения торгового центра они страшно хотят пить, поэтому в частном клубе на набережной сразу направляются в кафе и заказывают ледяной чай. В баре днем можно также купить домашнее пиво и вино, соки и различные холодные закуски. Горячий ужин повар готовит уже вечером. В конце концов, сейчас Рамадан.

– Надеюсь, что Аллах меня простит. – Фатима выпивает напиток одним махом, через минуту кривит лицо от боли и хватается рукой за крестец.

– Девушка, не подрывай свое здоровье! – Марыся с беспокойством смотрит на подругу.

– Врач говорил мне выпивать по меньшей мере пол-литра воды в течение дня, но каждый раз я чувствую себя виноватой, – признается она, опуская глаза. – У меня песок в почках, что в здешнем климате сильно ощущается.

– Моя мама тоже меня предостерегала, что хочешь не хочешь, а немного пить нужно.

– Знаю, знаю. – Фатима с пренебрежением машет рукой. – Сейчас мы уже можем пройтись берегом моря.

Она кладет полотенце на белый пластиковый шезлонг, ставит около него соломенную корзину, снимает бермуды и остается только в сплошном купальнике и обвивающей ее тюлевой тунике.

– Это очень хорошее место для прогулок.

– Прекрасно, этого мне в Саудовской Аравии очень не хватает.

Побережье в самом деле невероятно красиво, как и рассказывала Фатима. Вода бирюзового цвета прозрачна, а риф – на расстоянии вытянутой руки. Разноцветные рыбки подплывают к самому берегу, рассчитывая на кусочек хлеба или крошки хрустящих хлебцев. Дети их подкармливают, поэтому рыбок здесь целые косяки.

– Как чудесно! Я могу взять на память? – Марыся поднимает довольно большой кусок коралла, который нашла на пляже. – Или это запрещено?

– Что ты, глупенькая! Ты же это не отломала и не собираешься вывозить из страны, – смеется Фатима. – Это как если бы было запрещено собирать ракушки. Хуже, когда иностранцы, – Фатима кивает на группу веселящихся мужчин и женщин со светлой веснушчатой кожей, – воруют наши природные богатства и пакуют полные ящики кораллов, переправляя их потом морем. За такие вещи нужно уже наказывать.

– А говорили, что этот пляж только для белых, – вдруг отчетливо слышат они голос жены какого-то британского контрактника, которая указывает на них пальцем.

– Меня сейчас удар хватит! – Фатима даже бледнеет от злости.

– Что за shit! – без малейшего стеснения продолжает женщина. – Они считают, что могут драть шкуру за аренду этих их домов в охраняемых поселках, за членство в европейских клубах, но не соблюдают условий договора. Хитрые и жадные арабы!

– Как она смеет! – Саудовка не выдерживает и поворачивается в их сторону: – Нас дискриминируют за цвет кожи, веру и стиль одежды во всем мире. И даже у себя дома мы должны это терпеть?! – Отважная жительница Джидды на повышенных тонах говорит по-английски, а Марыся тянет ее за руку, не желая, чтобы на них завели дело об оскорблении.

– Ведите себя нормально, как цивилизованные люди, и мы с вами будем хорошо обращаться.

Англичанка встает и направляется к местным жительницам со словами:

– Если вы подкладываете бомбы и подрываете себя, трудно радоваться вашей компании!

Все остальные застыли от этих слов, а мужчина, скорее всего супруг наглой иностранки, подтолкнул ее к креслу.

– Я подкладываю бомбы?! – возмущенно кричит Фатима, взмахивая рукой в сторону группы. – Признаться, я уже не удивляюсь тому, что их пытаются выкурить из нашей страны, – говорит она уже значительно тише сквозь стиснутые зубы. – Зачем нам такая гниль?! Они на нас зарабатывают, а не мы на них. И еще так нагло ведут себя, хоть бы каплю уважения имели.

– Так нельзя, – возражает девушка с золотыми волосами. – Мы их отсюда выбросим, они нас – из Европы или Америки, и к чему это приведет? Где диалог между религиями? Где взаимопонимание?

– Выдумки и сказки для наивных бедняков!

– Не будь расисткой, как какая-то примитивная баба!

– Женщины, я приношу огромные извинения! – Мужчина среднего возраста, с выпирающим животом, одетый только в шорты, обращается к возмущенным арабкам. – Моя жена сквернословит и в бешенстве, оттого что приехала ко мне. Ей здесь не нравится, но так никому себя нельзя вести.

– Да, нам очень жаль! – поддакивают остальные. – Просим прощения!

– Ладно уж! – Фатима пренебрежительно кивает и с неодобрением цокает языком.

Молодые женщины удаляются к своим лежакам. Каждая предается размышлениям, и они не разговаривают друг с другом уже до самого конца пребывания на пляже.

На последний ифтар в Джидде усаживаются только вчетвером.

– Интересно, насколько велика мечеть Пророка в Медине? Я видела на фотографиях, что вся площадь выложена мрамором. А как выглядят могилы Пророка и его двух сподвижников, халифов Абу Бекра и Омара? Я читала еще, что там есть остатки стен старого города, – сыплет вопросами Марыся, радуясь завтрашнему отъезду.

– Так ты туда не помолиться едешь, а больше как туристка? – Хамид осуждающе смотрит на жену и сжимает губы.

– Помолиться тоже… – смутилась молодая женщина.

– Разумеется, разумеется, – между одним куском цыпленка гриль и другим шутливо, но решительно вмешивается Фахад. – Но при случае… – далее поясняет он. – Ведь мы будем ехать почти весь день, так что можно это путешествие использовать и для того, чтобы что-то узнать.

В конце концов Марыся не выдерживает и подает голос:

– Мне уже не очень нравится эта поездка, если ты ко мне так странно относишься! Я не знаю, что происходит, Хамид.

– Я очень хочу, чтобы завтрашний день был приятным, – наносит ответный удар хмурый Хамид, – но я вижу, что наши цели в этой поездке полностью противоположны. Может, ты хотела бы остаться в Джидде? Хватит того, что я вынудил тебя совершить умру, Медину можешь не посещать.

– Ты вообще меня не заставлял. – Голос Марыси дрожит, она вот-вот заплачет.

– О’кей, прекрасно! – Фатима заканчивает дискуссию, которая грозит взорваться супружеской ссорой. – Моя новая подруга, проведем весь день около нашего бассейна у дома. Будем грешить, загорая в костюмах-бикини.

Фахид искренне смеется, а Хамид в очередной раз кривится, что явно свидетельствует о его недовольстве.

В день отъезда в Мекку супруги решили поспать подольше, чтобы им было легче перенести поездку.

– Поселиться мы должны после четырнадцати, значит, можно использовать возможность немного отдохнуть.

– Хорошо. – Марыся не видит повода, чтобы возражать.

– В ихрам[29] вступите у нас или на месте? – спрашивает Фахад.

– В Мекке будет достаточно времени, мы остановимся в отеле на целых три дня, значит, все сделаем спокойно.

– Где остановитесь на привал? – шутит двоюродный брат.

– Думали в «Мёвенпик», но в конце концов решили в «Раффлес Маках Пэлэс». Немного дороже, но условия намного лучше. В стоимость включены ежедневный ифтар и круглосуточный буфет с бутербродами и напитками.

– А пиво подают? – спрашивает Фахад – смешной парень.

– Муж тебя балует, Мириам. – Фатима похлопывает подругу по руке. – Когда мы совершали умру, то останавливались в обычном маленьком отеле в пригороде.

– Все дело в твоей семье. Если бы мы остановились где-нибудь в другом месте, то нас бы заклевали, – снова шутит родственник и продолжает уже вполне серьезно: – Вы берете какие-нибудь повышающие иммунитет лекарства? Нужно начать принимать, по крайней мере, за месяц до хаджа.

– Почему? – удивленно спрашивает Марыся, которая впервые это слышит.

– Ну, вы как дети! – друзья дружно качают головами. – Ведь известно, что во время паломничества в Мекку там наибольшее скопление бактерий и вирусов со всего мира, привозимых сюда всеми верующими. Когда уже никакое лекарство не помогает, то семья посылает больного в Мекку, чтобы его вылечил Аллах или святая вода замзам.

– О нет! – Марыся заламывает руки. – Почему об этом не знаешь ты, мой всезнающий муж?! – обращается она с претензией к Хамиду.

– К черту! – Мужчина нервно ударяет пятерней о стол. – Мы будем там всего три дня, причем в отеле класса люкс, а умру совершим максимум за два часа. Не думаю, чтобы кто-то смог тебя заразить в мгновение ока. Но если ты боишься, то подброшу тебя в аэропорт – и лети себе назад в Эр-Рияд! Твое общество мне действительно не нужно.

– Что тут поделаешь, сейчас нужно думать, что Insz Allah, все будет хорошо, – Фатима мирит супругов. – Поезжайте с Богом.

Как и планировали, добираются они на место во второй половине дня. Еще есть время, чтобы принять душ, чуток вздремнуть, и вот уже муэдзин оглашает период начала поста. Действительно, вид из апартаментов прекрасный: священную Каабу можно увидеть из окон их зала. До Большой мечети, может, минуты две. Хамид выходит туда на вечернюю молитву. Марыся, рассматривая из-за шторы толпу, наполняющую площадь, впервые в жизни чувствует панику, застрявшую комком в горле.

– Я боюсь такого количества людей, – признается она мужу. – Кроме того, я не помню, была ли хоть когда-нибудь в обычной мечети, не говоря уже о такой большой и необычной.

– Так не иди, – холодно отвечает муж. – Я вернусь через полчаса, и мы вместе съедим ифтар. Если, конечно, хочешь.

– Что будет завтра? – Марыся не выдерживает и, молитвенно сложив руки, выражает свои опасения.

– Поднимемся в семь часов утра, тогда не должно быть много людей. – Мужчина тяжело вздыхает. – Представь себе, что самым прекрасным в нашей религии является то, что мы составляем большую непобедимую группу людей, многонациональное сообщество, которое словно большая семья. В этом заключаются мощь и креатив ислама. Когда приверженцы других религий отрекаются от своих святынь, они часто идут в мечеть. Наша численность – это наша сила! Самое важное в паломничестве, малом или большом, – это покорность Аллаху, приближение к нему и воссоединение в молитве со всеми людьми твоей веры, это осознание мощи нашего единения. Ты, очевидно, этого не ощущаешь и не нуждаешься в этом, потому что на самом деле больше христианка и только производишь впечатление мусульманки. Просто живешь в арабской стране и муж у тебя араб, – расстроенно говорит наконец Хамид. В его оценивающем взгляде читается упрек. Затем он поворачивается и уходит, хлопнув дверью.

После часа ожидания Марыся уже не надеется, что Хамид захочет сегодня разделить с ней ужин. Она съедает пару сушеных фиников с разукрашенной лакированной тарелки, выпивает бутылку воды, колы и немного сока из мини-бара, заедает это шоколадным батончиком и укладывается спать. Она чувствует себя растерянной, шокированной этой ситуацией. Единственное, чего она сейчас хочет, – это возвратиться в Эр-Рияд и связаться с матерью и Дарьей. Может, действительно они с Хамидом не пара и Марыся как можно скорее должна выехать из Саудовской Аравии и вернуться в Польшу, туда, где ей следует быть?

Муж возвращается в отель на рассвете, но в семь утра уже готов к ихраму и совершению умры. Он искупался и надушился, состриг ногти, укоротил немного волосы и только что побрился, а тело обернул двумя несшитыми кусками белой материи. Одним обвил бедра, а другим – туловище, оставив открытой одну руку. Марыся должна была вместо одежды использовать длинную белую ткань. Но молодая женщина не хочет рисковать, боится, что она с нее спадет, поэтому набрасывает черную абайю и покрывает платком только волосы. Она оставляет в номере бижутерию, не мажет лицо даже кремом, не красит губы и спешит за своим мужем молча, без вопросов и комментариев. В такое раннее время практически нет паломников. Часть из них спит под стенами мечети, а другая готовится к молитве. Супруги обходят Каабу семь раз, после каждого круга обращаются к ней с восклицанием «Allah Akbar!». Потом они направляются к четырехэтажному, длиной более километра дому, в котором находятся два символических места – Сафа и Марва. Нужно семь раз пройти дорогу из одного конца в другой, но иностранная техника, прогресс и богатство Саудовской Аравии значительно облегчают паломникам выполнение этого задания. Сооружение имеет навес, тут полно кондиционеров, увлажнителей и вентиляторов. Тропинки, ведущие к святым местам, не каменистые, как когда-то, а уложены мрамором. Старые камни оставлены только в конце пути. Для дополнительного удобства есть эскалатор, как на аэродроме, поэтому пилигримы вполне комфортно и без усилий преодолевают путь. После всего этого супруги символически подрезают волосы и, вернувшись, ложатся в постель. Умра заняла у них не более двух часов, Хамид в этом случае не ошибся. Не посоветовавшись с женой, он сократил их пребывание в Мекке, и вечером они возвращаются в Эр-Рияд. Потом Хамид отвозит жену на их виллу и уходит на целую ночь. Не объясняется и ничего не говорит. Не видит в этом необходимости. Когда под утро он возвращается и укладывается спать, Марыся слышит он него запах алкоголя. Рамадан закончился.

Христианские праздники в Эр-Рияде

Осень в Эр-Рияде, как обычно, идет своим чередом. Погода чудесная, напоминает жаркое лето в Европе. Ежедневно светит солнце, через два дня температура достигает даже тридцати градусов. Но вечерами прохладно, а ночью, как это всегда бывает в пустыне, очень холодно. Так как практически не удается различить времен года, человек не замечает течения времени. Дорота вместе с семьей переезжает, пожалуй, в наилучший в Эр-Рияде поселок с названием «Техас», и с этого времени Марыся просиживает у нее почти все дни. Женщины чувствуют себя здесь вольготно, свободно, не носят абайи, водят автомобили и ходят в короткой одежде. По временам даже забывают, что живут в консервативной мусульманской Саудовской Аравии. Поселок чертовски напоминает Санта-Сьерру в Джидде, а когда Марыся упоминает об этом, оказывается, что он тоже принадлежит семье бен Ладенов. Благодаря своим контактам и близкому знакомству с Фатимой Марыся для матери добилась огромной скидки в аренде. Семья платит половину от того, что платят все арендаторы. Хамид ограничил общение с польскими родственниками до минимума. Супруги отдаляются друг от друга еще больше, чем во время Рамадана и паломничества.

– Марыся, я тебя не выгоняю, но выходные дни ты все-таки должна проводить с мужем, – беспокоится мать. – Я не вникаю в то, что произошло между вами в Мекке, но с того времени, как мне кажется, вы живете раздельно.

– Успокойся! – Молодая женщина считает это дело пустяковым и машет пренебрежительно рукой. – Мое супружество гроша ломаного не стоит, – говорит она уже по-польски, причем вполне прилично, хотя еще с сильным акцентом.

– Хамид чувствует себя, наверное, отстраненным и брошенным. По крайней мере пригласи его сюда на ланч или ужин. Может, хочешь, чтобы позвонила я?

– Я просила, он не захотел, значит, не будем волноваться по этому поводу. Он говорит, что находится слишком далеко от центра и весь перерыв на обед потратил бы на дорогу.

– Он прав. Значит, я сегодня перезвоню и приглашу его сюда на целый день. Поиграют с Лукашем в гольф, мы можем поплавать в бассейне, пообедать в ресторане, а потом поедете домой.

Мать составляет план, который дочери не очень по вкусу.

– Хочешь от меня избавиться? Тебе скучно? Ты нервничаешь? – Арабская Мириам испаряется – Марыська же безошибочно говорит на чистом польском.

– Нет, хочу только, чтобы из-за меня ты не потеряла мужа. Мать, когда дети стали взрослыми и у них своя жизнь, должна отодвинуться на второй план. Я счастлива, что ты с нами, и порой даже забываю, сколько тебе лет, но ты уже идешь своей дорогой и держись ее.

– Ну и ладно, выброси меня из головы! – Обиженная Марыся подхватывается с пляжного кресла у бассейна, бежит в дом, как попало пакует свои вещи, набрасывает абайю и направляется к парковке. По дороге она звонит водителю.

Когда она переступает порог собственного дома, то чувствует холод, который в нем царит. И не потому, что там постоянно работают кондиционеры. Она осматривается вокруг и видит красиво обставленный зал, столовую, современную кухню, в которых нет жизни. Все отполировано и стоит на своем месте. Нет ни одной дешевой вещи, брошенной бумажки или смятой салфетки, не говоря уже о разбросанной одежде или полотенцах. «Все выглядит так, будто здесь никто не живет», – подытоживает Марыся, и сердце ее разрывается от мысли, что ее муж, которого она по-прежнему любит, живет один последние пару месяцев в этой холодной гробнице. «Мать, как всегда, права, – признает строптивая женщина. – Я снова потерялась». Она потирает лоб от огорчения. «Моя семья прекрасна, но у них своя жизнь, а я должна иметь свою. Я уже не маленькая девочка и не могу постоянно держаться за мамину юбку. Сейчас так происходит потому, что почти все детство и молодость у меня этого не было, – говорит она себе. – Кроме того, я счастлива находиться с Дарьей. Она не только моя сестра, но и подруга. Эта малышка очень много обо мне знает. Мне с ней лучше, чем с матерью, которая всегда усложняет дело и создает проблемы там, где их нет. Не уверена, будем ли мы когда-нибудь по-настоящему близки, как мать и дочь. Возможно, нам так и не удастся преодолеть годы разлуки», – грустно вздыхает она.

– О, что случилось?! – Хамид удивляется, видя Марысю в зале. – Тебе стало скучно или уже поссорились?

– Пришло время пожить в собственном доме, – шутит жена, впервые за последнее время не раздражаясь от злорадных слов. – Если ты не хочешь встречаться с моей семьей…

– Я как раз разговаривал с твоей матерью и принял приглашение на завтра, – прерывает он ее. – На неделе мне достаточно тяжело вырваться и ехать почти час, чтобы съесть с вами ланч, – оправдывается Хамид. – Сама подумай.

– Знаю, – признает она, вставая с кресла. – А на ужин у тебя есть время?

Она ласкается к мужу, хотя ее все время сдерживает то, что он носит длинный, до земли, белый сауб, напоминающий платье.

– Неужели кто-то соскучился? – Хамид обнимает жену за талию, стараясь вспомнить, когда они в последний раз занимались любовью. Очень давно. Они чувствуют это оба: их возбуждение вызывает боль.

– Может, съедим что-нибудь в постели?

Не ожидая ответа, Хамид берет любимую жену на руки и заносит по лестнице в спальню. Их двухмесячное отдаление, печали и претензии, возникшие непонятно откуда, лопаются, как мыльные пузыри. Они вновь самая любящая пара, как в начале супружества.

Наступает четверг, солнечный и теплый. Голубизна неба ошеломляет своими чистыми красками, а птицы щебечут на деревьях, радуясь такой чудесной погоде. «Эр-Рияд красив не только весной», – думает Марыся, открывая один глаз. Ее разбудил запах кофе и булочек с корицей. «Мама была права», – снова приходит в голову счастливой женщине. После коротких приготовлений, чтобы не тратить чудесный день, они идут к автомобилю.

– Для чего тебе это? – Марыся с отвращением показывает на белый сауб, висящий на плечиках в автомобиле. Она внимательно смотрит на своего красивого худощавого мужа, который прекрасно выглядит в европейском спортивном костюме.

– Мы ведь будем возвращаться вечером, правда?

– Конечно! И что с того?

– Не хочу иметь неприятности. Религиозная полиция нравов снова активизировалась.

– А что происходит? Почему? – удивляется девушка, которая уже полностью забыла о существовании этого органа.

– Приближаются праздники.

– Какие? Ведь Eid al-Adha[30] давно уже прошел.

– Христианские, глупышка, – смеется Хамид и нежно обнимает ее. – Рождество.

– Ах да! Хоть и не знаю, какое отношение это может иметь к ним. – Марыся поджимает губы и молча садится в автомобиль.

Всю дорогу супруги не произносят ни слова. Они вдруг вспомнили о правилах, господствующих в этой ортодоксальной мусульманской стране. Каждую минуту или он, или она вздыхает. Хамид минует парковку для гостей и подъезжает к главным воротам, предназначенным только для жителей.

– Ты должен был оставить машину там, – показывает пальцем Марыся. – Тебя не впустят. – Она хорошо знает правила поселков этого типа.

– Посмотрим, – отвечает ей муж с хитрой усмешкой на губах.

– Ведь знаешь, что выбора нет. Недостаточно иметь приглашение, нужно еще показать и сдать на сбережение охране игаму[31]. Все для блага жильцов, хотя мне лично трудно принять такой контроль. Сразу чувствуешь себя преступником.

Хамид, не обращая внимания на рассуждения жены, вытягивает какое-то пронумерованное удостоверение, тычет охраннику под нос, и тот даже без осмотра автомобиля поднимает шлагбаум.

– Меня снова не посвятили в какие-то подробности, – говорит, вздыхая, Марыся. – Где у тебя нет связей? На Луне? Ты уже был здесь? Такое впечатление, что ты можешь ехать с закрытыми глазами, – удивляется она.

– Я знаю этот поселок как свои пять пальцев.

– Да?

– Еще до отъезда в Йемен мы спроектировали его и контролировали строительство.

От удивления у Марыси вытягивается лицо.

– Наш отдел фирмы занимается его содержанием.

Хамид останавливает машину перед домом родителей и выразительно смотрит на жену.

– Если бы ты ко мне обратилась по вопросу о снижении цены за аренду, а не к глупенькой Фатиме, твои близкие жили бы здесь даром. – С этими словами он выходит из машины, оставляя Марысю в крайнем недоумении.

«Снова я приняла неверное решение, снова ничего ему не сказала и действовала, как кретинка, на свое усмотрение, – подытоживает она в смущении. – Как он мне расскажет что-нибудь о себе, посвятит в тайны, если я его вообще не информирую о моих действиях, нуждах и мечтах? Разговариваем друг с другом, как два чужих человека: обо всем и ни о чем. Я должна это изменить, – решает она. – Так дальше продолжаться не может, иначе наши отношения окончательно зайдут в тупик».

– Hello! Nice to see you! Ahlan wa sahlan! – слышит она возгласы, доносящиеся с порога, и выбегает, чтобы присоединиться к семье.

– Наконец-то вы к нам приехали. – Мать встает на цыпочки, притягивает голову зятя и целует его в лоб, чем вызывает яркий румянец на его лице.

– Привет, сестра. – Хамид похлопывает по спине обрадованную Дарью, у которой от одного его вида даже ноги подкашиваются, а ревнивая Марыся быстро обнимает мужа за талию.

– Входите! – Лукаш приглашает всех в дом. – Ну так что? В такую жару выпьем по одному пивку, и мы, парни, пойдем поиграть в гольф, а девушки, как всегда, предпочтут понежиться у бассейна? – задает он риторический вопрос.

В жилище пахнет апельсинами, дом уже украшают рождественские игрушки, а центральное место занимает большая елка. Из колонок льются мелодии польских и иностранных колядок. Царит приятная праздничная атмосфера. Смеха и радости через край. Все чувствуют себя, как если бы были вместе много-много лет. Даже мать, пожалуй, забыла, что муж ее дочери – араб: она расходилась и рассказывает скабрезные анекдоты. Такой Марыся ее не знает, а знает ли она вообще кого-нибудь? Марыся задумывается. «Я вижу не дальше своего носа», – оценивает она себя критически.

– Если устанете, то знаете, где нас искать. На два часа у нас заказан столик, – напоминает хозяйка, прощаясь с мужчинами, которые поднимают на плечи большие сумки для гольфа.

– К нам подъедут еще Кинга и Амир с маленькой Сарой.

Девушки уже сидят в ресторане, их сморило на солнце, и они проголодались после многочасового плавания и плескания в воде. Маленький Адаш – необычайно воспитанный ребенок, он сидит сейчас у столика, с большим аппетитом уплетая бутерброды с тунцом. Его светлые волосики создают вокруг головки ореол, а большие голубые глаза (в мать) добавляют ему очарования. Он выглядит как херувимчик.

– Ну и симпатичный у тебя сынок. – Марыся не может оторвать глаз от своего родного брата. – Почему так поздно решились? Я старше его почти на восемнадцать лет! – смеется она возмущенно.

– У нас были проблемы, – тихо признается Дорота.

– Как и у нас, – подключается только что подошедшая Кинга, которая приветственно целует их по очереди.

– Только третий раз удалось оплодотворение in vitro, – признается мать. – Ужас. Сколько мы к врачам ходили, сколько таблеток глотали… – Она тяжело вздыхает.

– Вот видишь, молодежь, – обращается подруга к Марысе, – а тебе кажется, что только ты не можешь забеременеть.

– Ты ничего не говорила о том, что вы хотите иметь ребенка, – удивляется мать, разочарованная тем, что у дочери по-прежнему есть от нее тайны.

– Это не то, чем можно хвастаться. – Молодая женщина сжимает губы и выразительно смотрит на Кингу. У нее по спине бегут мурашки: она напряглась, ожидая, что эта болтушка через минуту выдаст ее страшную тайну.

– What’s the problem? – У них за спинами неожиданно появляется Лукаш.

– Women’s matter, – деликатно отвечает доктор Амир.

– Моя подруга кричит «караул» и делает большую тайну из того, что они не могут зачать ребенка, – выпалила по-английски прямолинейная Кинга, а мать, Дарья и Марыся от стыда заливаются краской.

– Как по мне, то это действительно очень деликатное дело и не самая лучшая тема под котлеты. – Отчим Марыси ставит на место сплетницу, окатывая ее холодным взглядом, а Хамид застыл на месте, словно соляной столп.

– Вижу, что все знают тайну нашего алькова, – язвительно шепчет он, наклонившись к уху жены. – И только меня ты в это не посвящаешь, любимая. – Он крепко сжимает ей руку.

Они ждут заказ более часа, потому что в выходные дни в ресторанах полно как жителей поселка, так и их гостей. У столика атмосфера более чем тяжелая, хотя мать, отец и Амир стараются всех раскрепостить. Домашнее вино и пиво льются рекой, а через некоторое время Хамид приносит из бара бутылку черного «Johny Walker».

– Хорошая ли это мысль? – Дорота пробует удержать зятя от того, чтобы тот напился.

Но Хамид только бросает на нее выразительный взгляд, и при этом его черные как уголь глаза полны злости и нескрываемой неприязни.

– На праздники все выезжают из Саудовской Аравии, – говорит Кинга, которая ни на что не обращает внимания и, похоже, собирается затронуть щекотливую тему. – А что вы собираетесь делать? – обращается она к супругам бен Ладен.

– Я не знаю, – отвечает вполголоса Марыся.

– У меня сдача самого большого в Эр-Рияде проекта, – поясняет Хамид. – До тридцать первого декабря должны закончить, а план валится каждый день.

– Да, действительно, не стоит: просто подвиг перестроить автострады в целом городе за два года. Чрезвычайно быстро, – хвалит Дорота.

– Дорогие, если есть деньги, то можно горы перевернуть! – Кинга недооценивает смелое начинание.

– До сих пор это стоило более десяти миллиардов долларов, – сообщает Хамид с гордостью патриота.

– Ну, видите, основа – это бабки! – подытоживает болтливая молодая полька.

– Я не согласен с тобой, моя дорогая. – Лукаш чувствует, что женщина хочет досадить саудовцу. – Кроме денег, нужны еще воображение и креативность.

– И в первую очередь нужно иметь желание инвестировать деньги на доброе дело, а не только проедать их или прятать в собственный карман, – замечает Дорота.

– Тоже мне! Они имеют столько…

– Слушай! – Марыся нервничает и говорит на повышенных тонах. – Ты определенно должна как можно скорее поехать в отпуск или вообще уехать из этой страны, если так к ней относишься.

– Может, снова сменим тему? – Хамид немного расслабляется. Он доволен, что его жена и ее родня приняли его сторону.

– Мы, пожалуй, тоже выедем недели на три. – Дорота, похоже, не слышит зятя и продолжает: – Не удастся поехать с нами? Хотя бы на неделю?

– Я точно не смогу, но Мириам ведь может к вам присоединиться, – говорит Хамид.

– А что с ее визой? Что с паспортом? – Мать помнит, как они искали документ, и хочет убедиться, что все в порядке.

– Виза на пребывание у нее уже давно есть, а re-entry будет в течение недели.

– А где паспорт, его нет дома? – проговаривается Дорота.

– Важные документы я держу в сейфе в бюро: несмотря на охрану, наши саудовские виллы не являются безопасным местом, – признается мужчина. – Если хочешь ехать, только скажи, – обращается он к Марысе. – Хорошо иногда поговорить открыто и без обиняков, правда? – Он внимательно смотрит в глаза своей избраннице, которая со времени приезда в Саудовскую Аравию так от него отдалилась.

– Ты прав. – Марыся нежно гладит мужа по руке. – Мы должны над этим поработать.

– Так что, доченька? Хотела бы с нами поехать? – не обращая внимания ни на что, мать кует железо, пока горячо.

– Смывайся с нами в Польшу, сестричка! – просит Дарья на молодежном сленге. – Снег будет идти! Пойдем кататься на санках, лыжах, коньках, – искушает она.

– Не знаю… – сердце девушки разрывается между мужем и польской родней.

– Встретилась бы со старой бабушкой! – Сестра использует мощный аргумент. – Неизвестно, сколько она еще проживет.

– Мое место рядом с Хамидом, – принимает Марыся окончательное решение. – Во время праздников попробую что-нибудь приготовить. Может, тебе понравится? – обращается она к супругу, а он, очень счастливый, обнимает ее.

– У тебя нет никаких рождественских украшений! – Дорота расстроенно хватается за голову. – Возьми наши, – приходит ей в голову хорошая идея. – Нас ведь здесь не будет. И записи с колядками тоже.

– Не стоит, – вмешивается Хамид. – На днях я еду в командировку в Бахрейн, Мириам может ко мне присоединиться, пусть сама решит. Там этого, кажется, полно. Будем надеяться, что нам удастся перевезти это через границу.

– Прекрасно! У меня будет своя елка! Я так рада! – Марыся бросается мужу на шею, а мать и сестра, видя распирающее молодую женщину счастье, уже не уговаривают ее выехать.

– Моя дочь – взрослый человек, и у нее собственная жизнь, – подытоживает Дорота с грустной улыбкой на лице. – Все хорошо, так и должно быть. Еще когда-нибудь вместе выберемся, – обещает она.

– Может, в Ливию, мама? – выпаливает Марыся.

– Почему нет? Посмотрим. Весной там красиво.

Семья, знакомые и почти все экспатрианты оставляют глубоко мусульманскую Саудовскую Аравию, чтобы провести Рождество и Новый год в своих христианских домах или в менее строгих исламских странах Ближнего Востока. Чаще всего выезжают в Арабские Эмираты, Катар, ближайший Бахрейн, поскольку, несмотря на то что там доминирующая религия – ислам, они хорошо воспринимают христиан и организуют рождественские торжества, базары, празднества. К тому же там есть костелы, в которых верующие могут помолиться.

– Будь готова к завтрашнему утру, – говорит загнанный в последнее время Хамид, который забегает к жене на минутку. – У меня скоро башка отвалится.

На следующий день Марыся терпеливо ждет мужа, с десяти часов буквально сидя на чемоданах. Со дня приезда в Саудовскую Аравию она не покидала страну ни разу и сейчас вся дрожит от волнения.

«У меня есть паспорт, есть виза, а моя мама только зря перевернула все в моей голове, заставив относиться к мужу с неприязнью и подозрительностью, – думает молодая женщина. – Наверное, она сделала это невольно, но если я и дальше буду слушать ее советы и находиться под ее влиянием, то мой брак разобьется вдребезги. Я должна это как-то уладить. У меня ведь добрый, только немного скрытный и замкнутый муж. Во время праздников снова начнем разговаривать друг с другом, как это было в Йемене, и все будет хорошо, – обещает она себе. – Нужно наконец-то вместе пойти к гинекологу. Надо покончить с этими секретами». В очередной раз она смотрит на часы. Уже начало двенадцатого.

– Хамид? Так что с нашим отъездом? – звонит она мужу, не в силах больше ждать. – Что происходит?

– Плохо, любимая. Не знаю, в котором часу буду, потому что все меняется, как в калейдоскопе. Включи по телевизору новости на канале «Аль-Джазира».

Удивившись, Марыся в ужасе смотрит сводки с мест беспорядков, которые сегодня утром вспыхнули в столице Бахрейна. «Черт побери! – нервничает она. – Я хочу ехать! Это меня не испугает!» – Она топает ногой и от злости до хруста сжимает пальцы.

– Будь рассудительна, – говорит Хамид, который приходит в четыре и сразу принимается отговаривать жену от того, чтобы она сопровождала его в поездке. – Я-то туда должен добраться, но не ты. Я бы хотел, чтобы ты подождала меня в безопасности дома, – просит он серьезно, держа ее за руку. – Это не игрушки, произошла революция.

– Почему? Ведь им очень неплохо живется!

– Если суннитское меньшинство берет власть над шиитским большинством, то рано или поздно это должно было закончиться. А эмиры в Бахрейне не были так щедры и умны, как наш король.

– Демонстрации только в районах, удаленных от центра, а мы же по задворкам не будем таскаться? Хамид, не преувеличивай! Я еду с тобой!

– Как хочешь, – сдается он и язвительно добавляет: – Знаешь, ты ужасно упрямая баба.

– Ага. Поедем же наконец, чтобы не добираться через пустыню в потемках. Я уже бегу к машине.

Поездка проходит в молчании, каждый из супругов думает о своем. Они отучились разговаривать друг с другом и сейчас даже не пытаются начать все заново. Вновь обстоятельства берут верх. Хамид бесится, оттого что в Бахрейне застопорился большой проект – приостановилось строительство островного поселка, на который фирма бен Ладена выделила уже целое состояние. А из-за чего все началось? Из-за расстояния между мечетью шиитов и суннитов. «Что за глупость! – раздражается он и машинально бьет ладонями по рулю и давит на газ. – В самой Манаме целых три христианских костела, и никто по этому поводу не возмущается. Толерантны к чужим и бескомпромиссны к своим. Хуже всего, когда возникают раздоры в лоне той же религии и отщепенцы хотят убить друг друга. – Возмущенный мужчина закусывает губы. – Черт бы их побрал!»

Марыся задумывается о том, не вляпается ли она в какие-то новые проблемы из-за своего упрямства. Но если открыты отели, в международном аэропорту каждую минуту приземляется самолет и люди обвешаны праздничными покупками, значит, не может быть так уж плохо. Она все это видела в последних новостях. Корреспонденты утверждали, что волнения вспыхнули только в шиитских районах. «Но беспорядки эти назвали самыми большими за многие годы», – огорчается она, и сердце ее колотится от страха. Люди вышли на улицы, а Марыся боится толпы и того, что ее куда-то потянут. «Может, нужно было остаться?» – только сейчас она допускает такую возможность, но уже слишком поздно. Перед путешественниками пробегает вся красота окружающего их пейзажа. Большие ярмарки верблюдов, маленькие очаровательные городки, а на заходе солнца они пересекают простирающиеся по обе стороны автострады красные дюны самой большой песчаной пустыни Руб эль-Хали. Барханы красного, бледно-розового и бежевого цвета уложены лоскутами, создающими холмы пониже и повыше. Порой песок гладкий, как поверхность озера, другие же волнистые, как бурное море. Иногда на вершине видны караваны верблюдов, возвращающихся с пастбищ. Бедуины живут здесь так же, как и тысячу лет тому назад. Разбивают большие или очень маленькие палатки, рядом – колодец и ограждение для инвентаря, преимущественно сетка, но встречаются также те, которые обнесены вбитыми накрест палочками. Когда лучи заходящего солнца бросают последние отсветы на красные пески, взволнованные путешественники все еще не говорят друг другу ни слова. Им бы только оказаться в отеле, чтобы как можно быстрее из него выбраться и вернуться в безопасную Саудовскую Аравию.

Когда стемнело, они доехали до шикарного центра «Аль-Дана». В большой красивой комнате с видом на Персидский залив супруги падают от усталости, которая скорее психологическая, чем физическая. Им не хочется даже в ресторан идти, хотя Марыся не должна носить здесь абайю и может сидеть как в мужском, так и в женском обществе. Здесь нет отдельных секций для семей, а женщины могут пойти без сопровождения даже в бар. Супруги заказывают ужин в комнату и поглощают его, просматривая свежие новости, от которых перехватывает дыхание в груди. Большинство арабских стран бурлит, а политологи и политики утверждают, что буря может охватить все исламские народы. Пришла пора больших перемен.

– Слишком много людей обмануто и слишком многих эксплуатировали, вот что! – С этими словами взволнованный Хамид поворачивается к Марысе спиной и делает вид, что спит, но еще долго переворачивается с боку на бок.

«Романтичная поездка вдвоем в первоклассное пятизвездочное заведение, – грустно подытоживает женщина. – Незачем нам, наверное, было и планировать, – скептически думает она и беззвучно роняет слезы на накрахмаленную, пахнущую лавандой наволочку.

Они просыпаются солнечным утром проголодавшиеся и быстро направляются на завтрак. Марыся с удивлением смотрит на мужа, который вышагивает в белом саубе с бриллиантовыми запонками на манжетах и в клетчатом красно-белом платке на голове.

– Ты ведь не должен! – удивляется она, хватая его за рукав.

– Но хочу! – Мужчина грубо вырывает руку. – Я саудовец и не стыжусь этого, – заявляет он, а Марыся ничего уже не понимает.

– Еще два года тому назад…

– Тогда я утратил свою ментальность, но сейчас снова стал самим собой, – обрывает он ее. – Пребывание в родной стране хорошо на меня повлияло.

– Не знаю…

– Зато я знаю! – Он ускоряет шаг и входит в переполненный зал столовой.

Большинство гостей отеля – это соседи из ближайшего зарубежья, саудовцы, которые любят приезжать в более толерантный Бахрейн, где чувствуют себя избавленными от нравственных запретов и рады находиться в абсолютно свободном пространстве. Все мужчины одеты по-европейски. Ни один из них не прохаживается в белых одеждах. Даже женщины, которые все же хотят носить абайю, открыли лица, смеются и оживленно жестикулируют. Марыся, одетая в простые джинсы с лайкрой, обтягивающие ее красивые длинные ноги и маленькие круглые ягодицы, и тонкую майку, чувствует себя неловко, как голая. У нее вылетает из головы, что она носила абайю каждый день. Волнистые русые волосы ниспадают до середины спины, и никто из приезжих и местных не может удержаться, чтобы не бросить на нее взгляд. Некоторые мужчины полностью свешиваются и смотрят на молодую женщину, как на феномен. Хамид от бешенства стискивает челюсти и смотрит в пол.

– Эй, Хмеда! Эй, Блонди! – вдруг доносится до ушей идущих супругов звонкий женский голос.

Они окидывают взглядом огромную столовую и видят сидящую в углу у окна необычайную красоту. Девушка одета в комбинезон цвета пантеры, ковбойские сапоги до половины икры, а из глубокого декольте торчит черный кружевной лифчик. Волосы, подстриженные под пажа, старательно уложены и в свете солнечных лучей поблескивают рыжим оттенком. Она очень стройная и восхитительно красивая. «Где я ее видела?» – размышляет Марыся. Но Хамид прекрасно знает эту саудовскую женщину.

– Привет, Ламия. Что ты тут делаешь? – сухо задает он вопрос вежливости.

– Как это что? Отдыхаю! – Девушка смеется, вставая с кресла, целует подошедшую женщину, а мужчине протягивает руку. Тот, однако, руку не подает и стоит неподвижно.

– Вижу, тобой завладели саудовские манеры. – Она презрительно кривит губы, оглядывая его с головы до ног.

– Как красиво ты вырядился, – шутит она. – В цирк идешь? Или пугать маленьких детей?

– Зато ты ничуть не изменилась! – Хамид едва сдерживается. – Всегда псевдоэмансипированная и отважная защитница прав женщин! С тебя станется, княгинюшка! Никто ничего не может с тобой сделать, и ни один мутавва тебя не тронет.

– Ой, бедняжка, – иронизирует она. – Маленький мальчик из богатого дома боится полицейского.

– Пойдем что-нибудь съедим, не будем тратить время на глупые разговоры.

Муж вдруг хватает Марысю за руку, а та, шокированная его поведением, послушно следует за ним.

– Хорошо тебе развлечься, Ламия, – бросает Хамид на ходу, поворачиваясь к девушке спиной.

– Крепкий орешек решила разгрызть, женщина! – кричит княгиня на арабском через весь зал. – Не позавидуешь.

Супруги в конце концов садятся за столик, официанты смотрят на них с удивлением и неодобрением. Видно, Ламия – их постоянная гостья, потому что они скачут вокруг нее на одной ножке. Супруги же получают почти холодный кофе с прохладным молоком. Марыся думает, не плюнул ли кто-нибудь туда, часом, из мести. Через минуту она стягивает резинкой длинные и притягивающие всеобщее внимание волосы, набрасывает легкий джемперок, который лежал в сумке, и идет к буфету. «Не буду еще больше глупить, – решает она. – Я ведь пришла сюда позавтракать». Накладывая с верхом тарелку еды, она вспоминает историю сестры Хамида, Айши, и ее дружбы с Ламией, а также свою встречу с княгиней на бабских чайных посиделках. После всего этого она не симпатизировала девушке, но почему ее муж как-то уж слишком ее ненавидит? Потому что обвиняет в смерти сестры? Но в этом чувстве Марыся чувствует нечто больше, какую-то огромную страсть. И этот блеск черных глаз саудовца. «Может, они когда-то были парой? – вдруг приходит ей в голову резонный вопрос. Никогда я этого не узнаю, – отдает она себе отчет. – У этого парня слишком много тайн, которые он не хочет открывать, так что наверняка и эту оставит при себе. Что за жизнь!» – Она тяжело вздыхает, когда вдруг получает осторожный тычок в бок.

– Это я. Не злись за мое поведение, но твой муженек всегда приводил меня в бешенство. – Ламия, накладывая себе пирожных из дрожжевого теста и фруктов, шепчет Марысе в ухо: – Как ты собираешься проводить время в Манаме? Наверняка твой муж приехал по делу и через минуту бросит тебя на произвол судьбы. – Она приветливо улыбается.

– Не совсем так, – возражает Марыся. – Мы договорились с водителем поехать в «Сиф Мол», чтобы купить украшения к празднику.

– Так ты христианка?

– Сама не знаю. Пожалуй, немного по матери, но вся моя жизнь до сих пор прошла в арабской семье и в арабской стране. Мне просто очень нравится приподнятая и необычная атмосфера Рождества.

– Что ж, мне тоже, у меня у самой есть немного украшений, елка и лампочки, – признается собеседница. – Договоримся на ланч. Предлагаю суши-бар в самом центре, как ты?

– Супер. – Марыся диаметрально меняет свое мнение о княгине и по-настоящему радуется встрече. Это очень красивая и очень открытая женщина. «Мне хочется получше с ней познакомиться и узнать больше о тайнах прошлого мужа».

– Так, может, в два?

– Прекрасно, до свидания.

После завтрака Хамид едет уладить свои дела, а Марыся садится в поданный «лимузин» и направляется за покупками. Она внимательно оглядывается вокруг и не замечает ничего необычного и опасного. Она надеется, что волнения уже закончились. Если бахрейнцы все еще где-то и проявляют свое недовольство правительством, то, видимо, на окраинах столицы. Она удивляется столь небольшому количеству покупателей в огромном торговом центре. Рестораны почти пусты, а те, кто идет в «Каррефоур», проскальзывают, крадучись, под стенами. Марыся переступает порог маркета и останавливается на месте в восхищении. «Боже мой, – думает она, – сколько же тут всего!» Она ходит от прилавка к прилавку и осторожно притрагивается к гирляндам, шарам, светильникам, а дольше всего задерживается у искусственных елочек. Она решает купить деревце высотой метр восемьдесят, которое упаковано в совсем небольшой коробок. В конце концов она набивает полную тележку одних украшений. К этому подбрасывает продукты, которые в Саудовской Аравии очень редко появляются в магазинах. Все свежее и намного дешевле. Марыся очарована как свободной атмосферой, так и доброжелательностью, царящей в этой стране. «Вот здесь я могла бы жить», – тяжело вздохнув, подытоживает она. Затем, усевшись в автомобиль, молодая женщина просит водителя проехать по центру и показать ей самые интересные места. У нее еще много времени до условленной встречи. Не прошло и получаса, как звонит телефон.

– Немедленно возвращайся в отель! – взволнованно кричит Хамид.

– Почему? Что происходит? Я хотела еще что-нибудь съесть в городе.

– Об этом не может быть и речи! Беспорядки охватили центральную площадь Манамы и переходят на Голден Сук. Мы должны как можно скорее выехать! – Он отключается.

После молниеносного сбора вещей и оплаты номера в отеле супруги направляются к мосту, соединяющему две страны.

– Хуже всего, что мы должны еще проехать через весь город. Нужно было снимать номер в отеле, ближайшем к границе, – беспокоится Хамид. – Да, серьезно? – говорит он в телефонную трубку. – Так что же нам сейчас делать? Чтобы оттуда выехать, я должен пересечь Жемчужную площадь! – выкрикивает он.

Лицо его становится бледным. Марыся от испуга едва дышит и внимательно смотрит на улицы, по которым они проезжают. Ничего не происходит, никто не бежит, никто не стреляет, нет военных машин.

– Ну что? – спрашивает она, когда муж заканчивает разговор.

– Нужно ехать окольным путем, боковыми узкими улочками, – сообщает он. – На Жемчужной площади уже нет жемчужины.

– Как это?

– Вместо этого танки, войска и взбесившаяся толпа.

– Боже мой!

Почти через час кружения по вымершим улочкам супругам наконец удается миновать центр Манамы и въехать на мост. Они видят едущие им навстречу танкетки и танки, наполненные военными. Прибывают они со стороны Саудовской Аравии.

– Вмешиваются в дела суверенной страны? – удивляется Марыся.

– Очевидно, у них такой договор, – отвечает мужчина, пытаясь найти оправдание сложившейся ситуации. – Смотри на надписи на автомобилях и нашивки на рукавах военных. GСС[32], наверное, действуют в рамках регионального сотрудничества. – Он вздыхает с облегчением. – Наверняка правительство Бахрейна попросило их о помощи.

– Интересно, что будет твориться на границе? – волнуется Марыся, потому что прибывающие войска для нее – это демонстрация силы.

– Думаю, из соображений безопасности со стороны Саудовской Аравии она уже закрыта, но со стороны Бахрейна для VIP-персон никогда нет очереди, – успокаивает он жену.

– Черт возьми!

Они видят перед собой около двадцати стоящих автомашин. Почти у всех – дипломатическая регистрация, остальные везут высокопоставленных саудовцев. Автомашины быстро минуют бахрейнскую таможню, но перед тем, как въехать в Саудовскую Аравию, подвергаются тщательному досмотру. Супруги терпеливо ждут, у них нет другого выхода. Мощный джип перед ними задерживают дольше остальных. Таможенники что-то кричат водителю через открытое стекло и трясут ручку двери багажника, закрытого на центральный замок. Они показывают на стоянку сбоку, и автомобиль медленно въезжает на нее. Рядом с машиной появляется полицейский в форме, главный по смене и мутавва в длинном черном плаще.

– Он-то что здесь делает? – удивляется Марыся. – Полиция нравов на пограничном пункте? Это уже чересчур!

– Очевидно, перевозят алкоголь, – поясняет Хамид, знакомый с правилами. – Это преступление, моя дорогая.

Разнервничавшийся японец неосмотрительно выскакивает из машины, открывая тем самым все двери, чем и воспользовался молодой служащий. Взорам всех предстает багажник, набитый ящиками с вином, водкой, виски и шампанским.

– Я под охраной Венской конвенции! – кричит пойманный на контрабанде дипломат. – Я пошлю ноту в Министерство иностранных дел вашей долбаной страны!

– Извини, – спокойно отвечает саудовец. – Если хотите ругаться, я могу мгновенно засадить вас в тюрьму за нарушение закона. Не знаете, что у нас запрещена торговля спиртными напитками? Все без исключения, в том числе и вы, vip’ы, должны соблюдать закон.

– Когда вы приходите в наше посольство на приемы и хлещете виски, как свиньи, то все хорошо? Кто-то же эту водяру должен протаскивать для вас контрабандой!

– Господин, заплатите штраф, – таможенник сует разъяренному дипломату распечатку из компьютера, – и успокойтесь. Я не хочу подкладывать вам свинью, потому что я сам не свинья, но еще минуту так подерзите – получите мандат persona non grata и за два дня распрощаетесь с Саудовской Аравией и неплохими денежками, которые у нас зарабатываете.

Жена разнервничавшегося японца выходит из автомобиля и ищет в сумке кошелек. Она дает мужу кипу денег и гонит его в кассу, а тем временем сотрудники полиции выносят алкоголь из автомобиля и составляют неплохую галерею в магазине. Женщина закуривает сигарету, и в ту же минуту к ней подскакивает мутавва, размахивая руками, как душевнобольной.

– Haram, haram! – кричит он. – Forbidden!

– Запрещено курение сигарет? Я не вижу никакого знака. Если я хочу себе обеспечить рак легких, это уж мое дело!

Полицейский смотрит на нее грозно и ударяет по собственной икре веткой, которую он держит в руке.

После того как уладили неприятное дело, таможенники пребывают в сильном раздражении. Автомобиль дипломата в конце концов отъезжает, приходит очередь Хамида и Марыси. Проверяют их дотошно, и супруги сидят, как на обыске.

– Это твоя жена? – удивляется таможенник. – Иностранка?

– Да.

– Свидетельство о браке предоставьте, – требует он голосом, не допускающим возражений, а Хамид становится бледным, как стена.

– Я же дал семейную игаму, она подтверждает, что мы супруги.

– А я хочу свидетельство о браке! – упирается таможенник, повышая голос.

– Я должен, осел эдакий, позвонить твоему шефу? Хочешь сегодня лишиться места таможенника? – Хамид пробует запугать глупого службиста.

– У нее нет саудовского паспорта, – продолжает цепляться таможенник.

– Найди эту важную визу. Умеешь читать? – Хамид в бешенстве достает мобильный телефон и набирает номер дяди.

– Что тут у нас? – Другой таможенник открывает багажник, отбрасывает плед и пальцем показывает на рождественские украшения. – Любые символы другого вероисповедания, кроме мусульманского, в нашей стране сурово запрещены!

– А это плохо! – Мутавва уже у машины и всовывает нос внутрь.

– Вы не читали Коран? Сам пророк Мухаммед одобрял и уважал людей Книги, – встряет Марыся, не выдержав. – Особенно христиан.

– Таковы законы нашей страны, а вы их нарушаете.

Довольный таможенник радуется, что наконец на чем-то поймал их.

– Наказание – штраф и конфискация, – информирует он.

«Контрабандисты» только стискивают зубы и опускают глаза, потому что у них, арабов, нет никаких конвенций, которые бы защитили их от того, чтобы посадить в тюрьму и наказать кнутом. Функционеры настолько любезны, что наказывают их только штрафом.

– У меня остались лишь лампочки, которые я положила в сумочку, но нет теперь елочки, на которую я могла бы повесить их, – выдавливает из себя после всего этого Марыся.

По приезде в Эр-Рияд супруги расходятся по комнатам. Вилла огромная, и у них нет проблем с тем, чтобы избежать общества друг друга. После недавней поездки снова начались тихие дни. Это легко удается, потому что Хамида постоянно нет дома. Иногда по возвращении домой поздно вечером он буркнет пару слов о срывающихся сроках и о том, что много работы, и только. Марыся не спрашивает о подробностях, и на этом их общение заканчивается. Женщина жалеет, что не обменялась номерами телефонов с Ламией, но договаривались они поспешно и соблюдая конспирацию. Однако больше всего Марыся жалеет о том, что не поехала с семьей в Польшу. Только обманывала себя, что во время праздников сблизится с мужем. Радовалась недолгому согласию, заинтересованности и возвращению к нормальным отношениям.

– Если моя жизнь должна и дальше так выглядеть, то благодарю покорно, – признается она Дарье по скайпу, а та не знает, что ответить на это сестре.

– Не всегда легко, доченька, – подключается мать, которая старается сгладить ситуацию. – Отстраненность от дома – типичная черта арабских мужчин. Они предпочитают проводить время с коллегами, тупо куря кальян и выпивая гектолитры чая. Этого не изменишь. Может, конечно, у него много работы, ведь его фирма заканчивает огромный проект. Хотя, по-моему, на стройке только все разрыли, но не закончили.

– А! – Марыся пренебрежительно машет рукой.

Ей поминутно звонят женщины из семьи бен Ладенов, молодые кузины и старшие тетки, приглашая к себе то на чай, то на ужин, даже на танцевальную вечеринку. Все постоянно говорят о тьме работы на фирме и жалуются, что мужчины чересчур тяжело работают. Как будто хотят оправдать Хамида, но жена не находит этому оправдания. Она сидит одна в праздники, и ей страшно грустно. Все время только и делает, что слоняется из угла в угол. С рождественским ужином ждет до десяти вечера, а потом съедает его в одиночестве. Борщ варит из концентрата, а замороженные пельмени с грибами оставила ей мама. Суп по вкусу как квас с чесноком. Жареная рыба пригорела и пропиталась маслом. Она грызет восточные silki[33], единственное, что ей нравится. «У меня арабский вкус, а еще хочу есть праздничные христианские блюда». Колядки, раздающиеся из колонок, делают ее еще мрачнее. Она заканчивает есть в одиночестве, заливаясь слезами. «Где мое место? – задается вопросом Марыся. – Где же мое место? Кто я?»

Посещение ливийской семьи

Двоюродный брат – большой филантроп

Марыся сбегает по ступенькам вниз и натыкается на ждущую ее служанку Нону.

– Где мой багаж?! – выкрикивает она в панике. – Где чемоданы?!

– В машине, мадам, – услужливо отвечает филиппинка.

– Господин должен был мне еще кое-что оставить. – Марыся нервно сглатывает, потому что ни в одном из шкафов не видит своего зеленого ливийского паспорта.

– Прошу. – Служанка подает ей продолговатый заклеенный конверт.

Марыся набрасывает абайю, вскакивает в автомобиль и вскрывает «посылку». Под пальцами она чувствует обложку документа. Но тут она находит еще маленькую открыточку. «Если не хочешь сюда возвращаться, то я тебя не заставляю. Ты свободна», – читает она слова, написанные узким каллиграфическим почерком Хамида. Ничего больше, кроме этих нескольких холодных слов. Машина следует по автостраде в аэропорт. Марыся, кроме грусти и обиды, не чувствует ничего. Она так хотела получить паспорт, свободу и возможность выбора! Теперь же все это не радует ее. Два года тому назад она полюбила этого мужчину всем своим юным сердцем. Она хотела быть с ним до конца жизни, иметь от него детей и счастливый дом. Восхищалась его опасной деятельностью, смелостью, современностью и толерантностью. Куда все это подевалось, куда сплыло? Сейчас Хамид ведет себя как типичный арабский самец, который не разговаривает с женой, не обсуждает принятых решений, не ценит ее ум. А может, он просто обычный мужчина-шовинист и арабы тут ни при чем? Во всем мире таких полным-полно.

– Хамид с тобой не приехал? – беспокоится мать, которая окружает ее заботой и любовью, как и вся семья. – Могут быть проблемы с твоим выездом из Саудовской Аравии. Я же тебе говорила! Я слышала, нужен кормилец или махрам. У тебя собственная игама?

– Разумеется, нет. – Марыся трясется, как осиновый лист. – У нас общая.

– Дай паспорт, проверю, есть ли там, по крайней мере, обратная виза.

Дорота пытается скрыть волнение, но, когда она тянется за документом дочери, у нее дрожат руки.

– Что это? – Она находит сложенные вчетверо два листочка. На одном – нотариально заверенное разрешение мужа на самостоятельный выезд жены, а на другом – фотокопия семейного удостоверения личности с печатями из соответствующих учреждений.

– Похоже, он не собирался удерживать тебя силой, – скептично подытоживает мать. – Впрочем, нельзя сказать наверняка, что бы он делал, если бы ты хотела выехать с собственным ребенком.

– Дот, у тебя навязчивая идея, которой ты начала заражать твою дочь! – злится Лукаш. – Дай девушке быть счастливой. У нее порядочный, милый и современный муж-араб. Не обобщай! А если Марыся начнет смотреть на него сквозь лупу, то стопроцентно найдет какой-нибудь изъян. У молодых сейчас первый супружеский кризис, но это случается повсеместно. Нужно только притереться.

– Ты прав. – Дорота пристыженно опускает голову.

– Спасибо, что защитил моего мужа. – Марыся обнимает раскрасневшегося Лукаша за шею.

– Это просто мужская солидарность, – смеется отчим. – Сейчас, мои дамы, вы едете в отпуск, отдыхаете и возвращаетесь сюда с новыми силами.

К сожалению, из Эр-Рияда нет прямого сообщения с Триполи. Дорота купила билеты на рейс через Каир, где они будут ждать пару часов в аэропорту. Они проводят его в разговорах, покупках в дьюти-фри и посещении египетского ресторана. Они и не заметили, как наступило время отлета в Ливию.

– Знаешь, может, нужно было нашу поездку отложить, – беспокоится, как всегда, мать. – Везде беспорядки, волнения, тревога…

– Что ты! Мы так долго планировали и ждали этого момента. В конце концов, посмотри. «Жасминовая революция» в Тунисе прошла совсем безболезненно. Даже в Египте было вполне спокойно, хотя предсказывали резню и убийства. Это социальные перемены, а не религиозные революции, как пугали некоторые. И потом ты же знаешь, что в Ливии ничего не происходит, потому что все любят Муаммара, как отца. И не только такие женщины, как тетка Малика, но каждый ливиец. Из молодых мало кто помнит давние времена, до революции 1969 года. Они воспитывались в период этого режима, и им это подходит.

– Может, ты и права, я всегда сочиняю черные сценарии. Сейчас идеальный момент: ты испытаешь ваш брак, а я должна заботиться об Адаше. Уже летом Дарья не будет так свободна, чтобы выехать на целых две недели.

– Хорошо, что она согласилась. Она очень взрослая, как для подростка.

– Я хотела, чтобы мы провели больше времени вместе. Надеюсь, что так мы приживемся и ты поедешь с нами в Польшу. Она не такая неинтересная, какой кажется, – смеется Дорота. Она обнимает старшую дочь, и они направляются к большому двухэтажному «Джамбо Джету»[34].

После того как пассажиры уселись в удобные кресла и самолет идеально взлетел, стюардессы начинают подавать прекрасно пахнущую арабскую еду. У Дороты и Марыси волчий аппетит (быть может, потому что они нервничают), и они буквально проглатывают свои порции. В самолете тепло, кондиционеры шумят, а моторы гудят ритмично. Все это вызывает у двух женщин внезапную сонливость.

– Не могли бы вы принести подушечки и пледы? – просит Дорота у милой девушки из обслуги.

– Конечно. У нас много места сзади, если хотите, можно там прилечь.

– Хорошая мысль. Восстановим силы.

Дочь остается на своем месте, а Дорота располагается на пару рядов дальше. Она не замечает, когда приходит тяжелый сон, наполненный видениями прошлого – трагическими переживаниями в Ливии.

– Извините. – Она чувствует чье-то прикосновение к руке и резко поднимается. – Спокойно, я должна только сообщить, что скоро будем приземляться и нужно сесть в кресло и пристегнуть ремни.

– Да, да, спасибо.

Дорота трет глаза и возвращается к действительности. Она переходит на свое место и садится рядом с заспанной дочерью.

– Ничего не изменилось.

Она уставилась в иллюминатор и в волнении не может оторвать глаз от оранжевых полос земли, простирающихся вокруг Триполи.

– Помню, в каком я была шоке от того, что здесь земля такого цвета. Думала, что везде она черная или коричневая. Оливковые рощи и цитрусовые сады по-прежнему на своем месте, – нервно смеется Дорота, пытаясь рассмотреть город.

– Интересно, Муаид будет нас ждать? – беспокоится Марыся.

– Я Баське тоже звонила, так, на всякий случай.

Когда они вышли из самолета, то почти бегом направились к ленте с багажом, как будто забыли, что это Ливия и здесь никто не спешит и не обращает внимания на то, что спешат другие.

– Тут тоже ничего не изменилось, – говорит Дорота, нервно переминаясь с ноги на ногу, – они работают, как у нас при социализме. От этой системы может хватить удар, ведь так уже нигде не работают, ни в какой стране, даже арабской. Время – это деньги, нужно уделять внимание каждому клиенту, приезжему тоже, – фыркает она от злости и присаживается на тележку, ребра которой впиваются в ее худые ягодицы.

– Наконец-то! Есть! Привет, Доротка! Давай сюда! Узнаешь меня? – Группа женщин в белом приближается к прилетевшим.

– Ahlan wa sahlan! Как дела?! Хорошо выглядишь! Взрослая дамочка! Как доехали? Как муж? Почему его не привезла? – Ливийцы окружают Марысю, перекрикивая друг друга и не ожидая ответа на заданные вопросы.

– Я с мамой, и этого достаточно, – прерывает она их эйфорию. – Помните Дороту?

Все поддакивают и сразу же идут к худенькой блондинке.

– Hello, Dot! Hi, Blondi! Изменилась, но не так чтоб постарела. Только стала как-то элегантнее и благороднее.

– Ну, хватит и этого! Для начала хватит! – прерывает Муаид поток нежностей. – Приглашаю всех на ужин ко мне домой, поляков тоже.

Он отвешивает поклон полякам и машет приглашающе рукой.

– Тогда у нас будет достаточно времени, чтобы замучить нашей общительностью этих любимых девушек.

– Так куда нам ехать? – сразу реагирует Баська.

– Туда, где Дорота и Мириам когда-то жили, рядом с Бен Ашур. В наш семейный дом.

Дорота хватает дочь за руку, считая, что это придаст ей смелости. Она не готова к визиту в печальное место, которое было свидетелем такого большого числа ужасных и подлых поступков. Все прошлое сваливается ей на голову и душит за горло.

– Я думала, что отец его продал! – удивляется Марыся.

– Но я его выкупил, причем со всеми нашими вещами, что в нем еще оставались. – Муаид с гордостью выпячивает грудь.

– Пожалуй, мне удалось его немного оживить, правда, Хадиджа? – обращается он к тетке.

– Этот парень невероятен, в конце концов, увидите сами! – Пухлая ливийка с нежностью похлопывает племянника по обеим щекам, а потом пускается за своим мужем.

Через полчаса кортеж автомобилей въезжает на узкую улочку, по обеим сторонам которой стоят большие трех-и четырехэтажные виллы. Шесть машин паркуются внутри, у подъезда, оставшиеся – снаружи, вдоль высоких стен, окружающих владения.

– Это моя жена Наджля, – представляет Муаид щуплую маленькую женщину, которая стоит на пороге дома, держа за руку дочку лет четырех.

– Как вы подходите друг другу! – Дорота обнимает девушку, которая выглядит как вторая половинка по-прежнему худого, хотя уже тридцатилетнего родственника.

– С виду, может, и да, хуже с характерами, – шутливо возражает собеседница, говоря по-арабски с сильным египетским акцентом.

– Не преувеличивай, котик. – Хадиджа подгоняет всех внутрь, и видно, что она в этом месте по-прежнему чувствует себя как дома.

Входя в зал, Дорота задерживает дыхание. Он по-прежнему производит на нее невероятное впечатление, несмотря на то что в своей жизни она уже видела комнаты и больше, и более элегантные, и отделанные с изысканным вкусом. Хотя бы в доме Марыси. Но это первое место в ее жизни, которое так восхитило и очаровало ее. И оно по-прежнему выглядит точно так же. «У меня дежавю», – вздыхает Дорота. Толстые шерстяные ковры покрывают каждый квадратный метр пола. Тяжелая обитая мебель занимает центральную часть помещения. Маленькие столики, разбросанные по всей комнате, стоят у каждого, пусть даже самого маленького сиденья. С одной стороны находится столовая, отделенная от остальной части мраморной стенкой со столешницей. Стол длинный, около трех метров. Кружевная скатерть искусно задрапирована в ее центральной части, а старые лакированные украшения притягивают взгляд.

Дорота стоит посередине, осматривается вокруг, вглядываясь в каждую подробность. Она еще помнит огромные стрельчатые окна, высокие, более трех метров, закрытые плотными занавесками. Тяжелые вышитые гардины, как и когда-то, спускаются до пола. На стенах по-прежнему нет картин, зато есть таблички в богатых рамах, преимущественно черных, с золотыми арабскими письменами. Сейчас Дорота знает, что это фрагменты из Корана. Кроме того, стены покрывают красивые гобелены. По периметру комнаты стоят буфеты из цельного толстого дерева, а в них – безделушки и фотографии в украшенных рамках. Исчезли вазы, кру́жки, кувшины, кувшинчики, сахарницы из фарфора и серебра и весь хрусталь, который так любила мать Ахмеда. Нет уже коллекции изделий из цветного стекла, но взгляд Дороты вдруг притягивает какая-то маленькая вещица в углу на полке.

– Откуда это у тебя? – обращается она к Муаиду, указывая на маленькую скамейку, как в парке, под стеклянным деревцем с листвой из янтаря. – Я получила это от свекрови, когда мы переезжали на ферму.

Все онемели и смотрят на побледневшее лицо обиженной их семьей женщины.

– Перед отъездом в Йемен мать оставила мне коробку с ценными вещами, которые хотела передать своему внуку, когда тот вернется из Лондона, – к разговору подключается Хадиджа. – Я никогда ее не открывала и четыре года тому назад отдала запечатанной Муаиду.

– Там я это и нашел, как и большинство других прекрасных, но и скомпрометированных вещей, – искренне сообщает мужчина, глядя Дороте прямо в глаза. – Бабушка написала также длинное письмо, где сообщала мне о подробностях истории нашей семьи. Раскрыла тайну, которую мне вряд ли хотелось бы знать, но что поделаешь. Сейчас, по крайней мере, я все знаю. Если захочешь, то можем об этом поговорить, а те безделушки, конечно, твои.

– Поговорим, может, в другой раз – для одного дня это было бы слишком. – Дорота сжимает губы и опускает голову. – Сейчас мы наслаждаемся обществом друг друга, а к семейным тайнам вернемся позже, у нас еще будет время.

Она перестает грустить, присаживается к польским приятельницам. Баська, самая верная подруга с давних времен, нежно обнимает ее.

– Что слышно, девушки, как вы тут живете? – спрашивает Дорота.

– Старая беда и новые проблемы, – отвечает Зоська, а Баська осторожно отодвигается от Дороты.

– По-прежнему держитесь вместе? Как хорошо! – восклицает Дорота. Она чувствует какой-то невидимый барьер, который за все эти годы возник между нею и ее старыми подругами.

– Иногда встречаемся, но все реже и реже, ведь у каждой своя жизнь и свои хлопоты. Не то что раньше.

– Хватит кудахтать, старые квочки! – Божена, как всегда, искренна. – Все знают, что в этой стране невозможно жить, и только идиоты еще хотят сидеть тут. Мы с моим старым, например, собираем манатки и валим отсюда. Хватит уже этой каторги. Здесь все, даже самая малость, дорога́ из-за страданий.

– Когда выезжаете? – удивленно спрашивает Дорота. – После стольких лет тяжело вам будет.

– Тяжело было здесь, причем всегда. Старый заработал хорошую пенсию, и так пролетело двадцать самых лучших лет. В таком дерьме!

– А ты не преувеличиваешь? – возражает Зося.

– Нет!

– Так что ж вы все еще сидите тут?

– Из-за бабок, которые сейчас не можем получить. В ливийских медицинских учреждениях такая система, что за каждый год положен премиальный оклад, но получают его в конце службы. Если у тебя, например, контракт подписан на три года, то по истечении срока договора или расторжения тебе положено заплатить три оклада. Но, конечно, это не работает. Мало того, что по закону выплата премиальных может задерживаться самое меньшее на шесть месяцев. Чтобы на финише получить от них свои деньги, ты должен просто так сидеть здесь и лазить по учреждениям, умоляя отдать то, что тебе принадлежит. Если мой старый работает в больнице более двадцати лет, то посчитай, сколько он должен получить! Ад!

– Действительно плохо, – соглашается Дорота.

– Ну, уже удалось, заплатили кому надо бакшиш[35], и деньги у нас в кармане. Билеты куплены, чемоданы упакованы – и прощай Геня, мир меняется. Хватит!

– Так когда вы выезжаете? – снова задает вопрос Дорота.

– Через два дня. – Божена счастливо смеется. – Эй, Муаид, а как ты справляешься с проблемой выплаты пенсий в твоей частной клинике? – пытаясь задеть хозяина, спрашивает она на ломаном арабском.

– А что за проблема? – удивляется собеседник. – Раз в месяц приходят в бухгалтерию и получают. Мы все чаще перечисляем на карточку, потому что никто в это смутное время не будет ходить с деньгами по городу, – поясняет он.

– А что с премиальными?

– Как везде. До конца первого квартала следующего года у всех работников они уже в кармане.

– Жаль, что мой старый не попал к тебе, а должен был работать в этой дурацкой государственной больнице.

– В которой?

– Центральной.

– Да… – Муаид уже знает, о чем речь, потому что это наихудшее место работы такого типа в столице. – Когда-то там платили регулярно и подписывали контракты на неслыханно большие суммы, но сейчас, я слышал, это просто трагедия.

– Собственно, об этом я и рассказывала Дороте. Она удивляется, почему мы выезжаем.

– Я трудоустроил бы твоего мужа тотчас же, и наверняка у него не было бы никаких хлопот.

– Too late, – вздыхает Божена. – Ты как не с этой земли, не из этой страны, не ливиец, – признает она, а Дорота весело смотрит на Муаида, который с возрастом стал необычайно похож на своего биологического отца. Он кажется копией человека с билбордов, расставленных по всему Триполи, только моложе.

– Бася, почему ты ничего не говоришь? – спрашивает Дорота с грустью в голосе. – Почему ты такая печальная? Всегда была такой болтушкой, что слова не вставишь, – смеется она, вспоминая давние времена.

– Я печальная?! – собеседница почти кричит. – Ты шутишь? Тоже собираюсь выезжать.

– Насовсем? – Дорота только качает головой. – А куда? Хасан нашел работу в Польше? – У сидящих вокруг женщин бледнеют лица, они отводят глаза и поднимают брови вверх.

– Ну, необязательно, – загадочно отвечает Баська, встает и первой направляется к столу, который, собственно, уже накрыт. Она накладывает себе большую тарелку с горой и принимается есть, не желая продолжать беседу.

Польки, приглашенные сердечным хозяином, идут за подругой.

Удивленная вскрывшейся ситуацией и потерявшаяся среди чужих людей, Дорота смотрит на свою красивую дочь, которая разговаривает с семьей. «Может, по крайней мере, ее этот приезд в Ливию радует, – думает она про себя. – Для меня это ад, и я жду только, пока все закончится. Впрочем, я не сомневалась, что так и будет, – признается она себе. – Но потерплю, чего не сделаешь для ребенка». Со стороны она видит, однако, что Марыся сидит, как на турецкой казни, и только согласно кивает в ответ на поток слов, который выбрасывает из себя Хадиджа. «Она ее заговорит насмерть, – смеется Дорота над ситуацией. – Когда она стала такой говорливой? – думает она. – Она радуется, потому что живет без стрессов, и это видно по ее полноте. Я должна спасать дочку», – решает она и отправляется на помощь.

– Ahlan wa sahlan, Хадиджа, – здоровается она по-арабски с бывшей золовкой. – Как вы тут?

– Моя хорошая, Аллах послал мне счастье, видно, я работала добросовестно. – Хадиджа нежно обнимает блондинку, которая ниже ее на голову. – Ты должна увидеть моих чудесных деток, о, какие ангелочки! – Лицо женщины излучает любовь, что заставляет окружающих ее людей сразу же улыбаться. – И муж такой добрый… – Она поворачивается и с гордостью указывает пальцем на высокого мужчину среднего возраста с большим брюшком, а тот мило машет рукой в знак приветствия.

– Супер, женщина, мои поздравления. Mabruk! – Дорота берет дочку под руку и тянет к столу. – Ну как? – шепчет она ей на ухо.

– Какие-то все чужие, – жалуется ей Марыся.

– Именно, – поддакивает Дорота.

– У тебя тоже такое впечатление?

– Угу.

– Но еда, по крайней мере, не изменилась, – смеется Марыся. – Как всегда, великолепная.

После двухчасовой беседы все собираются по домам.

– Я не зарезервировала места в отеле, – говорит Дорота и беспомощно разводит руками, глядя на уходящих подруг. – Вылетело из головы.

– Я думал, что вы останетесь у меня. – Муаид приглашающе показывает на лестницу, ведущую на второй этаж. – Вас ожидают апартаменты, в которых вы жили много лет тому назад. Место приятное и удобное. Даже кухню пристроили.

– Я вам сняла домик в поселке в местности Айнзара, где сейчас кочуем, – включается Баська. – За городом, свежий воздух и щебетание птиц, – уговаривает она.

– Так вы уже не живете на Гурджи в вашей большой вилле? – удивляется подруга.

– Она была слишком велика для нашей семьи, – объясняет Хасан. – Дочери выехали за границу, остались только втроем с сыном, поэтому…

– Да, да… Именно, именно… – Баська поджимает губы, не желая сейчас разговаривать на эту щекотливую тему. – Об этом я, может, расскажу в следующий раз.

Она выразительно смотрит подруге в глаза.

– А в четверг я приглашаю всех к нам на гриль! – улыбается она, хлопает в ладоши и говорит так громко, как в те времена, когда работала в польской школе и учила малышей первого класса.

– Искренне приглашаю приехать, у меня даже с собой карта, как доехать. Добраться очень легко.

Снова это та самая старая Баська, которую знала Дорота. «Может, у нее выдался плохой день или поругалась с Хасаном», – подытоживает с надеждой Дорота.

– Спасибо, наверняка будем, – без колебаний соглашаются польки.

– Мы тоже, очень приятно. – Муаид, как представитель семьи, чувствует себя обязанным.

– Я поеду с Назимами, а ты, Марыся? – Дорота спрашивает дочку, которая искренне удивлена такому решению. – Я еще не готова тут заночевать, – поясняет мать. – Чересчур много воспоминаний.

– Так мы вас разделим, – заявляет Муаид, который не хочет отпускать двоюродную сестру. – Мириам остается с нами, по крайней мере на эту первую ночь, а завтра попрошу водителя подбросить тебя в деревню к матери. О’кей?

– Все в порядке, нет проблем.

Марыся разочарована. В конце концов, они приехали сюда вместе, чтобы подольше побыть друг с другом, а сейчас, с самого начала, разделяются. Какое-то недоразумение. Но все соглашаются с таким предложением, и Марыся решает воспользоваться случаем, чтобы немного побыть с глазу на глаз с двоюродным братом.

– А что еще было в этой коробке? – спрашивает она сразу же, как только они удобно усаживаются в креслах.

– Вижу, что не выдержишь даже до утра. Ну и любопытная же ты!

– Я похожа на твою мать. Ведь это она практически воспитала меня, а бабушка только шлифовала. Свою мать я узнаю́ только сейчас, может, у нас и есть какие-то генетически общие черты, но ничего, что я бы у нее унаследовала.

– Милая моя, уже поздно, а я тоже хочу подготовиться к этому разговору. – Муаид встает и направляется в спальню на первом этаже. – Я уже падаю с ног, потому что на них с шести часов утра, – поясняет он на ходу. – Знаешь, в больнице работа начинается достаточно рано, даже для ее владельца.

– Ты прав, извини, что напрягаю тебя. Твоя жена и дочка уже давно спят, иди к ним, не буду тебя задерживать.

Марыся остается одна. Еще немного кружит по залу, прикасаясь к обломкам прошлого. Позже на минутку выходит в сад. Он как будто стал меньше и выглядит более заросшим. Она находит в конце остатки песочницы, в которой когда-то играла с детьми тетки Мириам. Сердце сжимается от сожаления, что так, а не иначе сложились судьбы их бедной семьи. Хорошо, что хотя бы оставшиеся ее члены счастливы. Она входит в апартаменты на втором этаже, в которых когда-то жила с родственниками. Из всей комнаты она помнит только большой шкаф с огромным зеркалом. Марыся принимает душ, садится на кровать, и ее вдруг начинает бить дрожь. «Мать была права, что не захотела оставаться здесь на ночь», – думает она. Марыся чувствует еще присутствие тети Мириам, которая погибла в дорожном происшествии, слышит смех всегда веселой Самиры, уже столько лет лежащей в коме в клинике Муаида, и властный голос любимой Малики, которая всем тут заправляла. Бабушка Надя, погибшая в теракте в Йемене, наверняка посидела бы с ней и развлекла беседой. Она всегда допытывалась, что гнетет внучку, давала хорошие советы и поддерживала ее. Марыся так нуждается сейчас в беседе с кем-нибудь близким! Она берет телефон и отсылает эсэмэску матери: «Как там, доехали уже? В этом доме страшно. Твое чутье не подвело, ты была права, что не осталась». Через пару минут получает ответ: «Здесь тоже не лучше. Эта Айнзара – страшная дыра: темно, глухо, неприятно. Единственная отрада – свежий воздух в избытке. Домики из жести, полно тараканов. Пожалуй, не сомкну глаз. Иду во двор курить». – «О’кей, не буду морочить голову, постараюсь заснуть».

Дорота выходит на маленькое крыльцо, внимательно глядя под ноги, чтобы не наступить на каких-нибудь насекомых, которые сыплются с многочисленных эвкалиптовых деревьев. Она приседает с краю на разваливающееся деревянное кресло и осматривается вокруг. Вдруг она видит открывающуюся входную дверь в домике Баськи. Все же подруга не оставила ее, наверняка хочет поговорить. Дорота уже поднимает руку, чтобы помахать ей, когда видит, что женщина идет в противоположном направлении. Баська входит в соседнюю виллу на другой стороне улочки, мощенной гравием. «Entschuldigen Sie», – слышит Дорота шепот подруги, а в ответ – мужской зычный голос. Дверь закрывается.

Баська входит в дом и видит приглушенный свет и усталый взгляд своего любовника.

– Извини, знаю, что уже страшно поздно, но не могла вырваться, – объясняет она с ходу.

– Успокойся, я вообще не сержусь, только едва держусь на ногах. Знаешь ведь, что каждый день встаю чуть свет, – говорит мужчина густым басом.

– Так, может, я уйду? – Женщина поворачивается к выходу.

– Успокойся! – говорит он и, обняв ее за талию, усаживает к себе на колени. – Рассказывай, как там было? Изменилась твоя старая подруга?

– Если уж зашел разговор, то… не такая, как раньше.

– Постарела? – Ральф игриво улыбается. – Приятно было увидеть?

– Нет, все наоборот, прекрасно сохранилась, ухоженная, макияж, маникюр… – Баська с неодобрением смотрит на свои большие руки со сломанными ногтями.

– Хо, хо! – Мужчина лукаво морщит брови.

– А как она себя преподносит! – Женщина кривит губы, подкатывает глаза, руки скрещивает на пышной груди и корчит из себя дворянку. – Ой-ё…

– Значит, эдакая дамочка в шляпке с перышком.

– Если б ты видел! А когда приехала сюда, до двух не умела считать. Девушка за три копейки из маленького городишки, такая же, как я.

– Ты не за три копейки, а за три миллиона, да и считать умеешь прекрасно. – Ральф старается немного расслабить женщину.

– А как говорит на разных языках, милый, лингвистка просто. Я помню, что она даже по-польски плохо говорила, а словарный запас был, как у школьницы. Сейчас же по-английски говорит с британским акцентом, мяу-мяу, пардон-хердон, сори-рессори, I am я ем и вообще. По-арабски не на диалекте, а как если б прессу читала. Даже ее семейка делала большие глаза.

– Училась, совершенствовалась, ходила на курсы, похвально, – возражает Ральф на эту сплошную критику.

– А если бы ты видел ее шмотки! – Баська, одетая в леггинсы и цветастую тунику до половины бедра, вдруг встает и начинает нервно ходить по маленькому залу, задевая своим большим телом мебель. – Даже не нужно смотреть на этикетки, одна фирма. Зара… Лю что-то там… Дебенхамс… – Она напряженно думает, стараясь припомнить известные марки. – А я все покупаю на Сук аль-Джума Сага, самые дешевые китайские шмотки. Если уж что-либо приобрету турецкое, то это в мир и люди, и прячу эту тряпку на выход, – фыркает она от возмущения.

– Любимая моя, ты страшно завистлива, – искренне подытоживает Ральф.

– Ну, с чего бы это!

– Когда уже отсюда выедем, моя пани, и мы заживем в нормальной стране, то ты тоже будешь этакая госпожа, будешь фрау Барбара. Я куплю эту land под Stettin[36], чтобы построить там для тебя большой прекрасный особняк, – говорит он, протягивая к женщине руки. – Будешь скупать все в самых фирменных магазинах, ходить на маникюр и педикюр, к косметологу, на массаж и в солярий. Даже, может, на фитнес, – смеется он, прижимая к себе пышное тело избранницы. – Будешь землевладелицей! – С этими словами он обнимает ее и крепко целует.

Его страсть вспыхивает молниеносно, и Баська не должна долго ждать, чтобы сильный, как тур, мужчина взял ее на руки и внес в спальню. Он бросает ее на кровать, быстро раздевается и срывает одежду с партнерши.

– Ты что, ошалел, как я вернусь домой? – Смеясь, она быстро сбрасывает шмотки сама.

Любовник без долгого вступления приступает к делу, действуя мощно и быстро. Нежность у него возможна везде, но не в постели. Через несколько минут он уже спит. Баська знает об этой рутине и понимает, что более чем пятидесятилетнего мужчину ей вряд ли удастся изменить. Она лежит рядом с ним возбужденная, разочарованная и неуспокоенная. Она смотрит в полумрак широко открытыми глазами и, придавленная телом партнера, не хочет даже двинуться. Она отдает себе отчет, что ни на что другое в данном случае ей рассчитывать не приходится, и оттого грустит. Связь мужчины и женщины может выглядеть совершенно иначе, она знает это по опыту. Воспоминания наполняют ее сердце, хотя она не хочет этого, мысли мешают успокоиться. Хасан, Хасан, Хасан… Сейчас один лежит в их пустой кровати, а она под боком распутничает с польским немцем, чтобы обеспечить свою старость и гарантировать себе достаток в будущем. А ведь когда-то им было так хорошо, они так любили друг друга… Именно Хасан показал ей мир и вытянул из маразма польской коммунистической действительности… Прошлое нахлынуло мощной волной. Когда в ее жизни появился Хасан, начались чудесные времена. В жаркий летний день он вошел выпить колы в бар, в котором она подрабатывала во время учебы. Несмелый и закрытый, он целый месяц садился на одном и том же месте и своими черными глазами следил за каждым ее движением. Он понравился Баське с первого взгляда, а она запала ему в душу. Баська, видя нерешительность парня, решила взять дело в свои руки. Она помнит, как если бы это было вчера, когда однажды уже не выдержала и вылила ему целый стакан холодной колы на беленький офицерский мундир. «Как он подскочил!» – смеется она в душе, лежа под боком другого мужчины, который давит на нее тяжелой мускулистой рукой. Потом они должны были чистить и сушить мундир, так все и началось. Однако Баська не бросила работу, потому что хотела быть независимой. Если моряк желал перемолвиться с ней хотя бы парой слов, он был вынужден сидеть в пивнушке целыми вечерами. Он приносил себе книги, потому что был самолюбив, и спустя некоторое время у него уже был собственный маленький столик, зарезервированный на имя господина Хасана. Он тогда был ей за телохранителя. Бесился, когда кто-нибудь к ней заигрывал, а сейчас? Что случилось? «Ему стали неинтересны ни я, ни семья», – приходит к выводу она. Ни один уважающий себя мужчина, а тем более араб, не потерпел бы такой ситуации, как сейчас. У нее по соседству любовник, а ее муж делает вид, будто ничего о них не знает. «Просто он меня уже не любит», – грустно вздыхает женщина, вспоминая давние, чудесные времена – времена молодости и бешеной любви. Никогда и ни с кем ей уже не будет так хорошо. Она поворачивается и осторожно высвобождается из объятий Ральфа. Садится голая на кровати, поджимает ноги и опирается на них подбородком. Ей хочется вернуть те давние времена, по крайней мере мысленно.

Вспоминает, как растерялась, когда через два года он представил ее своей матери, а та с порога обозвала ее гулящей, а потом выбросила за дверь. Ха! «А я вообще не обращала на это внимания», – улыбается она, гордясь своей отвагой и отчаянностью. Только ее современная тетка их поддержала и посоветовала, чтобы не забивали себе головы глупым вздором. Поженились они после окончания учебы, а отдалась она ему только в первую брачную ночь, как положено, чтобы у него не было ни малейшего сомнения, что она бедная, но порядочная девушка. Он был ее первым мужчиной, но никогда она не жалела, что не была близка ни с кем раньше. «До сегодняшнего времени», – вздыхает Баська, потому что не в восторге от этой ситуации. «Я вляпалась в грязь, и сама в этом виновата», – думает она, опуская глаза от стыда.

Она мысленно возвращается к тем прекрасным мгновениям, которые были в ее жизни. Когда они начали заниматься с Хасаном любовью, то не могли остановиться. Они делали это по десять раз на день, жаждали друг друга и были ненасытны. Ну и, конечно, она моментально забеременела. Научную карьеру не сделала, но была счастлива и тогда могла уже себе позволить быть на содержании мужа. А он получал гигантскую по тем временам зарплату – хватало на оплату аренды большого жилья, автомобиль и обеспеченную жизнь. Польша славилась прекрасной подготовкой и обучением военных, а Ливия без счета вкладывала нефтедоллары в сотни молодых честолюбивых парней, которые в будущем должны были защищать родные границы. Однако после окончания учебы закончились и доходы Хасана. Где в Польше может подработать офицер чужой страны? Разве что разведчиком, но они не хотели рисковать. Он мог еще собирать макулатуру и пустые бутылки. Баська вспоминает, как поддерживала его в те дни и как вместе они достойно переносили нужду. Однако в Польше не было для них места, и они решились на переезд сюда, в Ливию. Так произошло возвращение блудного сына в лоно отчизны и семьи. Их маленькой дочурке Мириам тогда было два года. Как же им было нелегко! Баська вздыхает, и перед ее глазами предстает покойная уже свекровь, старая арабская золза[37].

Баська выдержала в ее доме только полгода. У бабищи был огромный особняк на Гурджи, а Хасан был ее единственным сыном, но она не дала им жить. Что же она выдумывала?! «Хоть бы я никогда не была такой тещей, – желает себе Баська. – Я и не представляла, что женщина может быть настолько зловредной». Эта старуха делала все, чтобы навредить невестке, но Баська не сдавалась. Прежде всего она быстро научилась разговаривать на местном диалекте, потому что без этого никуда. Кроме этого, она хотела знать, что о ней говорит мамочка. А та ей так кости перемывала, так лгала и кляла, что даже слюна с языка капала. Впрочем, она даже простила бы ей эту болтовню, потому что свекровь была старая и глупая. Но не могла пережить того, что свекровь считала ее служанкой, почти рабой. Она приказывала Баське выполнять самую грязную работу, наиболее тяжелую и унизительную. В конце концов свекровь уволила всех служанок и ездила на Баське, как на сивой кобыле. Что Баське поддерживало дух? То, что Хасан всегда становился на ее сторону, стараясь, чтобы ссора не закончилась скандалом, как в корчме. Не один раз молодая супруга думала, что убьет свекровь, ведь они обе были сумасшедшими. Баська тогда настолько уже отчаялась, что была готова перерезать старой бабе горло. Хуже всего было то, что Хасан редко бывал дома. Во-первых, он искал работу, а когда наконец нашел, должен был ездить туда за сто километров. Трагедия. Но даже в те времена они умели найти выход, спорили друг с другом, размышляли по ночам, не так, как сейчас. Обученный в Польше военный согласился на переезд на базу, куда Макар телят не гонял. «Нет, еще хуже, там никакой бы чертов Макар не выдержал, – вспоминает Баська те дни. – Боже, там были только песок, песок, еще раз песок, потом нефтяная скважина, снова песок, скважина, песок, песок и… военная база». – Она глубоко вздыхает, вспоминая ад, через который ей довелось пройти. Однако же, несмотря на тяжелые условия, она по-прежнему была счастлива. Они выдержали два года и ни дня дольше. На такое время был рассчитан контракт, который нельзя было прервать или сократить хотя бы на час. Понятно, армия. Потом они сели в машину и уехали, не оглядываясь.

Когда приехали в Триполи, оказалось, что мамочка разболелась и мечтает увидеть своего единственного сына, внучку и блондинку-невестку. Баське не удалось отвертеться, и они вынуждены были проведать мать. Нотариально заверенный акт на землю уже был готов. И вдруг они получили также деньги отца, который умер на десять лет раньше. Она не забудет, какой они пережили шок! Не имели ничего, бедные, как церковные мыши, – и вдруг в одну минуту стали собственниками большой недвижимости в столице и вдобавок с большими деньгами в кармане. «Как в сказке, – вспоминает она. – А какой тогда был Хасан красивый, какой нежный. Не такой тощий, как сейчас, не сгорбленный, как старик, но в теле, спортивный, ходил всегда пружинящим военным шагом. И был всегда в красивом белом морском мундире. Не то что… «Не сравнивай, – напоминает она себе, глядя на мужчину, сладко спящего рядом. – Уже выбрала, а может, судьба за тебя решила. Сказано – сделано. Это хорошее решение, – убеждает она себя, – чертовски хорошее решение. Счастье мне улыбнулось: кто-то еще заинтересовался такой старой бабой. Тут, в Ливии, мне придется погибнуть или сгнить вместе с моим мужем. Жизнь – это не сказка, как я когда-то думала, сейчас знаю, что нужно себе разработать план и прийти к компромиссу. Так происходит в каждом браке, и если я смогла справиться в смешанном супружестве, где еще есть различия в культуре и религии, то совместная жизнь с человеком того же самого европейского происхождения будет идеальна. Я должна только перестать вспоминать, расцарапывать старые раны! Нужно идти напролом и не оглядываться! Гауф». – Она слегка улыбается, снова ложится рядом со своим любовником, который не в курсе ее тревожных дум.

Ральф сладко спит и громко похрапывает. «Хасан никогда не храпел», – мелькает у нее мысль, но Баська тут же прикусывает себе язык и сжимает от злости губы.

Она видит, что лежащий рядом с ней мужчина снова возбужден, и прижимается к нему. «Не сравнивай, – приказывает она себе, – потому что, в общем, Ральф и так выиграет». Баська смотрит на него и плотоядно улыбается. А говорят, что, с точки зрения размеров, арабов не переплюнешь. Напрасно говорят…

Баська в который раз напоминает себе, что важнее всего то, что этот парень заберет ее в Европу и устроит ей спокойную обеспеченную жизнь. Обычную и нудную, с ежедневной рутиной, без взлетов и падений, с пивом, свиными колбасками и отрыжкой после сытного обеда. Она только должна зачеркнуть свое прошлое и Хасана. Окончательно! Решив это, женщина успокаивается и в хорошем настроении притягивает любовника к себе. Ральф сразу просыпается, откликаясь на ее призыв. «Уже не будет никаких шансов на прощение и на любовь с нежным и чутким бывшим мужем», – слабо стучит у нее в голове. Баська в конце громко вздыхает, издавая крик и чувствуя, как слезы ручьем текут у нее из глаз. Она и сама не знает, то ли от упоения, то ли от сожаления.

Марыся после кошмарной, почти бессонной ночи ставит чемодан в багажник частной машины, которую поймал Муаид, и направляется к матери. Она подумывает о том, чтобы сократить время пребывания, которое нельзя назвать очень интересным. Они едут улицами Триполи, и молодая женщина вспоминает свое детство и те далекие беззаботные дни. Несмотря на постоянные угрозы со стороны отца, который непременно хотел забрать ее в качестве служанки для своей новой канадской семьи, она была счастлива, живя с бабушкой в бедном домике на Фашлум. «Те годы уже не вернуть, а взрослая жизнь не всегда такая, какой виделась человеку, когда он планировал ее», – вздыхает она, задумываясь над своей судьбой.

Ранняя весна уже дает о себе знать. Особенно это чувствуется за городом, на открытом пространстве. Еще только первая половина февраля, а обильно цветущий вдоль дороги златоцвет радует глаз ярко-желтыми соцветиями; поляны покрыты свежей изумрудно-зеленой травой, украшенной пятнышками мелких разноцветных цветочков. Марыся опускает окно и вдыхает запах земли и кристально свежего воздуха. «Боже мой, в Эр-Рияде никогда не бывает такой свежести, там нечем дышать!» – Ее мнение о столице Саудовской Аравии, как всегда, критично. Город посреди пустыни не выдерживает сравнения с тем, который расположен в Средиземноморье.

– Мамуль, как спалось? – Марыся спрашивает по-польски, и Дорота, несмотря на усталость и головную боль, расплывается от счастья.

– Так, как выгляжу, дочур. – Она крепко обнимает девушку. – Разговаривала с Баськой, и она сказала, что пригласит какую-то женщину, чтобы та основательно убрала этот сарайчик. Прежде всего его нужно полить хлоркой и выгнать тараканов и пауков.

– Супер, тогда я даже не буду заходить. – Марыся отряхивается с отвращением. – Буду спать на этой мини-терраске. – Она садится на кривой стул, который опасно скрипит.

– Здесь еще хуже, потому что насекомые могут упасть с дерева прямо в твои длинные вьющиеся волосы, – смеется мать, а дочка срывается как ошпаренная.

– У меня идея! Ведь мы не для того сюда приехали, чтобы сидеть в какой-то норе. Скоро приедет машина с водителем, как в Саудовской Аравии, поедем проведать Самирку в больнице. Что ты на это скажешь?

– Конечно! – Дорота радостно хлопает в ладоши. – А потом – на Зеленую площадь и на Омар Мухтар, куда я ходила на фитнес.

– На шаурму к Розовой мечети! – Марыся пополняет список.

– К Джанзуру на пиццу!

– На Регату – посмотреть море!

– Собираемся! Есть чем заняться!

Дорота вбрасывает чемодан внутрь домика, берет дочь за руку и быстрым шагом шествует на стоянку.

– А что Баська? Не захотела нами заняться?

– Пожалуй, она занята чем-то другим. Когда Хасан и Адаш вышли утром из дома, она поехала куда-то с соседом, скорее всего немцем.

– Ага, значит, мы свободные и независимые.

Частная клиника, принадлежащая когда-то Малике, изменилась до неузнаваемости. Из одноэтажного барака она превратилась в перестроенное современное четырехэтажное здание, обложенное терразитом и камнем, с большим подъездом у главного входа и двумя стоянками по обеим сторонам. Вход полностью застеклен и накрыт цветным тентом, а отделение неотложной помощи находится, как и везде, в отдельном крыле здания. Отведено даже место для маленького скверика с несколькими скамьями, киоском с напитками и закусками, а на первом этаже открыта большая аптека. Коридоры чистые, под стенами поставлены удобные скамьи для ожидающих, а в приемной молодые ливийки мило отвечают на интересующие посетителей вопросы. Дорота и Марыся хотят сразу направиться в кабинет директора и одновременно хозяина клиники.

– Господин Салими ждал вас с самого утра и обо всем меня проинформировал, но буквально минуту назад вынужден был выйти по делам. Вернется через два часа, – сообщает пришедшим сильно накрашенная молодая девушка. – Он просил, чтобы я вам передала, что отделение посттравматологии находится на втором этаже в левом крыле.

Муаид, конечно же, знал, что прежде всего они захотят навестить Самиру.

– Там еще есть кабинет доктора Наджли, которая вас ожидает. Я ей уже звоню.

– Прекрасно, что вы пришли, – молодая худенькая женщина приветливо здоровается и усаживает гостей в удобные кожаные кресла напротив своего письменного стола. – Благодаря Самире мой муж так хорошо зарекомендовал себя в лечении больных, впавших в кому, что в нашем отделении – самое лучшее оборудование в стране. А я, собственно, тоже на этом специализируюсь.

– Это гениально! – Марыся полна надежды, что увидит свою молодую тетю в хорошем состоянии.

– Должна, однако, предупредить, что некоторых более ранних ошибок не удается исправить, – сообщает Наджля грустно, остужая восторженность девушки. – Но у нас есть реальная надежда. Человеческий мозг не исследован, и известны случаи выхода из комы даже после двадцати пяти лет. Надо думать позитивно. Некоторое время назад, когда мы стали заниматься Самирой, после многочисленных исследований и тестов и после того, как сделали энцефалографию, диагноз был малообещающий, – рассказывает Наджля о течении болезни. – Самира перешла в состояние вегетативной комы, из которой половина людей никогда не выходит. Организм живет, но не реагирует на раздражители. Она выглядит так, как будто в сознании, ее веки поднимаются, она двигает конечностями и головой, зевает. Но в действительности поведение это не является ответом на какие-то внешние или внутренние раздражители. Сразу после случившегося врачи намеренно ввели ее в фармакологическую кому, чтобы мозг быстрее восстановился. Это общепринятая методика. Но они не были очень хорошими специалистами: слишком долго держали ее на сильнодействующих лекарствах. Мы сейчас стараемся устранить результаты этих ошибок.

Мать и дочь переступают порог большой больничной палаты, в которой находится только одна кровать. Марыся прекрасно помнит состояние тетки сразу же после несчастного случая. Оно было тяжелым, даже очень. У нее была серьезная травма черепа, шейного отдела позвоночника, сломанные в нескольких местах руки и ноги. Врачи утверждали, что делают все, чтобы сохранить жизнь молодой женщины. Марыся вспоминает ситуацию, хотя прошло более двенадцати лет. У нее в памяти сохранились специфический хлорный запах клиники, страх и образ всегда веселой Самиры, которая тогда лежала без движения с многочисленными повязками на теле. Нога и рука были на вытяжке. Части лица, которые были видны из-под бинтов, опухли и приобрели бордово-фиолетовый оттенок. Биение сердца испугавшейся тогда Марыси заглушали звуки разнообразной аппаратуры: шум насосов, доставляющих больной кислород, ритм сердца, поддерживаемый с помощью компьютера, дуновение кондиционера и жужжание светильников. К пациентке был также подсоединен аппарат для дыхания, из-за чего казалось, что ее голова неестественно запрокинута. На штативе висели две капельницы: в одной – прозрачная жидкость, в другой – кровь для переливания. Марыся удивляется, что столько помнит со времени первого посещения, но, видимо, она тогда очень сильно переживала, и страшная информация задержалась в голове в виде фильма или фотографии.

Сейчас Самире уже намного лучше. Ей не нужны аппараты для дыхания, ее сердце бьется ритмично, и она может есть сама. Сидит сейчас на кровати, опираясь на поднятый подголовник, двигает руками, как будто что-то вяжет, и смотрит перед собой широко открытыми глазами. К сожалению, она не видит тех, кто пришел: взгляд ее где-то блуждает.

– Поверьте, Самира сегодня уже в очень хорошем состоянии. – Наджля похлопывает свою пациентку по стопе, и та осторожно улыбается. – Мы применяем в терапии сенсорную стимуляцию для атаки больного огромным количеством таких раздражителей, как прикосновение, крик, запахи, визуальные раздражители, слова, но окончательные результаты такого лечения появятся не сразу, нужно подождать. Когда мы здесь появились, как же она, несчастная, выглядела! Ее лечили такие коновалы! – взволнованно восклицает врач, так что Самира слегка вздрагивает. – Да что там говорить! Применяли к больной в коме электрошок, щипали ее, кололи толстыми иглами. Ее ребра были почти черными, на ней было множество синяков и кровоподтеков. Это нельзя было показывать посещающим ее родственникам. К сожалению, должна констатировать, что эту девушку мучили. – Женщины в ужасе смотрят на бедную родственницу.

– Возможно, поэтому у нее были такие судороги, когда мы с бабушкой приходили к ней и дотрагивались до ее рук и других частей тела, – делает вывод Марыся. – И, конечно, доктора запрещали ее купать, говорили, что мы можем сделать ей только хуже.

Молодая женщина садится на стул у кровати и осторожно берет руку тетки в свои.

– Она сжимает мою руку, мама, она чувствует!

– Это первичный инстинкт, такой, как у новорожденных, однако мы не можем исключить и того, что ты говоришь. – Доктор смотрит на все профессиональным взглядом.

– Самирка, ты слышишь меня? – Марыся встает, наклоняется над больной и осторожно обнимает ее. – Не плачь. – Из широко открытых пустых глаз катятся большие, как горох, слезы.

– Может, ваш приезд выведет ее из комы? – На пороге появляется Хадиджа с большой корзиной, полной сладостей. – Выглядит она вполне здоровой, только что-то должно ее встряхнуть. Иногда думаю, что брошу гранату за окном, – смеется она и ласково здоровается с женщинами.

– Ой, лучше не надо. – Наджля с симпатией смотрит на энергичную родственницу мужа. – Ее хорошее состояние – это результат многих лет реабилитации. Прежде всего мы применяли массаж, переворачивали ее, чтобы не было пролежней, а сейчас уже она сама или при небольшой помощи делает упражнения, охотнее всего в ванне с гидромассажем и в бассейне, который у нас находится в подвале. Криотерапию тоже прекрасно переносит. Мы чаще применяем лазерную биостимуляцию и реже – энерготерапию. Во всяком случае, говоря по-человечески, не применяем к ним электрошок, как к психическим больным.

– Вы молодцы. – Хадиджа обнимает худенькую женщину-доктора. – Знаете, девочки, сколько детей после несчастных случаев попадает в их клинику? Это место благословенно для больных и иногда является последней надеждой.

– Но это оборудование, о котором вы говорите, должно быть, стоит целое состояние! – Дорота трезво смотрит на жизнь. – Взяли кредит? Ограбили банк?

– Муаид еще не успел вам рассказать?

– О чем?

– Я оставлю это ему, это ваши семейные дела. – Наджля направляется к выходу, а мать с дочерью с удивлением смотрят друг на друга.

– Подожди минутку. – Хадиджа хватает доктора за рукав белого халата. – Мы хотим организовать встречу, но на этот раз у нас на свежем воздухе, – обращается она ко всем. – Аббас приехал бы за Самиркой и девочками. Такая прекрасная весенняя погода, что ты, госпожа доктор, не должна опасаться, что мы навредим твоей пациентке.

– Ты сейчас живешь в Эз-Завии? – спрашивает Дорота. – Красивый городок, и пляжи хорошие. Я когда-то там была.

– Вообще-то, в пригороде, но почти в пяти минутах езды. Мы влюбились в эту землю, у нас сад и пару участков с овощами.

– И огромный дом, и прислуга, и бассейн, и что там еще? – подшучивает доктор над лукаво улыбающейся фермершей.

– Овцы, козы, пара курочек, две лошадки, чтобы дети катались, и верблюд, который бегает за нами, как собачка, и пасется где хочет. Он чудесный, мы купили его, когда он был совсем маленький, может, трехмесячный.

– Я уже хочу все это увидеть! – Марыся не может надивиться. – Когда мы едем?

– Может, в пятницу? Третьего?

– Погоди, погоди, а на какой день Баська приглашала? – прерывает ее Дорота.

– На четверг, все получается. – У Хадиджи все под контролем.

– Так будем гулять, хо-хо! – Муаид, который как раз возвратился со встречи и слышал последние слова, включается в разговор: – Приглашаю вас, мои дамы, на обед в шикарный ресторан. Таких сейчас появляется все больше, хорошо живется.

Он берет Дороту и Марысю под руки и почти насильно вытягивает из палаты.

– Придете сюда еще не раз, не переживайте.

Итальянский ресторан на Регате, в котором готовят морепродукты, восхитителен. Кроме того, что здесь можно полакомиться вкусно приготовленной рыбой, креветками и кальмарами, ресторан находится на самом берегу моря. Вид ошеломляющий, и женщины в восхищении.

– Сейчас самое время рассказать вам, какое наследство оставила мне бабушка, – возвращается к волнующему всех вопросу Муаид, когда они закончили есть.

– Наверное, это какое-то огромное наследство, потому что инвестиции ты сделал значительные, – догадывается Дорота.

– Вообще-то, можно и так сказать, но de facto это наследство после моей матери, которое Надя только передала мне.

– Как это возможно?! – Марыся тоже решает кое-что рассказать. – Тетя все держала в сейфе в Гане. После ее смерти мы забрали оттуда, наверное, пару десятков тысяч долларов и килограммы золотых украшений. Знаете ведь, какой у нее был пунктик на этом! Бабушка утверждала, что это мое наследство, предназначенное для получения образования. Благодаря этому я могла все время ходить в английские школы. Отец же дал нам после продажи семейного дома какие-то гроши. Бабушка купила на них маленький старый домик на Фашлум.

– Значит, так бабушка хотела справедливо поделить состояние моей матери. – Мужчина согласно кивает. – Я, как единственный сын, получил больше всех, – клинику и банковский счет в Швейцарии.

– И сколько там было? – не выдерживает Дорота.

– Ровно миллион, – говорит Муаид, непроизвольно сдвигая плечами.

– Чего миллион?

– Ну, долларов, не динаров же, – смеется он.

– Откуда у Малики столько денег? – допытывается Дорота, потому что знает, что зеленые никому с неба не падают. Марыся в шоке сидит с открытым ртом.

– В Швейцарии не дают информации о вкладчиках, но тот, кто открыл счет, оплатил и ячейку на пятьдесят лет. Я нашел там фотографии, письма, перстень с большим бриллиантом и обручальное кольцо. Там была также валентинка с изображением сердца, пронзенного стрелой. В ней было признание в любви, просьба выйти замуж. Признание было немного запоздалым, ведь мне уже было два года… Ну, все, как всегда…

– Что же это за жених, который в качестве свадебного подарка дает миллион долларов? – риторически восклицает Марыся, ведь роман Малики с Муаммаром был в семье всегда секретом Полишинеля. – Даже мой бен Ладен дал только двести тысяч, – весело улыбаясь, добавляет она.

– Так ты неплохо вышла замуж, девушка! – Муаид широко открывает глаза. – Вернемся к делу. Вначале я хотел передать эти деньги какой-нибудь благотворительной организации. Но по дальнейшему размышлению пришел к выводу, что этим учреждениям вообще нельзя верить. Они коррумпированы. Слышал даже, что из их банковских счетов поддерживались начинания «Аль-Каиды». Поэтому я решил вложить эти деньги в деятельность, которая принесла бы пользу непосредственно ливийцам, ведь они почти ничего не имеют из денег собственной страны. Знаете ли вы, что ежедневный доход от выработки нефти и газа приносит пятьдесят миллионов долларов, а некоторые жители получают два доллара?! – повышает он голос и вскидывает руки вверх. – Безобразие! Wallahi, злодеяние в массовом масштабе! – От бешенства Муаид тяжело дышит. – Поэтому я инвестировал средства в клинику, особенно в отделение посттравматической реабилитации.

– Да, сами видели. Mabruk, Муаид! – Марыся радостно кивает ему.

– Это не все. Я выкупил ферму и создал на ее базе центр для наркоманов. Я знаю такие учреждения изнутри и понимаю, как это должно функционировать. Сам провел в таком месте два года вначале как пациент, а позже еще пару лет как воспитатель-волонтер. Лечение трудом – это идеальное решение проблемы. Наркозависимые пашут поле, выращивают клубнику и шампиньоны, к тому же у них есть пара участков с овощами для себя, а также овцы, козы и даже одна корова. Вообще-то, ферма сама себя содержит, а многие больные не платят даже за пребывание и лекарства. Живут себе спокойно и безопасно, никто в них не тычет пальцами и к тому же возвращают здоровье и психическое равновесие.

Дорота с удивлением смотрит на молодого креативного человека и осторожно похлопывает его по руке.

– Тем не менее, – продолжает Муаид, – что-то должно принадлежать и нашей семье. Хадиджа получила сто тысяч на дом и другие потребности, а на Самиру я открыл банковский счет в Швейцарии и только жду, что она выйдет из комы, чтобы передать ей эти деньги на новую жизнь. Мириам, оказывается, ты неприлично богата. Твою часть я позволю себе инвестировать в сиротский дом и дом матери-одиночки. Я давно мечтал об этом, купил уже виллу с большим участком, а твои деньги как раз подоспеют вовремя.

– Конечно, Муаид, у меня денег даже слишком много. Мне больше не нужно, я сама бы тебе что-нибудь добавила на эту благородную цель.

– Вы, девушки, не знаете, что у нас делают с женщинами, которые беременеют вне брака. Редко, как это было с моей матерью, семья приветствует это, или закрывает глаза, или даже утрясает дело. Чаще всего отец или другой мужчина из семьи сам обвиняет родственницу и сдает ее в исправительный дом. Исправительный дом для взрослого человека! И неважно, забеременела она в результате романа или изнасилования. Тот, кто ее опозорил, ходит себе спокойно на свободе, а поруганная женщина сидит под арестом. Она не выйдет оттуда, пока опекун-мужчина не захочет простить ее и забрать домой. Иногда их выдают замуж за бедняков, которые берут себе в жены женщин именно из такого заведения.

– Почему? – возмущается Марыся.

– Они не должны платить выкуп, зато получают добрую, покорную и умудренную судьбой женщину, с которой можно сделать все, что хочешь, потому что никто за нее не вступится.

– А как же права человека?! Как это вообще возможно?! – Дорота даже подскакивает на стуле. С ней тоже это могло в прошлом произойти. Ахмед ведь был способен на все.

– В Ливии много несправедливости, и все прекрасно завуалировано. Так действует это правительство, опираясь на ложь, обман, эксплуатацию и несправедливость, – информирует женщин Муаид.

– А я думала, что все здесь счастливы и любят Каддафи, – удивляется Марыся, молодая и наивная.

– На первый взгляд – да. Но как только искренне поговоришь с людьми, то девяносто девять процентов ливийцев желают ему смерти. Он окружает себя только продажными людьми, должен покупать их лояльность, а это, как известно, дорогой товар.

– Ой-ой-ой, что делается! – вздыхает Дорота. – Так у вас тоже может дойти до такого переворота, как в Тунисе или Египте, – вдруг приходит ей в голову мысль. – Надеемся, что нет, потому что такие действия всегда приводят к жертвам.

– Патриоты считают, что «Арабская весна» и к нам пришла. – Мужчина понижает голос и осторожно оглядывается вокруг. – Мы перешли на чересчур важные темы, да еще в общественном месте, – говорит он, как конспиратор.

– Да, нужно иметь это в виду. – Польки тоже осматриваются по сторонам, но не видят ничего подозрительного.

– Еще осталась ты, Дорота, – человек, который больше всех пострадал от нашей семьи, – говорит Муаид, возвращаясь к теме наследства, доставшегося от матери. – Пришли мне, милая, свой номер банковского счета, чтобы мы выбросили это из головы.

– Я не знаю, должна ли это делать, мой муж хорошо зарабатывает, нам всего хватает, – стыдливо защищается Дорота. – Может, лучше ты эти деньги используешь на какую-нибудь благочестивую цель?

– Точно? Ты уверена, что не хочешь ни гроша? Тебе причитается за всю несправедливость и унижение, которые ты испытала. К сожалению, знаю, что в некоторых темных делишках, связанных с тобой, была замешана моя мать. – Он кривит губы. – Бабушка мне об этом написала.

– Тем более не хочу ее денег. Спасибо, Муаид. – Дорота решительно встает из-за стола, поворачивается, выходит с опущенной головой и идет к машине.

Польско-ливийские семьи

Поселок в Айнзаре в целом кажется вполне приличным. Плюсы этого места – свежий воздух и множество зелени. Когда-то это был вполне неплохой лагерь, но с течением времени (к тому же в связи с ужасным управлением) значительно обветшал. Там около пятидесяти одноэтажных домиков, у каждого – маленький садик и крылечко. Два теннисных корта и бассейн, рядом с которым есть место для гриля. Марыся, Дорота и Баська в четверг с самого утра стараются привести в порядок площадку для вечерних посиделок. Сметают горы листьев, которые падают с высоких эвкалиптовых деревьев и не сгребались, наверное, годами. Женщины пакуют их в большие черные мешки, которых насобирали уже три, а конца работы еще не видно. Баська приносит ведро с водой с хлором и обдает деревянные столы и скамьи, Дорота, как Золушка, очищает от пепла большой мангал из красного кирпича. Женщины не разговаривают друг с другом и чувствуют странную скованность. Бывшая подруга до сих пор не открыла тайны, почему они с Хасаном оставили большой дом со всеми удобствами на Гурджи, не сообщила, кто этот сосед, с которым она проводит большую часть времени. Не спросила она и о жизни Дороты или Марыси, ее не интересует, как они нашли друг друга. Единственной реакцией на информацию, что они обе живут в Саудовской Аравии, были ехидные замечания о богатстве этой страны и зарплаты людей, работающих там.

– Вы уже можете доделать остальное, сейчас дам вам скатерти и другие мелочи, а я пойду сделаю пару салатиков. Около двенадцати Баська хочет отпустить девушек.

– Давай мы тебе поможем, на сегодня у нас ничего не запланировано, делать нечего, – предлагает Дорота.

– Лучше отдохните. Вечером посидим, поговорим. Собирайтесь с силами.

– О’кей. – Марыся поворачивается к матери лицом, на котором читается недоумение. До сих пор она была убеждена, что Баська и Дорота – наилучшие подруги со времен их молодости.

– Даже не спросила, не голодны ли мы! – в бешенстве восклицает Дорота и принимается искать сигареты.

– Не слишком ли много ты куришь? Не нервничай, что-нибудь сообразим. Я специалистка в том, чтобы сделать из ничего что-то, бабушка меня научила.

– Тебе тоже досталось, доченька. – Мать обнимает ее и прижимается к ее пахнущим шампунем вьющимся волосам.

– Ты знаешь, что мы не обменяли ни единого доллара на динары? – смеется девушка. – Пожалуй, возьму в магазинчике что-нибудь в долг. Надеюсь, что мне дадут.

– Подожди, я в Эр-Рияде купила пятьсот.

Мать тянется к красивому кожаному кошельку.

– Так мы спасены! Приготовим себе макароны по-ливийски. Тунец с подливкой и оливки здесь, пожалуй, должны быть.

– Я всегда очень любила такую красную пасту, помогу тебе.

Перед тем как съесть такое количество углеводов, они сначала решили отправиться на прогулку. Женщины начинают с главных въездных ворот, которые все время стоят открытыми. Есть, правда, будка охранника, но она пустая. Никто не охраняет это место, потому что не от кого. Никто не контролирует, не открывает багажник машины, не проверяет документы. Обеим женщинам, как по команде, приходит в голову сравнение с Саудовской Аравией.

– Свобода и независимость! – смеется Марыся, исполняя танец живота.

– И никакой абайи! – Мать улыбается, присоединяясь к шуткам дочери. – Чувствую себя просто голой! Ох! Что за распущенность! – Она кокетничает, расстегивая одну пуговицу у шеи.

– А где наш махрам? Мама, что будем делать, если нас сцапает мутавва?!

– Дадим ему в морду и скажем, чтоб катился куда подальше. – Дорота обнимает дочь за талию, и они быстрым шагом идут вперед.

У стоянки для посетителей, на которой стоит одна машина, они видят вполне прилично оборудованную площадку для детей и маленький зоопарк. В наскоро сколоченных клетках прохаживаются два гордых павлина с красивейшими многоцветными хвостами, яркие утки и белые гуси. Над лужицей, которая должна напоминать пруд, чистит крылья большой белый лебедь. В другой клетке помещены маленькие черно-белые козочки, от которых, к сожалению, несет неприятным запашком. Женщины решили заглянуть в магазин, чтобы сориентироваться, чем они могут запастись. Несмотря на их предубеждения, все не так уж плохо. Они находят все необходимые продукты и много тех, которых во время их проживания в Ливии не было.

– Еще возьму себе «Марс» и «Сникерс», – говорит Марыся, которую потянуло на сладенькое. – А ты, мама?

– Что ты! Я толстею от одного только взгляда на шоколад. Не то время, когда я могла позволить себе безнаказанно запихиваться чем попало.

– Ну, прям-таки, не верю! Для тебя тоже беру, худеть будешь после отпуска, – решает девушка.

За две большие, набитые доверху рекламными листками и едой корзины они платят буквально гроши и оставляют покупки у приятного продавца, желая еще посмотреть лагерь.

– Я поиграла бы в теннис, а ты?

– Я не умею, – признается Дорота. – А где ты научилась?

– В английской школе в Сане. У нас там сногсшибательные спортивные площадки, корты, бассейн и вообще все место замечательное.

– Надя была очень доброй и умной женщиной. Знала, что знания и наука дают женщине свободу.

– Особенно арабской, – подтверждает дочь. – Поэтому я тоже должна в конце концов найти свою дорогу и пойти на какую-то учебу. Не могу загубить шанс, который дала мне бабушка. Это было бы нечестно по отношению к ней. Ты даже не имеешь понятия, как она боролась со мной, сколько унижений должна была переносить, чтобы я могла учиться.

Дорота с интересом слушает историю дочки.

– Она злилась на меня, когда я ей сообщила, что тут же после получения аттестата выхожу замуж! – Марыся качает головой и весело хохочет. – Сейчас-то я понимаю. Но тогда уперлась, как осел, и никто не в состоянии был изменить моего решения.

– Ты такая и есть, маленький упрямый ослик. – Мать нежно прижимает ее к себе. – Всегда такая была и в детстве меня донимала.

– Я должна над этим поработать. Может, спросим Баську, есть ли у нее ракетки для тенниса? – возвращается Марыся к прошлой теме. – Я могла бы тебя немного поучить, как ты?

– А что, моя бывшая подруга похожа на человека, который занимается каким-нибудь видом спорта? – После этого риторического вопроса они долго смеются.

Мать и дочь идут дальше по аллейкам из гравия и минуют ряды домиков, состояние которых зависит только от квартирантов. Некоторые домики недавно выкрашены и огорожены ровными деревянными заборчиками. Садики как нарисованные, украшены по краю цветущими весной цветами. Другие выглядят брошенными, с облупившейся краской на фронтонах. Так, собственно, выглядит и дом Баськи и Хасана. Лагерь огражден металлической сеткой, но она или лежит на земле, или просвечивает дырами.

– Идем? – искушает Марыся Дороту.

– Что ты! Зачем? Это может быть чужая собственность или военная часть. Нас застрелят, как шпионов. – Дорота ничему не верит в этой стране.

– Ну что ты, мама! Мы только посмотрим.

Девушка протискивается сквозь дыру в ограде, но едва успевает поставить ногу на чужую землю, как раздается лай. Свора худых диких собак бросается к ней. Дорота поднимает с земли самый большой камень и кидает в животных, которые с визгом бросаются наутек.

– Марысенька, ты действительно должна поработать над своей идиотской напористостью и бездумностью, – злится Дорота на дочку. – У меня в твоем возрасте уже был ребенок – ты! – бросает она последний аргумент.

– И ты что-то еще говоришь о моей бездумности? – непокоренная, хотя и сильно напуганная, Марыся метко наносит ответный удар.

Возвращаясь, они проходят мимо дома немца и слышат доносящийся оттуда смех Баськи. После часового блуждания по окрестностям они сильно проголодались и заскакивают в магазин забрать свои покупки. Потом в грязной маленькой кухоньке вместе стряпают себе роскошный обед. Обмениваются при этом новыми впечатлениями, какие получили во время короткого пребывания в Ливии.

– Здесь все изменилось, – комментирует Дорота. – Прежде всего ментальность и сознание людей. Боюсь, чтобы что-то не началось, тогда мы должны будем отсюда выехать. Может, поменяем обратные билеты с двадцать восьмого на какой-то более ранний срок?

– Не паникуй! – смеется Марыся, видя испуганное выражение лица матери. – Что с нами здесь может случиться, если мы ни во что не будем вмешиваться? Ведь ты не пойдешь на какую-то демонстрацию? Мы не за этим сюда приехали.

– Любимая, эта страна – бочка с порохом, достаточно одной искры, чтобы все оказались по уши в дерьме! – Мать ругается только тогда, когда сильно взволнована. – Если что-то тут начнется, то так быстро не закончится, и неизвестно, в каком направлении будет развиваться. А Каддафи – это не Бен Али из Туниса, он власть легко не отдаст.

– Не каркай, лучше вздремнем полчасика.

Девушка ложится спать, но слышит, что мать разговаривает в другой комнате по телефону:

– У меня какое-то нехорошее предчувствие. Не нужно было ехать в эту страну. Только не сейчас. Лукаш, я боюсь.

Вечером у бассейна собирается много народу. Приходят все старые подруги Дороты: Зоська, Боженка, Люцина, Марыся, но лишь некоторые с мужьями-ливийцами. Остальные приезжают одни или с взрослыми уже дочерьми. Тут и Муаид с Наджлей. Хадиджа отказалась, сказав, что не с кем оставить детей, а Дороте честно призналась, что ей, плохо говорящей по-английски и ни слова по-польски, на этой вечеринке польской и ливийской семьи делать нечего. Обойдутся и без нее. Достаточно людей и так.

– Чмоки-чмоки. – Подруги сейчас без стеснения тискают и целуют Дороту и Марысю. – Когда твоя дочка успела вырасти? А какая красивая из нее вышла дама! – снова восхищаются они. – Но почему так плохо говоришь по-польски, девочка?

– Что ты, уже прекрасно! – Дорота встает на защиту дочери, которая за полгода достигла бешеного прогресса. – Мы после многих лет только недавно нашли друг друга. Марыся до этого времени жила в арабской семье и не имела никаких языковых контактов. Поэтому упрекать ее нельзя! – Она обнимает дочь за талию и крепко прижимает к себе.

– Супер! – дружно выкрикивают женщины. – Вы счастливые! Это вообще какое-то чудо!

Муаид чувствует себя немного не в своей тарелке в польском обществе, но когда появляется спокойный, как всегда, Хасан, они погружаются в разговоры. Наджля ставит миски на стол и присматривает за грилем. Организатора приема еще нет, но это никому не мешает.

– Кто-нибудь мне скажет, что с Баськой? – наконец спрашивает Дорота у Зоськи.

– А что? Кризис супружеской жизни, проблемы с менопаузой, красивый обожатель… – подает голос Зоська и сжимает губы так, что они превращаются в ниточку. – Такое уже бывало.

– Обычно мужчины нас бросают, а в этом случае все произойдет совершенно по-другому, – подключается Божена.

– Не говори! Такой идеальный, образцовый брак!

– Почти такой, как мой, нет? – Зося грустно смеется.

– А что у тебя снова?

– Мой старый чудесный муж и любовник, идеальный отец выехал работать в Украину. Тогда мне стукнуло сорок и я начала быстро стареть. А у него как раз кризис среднего возраста. Все совпало. Я осталась в Триполи, чтобы Дарин окончила школу. Не менять же школу в последний год обучения. А позже он уже не настаивал, чтобы я к нему приехала. У меня по-прежнему большой красивый дом. Муж регулярно присылает деньги. Когда я ему написала, что машина рассыпалась, купил новую. Он все такой же хороший парень, только влюбился, женился и завел с другой женщиной ребенка. Чтобы омолодиться.

– Снова ноешь и рассказываешь о своем старом? – Около них как из-под земли вырастает Баська. – Нужно было проснуться немного раньше. Сейчас, по крайней мере, с ним разведись и постарайся наладить свою жизнь. Это не конец света!

– А ты как себе устраиваешь жизнь? – Дорота бездумно выпалила вопрос, и все польскоязычное общество умолкает в ожидании ответа.

– У меня немецкие сосиски с сыром для тех, кто не брезгует свининой. – Видный, довольно красивый мужчина говорит по-польски с сильным немецким акцентом. Он подходит к грилю и кладет на соседний с ним стол две упаковки колбасок.

– Привет всем, я Ральф, моя семья из Щецина, но я воспитывался в Берлине, – сообщает он только что прибывшим в Ливию дамам, потому что остальные наверняка все это досконально знают.

Хасан опускает взгляд, но когда украдкой поднимает глаза, Дорота видит в них черное отчаяние.

Хозяин, желая выйти из неловкой ситуации, начинает кружить с кувшином и наливать всем домашнее вино. Муаид и Наджля отказываются. Поляки произносят тосты, и атмосфера немного теплеет.

– Знаешь, если кто-то настолько безответственный, чтобы убираться, не договорившись заранее со своей семьей, то, по моему мнению, такого человека нужно оставить и дать ему свободу действий, – отвечает наконец Баська на заданный Доротой вопрос.

Говорит она это настолько громко, что Хасан, конечно, все слышит, но не прерывает своего разговора с Муаидом, Наджлей и двумя другими мужьями полек.

– Вынос тайных документов из министерства и подстрекание армии к бунту – это обычное преступление, поэтому я считаю приговор два года тюрьмы очень мягким. В другой сложной ситуации он уже мог бы заплатить за это головой.

– Я ливиец и патриот и не могу больше стоять в стороне и смотреть на то, что творится в нашей стране, – хмуро говорит Хасан по-английски, чтобы все могли его понять.

Дорота только сейчас отдает себе отчет, что она разворошила муравейник.

– Да, состояние дел позорное, мне тоже больно и противно видеть, что у нас происходит. Надеюсь, что уже недолго… – Муаид не дает закончить фразу.

– Значит, ты считаешь, что это честно – разрушать жизнь всей семьи во имя каких-то недостижимых идеалов и глупых фантазий? – подает голос Баська. – Хорошо, что я смогла выслать девочек за границу и спасти немного мебели. Со дня на день нас выбросят на улицу, потому что ты играешься в политику! Я хочу вести нормальную, спокойную жизнь! Отдай мне только сына – и меня тут же не будет! Тогда ты сможешь вволю играть в конспирацию, а может, даже в войну.

– Боже, какой пожар я раздула, – шепчет Дорота Боженке на ухо. – Девочки, сделайте что-нибудь, смените тему!

– Это уже длится некоторое время, не обращай внимания, – успокаивает ее Люцина. – На каждой встрече, каждой вечеринке, ничуть не стесняясь, они грызутся и вытаскивают на всеобщее обозрение свое грязное белье.

– Сын уже взрослый и сам решает, я его здесь насильно не держу. Но, к сожалению, он не хочет ехать с тобой, любимая, – с иронией и необычайным спокойствием отвечает Хасан жене, вставляя шпильки. – А сейчас, по крайней мере из уважения к нашим гостям, которые приехали, не будем продолжать это позорное представление.

Баська смотрит на своего мужа с бешенством, даже ненавистью. Через минуту оставляет гостей и не появляется до конца вечеринки. Ральф сразу же выходит за ней. Прием уже не клеится, атмосфера более чем тяжелая. Гости достаточно быстро разъезжаются по домам. Хасан с Муаидом обмениваются номерами телефонов и шепчутся о чем-то в сторонке. Видно, что у мужчин много общих тем.

– Может, поедете со мной? Вас ждет комната, – говорит Муаид, подходя к родственницам. – Удобнее жить в центре города, а не на таком безлюдье. А?

– Да, ты прав. – Дорота решает молниеносно, вбегает в домик, бросает в чемодан пару вещей, которые успела вытащить из него, – и уже готова.

– Спасибо, что предложил. – Марыся целует двоюродного брата в щеку. – Я бы тут вообще рехнулась.

Ежедневное счастье Хадиджи

На следующий день женщины уже не так переживают по поводу вечерней встречи. Они не знают реалий, царящих в этой стране, и того, как эти реалии повлияли на отношения между людьми. Может, сейчас все ссорятся из-за того, что не могут решить: оставаться ли им в известном болоте без шансов на лучшее будущее или рискнуть и постараться что-то изменить. Дорота и Марыся отдают себе отчет, что это чужая проблема, чужая страна, чужой цирк и чужие обезьяны, а потому стараются не обращать внимания на происходящее вокруг. Но им все же неприятно видеть, как знакомые им люди мечутся из угла в угол. Женщины радуются, что приехали сюда, что встретились с Муаидом, Самирой и Хадиджой, но сейчас уже осознали, что выбрали неподходящий момент.

Они выезжают из дома в три. Потеплело настолько, что они решают заехать еще на пляж в Сурман, около Эз-Завии. В большой «Тойоте-Камри» много места, хватает для всей семьи Муаида, состоящей из трех человек, и двух гостей – худеньких женщин.

– Я буду плавать, тетя, смотри, у меня все готово! – Невин, маленькая и худощавая, как и родители, очень взволнована тем, что побывает на пляже и откроет плавательный сезон. – У меня есть круг, шлепанцы, а папа купил мне еще трубку, больши-и-и-е очки и ласты. Видишь, видишь! – Худышка даже подскакивает в своем автомобильном креслице.

– Аббас приехал за Самирой в десять утра, – говорит Наджля. – Я не знаю, хорошая ли это идея, чтобы она провела столько часов на свежем, но прохладном воздухе, особенно на пляже, а тем более купалась в море. Ведь вода еще не очень согрелась, да и ветер холодный! Уже само пребывание на улице для нее риск, а в большом скоплении людей он намного увеличивается. Отдает ли себе кто-то отчет, что любая инфекция в ее случае является угрозой жизни?! – Доктор нервничает и опасается за свою самую близкую сердцу пациентку.

– Не преувеличивай, – спокойно возражает муж. – Ведь она не тяжело больная, двигается, и все у нее функционирует нормально. У нее здоровое и сильное тело. Она попросту в состоянии невесомости, как если бы была немного обкуренная. А так она, слава Богу, лучше выглядит, чем некоторые наркоманы, которых привозили в центр на ферме. В ее случае достаточно только проснуться, а весь организм работает нормально.

Наджля пренебрежительно машет рукой, а девушки на заднем сиденье понимающе смотрят друг на друга. «Снова начинается, – думают они. – Небольшая семейная ссора. А может, вступление к большой буре».

Пляж около Эз-Завии по-прежнему девственный. Не в смысле пустыни, дикого пространства, но с точки зрения инфраструктуры и туристической базы. Там стоит только один рассыпающийся от старости сарайчик, который служит рестораном. Подают в нем в грязных кружках кофе и капучино и в липких стаканах чай и холодные напитки. Тот, кто захочет быстро заиметь амеб, может попробовать гамбургеры или хот-доги. В ведре с застоявшейся и неизвестно как часто меняющейся водой моют овощи, а руки кухарок и кельнеров не моются вообще. Никто и не подумал подвести канализацию к этому месту, значит, о туалете или душе не стоить и мечтать. Светлый мельчайший песок во многих местах покрыт сгнившими остатками еды, памперсами, ржавыми банками и завалами пластиковых бутылок из-под напитков. Мусор высыпается из немногочисленных баков или собирается в большие горы под дюнами на берегу.

– Когда-то мне здесь так нравилось, – грустно говорит Марыся. – Тогда я еще не знала, как должен и может выглядеть пляж. А сейчас это, – она обводит рукой вокруг, – просто меня шокирует и разочаровывает.

– Я говорил, что перемены в нашей красивой, но запущенной и уничтоженной стране окончательны, – кивая, с горечью произносит Муаид.

– Но, по крайней мере, вода прекрасная, чистая и… холодная. – Дорота чуть-чуть касается пальцами ног воды и с визгом подскакивает.

Жителей окрестных деревушек и даже Триполи понаехало сюда целое множество. Конечно, больше всего детей, и они самые шумные. В сравнении с другими малыши Хадиджи и дочка Муаида тихие, как зайцы. Ливийцы проводят уик-энды у моря тем же способом из поколения в поколение. Женщины следят за малышами и готовят холодную еду, а мужчины разжигают небольшой мангал или костер, на котором обычно запекают куски мяса, а иногда овощи. Девочки-подростки, держась за руки и отступая подальше от мальчиков, с визгом вскакивают в воду. Дорота замечает, что на этом общественном деревенском пляже по-прежнему нет ливийских девушек или женщин в сплошных купальниках, не говоря уже о раздельном. Молодые девушки преимущественно в черных леггинсах и широких футболках. После того как они входят в воду, им сразу можно участвовать в конкурсе «Мисс Мокрая Майка». Почти у всех арабок достаточно пышные груди. Парни и молодые мужчины плавают в широких шортах, длинных, до колен, но не видно ни одного в плавках. Неизвестно, может, это самореклама: мол, у них такое большое хозяйство, что не помещается в обычные трусы? Одни девочки в возрасте Навин и немного постарше одеты в смешные разноцветные костюмчики и чувствуют себя свободно. Остальные пловцы достаточно скованны, поэтому в основном тоже только плещутся.

Женщины семьи Салими ведут себя так же, как все другие дамы на пляже. Готовят стол с холодными закусками и фруктами. Основательные мясные блюда они будут есть на ферме у Хадиджи. Женщины достали пластиковые бутылки и бутылочки из огромного переносного холодильника и принялись распаковывать кружки, тарелочки и разные штучки, которые они вытащили из плетеных соломенных кошелок. Еще салфетки, бумажные полотенца, в том числе влажные антибактериальные, – и через минуту два складывающихся столика уже полным-полны. Мужчины тем временем ставят стулья, вбивают в песок разноцветные солнцезащитные зонтики. Теперь можно радоваться пикнику у моря. Все со вздохом облегчения удобно рассаживаются и смотрят на лазурное море, которое на горизонте сливается с голубизной безоблачного неба. Но шум на пляже и окружающая их толпа поминутно отвлекают их внимание.

Инвалидное кресло с Самирой они поставили на соломенную циновку, по которой то и дело кто-то пробегает. Когда без извинений какая-то упитанная девушка своим бедром сильно задевает находящуюся в коме женщину, так что та чуть не падает на землю, все члены семьи подскакивают и просто готовы ее линчевать.

– Что ты вытворяешь, madżnuna[38]! Ты дочь осла или верблюда? – Хадиджа, которая не может сдержать себя, охотно оттаскала бы наглую девчонку за патлы.

– Если ты какая-то важная госпожа, то нужно было ехать на частный пляж или в отель! – выкрикивает хамка, а со стороны входа сразу направляется пара членов семьи и несколько любопытных. – Это пляж для всех!

– Для всех таких хамок, как ты! – Почти пятидесятилетняя женщина не выдерживает дерзости простолюдинки. Перебранка грозит перейти в драку. Обе ее участницы делают пару шагов друг к другу.

– Но, но, но… – Беспечно улыбающийся Аббас встает между женой и деревенской скандалисткой. – Могла бы извиниться, молодая дама, за то, что ударила недееспособного человека, – говорит он, стараясь уладить ситуацию.

– Такие пусть лежат в больнице, а не путаются под ногами у нормальных и здоровых людей!

– Это ты залезла на нашу циновку, кобыла! И ты не совсем здорова, потому что дебилов таковыми не считают! – Обычно спокойный мужчина все же не выдерживает и тоже повышает голос.

Марыся с Доротой стоят сбоку, и им хочется смеяться. С Самирой вообще ничего не случилось, может, выпал локон волос из-под заколки и она немного утратила равновесие. Но она по-прежнему сидит очень спокойная и невозмутимая, смотрит своими пустыми миндалевидными глазами в синюю даль, а над ее головой проносятся хлесткие ругательства. Внезапно среди членов семьи появляется молодой, возможно, двадцатидвухлетний красивый мужчина, хлопает Муаида по плечу. Они вдвоем хватаются за кресло, переносят его на деревянный помост, и Наджля толкает его к машине. Еще один только что прибывший гость пытается поправить циновку, отодвигает в сторону вспотевшую от возбуждения Хадиджу и поддерживающего ее мужа. Чужая деваха раскорячилась, давая понять, что не двинется с места.

– Imszi barra[39], ты, глупая коза! – парень кричит ей просто в ухо. – Barra hnek![40]

– Szinu?[41]

Молодой человек улыбается краем губ, спокойно наклоняется, хватает за один угол циновки. Аббас, догадавшись о его замысле, – за второй, и они медленно тянут ее к себе. Удивленная грубиянка вначале переступает с ноги на ногу, но через минуту утрачивает равновесие и с криками и причитаниями приземляется на песок. К семье молодой грубиянки, которая грозно хмурится и начинает выкрикивать проклятия, потрясая при этом кулаками, подключилась группа из десяти несимпатичного вида подростков. Они бегут к ним, размахивая бейсбольными битами и поднимая по дороге камни. Это хулиганье только ищет предлог для ссоры, чтобы не было скучно на пляже. Приезжим не до смеха.

– Я Рашид, младший сын твоей тети. – Молодой человек отряхивает руку, представляясь Марысе. – Лучше отсюда смыться. Эз-Завия и окрестности всегда были опасны, я не знаю, что мать находит в этом месте.

Муаид возвращается с парковки и, видя, насколько опасна ситуация, кричит оставшимся на пляже членам семьи:

– В машину, скорее!

– Невин, убегай! Быстро! – подгоняет он дочку.

Худой и невысокий двоюродный брат несет в руке небольшую дорожную сумку. Не ожидая, пока хулиганы, которые только и ждут случая, чтобы кого-то избить, приступят к делу, он одним движением вытаскивает небольшой удобный автомат Калашникова и выпускает очередь в воздух. Все на пляже задерживают дыхание.

– Извинимся, да? – спрашивает он, наклоняясь над остолбеневшей девахой, осевшей на песок, как мешок с картошкой.

Сейчас у нахалки глаза вылезают из орбит.

– Ну? – торопит он, пиная ее туфлей в толстый зад.

– Afłan, ja ustaz, ja’ani afłan?[42] – едва выдавливает из себя грубиянка, писая при этом от страха в трусы.

– Муаид, я не буду любопытствовать по поводу того, откуда у тебя такие красивые игрушки, но разве это разрешено и безопасно? – спрашивает Аббас с издевкой, когда они, удобно развалившись в плетеных креслах, наслаждались тишиной и спокойствием их с Хадиджой сада. – А если бы у кого-нибудь из них тоже было оружие? Разгорелась бы война, – добавил он с осуждением.

– Поспешили, – признается Хадиджа. – Дали волю нервам из-за какой-то глупой гусыни. – Ваш выпад был чрезвычайно глупым!

Наджля осуждающе смотрит на семью мужа и нежно обнимает маленькую дочь, которая сидит у нее на коленях, измученная днем, проведенным на свежем воздухе.

– С нами были маленькие дети, больная женщина и две иностранки, а вы рисковали их безопасностью из-за глупой ссоры с деревенщиной. Эх вы, ливийцы! – с презрением произносит Наджля.

– У нас нельзя даже немного поссориться: это сразу может грозить смертью или травмой, – шутит Муаид. – Ты права, мы, ливийцы, неисправимы.

По-прежнему веселый, он не относится серьезно к словам женщины.

– Такая вы нация! Живете себе тут в постоянной смертельной опасности. Даже выезд на пляж, который должен быть приятным и расслабляющим, у вас рискованный.

Наджля встает и идет к машине, а все опускают глаза, не желая вмешиваться в ссору с женой родственника.

– Если у вас вспыхнет революция, то камня на камне не останется! Вырежете друг друга, как баранов!

– Ты считаешь, что мы такие примитивные?! – Муаид выпрямляется, разнервничавшись. – Так зачем ты за меня вышла замуж, а? Я – сын этого дикого народа!

– Каждый может совершить ошибку, правда, Дорота? – обращается вдруг Наджля к блондинке, вспоминая ее тяжелую жизнь с членом семьи Салими.

Но Дорота не отвечает, ей очень хочется вернуться домой. Марыся, поджав губы, смотрит на мать.

– Послушайте, давайте успокоимся, а то полностью испортим день.

Рашид подходит к смущенным хозяевам и неловко чувствующим себя гостям.

– Я хочу поездить на лошадках, кто со мной?

Вся детвора вместе с Навин двинулась за родственником.

– Идете со мной? Вы еще ничего не видели, – обращается он к Марысе и Дороте.

– Я присоединюсь к вам. – Хадиджа еще что-то поправила на столе, переложила салаты и пошла за ними.

– Неприятная ситуация и неудачная вылазка, извините, – грустно говорит она женщинам. – А могло бы быть так красиво… Мы не всегда грыземся, как какие-то дикари.

– Ну конечно, не волнуйся, – утешает ее Дорота. – Так получается, когда слишком стараешься.

– Видели, какой красивый сын у меня вырос? – Гордая мать показывает на красавца, который быстро подводит к дощатому забору небольшую лошадку. – И хочет поддерживать со мной отношения, как и его брат Мохамед. Отец не может уже заморочить им голову. Самый младший, Ибрагим, к сожалению, вылитый папочка. Появляется у нас эпизодически и под нажимом. Еще маленьким мальчиком, когда мы развелись, он верил каждому слову моего бывшего и ложь в мой адрес принимал за чистую монету. Что ж, жаль. Но нужно радоваться тому, что имеем, а у меня и в самом деле много всего. Признаться, я уже и не надеялась, что Аллах даст мне столько счастья.

Верующая Хадиджа кладет руку на сердце.

– Сейчас мой первенец должен приехать с женой, им нужно только заскочить к теще, чтобы оставить у нее своего маленького наследника. Тоже хотят побыть хоть минутку в покое. Знаете, что я уже бабушка?! – говорит она радостно.

– Ummi, ummi, szuf![43] – кричит восьмилетний сынок Хадиджи Асир, усевшись на собственную лошадку.

– У меня такие бутузы, – вздыхает она, – Бог смотрит на меня ласково и награждает за ад, который я пережила в молодости.

– У меня тоже иногда создается такое же впечатление. – Дорота обнимает бывшую невестку и кладет голову ей на плечо. – У меня сейчас чудесная семья, а для полноты счастья Бог помог мне найти Марысю.

– Где так хорошо выучила арабский? Ты никогда бегло не разговаривала.

– В Саудовской Аравии ходила на курсы литературного языка, но основы получила, будучи почти два года в Ал-Авайнат, в Сахаре. Я говорила только по-ливийски. Ахмед устроил мне эту ссылку.

– Какой ужасный тип мой братишка! Малика тоже приложила к этому руку, пытаясь замять это дело.

– Что ж, нетрудно предположить, что так все и было. Пусть хотя бы сейчас пребывает в покое. Она не виновата, просто хотела помочь брату, – оправдывает пострадавшая умершую.

– У тебя доброе сердце, Дот. Не держишь обиду. Мы, арабы, не такие. Нам тяжело прощать.

– Мириам, хочешь попробовать? – Рашид подъезжает к балюстраде и ссаживает счастливую Навин, которая бежит к матери отчитаться. – Иди, не бойся.

Он протягивает руку.

– Это старая надежная лошадка, она привыкла к начинающим ездокам.

– Спасибо, но мне боязно. – Молодая женщина прячется за мать, а все взрываются беззаботным смехом.

– Тетя – трусиха, тетя боится! – Четверо малышей Хадиджи прыгают вокруг Марыси, а она их отгоняет.

Ей удается поймать маленькую пятилетнюю Муниру. Она кружит ее, как на карусели. Через минуту они с визгом подбегают к группе людей, которые о чем-то серьезно спорят. Пока они разговаривали, подъехали старший сын Хадиджи, Мохамед, с женой Зейнаб и Хасан с Адамом, но без Баськи.

Хадиджа любой ценой хочет спасти сегодняшнюю встречу.

– Почему вы все такие грустные? Хватит уже разговоров о политике и других глупостях. Эти темы вам вредны, – смеется она.

– Ты права, любимая. – Аббас подходит к жене и нежно гладит ее по щеке. – Так, может, подсластишь нам жизнь, а?

– Как раз время пирожных! – Хозяйка направляется к дому, а остальные женщины к ней присоединяются.

– Красиво живете, – говорит Дорота, осматриваясь вокруг. – Огромная вилла.

– У нас много детей, поэтому должно быть просторно. Все это благодаря помощи Муаида. И муж у меня работящий.

– Не нужно было трогать эти грязные деньги, – включается в разговор хмурая Наджля. – Пусть бы себе сгнили в банке.

– Ты что, сдурела? – возмущается Хадиджа. – Неужели было бы лучше, если бы их забрал назад этот кровопийца Муаммар? Или если бы за пятьдесят лет их съел банк? Нашей семье положено было какое-то возмещение. В конце концов, он пользовался Маликой десять лет, сделал ей ребенка. Эти доллары – его алименты, которые он не платил. Она знала, что на счету есть солидная сумма, и все по закону оформила, чтобы ее бедный сын справедливо получил наследство.

– Это смердящие деньги, – настаивает на своем Наджля. – Может, даже запятнанные кровью, несущие проклятие. Никому они счастья не принесут.

– Не каркай, девочка! – Марыся не выдерживает и включается в спор. – Ты слишком молода для таких суеверий.

– Ну конечно! – Хадиджа бросает на племянницу благодарный взгляд за поддержку. – Эта сумма более скользкая, чем ливийская нефть, которую этот мерзавец использует только для себя, своей семьи и жополизов. Но он или ценил, или любил Малику, потому что захотел столько дать.

– Возьмем эти пирожные? – Дорота уже измучена, ведь каждая тема оказывается щекотливой. Нельзя даже ничего похвалить, чтобы не возникла очередная ссора.

– Пойдем уже, пойдем, все ждут, а дом покажем вам в другой раз. Приедете еще к нам, правда? – Хозяйка умоляюще смотрит на приезжих.

– Да, как только сможем, – отвечает Марыся. – Время летит как бешеное, а у нас только две недели.

– На когда вы забронировали билеты? – сухо интересуется Наджля, будто желая, чтобы они как можно быстрее уехали.

– На двадцать восьмое, – говорят они, следуя темным садом к освещенному бассейну и столам, стоящим около него.

– Я с Навин лечу четырнадцатого. Множество людей отсюда смывается. Может, будет лучше, если вы тоже сократите время своего пребывания? – говорит она уже при всех.

– Но мы только приехали! – удивляется Марыся. – Мы хотели бы немного побыть тут!

– Лучше ваш визит перенести на другое время. Не слышали, что местные патриоты готовят демонстрацию на семнадцатое? – раздраженно произносит Наджля.

– Не преувеличивай, это будет мирный протест. – Муаид, конечно, обо всем знает.

– А зачем же в Фейсбуке вы называете это «Днем гнева»? Гнев порождает протест, особенно здесь. Сегодня на пляже мы были тому свидетелями. Если по любому поводу доставать оружие, то ваши «мирные» выступления могут перерасти в бойню.

– Извини, но мне так не кажется, – включается в дискуссию Хасан. – В марше будут участвовать также женщины и дети, преимущественно молодые люди… – говорит он и, улыбнувшись, добавляет: – И такие юноши, как мы. Просто все, кому уже припекло. Никто не хочет войны. Только улучшения своего положения. Это общественно-экономический пикет, никаких политических интриг. В конце концов, у Каддафи не будет выбора и он отдаст этот кран с нефтью своему народу. Больше не дадим замыливать себе глаза!

– Но это значит, что он должен подать в отставку, – констатирует интеллигентная женщина. – Или ты решил, что он просто так, без борьбы отдаст власть?

– Такие же, как он, уже это сделали, – включается в разговор Рашид. – Не пугай девушек, все наверняка будет хорошо.

Он поворачивается к Дороте и Марысе, которые от таких новостей сразу посерьезнели.

– Остаетесь с нами и под нашей опекой. Ничего с вами не случится, не переживайте.

– Дай-то Бог, – не сдается Наджля. – У вас есть сообщение с Каиром?

Женщины, похолодев, кивают в ответ.

– Значит, есть шанс. Сегодня я узнала, что еще есть места, так что могли бы улететь вместе. Подумайте об этом.

На этой оптимистической ноте заканчивается день и вечер. Хасан и Муамид разговаривают уже только друг с другом. Хадиджа загоняет детей в кровати. Наджля с помощью Аббаса и Мохамеда усаживает в машину измученную Самиру и свою спящую дочурку.

– Я тебе это оставляю, может, еще сегодня захочешь пострелять, – говорит она на ходу и бросает под ноги удивленному мужу продолговатой формы сумку. – Я с этим ездить не буду, я не какая-то там исламская террористка.

– Но… – Мужчина открывает от изумления рот.

– Как закончите военный совет, попроси машину у Аббаса. У него, наверное, их много в автомобильном салоне, который ему оплатил известно кто. И вам еще хватает наглости что-то говорить на тему кумовства и непотизма вашего вождя?! Да твои благотворительные инвестиции – это только лекарство для очистки совести, если она у тебя еще осталась.

– А как же мы? – Марыся хватает возмущенную женщину за рукав свитера.

– Пожалуй, поместимся, – отрывисто отвечает египтянка, в бешенстве поворачивается и быстро идет к машине.

Грешные чувства

Заранее договорившись о встрече с консулом, Баська идет в посольство с дрожью в ногах. Польский дипломат удивительно холоден, быть может, потому, что она по телефону сообщила ему, что у нее к нему дело. Пока она учила его детей в польской школе, он всегда был улыбчив и приятен в общении, даже раз или два приходил к ним на ужин. Но когда Хасан занялся анархической деятельностью и оказался в тюрьме, от нее отстранился не только консул. Она потеряла работу, дом, дочек отправила за границу и осталась одна-одинешенька, без средств к существованию. С того времени окружающие стали воспринимать ее как ничтожную, вредную и даже опасную личность. Каждый боялся, что может оказаться связан с подрывной деятельностью, которой занимался ее муж.

– Так о чем идет речь? – холодно спрашивает чиновник, даже не поприветствовав ее.

– Мне нужен временный паспорт на мою девичью фамилию. – Баська тоже сразу переходит к делу.

– Это противозаконно, к чему вы меня подбиваете?!

– Я изучила положения законов и консульские распоряжения. Если речь идет о спасении жизни, вы можете это сделать.

– Какая вы умная… А кто хочет лишить вас жизни, а?

– В Ливии готовится революция. Не рассказывайте мне, что ничего об этом не знаете. Кто-кто, а вы, дипломаты, первыми получаете информацию. Все посольства пакуются и проводят эвакуацию жителей. Потихоньку, но это делается. А я из нашего отдела не получала никакой информации, ни одного предложения покинуть это место, которое прежде считалось самым безопасным.

– Мы не создаем паники. – Чиновник недовольно сжимает губы. – Кроме того, не вам мне указывать, что польское посольство чего-то не делает.

– Ну конечно, ничего такого я и в мыслях не держала. – Баська быстро дает задний ход с обвинениями. – Я сама все себе устрою, только нужен польский паспорт с польской фамилией. Только польский, – повторяет она и кладет на письменный стол конверт, перевязанный резинкой для рецептов.

Консул вскользь окидывает его взглядом и молниеносно отводит глаза.

– Я не знаю…

– Я приду через пару часов. – Женщина поднимается со стула. – Я буду очень благодарна. Вы спасете на одного человека больше… – Она поворачивается к двери, но краем глаза видит, что мужчина быстро накрывает взятку стопкой бумаги.

– Завтра в семнадцать в поселке Джанзур, у теннисных кортов, – говорит чиновник приглушенным голосом. – До свидания.

В пятницу Баська пользуется моментом, когда Хасан с Адамом едут на прием в Эз-Завию. Женщина знает, что отношения с местным окружением и Доротой уже, пожалуй, никогда не наладятся. Это мало беспокоит женщину, потому что сейчас все ее усилия направлены на осуществление важнейшего жизненного плана. Возвратившись из Айнзары, она сразу идет к дому Ральфа, входит и тихо закрывает дверь. Мужчина ждет ее, сидя у стола, и смотрит с надеждой.

– Уладила, удалось! – Баська с радостным криком подбегает к нему, садится на колени и забрасывает руки ему на шею. – Было тяжело, но я сумела убедить его с помощью своего обаяния и твоих долларов. Парень проглотил наживку!

Гордая собой, блондинка встает, тянется к сумочке и с довольным видом достает новехонький красный паспорт с орлом в короне на обложке.

– Спасибо, что даешь мне новую жизнь. – Она наклоняется к статному мужчине и пылко целует его в губы.

– Ich danke dich. – Немец поднимает женщину, как перышко, и осторожно опускает на стоящую в зале софу. – Нас ожидают долгие годы счастья.

– Столько денег…

– Ты того стоишь, – говорит он, как в рекламе, и нежно улыбается.

После быстрого и бурного акта любви женщина и мужчина лежат изнеможенные, не накрывшись, и охлаждают разгоряченные тела под дуновением кондиционера. Баська смотрит отсутствующим мечтательным взглядом в потолок, а Ральф, обнимая ее, спит и, как всегда, громко похрапывает. «Романтический любовник, нечего сказать, – думает женщина. – Телесно мы подобрались как два сапога пара, потому что я тоже не воздушная, как облачко», – улыбается, глядя на свои мощные бедра и круглый живот.

«Мы так похожи друг на друга, что могли бы сойти за брата и сестру. Будто из одной и той же глины слеплены. Но как же с духовными потребностями? А, глупости! – отмахивается она, вздыхая. – В конце концов, я уже не какая-нибудь чувствительная юная девушка. А этот парень может дать мне немного нормальной жизни, обычной и нудной, без взлетов и падений. Мне уже достаточно разнообразия. Жизнь с человеком с другим цветом кожи, других габаритов и, что самое важное, воспитанным в другой культуре и вере, нелегка. Я и так долго выдержала, согласитесь. Неужели я снова сомневаюсь? – спрашивает она сама себя. – Я должна что-нибудь съесть, тогда мне лучше будет и тараканы в голове перестанут бегать».

Баська отодвигает руку мужчины и освобождается от его тяжести, потом идет в кухню, наливает воду и вбрасывает в нее четыре большие свиные сосиски. Отрезает большой ломоть хлеба, намазывает его маслом, кладет на него пласт желтого сыра и поливает все это сооружение кетчупом.

– А почему меня никто не зовет перекусить? – Полусонный Ральф стоит в дверном проеме каким его создал Бог, одарив при этом с большой щедростью.

– Ich liebe dich, – как обычно, признается он, садясь за стол и похлопывая свою женщину ниже спины.

– Я тоже, – отвечает ему Баська по-польски.

В эту минуту женщина чувствует на себе чей-то пылающий взгляд и поворачивает голову. За полуприкрытым окном, не до конца занавешенным жалюзи, в неверном свете луны она видит худую высокую фигуру смуглого мужчины в серой галабии. В его больших черных глазах застыли чудовищная боль и изумление.

– Хасан?! – шепчет женщина, от стыда прикусывая губы, а через минуту сконфуженно закрывает ладонями лицо.

Марыся и Дорота после бессонной ночи с пятницы на субботу, которую они провели в размышлениях и спорах о том, выезжать ли поспешно из Ливии, решают поговорить об этом с поляками. Если бы что-нибудь угрожало польским жителям, то тем наверняка сообщили бы об этом в посольстве. Дорота договаривается с Зосей, самой большой сплетницей в этом обществе, потому что на помощь Баськи уже не рассчитывает. Бывшая подруга даже не позвонила после того, как они уехали из ее домика в Айнзаре и не подтвердили своего присутствия на вечеринке в Эз-Завии. Видно, ей уже все равно.

– Мама, я эту Зоську не перевариваю, – жалуется Марыся. – Сделаем так. Поедем вместе в центр, ты меня выбросишь на Зеленой площади, а сама поедешь на Гаргареш. Как справишься, а это наверняка займет у тебя пару часов, то встретимся на Турецком базаре. Может, купим себе что-нибудь хорошенькое на память, на радость, на веселье?

– Замечательная мысль, и должна тебе признаться, что меня тоже раздражает общество этой дамочки. Я, наверное, из этого уже выросла, а когда-то мне это так нравилось! Знаешь, жена дипломата, богатая, обвешанная дорогими украшениями, у нее шикарный дом и новая машина, но она всегда будет только девчонкой из Подгалья[44], которая ничего с этим не хочет делать.

– А ты сделала, местечковая снобистка?

– Думаю, что да. Я очень много над собой работала и скажу тебе, что чем старше я становлюсь, тем большее удовольствие доставляют мне наука и самосовершенствование.

– Ну, тогда как-нибудь переживешь эту встречу.

– Конечно, если нужно, то нужно, и мы должны как можно быстрее взвесить все за и против и принять решение. Хватит с нас сомнений. К тому же у нас еще много запланированных мероприятий, но…

– Так, может, отменим этот чертов отъезд и выбросим дурные мысли из головы?

– Любимая, не спеши с выводами. Нужно сделать так, чтобы позже мы ни о чем не пожалели! Минута размышлений нам не помешает и не продлится чересчур долго.

– Только минута? – Марыся смеется, нежно обнимая маму, и целует ее в щечку. – Хорошо, что мы вместе, правда?

– Да, доченька, я все еще не могу в это поверить. – Дорота счастливо улыбается. – Как и в то, что ты так быстро вспоминаешь польский язык. Это для меня неожиданность!

– О чем речь! – Девушка, не желая до конца ее растрогать, хлопает руками по бедрам, встает и идет к двери. – Пойдем уже, жаль времени, особенно если мы будем здесь недолго.

На Зеленой площади, как всегда, толкотня и шум. Проезжающие машины сигналят и наполняют воздух выхлопными газами, поминутно перегораживая дорогу и мешая друг другу. Это ведет к многочисленным столкновениям и пробкам. Переход в центральную часть вообще рискованный. Правда, для пешеходов в нескольких местах нарисована зебра, но водители не обращают на это никакого внимания и едут прямо по ногам пешеходов. Марыся с интересом оглядывается вокруг и видит многочисленные высокие лампы, которые освещают это место по вечерам и ночам, заливая его белым светом, так что создается впечатление, будто на дворе день. Благодаря этому с наступлением сумерек площадь выглядит со спутника как Большая китайская стена. Вверху висит шеренга билбордов. Их сейчас даже, может, больше. Появилась также обычная реклама косметики и автомобилей. Фонтан, тот же фотограф с газелью около пальмы – почти ничего не изменилось. Марыся садится на край фонтана, который едва выбрасывает воду, и ополаскивает руки. Солнышко припекает сильно, воздух пахнет землей, расцветающими растениями, жасмином и теплой хобзой[45].

Голодная девушка старается высмотреть пекарню или тележку с булочками. Ее рот наполняется слюной.

– Ahlan wa sahlan! – слышит она прямо у уха и подпрыгивает от неожиданности.

– Wallahi! Не делай так больше! Хочешь довести меня до инфаркта?! – Перед ней как из-под земли вырастает широко улыбающийся Рашид.

– Что ты тут делаешь? Осматриваешь достопримечательности? Одна? – забрасывает он ее вопросами. – Нужно было сказать, что тебе не с кем прогуляться, мы бы с тобой договорились.

– Не хотела мешать. – Марыся удивляется такому смелому предложению мужчины, которого вчера de facto видела первый раз в своей взрослой жизни. – Каждый занят, у всех свои обязанности. Нельзя вот так приехать и нарушить планы людей.

– Как же это, о вас нужно заботиться, мы же семья! – выкрикивает он и снова улыбается, показывая ряд ровных белых зубов.

У Марыси дрожь идет по спине, и она с трудом переводит дыхание. «Какой же он красивый», – говорит она себе и, краснея по самые уши, опускает взгляд, чтобы подавить горячие мысли.

– Пойдем со мной! – Рашид беспардонно берет ее за руку. – Я покажу тебе чудесные переулки в старом городе. Ты наверняка еще никогда там не была. У тебя есть фотоаппарат? Сделаешь прекрасные снимки.

Марыся не хочет отказываться и разочаровывать парня, признавшись, что знает старый город как свои пять пальцев. Впрочем, девушка любит это место, и ей очень нравится этот молодой горячий парень – она радуется приятной минуте. Быстрым шагом они уходят с Зеленой площади, окруженной реставрированными итальянскими домами, возле которых размещаются столики и цветные зонтики кафе и ресторанов, занимающих первые этажи зданий. Молодые люди погружаются в приятную прохладу Турецкого базара. Они минуют площадь с арками, на которой в течение многих веков торговали коврами из верблюжьей шерсти и плетеными корзинами. Марыся не отказывает себе в удовольствии, чтобы потрогать пару цветных ковров, а ее гид терпеливо ждет, слегка улыбаясь. Когда они доходят до части, которую называют Голд Сук, их глаза ослепляет блеск и богатство выставленных товаров. Пара магазинов по-прежнему специализируется на продаже жемчуга, который тетя Малика так охотно покупала на подарки. Воспоминания наполняют сердце Марыси. Девушка замолкает и молча осматривается вокруг, впитывая воздух, запах и колорит родного города. Дома по обеим сторонам узкой улочки преимущественно одноэтажные или двухэтажные, старые, с облупившейся штукатуркой. По-прежнему никто и не подумал о сохранении этого старинного места. Здания соединяются друг с другом сетью электрических кабелей, бегущих вдоль фасадов, и перескакивают с одного здания на другое, создавая в некоторых местах балдахин из изоляционных проводов.

– И как только здесь еще никого не убило током, – комментирует разочарованная таким положением вещей Марыся.

– А кого бы это взволновало? – Рашид крутит головой во все стороны. – Думаешь, что кто-нибудь осмелился бы протестовать против этого? Тотчас же был бы обвинен в недовольстве правительством и его критике.

– Ну да, правда. Я забыла, где нахожусь.

– Ты сюда только на несколько дней приехала, а нам приходится в этой грязи жить, – Рашид произносит это, приглушая голос. – Но оставим в покое такие темы. Вчера их было слишком много.

Парень снова становится веселым.

– Знаешь, в Йемене тоже было нечто подобное. Тамошние власти просто наплевали на памятники древности. Но их оценил мир, и, представь себе, с помощью ЮНЕСКО многие здания, представляющие архитектурную ценность, восстановили.

– Повезло им, – делает вывод Рашид, – или у них более ценные древности. Когда-то я даже смотрел в Интернете снимки старого города в Сане. Это восьмое чудо света.

– Я кое-что об этом знаю, потому что жила там в доме-башне два года, – гордо сообщает девушка.

– Серьезно? – Молодой человек от удивления округляет глаза. – Там что, живут? Не думал! Выглядело все это как бутафория или руины.

– Расскажу тебе о самом красивом древнем месте на свете, пошли.

Марыся покупает с тележки сладкие, капающие жиром арабские пирожные и тянет друга во внутренний, не очень запруженный дворик. Они усаживаются на каменной скамье на солнце и после того, как съедают сладкий, как густой сироп, перекус, женщина начинает рассказ.

– В старый город в Сане въезжают через большие античные ворота Баб аль-Йемен. Если едешь на машине, то должен настроиться, что это очень опасное мероприятие. Это торговый центр, поэтому там много средств передвижения, которые разминаются всего в миллиметрах. Боковые зеркала цепляются за развешанные перед магазинами ткани. Глупые собаки считают, что приоритет, безусловно, за ними, и беспечно бегают между машинами, рискуя попасть под колеса. И во всей этой толпе и балагане как сумасшедшие ездят велосипеды, скутеры и мопеды, обдавая всех выхлопами. Кроме этих невероятных домов, которые ты видел в Интернете, там множество прекрасных и очень старых вещей. На выходные я вместе с моей подругой Лейлой лучше всего проводила время, бродя по узким улочкам Сук-аль-Мильх, удивляясь сияющей белизне Большой мечети и глыбе форта, в котором теперь находится банк. Ты найдешь там также опустевший караван-сарай и многочисленные садики, в которых пахнет травами и свежей землей. – Марыся растроганно вздыхает, вспоминая свои беззаботные «молодые» годы, и замолкает, задумавшись.

Рашид ее не подгоняет.

– Я жила в доме, находящемся в центре узкой торговой улочки, – очнувшись, продолжает она рассказывать. – Вдоль тесного закоулка с обеих сторон высятся стрельчатые, как башни, дома. Удивительно высокие, а возведены они были больше века тому назад. Нижние ярусы построены из базальта, который приятно холодит летом. Верхние надстроены из красного кирпича, а верхушки часто сделаны из глины. Все фасады отделаны красивыми, как кружево, белыми гипсовыми орнаментами, особенно вокруг ажурных балконов и дугообразных окон, которые когда-то были сделаны вместе со вставками из алебастра. Сейчас их заменили цветными стеклами. Каменные дома поражают своей величиной и заслоняют собой голубое небо и солнце. Между ними над дорогой висит, как и здесь, ворох кабелей, проводов и специальных стеллажей, на которых давным-давно была натянута ткань, которая должна была давать тень и беречь от дождя. Но она почти вся порвана. Кое-где сохранились маркизы, но заботятся о них хозяева бесчисленных магазинчиков. Должна тебе сказать, – признается девушка, похлопывая заслушавшегося Рашида по ладони, – что в узком и высоком пятиэтажном доме нужно еще сориентироваться. На первом этаже, за мастерскими и магазинчиками, во внутренней части дома есть мусорник и зловонный туалет в турецком стиле[46]. Над ними – кухня и плавильня для бронзы, а на втором этаже – большой зал, или divan, устланный мягкими шерстяными коврами, с нарядно обитыми матрасами на полу вдоль стен. Помещение это служит для приема гостей и послеполуденного отдыха, молитвы, просмотра телевизионных программ, курения гашиша и игры в арабские шашки. Гостиной преимущественно пользуются мужчины, так как в Йемене по-прежнему существует дискриминация. На третьем и четвертом этажах находятся спальни, и у нас с бабушкой Надей было там свое королевство. На самом верху располагается мафрадж – комната отдыха для членов семьи мужского пола – с выходом на террасу. С нее открывается необычайный вид на город на фоне туманной горной цепи. Зал этот большой, примерно двадцать метров. Это помещение, в котором мужчины, даже подростки, предаются жеванию ката – мягкого наркотического средства. Это растение покрыто листьями, как у крапивы, обладает легким наркотическим действием. Мужчины жуют его везде и всегда: во время работы, на улице, в автобусе и, прежде всего, в мафрадже. Они начинают это с утра и заканчивают вечером, закладывая, как хомяки, пережеванные листья за щеку. За весь день изо всего этого собирается целый шар, и можно заметить, что у старых йеменцев – держат они во рту кат или нет – искривленное лицо: с одной стороны щека гораздо больше.

Марыся выпихивает щеку языком, демонстрируя слушателю, как это забавно выглядит, а тот лопается от смеха.

– Проблемы были также с одеждой, потому что Йемен – очень традиционалистская страна.

Видя, что мужчина заинтересовался, она продолжает рассказывать:

– Вообще-то, иностранки ходят как хотят, от них требуется только одно: лишь бы не светили голым задом. Но арабки не могут себе этого позволить. Я боялась, что йеменская семейка обрядит меня в абайю или чадру и потребует закрыть лицо никабом[47].

Марыся выразительно стучит себя по лбу.

– Не было даже разговора! Я на это не пошла… Хотя сейчас в Саудовской Аравии я вынуждена носить этот чертов черный плащ и закрывать лицо.

– Ты такая эмансипированная арабка! – удивляется мужчина, явно не ожидавший подобного напора и отваги от худенькой нежной женщины.

– Что ж, хотелось бы, но не всегда удается. Я нахожусь в стране, где закон шариата[48] по-прежнему господствует, и ничего с этим сделать нельзя. Что ждет свободомыслящую арабскую женщину, например, в Йемене? Есть там полиция нравов, которая может отхлестать тебя по ногам или незакрытому лицу прямо на улице. Кроме того, они имеют право арестовать человека за оскорбление нравственности. Йеменцы-мужчины, увидев «неприлично» одетую даму, в лучшем случае будут относиться к ней как к проститутке и делать гнусные предложения. Слишком вспыльчивые блюстители религии могут забросать овощами, например помидорами или картофелем, а подростки, подражая старшим, могут кинуть в такую бесстыдницу даже камень.

Говоря это, Марыся становится вполне серьезной.

– Разве можно о таком забыть! – улыбается она иронично. – А что касается йеменских женщин, то они охотно оттаскают бунтарку за патлы, возможно, даже разрисуют ногтями личико. Они еще больше бесятся от зависти, что какая-то девушка осмелилась показать свои прелести и соблазнить их бедных наивных парней. А вдруг-таки искусит? Я тоже, как белолицая, похожая на аджнабию[49], могла сойти за иностранку-мусульманку, носила только цветной хиджаб, а остальное просто в стиле нашего Фашлума в Триполи. Это значит джинсы или длинную до пят юбку плюс блузку или тунику до половины бедра, разумеется, с длинными рукавами. Счастливица я была! Это я как-то могла пережить. Но бабушка Надя, у которой было типичное арабское лицо и цвет кожи, одевалась, чтобы выйти на улицу, в никаб или даже чадру. Так это выглядит в Йемене.

Девушка вздыхает, неуверенно оглядывается, как если бы возвратилась из другого мира, и моргает.

– Не так, как в нашей современной эмансипированной Ливии, – кивает она в сторону площади и замирает, видя, что большинство окружающих ее женщин одеты в длинные, до земли, серо-бурые плащи, иногда даже в абайи.

– Что стало с нашей страной? – спрашивает изумленная Марыся, а молодой мужчина лишь беспомощно разводит руками.

– Мир становится на голову, вот в чем беда!

– В арабских государствах, которые сбрасывают режим деспотичных вождей, начинают утверждаться консервативные религиозные пережитки. И нам остается надеяться, что в Ливии это не произойдет. – Рашид хмурится и недовольно кривит губы.

Но уже через минуту молодой человек, стараясь изменить охватившее их грустное настроение, восклицает:

– Хватит сентиментальных воспоминаний и политики!

– Ты прав! Мы тут балу-балу, а время летит! Еще ничего не увидели.

Оживившись, Марыся подхватывается и быстро движется к выходу из дворика.

– Сейчас уже не стоит ничего тебе показывать, – переживает Рашид. – У нас только вонь, грязь и убожество, и к тому же вообще не такое уж старое.

– Не скажи! – Марыся смеется и весело хлопает в ладоши. – Это наше детство, а потому в наших глазах оно ценно и незабываемо. Я люблю ливийский смрад!

Они согреты лучами раннего весеннего солнца, полны молодого задора и радости. Проходят центр, направляясь к морю. Минуют старую мечеть Омар аль-Катаб с крошащимися стенами и некогда белой штукатуркой. Им бросается в глаза, что соседняя святыня Даргут немного в лучшем состоянии, а каменные дома напротив побеленные и чистые.

– Здесь находится религиозная школа, которая ухаживает за мечетью. Сразу видно, что кто-то отвечает за объект – заботится и следит. Если что-то принадлежит обществу, то это так, как если бы никому, – комментирует парень, выказывая свое отношение к действующим в стране неугодным властям.

– Сделай мне снимок, – просит Марыся. – Я потеряла все как из Ливии, так и из моих путешествий по миру.

– Может, удастся отыскать?

– Не думаю.

После получаса блуждания по старому городу они приближаются к набережной. Моря еще не видно, но чувствуется соль и влажность в воздухе. Резко понижается и температура.

– Видела нашу триумфальную арку? – гордо спрашивает Рашид. – Ее воздвиг Марк Аврелий во втором веке нашей эры.

– Перестань!

Марыся уже не выдерживает, наклоняется, тихо смеется и в конце концов взрывается громким смехом.

– Парень, я в Триполи жила с перерывами в пять лет, большую часть подростком. Я ходила в лицей, в международную школу с английским языком преподавания, где в классах в основном были иностранцы. Ливийцев можно было сосчитать по пальцам одной руки. Мы часто приходили сюда на образовательные экскурсии, и я, как представительница «туземцев», – девушка делает знак «кавычки» пальцами, – работала во время таких выходов экскурсоводом. Хочешь подробную информацию о Марке Аврелии?

– Не знал… – У Рашида отвисает челюсть. – Я, вообще-то, знаю о тебе немного, но мы над этим еще поработаем.

Он шутливо грозит ей пальцем.

– Значит, Марк Аврелий Антонин, – продолжает свою мысль Марыся, умалчивая о собственной бурной истории, – родился в апреле, уже не помню точно, какого числа, в сто двадцать первом году в Риме, а умер тоже весной в сто восьмидесятом году в Виндобоне, это значит современной Вене. Наверное, от тифа или другой заразы. Он был великим римским кесарем, писателем и философом. Любил захватнические войны, как все в те времена. О нем был фильм «Гладиатор», в котором в одной из главных ролей снялся красавец Рассел Кроу. Но в этой американской картине судьба кесаря была полностью сфальсифицирована, больше подана в художественной интерпретации. Настоящим было только имя. Ух!

Марыся говорит все это на одном дыхании, переводит дух и довольно хлопает в ладоши, радуясь, что еще столько помнит.

– Ну-ну, умная девочка, – говорит Рашид и шутливо гладит ее по голове. – В награду я приглашаю тебя в шикарный ресторан около арки, он для иностранцев… Правда, не знаю, пускают ли туда «туземцев», – произносит он с иронией.

– А у меня другое предложение. – Марыся тянет его за полы расстегнутой фланелевой рубашки. – После таких прогулок я всегда садилась недалеко от оборонных стен и мечети Абдул-Вахида и съедала бурики[50] или бриоши[51], которые можно было там купить с тележки. Как тебе это?

– Я об этом, собственно, и мечтал.

Место, которое Марыся помнит с детства, не сильно изменилось. Может быть, даже женщина, которая продает лакомства, та же самая. Молодые люди усаживаются на солнце на удобной скамье, прислонившись к древней стене, и наслаждаются хорошей ливийской выпечкой, морским бризом, который гладит их щеки и путает волосы, тишиной и спокойствием данного места в эту пору дня.

– Ты только пять лет жила в Триполи? – Рашид не отступает и хочет узнать побольше о двоюродной сестре. – Мама рассказывала, что ты родилась в Польше, а что потом – уже только какая-то загадочная информация.

– Моя жизнь не сказка.

Марыся чувствует, что должна рассказать о себе этому приятному мужчине. Но она не знает, с чего начать. Смотрит на парня, на его красивое арабское лицо и сравнивает, постоянно сравнивает его с Хамидом! Какой же он беззаботный, какой забавный и улыбчивый! Может, это судьба, а не семья и приятели формируют характер? Ее муж много прошел, в молодости пережил трагедию, утратив близких, участвовал в борьбе с терроризмом в Йемене, в страшных акциях, а это делает человека жестким и неуступчивым для окружающих, что все больше становится заметным в поведении Хамида. Если сравнивать их внешне, то Рашид, безусловно, на порядок красивее. Он не просто стройный и хорошо сложенный. У него красивое лицо, обрамленное длинными, спадающими до плеч кудрявыми черными волосами, которые из-за ветра схвачены резинкой. Лоб у него высокий, изогнутые брови цвета воронова крыла. Миндалевидные глаза окружены таким количеством ресниц, что они даже путаются. Нос, конечно, семитский, но не мясистый и большой, как у жителей Ближнего Востока, а узкий, с горбинкой, с большими выделяющимися ноздрями. Он типичный представитель арабов Северной Африки. Предки их происходят от берберов, населяющих пески Сахары, и поэтому у них острые хищные черты лица. Большое впечатление произвели на Марысю губы Рашида – широкие, чувственные, с немного вздернутой верхней губой, над которой мужчина отращивает модные сейчас усики. Самым удивительным девушке казался момент, когда он улыбается и показывает белые, как жемчужины, ровные зубы. Он делает это так искренне и естественно, что она дрожит от восхищения. «Рашид невероятно сексуальный», – думает Марыся и, снова краснея, опускает глаза. «Главное – это то, что он со мной разговаривает и слушает меня, интересуется мной и заботится обо мне. Какая же я была в Саудовской Аравии одинокая!» – Она грустно вздыхает.

– Расскажешь мне настоящую историю твоей необычной жизни? Мне интересно, Мириам. – Молодой человек поднимает ее лицо за подбородок и смотрит прямо в глаза.

– Ты уже знаешь, что я родилась в Польше. Остальное вкратце выглядело так…

Марыся для смелости делает глубокий вздох – и речь полилась сама собой:

– С мамой и отцом, братом Хадиджи, твоим дядей, мы переехали в Триполи. Немного пожили в доме, который теперь занимает Муаид, позднее – на ферме в пригороде, где наш семейный филантроп какое-то время тому назад основал клинику для реабилитации наркоманов. В те годы он сам был сильно зависим, что не давало спать его матери, Малике. Потом что-то произошло между моими родителями. Отец поступил ужасно: забрал меня и мою сестру Дарью у матери, а ее вывез в Сахару к далекой родне, чтобы она там работала, как рабыня, или просто умерла.

– Что ты говоришь?! Это не может быть правдой! Такие вещи сейчас не могут происходить!

– Не перебивай, если собьюсь, то ты уже ничего не услышишь. Мне нелегко рассказывать кому-то позорную правду. До сих пор я каждый раз так приблизительно подавала историю моей жизни, что уже сама не знаю, как оно на самом деле выглядело. Итак, отец отдал нас бабушке Наде. Ты должен ее помнить, она была чудесной и доброй женщиной. Мы поехали всей семьей с теткой Маликой в Гану, где она получила какую-то скверную должность в посольстве. Мы убегали от моего отца и его угроз.

Рашид открыл было рот, чтобы о чем-то спросить, но Марыся жестом велела ему молчать.

– Не спрашивай ни о чем, потому что только это могу тебе рассказать. В Аккре были одни женщины: бабушка Надя, тетя Малика, Хадиджа, Самира, я и Дарья. Там я провела чудесное детство, беззаботное и веселое, и юность. Все закончилось так, как это постоянно происходит в нашей семье, – большим несчастьем. Во время первого отпуска, проведенного у нас в Триполи, Самира попала в автокатастрофу и впала в кому. Твоя мама решила выйти замуж за Аббаса и остаться рядом с сестрой. К слову, твоей маме очень повезло. В то же время моя младшая сестра Дарья вернулась к матери, поэтому после месяца каникул домой мы возвращались втроем: я, бабушка и Малика. По-прежнему было хорошо, но как-то пусто стало вокруг нас. Потом тетка Малика была убита, и уже только я и бабушка должны были возвращаться в родные пенаты в Триполи. И вдруг неожиданно появился мой любящий папочка, который вспомнил обо мне в связи с необходимостью нанять служанку для его увеличивающейся семьи в Канаде. Он решил, что из меня выйдет прекрасная рабыня, которая бесплатно будет работать на его молодую женушку и многочисленных ублюдков, появляющихся на свет. В конце концов нам с бабушкой пришлось в очередной раз бежать. Первые два года были спокойными. Мы жили в маленьком бедном домике на Фашлум, и я снова была счастлива и беззаботна. Но затем этот мерзавец нашел нас. Большая семья, разбросанная по всему миру, не захотела пригреть двух бедных сирот под своим крылом. Но одна, самая бедная сестра бабушки, которая живет в Йемене, протянула нам руку помощи. Всегда так бывает: богатый поворачивается спиной, а бедняк поделится последним. Из Туниса мы полетели во Франкфурт, а оттуда – в Сану, где я провела два необычных года. Ты об этом уже знаешь из того, что я тебе рассказывала раньше. Удивительных вещей там пруд пруди…

Марыся приглушает голос. Воспоминания, словно живые, встают у нее перед глазами. Лоб покрывается капельками пота. Дышит она тяжело, как если бы в эту минуту в удивлении стояла перед домом-башней в старом городе в Сане. Рашид опускает глаза и терпеливо ждет продолжения.

– Там я узнала, что такое настоящая преданная семья, что такое дружба и любовь. Несмотря на нищету, в которой мы жили, я была очень, очень счастлива. Бабушка вложила наши последние деньги в мое образование. Для нее это была важнейшая цель в жизни. К сожалению, я остановилась на получении аттестата английской школы, и ничто не обещает, что я смогу продвинуться дальше, – шутит она над собой. – Может, я слишком рано вышла замуж? – с удивлением в голосе говорит Марыся. – Если бы не это, моя судьба сложилась бы совершенно иначе. Мне была назначена научная стипендия в Америке, и я не поехала бы в Саудовскую Аравию и не встретилась бы с матерью. Насколько же сложна и непредсказуема наша жизнь! Один шаг влечет за собой другой, третий, приносит хорошее и плохое, но никогда нельзя остановиться. Однако больше всего я жалею не об утраченной возможности учиться в Штатах, прекрасном путешествии и, вероятно, обеспеченной, спокойной жизни за океаном, а о том, что бабушка Надя умерла.

– А как это произошло? – Молодой человек все-таки не сдерживается и перебивает ее, задавая вопрос.

– Погибла в теракте напротив нашей виллы. Была подложена бомба в магазине на противоположной стороне улицы. Поэтому мы с мужем должны были бежать, оставив в Сане все любимые и памятные вещи, в том числе и снимки, о которых я упоминала.

– Но почему вы должны были так быстро скрыться? Не понимаю. Сейчас на каждом шагу подкладывают бомбы. Терроризм широкой волной заливает весь мир.

– Мы боялись, что этот заряд был предназначен нам, в частности Хамиду. Он участвовал в борьбе с типами из темной фундаменталистской группировки, которую возглавлял известный лидер.

– Ага. – Лицо Рашида удлиняется. Он стискивает зубы. Ему нечего сказать.

– Сейчас мы довольно беззаботно живем в Саудовской Аравии, купаясь в достатке, но это, наверное, ненадолго. Если проанализировать мою жизнь, то состояние идиллии не может продолжаться слишком долго.

Марыся закрывает глаза, тяжело вздыхает и, уставшая от рассказа, опирается взмокшей спиной о холодную стену.

– Твоя очередь, – обращается она к мужчине.

– Какая? – спрашивает он удивленно.

– Рассказывай о жизни. Развесели меня.

– После твоей истории моя жизнь наверняка покажется тебе ни смешной, ни интересной, скорее просто банальной. Родился и существовал – так можно описать мою судьбу, потому что ничего необычного до сих пор со мной не случалось. Может, за исключением того, что встретил необыкновенную личность…

– Кого? – Марыся открывает один глаз, заслоняясь ладонью от лучей солнца.

– Тебя, конечно. – Молодой человек в порыве чувств хватает ее за руку и прижимает к сердцу. Это приводит к тому, что Марыся слегка напрягается.

– Хорошо, хорошо, не темни, – говорит она, стараясь обернуть романтический момент в шутку. – Не увиливай. Рассказывай.

– С тобой не пошалишь, – смеется Рашид, сверкая белыми зубами. – Историю моих родителей ты, наверное, знаешь и помнишь.

– Да, да, твой отец – очередной типичный арабский самец.

– Сейчас ты не перебивай меня, потому что заткнусь и уже ничего не расскажу, – повторяет он ее слова, сказанные раньше.

– Тсс, – Марыся прикладывает палец к губам, озорно хохоча.

– Он настроил меня и моих братьев против матери, а мы, молодые, верили ему во всем. Отец мешал нашим встречам как только мог. Но мне улыбнулась фортуна: однажды я запомнил номер мобильного телефона. Я набрал номер и узнал, что мама систематически звонит, прося об общении с нами. Мы тайно увиделись впервые после многих лет. Мне было тогда уже восемнадцать, поэтому в голове начало складываться некое собственное мнение. Позже мы общались или по телефону, или по электронной почте, или по скайпу. Мохамед подключился к нашей конспирации. Сама видишь, он симпатичный и порядочный парень. Ибрагим, к сожалению, так похож на отца, что я сам избегаю его общества, а он тоже нам не навязывается. Спасибо Богу! Когда отец сообразил, что утрачивает над нами контроль, он организовал мне учебу в Лондоне. Он должен был сдвинуть небо и землю, потому что в том направлении молодых людей из Ливии не посылали. Он согласился даже на то, чтобы я учился на инженера-механика, хотя раньше хотел, чтобы я изучал право и политику. Но однажды восстановленный контакт с матерью не утратился. Я окончил учебу и вернулся, а сейчас работаю вместе с Аббасом, обслуживая салон автомобилей. Я хочу открыть собственную мастерскую по ремонту. Может, удастся обслуживать оригинальные машины «форд» или «пежо». Не хватает здесь таких мастерских. Все. Ничего интересного.

– А что с любовью? – спрашивает Марыся, потому что не может поверить, чтобы такой красавец не приглянулся какой-нибудь девушке.

– Была одна в Англии, но все кончено. Узнала, что я грязный араб, вонючий ливиец, не стоит даже мечтать о постоянной связи, – говорит он сдавленным голосом и на этом хочет закончить свой рассказ.

– Почему? – допытывается Марыся.

– Жили вдвоем два года, и она забеременела. Тогда оказалось, что наш союз был временным, основанным в основном на сексе, беззаботности и недолговечности. Конечно, она, не посоветовавшись со мной, сделала аборт. С того времени я решил, что хватит с меня противоположного пола. Хотя свахи готовы высадить дверь. Но я не буду себе покупать жену. Не хочу, чтобы союз основывался на старых добрых арабских принципах. Я хочу женщину-партнера и настоящую любовь, – добавляет он и несмело улыбается. – Веришь во что-то такое?

– Я вышла замуж за мужчину, окруженного всем блеском арабской мишуры.

– Ты влюбилась или тебе его выбрали?

– Мне казалось, что я его люблю, но знала ли я действительно, что это слово значит и какое это чувство? Мне было всего девятнадцать лет…

Дальнейшие признания прерывает телефонный звонок.

– Алле! – Марыся подскакивает.

– Я уже свободна. Ты где? – слышит она голос матери.

– Я? – Она не может успокоить мысли и чувства. – Подъезжай к арке Марка Аврелия, хорошо? Через сколько будешь?

– Может, минут через десять.

– До свидания. – Рашид своими горячими ладонями крепко сжимает обе руки Марыси. – Надеюсь, что еще когда-нибудь увидимся одни, без спутников или десяти членов семьи, и окончим наш прерванный разговор.

Он смотрит на нее чувственным взглядом, пылающим и проникновенным.

– Наверняка. После сегодняшнего дня я попрошу не сокращать наше пребывание. Случай, думаю, вскоре представится.

В порыве чувств она целует его в царапающиеся щетиной щеки, нежно прикасаясь к ним губами.

Ливийская народная весна

Пребывание на пляже в Таджуре

Дорота с Марысей не могут заснуть и крутятся на большом супружеском ложе в апартаментах семейной виллы. После отъезда Наджли и Навин огромный дом кажется пустым и брошенным. Слышно только, как стены дышат, заборы потрескивают, тяжелые шторы ударяются об открытые окна, деревянные жалюзи отбивают свой неровный ритм, а уличный шум отдается в висках.

– Спишь? – спрашивает Дорота.

– Нет, не могу.

– После недавнего выхода в город ты какая-то хмурая. Что-то произошло, случилось что-нибудь плохое?

– Что ты! – Девушка садится на кровати, прислоняется к ночному шкафчику и включает лампу. – Очень приятно провела время.

– Встретила кого-нибудь? – Сердце матери все чувствует.

– Наткнулась на двоюродного брата Рашида, и мы вместе посмотрели Турецкий базар и старый центр. Все было прекрасно.

Марыся задумалась и, вспоминая приятные минуты, смотрит отсутствующим взглядом в пространство.

– Угу… – Дорота терпеливо ждет продолжения.

– И я начала думать, что… – говорит после паузы Марыся и снова умолкает.

– Что?

– Не чересчур ли поспешно я вышла замуж, – признается Марыся с дрожью в голосе. – Ведь я лишилась всех переживаний и опыта молодости. Я закрыла все двери. Но щеколда опустилась, что ж делать, – вздыхает она.

– Хамид – порядочный человек, – становится Дорота на защиту зятя. – Ты сама так всегда говорила, а после того, как я узнала его ближе, у меня не осталось никаких сомнений на этот счет. Просто сейчас у вас первый супружеский кризис, и только. Во взрослой жизни не все складывается идеально.

– В моей никогда не было идеально, мама. Что в детстве, что в подростковом возрасте – всегда было тяжело, всегда мне доводилось проходить через какие-то испытания. Один неверный шаг влек за собой целую лавину.

– Ты имеешь в виду супружество?

– Нет, то, что не пошла тогда на этот проклятый праздник Святого Николая в посольство и не выехала еще ребенком вместе с тобой и Дарьей. Сейчас я наверняка была бы другим человеком.

– Нечего плакать над разлитым молоком, доченька.

Мать подвигается ближе, осторожно притягивает расстроенную дочку к себе, кладет ей голову на плечо и нежно гладит густые вьющиеся волосы.

– Если бы ты знала, как все обернется, то согласилась бы. Я пару раз в моей жизни тоже совершала возмутительные ошибки. В принципе, одна была решающей… – прерывает она себя. – Но знаешь, о чем я на сто процентов никогда не сожалею?

– О чем? – Марыся чуть отстраняется и смотрит матери прямо в ее голубые глаза, невинные и искренние.

– Что у меня две прекрасные доченьки – ты и Дарья. А не будь того первого неправильного шага, который я сделала в молодости, вас бы не было. Поэтому хорошо так, как есть, самое главное – это упасть на четыре лапы и наконец-то принять верное решение. Но не поспешно, помни.

– Легко сказать! – Марыся каменеет и садится, опираясь о подголовник.

– Я не хочу вмешиваться, но советую как человек, умудренный опытом.

– Знаю, знаю…

– И еще… Я думаю, что мы должны сократить пребывание и как можно быстрее отсюда выезжать.

– Сейчас я не выеду, об этом не может быть и речи! – Девушка стискивает губы и решительно мотает головой.

– Ты не спрашиваешь, что там у Зоськи, с которой я провела последние пару часов, поэтому расскажу тебе, что все, услышанное нами о манифестациях, правда. Она показывала мне объявления и призывы в Фейсбуке. Это не шутки! Семнадцатое февраля должно стать Днем гнева и восстания свободного ливийского народа. Говорят, все готовятся к этому, особенно молодежь.

– Ну и что? В Тунисе и Египте революции прошли спокойно. Если кто-то не хотел соваться в опасные места, то с ним ничего не случалось. А здесь должно быть только мирное шествие. Не паникуй, мама!

– Я вошла на интернет-страничку египетских авиалиний. На ближайшую неделю уже нет ни единого места. Все расхватали в последние дни. Еще минуту тому назад можно было достать билет без проблем. Сейчас хоть бы на двадцать седьмое что-нибудь нашлось.

– Бессмысленно переносить отлет на один день, да еще тратить деньги на отмену брони.

Марыся вздыхает с облегчением, понимая, что преждевременно из Ливии им не выехать. У нее будет еще не одна возможность встретить Рашида.

– Зоська и пара других моих старых подруг-полек тоже пренебрегают этими выходками «дерьмократии», как они это называют.

– Ну, вот видишь! – Марыся от радости подскакивает на кровати.

– Ты, моя девочка, хочешь просто еще раз с ним встретиться, и только.

– С кем? – Дочь прикидывается ягненком, но в глазах ее появились маленькие чертики.

– Ой, заморочил он тебе голову с первой минуты! Но против этого никто не устоит.

– Мама… – Марыся обнимает мать за талию и уже не отпирается.

– Мои подруги хотят завтра организовать выезд за город, чтобы во что-нибудь «не вляпаться», как ты говоришь, – сменила Дорота тему. – Все демонстрации совершаются обычно на Зеленой площади и в центре, поэтому лучше провести день подальше от этих мест.

– А куда мы поедем?

– В Таджуру, такое маленькое местечко в пятнадцати-двадцати километрах от нас. Сейчас это уже почти в черте Триполи. Там красивый охраняемый пляж для иностранцев и современных ливийских семей. Называют его «Чешкой», потому что открыли его, собственно, чехи, доктора и санитары, которые работали в ближайшей больнице. Есть там спасатели, кафешка, ресторан, душевые, даже игровая детская площадка. Это не Сурман или Эз-Завия, – смеется она, вспоминая последний семейный пикник у моря.

– Супер. Кажется, я никогда там не была.

– Была, была, еще девочкой, почти в ладони можно поместить, – смеется мать. – Наверное, позвоню Хадидже, чтобы присоединилась к нам с детками, что ты на это скажешь? – Дорота озорно смотрит на дочь.

– Рашид может привезти ее, – шепчет Марыся.

– Ну конечно.

Семнадцатого февраля с утра прекрасная погода. Как для условий Северной Африки, это обычная весна, но европейцу она напоминает лето в разгаре. Солнце светит уже горячо, а небо почти такое же голубое, как глаза Дороты. В воздухе чувствуется запах нагретой пыли, как на польских деревенских тропинках, ведущих через поля зерновых. Птицы поют, жасмин, хризантемы и молочай пахнут дурманяще. Все счастливы и беззаботны, а в особенности Марыся. Она лучится от предвкушения свидания с мужчиной, который «заморочил ей голову», как сказала мать, а на самом деле просто разбил сердце девушки. На своем новом «мерседесе» Зоська подъезжает к вилле ровно в одиннадцать.

– Пакуйтесь, вот повезло нам с деньком! – восклицает она радостно. – Баська тоже обещала приехать. И Виолка со своими дочками, они почти одного возраста с Марысей. Будет тебе общество, молодежь.

Она похлопывает девушку по спине, увлекая ее к машине.

– Прекрасно! – У Дороты повышается настроение. – Jalla![52]

Женщины минуют центр, молниеносно выезжают на автостраду и мчат в направлении Таджуры. В машине, которая еще пахнет новизной, не чувствуется скорости, но видно, что автомобиль буквально глотает километры. Вдоль дороги в одноэтажных домиках расположены магазины с различными товарами для пляжа и пикника. Маленькие продовольственные базарчики, кафешки, где жарят колбаски и ребра барашка на гриле, пекарни, кондитерские и пункты продажи принадлежностей для плавания детей, лежаки, зонтики, пластиковые маты и соломенные циновки.

– Здесь ничего не изменилось! – выкрикивает Дорота, впитывая взглядом все вокруг. – Как будто время остановилось. Даже мусор там, где и раньше был!

Через пятнадцать минут они останавливаются на перекрестке с указателями.

– Мы уже почти на месте, – улыбается довольная собой Зося. – Если сейчас повернем влево, то приедем к городскому рынку с достаточно большой мечетью. Говорили, что в Таджуре тоже призывали к демонстрации. Но кто тут сможет собраться и для чего? Такая дыра забита досками: лишь бедные фермеры, одна больница и две разрушенные школы. Кто сюда приедет, чтобы протестовать? Поверьте, тут, возможно, даже не слышали ни о каком марше. Говорю вам, девушки, все рассосется.

– Хотя бы, – тяжело вздыхает Дорота.

– Задержимся на минутку за перекрестком, там прекрасная пекарня. Купим себе горячую хобзу и бриоши. Лебнех[53], маслины, оливки и другие свежие овощи у меня есть, не хватает только основного.

– Мы ничего не взяли, я сглупила, – оправдывается Дорота.

– Успокойся, ты не дома. Если я приеду тебя проведать в Саудовскую Аравию или в Польшу, то тогда ты постараешься, о’кей?

Несмотря на рабочий день, у пляжа на стоянке, расположенной на откосе, припарковано очень много машин. Женщины, нагруженные кошелками с едой и питьем, большими матами, двумя зонтами и топчанами, стараются забрать все за один раз, но вещи валятся у них из рук.

– Не слишком ли много?! – раздается у них за спинами чей-то возглас, и они распознают смешной и беззаботный, как когда-то, голос Баськи. – Вы сюда приехали на пару часов или на всю неделю? – смеется она громко.

– Если нужно будет… – Дорота не договаривает.

– Да ладно! – Баська пренебрежительно качает головой. – Буря в стакане воды, больше в Интернете, виртуальная, а не реальная. Ливийцев не поднять на революцию, у них духу не хватит! – Она презрительно кривит губы. – Что бы они делали без своего Каддафи? Ходили бы, как дети во мгле. Только он один в состоянии держать в повиновении всю эту шваль.

– Напоследок ты выразила свое отношение и к стране, и к ее жителям, – подытоживает Дорота.

– Конечно. Таково мое мнение. Но ведь как кому нравится, никто никого не принуждает к пребыванию в Ливии, правда? Поэтому я тоже отсюда выезжаю asap[54]. – С этими словами она хватает самые тяжелые вещи и быстро бросается к крутой витой лестнице, ведущей на пляж.

– Ух-ты, а тут прекрасно! – Марыся останавливается в восхищении на крутом склоне и наслаждается видом внизу. – Blue lagoon, мам, blue lagoon! – кричит она Дороте и машет ей рукой.

Кристально чистая вода залива, окруженная с трех сторон известково-белыми скалами, поражает своей голубизной. Море здесь спокойное и гладкое, как лист бумаги. В глубине пляжа, словно приклеенные к холмам, тянутся низкие постройки, в которых есть душевые, туалеты, магазины с пляжными принадлежностями вроде стульев, столиков, зонтов и прочего. Тут же, прямо у крутого спуска, стоит круглое здание с цветной надписью, сообщающей, что это ресторан. Рядом с ним, окруженная удобными деревянными скамьями, окрашенными в зеленый цвет, находится игровая площадка для детей с пластиковой горкой и каруселью с лошадками.

– Мамуль, не хватает только песочницы! – Марыся догоняет остальных и, подражая капризному ребенку, обращается к Дороте.

– А что находилось вокруг, доченька? – спрашивает мать, счастливая, что дочка что-то помнит из их общей жизни в Ливии более чем пятнадцать лет назад. – Что-нибудь еще вспоминаешь?

– Да, эта глупая фраза сама собой появилась в моей голове, и я сразу вспомнила, что уже была здесь.

Марыся обнимает Дороту за шею и прижимается к ее пахнущим ромашкой волосам.

Прежде чем они успели разложить все вещи, приехала Хадиджа с четырьмя малышами. Конечно, привез ее Рашид. Она пригласила также подругу из Эз-Завии с двумя детьми, чтобы среди белолицых полек не чувствовать себя в изоляции.

– Пройдемся, как когда-то? – приглашает Баська Дороту. – В принципе, со времени твоего приезда так и не поговорили с глазу на глаз.

– Не сложилось, правда?

Дорота надевает соломенную шляпку с широкими полями и большие солнцезащитные очки, набрасывает на свою белую спину широкую вискозную рубашку, и они идут вдоль берега к отдаленным скалам.

– Есть неизменные вещи, такие как пляж и мусор вдоль дороги в Таджуру. Есть также и такие, которые проходят или меняются, но не всегда в лучшую сторону. – Дорота начинает разговор с подругой издалека. – Ты и Хасан всегда были для меня образцом супружества. Идеальная пара, пример для подражания. Жаль, что так произошло.

– Нет ничего вечного, – спокойно говорит Барбара. – Иногда то, что происходит в кухне, снаружи выглядит совершенно иначе. Внешность обманчива, а ты, подруга, по-прежнему наивна. – Вздохнув, она продолжает: – Всю жизнь до этого времени я жаждала найти в ком-то опору. Я хотела перестать беспокоиться о том, хватит ли мне денег до зарплаты. Мне так надоело все самой организовывать и при наименьшей проблеме биться головой о стену. Я мечтала, что кто-то наконец выручит меня и поможет в решении всех проблем. Думаю, что этим кем-то стал, собственно, Ральф. Я могу на него рассчитывать на сто двадцать процентов.

– Но до сих пор и на Хасана тоже могла. Оступился он, иногда нужно понять, простить, протянуть руку.

– Женщина! Это не в первый раз, а в тот, который перевесил чашу весов. Если хочешь вступать в политическую борьбу, нельзя рисковать жизнью, свободой или счастьем семьи. Этот дом на Гурджи – мое пристанище. Я его отделывала, обустраивала… – Баська сильно нервничает, и у нее перехватывает дыхание. – Нет дома – нет и семьи.

– Но разрешит ли Хасан выезд Адама? Тот только ростом напоминает мужчину, но в душе еще ребенок. Это всего-навсего подросток!

– Вылитый папочка! Более арабский, чем араб! Ничего не могу поделать, а насильно тянуть его за собой не буду. Отец его любит больше жизни и вреда ему не причинит, хотя незаметно забивает ему голову этими демонстрациями и протестами. К сожалению, я уже не имею влияния на сына.

– Грустно.

Дорота садится на ближайший обломок скалы и опускает ноги в море.

– Ты нашла дочь, нужно этому радоваться, – меняет Баська тему. – Марыся очень арабская, что видно по ее способу жизни, разговору, но, может, еще удастся ее немного ополячить.

– Это не имеет значения. Мы приехали сюда, чтобы сблизиться, и я чувствую, что это получается. Между нами уже нет барьера и отчуждения, какие были вначале. Я радуюсь этому приезду в Ливию, хотя момент мы выбрали не наилучший.

– Разве этот парень не ее двоюродный брат? – Подруга показывает пальцем на берег.

– Да. – Дорота заслоняет глаза рукой и смотрит на дочь, которая в отдалении гоняет по пляжу с Рашидом и детьми Хадиджи.

– Они ведут себя не как родственники, – говорит Баська с большим удовлетворением, когда молодой мужчина хватает дочь Дороты и берет ее на руки, потом крепко прижимает к себе, вплотную приближая к ней лицо. – Прямо наоборот, больше как любовники, – улыбается она ядовито. – У нее что, нет мужа?

– Ой, Баська, не ищи дыры в целом!

Старая подруга измучена интригами, она поворачивается и молча возвращается к остальным.

– Мама! – Вспотевшая Марыся подбегает к ней на половине дороги. – Мы с Рашидом хотели бы проехать в город. Пляж супер, но так нудно лежать в бездействии. Если не вернусь в течение двух часов, то не жди меня и возьми кого-нибудь из подруг. О’кей?

Это был не вопрос, а больше утверждение, поскольку девушка, не успев договорить, сразу же хватает сумочку, надевает на бегу платье – и ее уже нет.

– Bye! – Рашид машет на прощание и бежит через две ступеньки на стоянку на склоне. – Это называется уйти по-английски? – смеется он, обращаясь к Марысе, и заводит мотор. – Может, ты мне это объяснишь, выпускница английских школ?

– Скорее нет, ведь мы сказали «пока».

Молодые люди оббивают пятки.

– Говоришь, что Муаид тоже там будет? И Хасан? А Аббас?

– Нет, мой отчим – спокойный человек и принципиальный пацифист.

– А разве это не мирная демонстрация? – спрашивает она немного испуганно.

– Да, да, так провозглашали. Оказывается, Хасан – один из главных организаторов. Может, когда-то станет важной персоной в Ливии, а ты будешь тогда говорить: «Я знаю этого человека».

– Уф, ну хорошо! Меняем историю! Мы в центре событий! Это и есть жизнь! – Кровь у молодой женщины бушует, сердце сильно стучит, руки потеют от возбуждения. Она не в состоянии спокойно находиться на сиденье.

Дорога в Таджуру выглядит совершенно по-другому, чем час назад. Створчатые двери всех магазинчиков закрыты, движение машин на автостраде явно уменьшилось.

– А что, в Ливии тоже prayer time[55]? Почему так пусто? – Марыся оглядывается по сторонам.

– Меня это тоже удивляет, но едем в центр. Наверняка там уже кто-нибудь будет.

Рашид обеспокоенно хмурится.

– А может, все запаниковали и отказались?! – Девушка разочарована.

На светофоре они поворачивают вправо и едут пару километров хорошей двусторонней дорогой, разделенной полосой зелени с растущими на ней олеандрами и карликовыми пальмами. По обеим сторонам дороги нет ни единого перехода. Они заезжают на рынок, расположенный у большой белой мечети. Он закрыт, и вокруг него не видно ни одной живой души.

– Однако манифестанты струсили, – разочарованно произносит Марыся, вспомнив злые слова Баськи о ливийцах как о перестраховщиках. – Ничего страшного, с удовольствием с тобой проехалась.

Девушка утешительно похлопывает парня по плечу.

– Хочется мороженого, может, какой-нибудь магазинчик у автострады будет работать. Едем!

– Хорошо, но потом еще заглянем сюда. Мне не хочется верить, что так никто и не появится.

Им тяжело найти открытый магазин, но после получаса кружения они натыкаются на мини-маркет, в котором покупают шербет, наверное помнящий времена их детства.

– Сальмонелла танцует в нем твист, – смеется Марыся. – Давай выбросим и поедем дальше.

Возвращаясь на ту же трассу, ведущую к городку, они видят на широкой дороге собирающуюся толпу. Сердца у них подскакивают к горлу.

– Припаркуемся в какой-нибудь боковой улочке между будками, чтобы в случае чего легче было выехать, – говорит Рашид и резко поворачивает влево. – Мне показалось, что промелькнул автомобиль «скорой помощи» Муаида.

– Зачем он приехал на машине «скорой помощи»?

– На всякий случай. Он окончил в Лондоне курсы медицинского спасателя, и у него на этом пунктик. Считает, что во время каждого столпотворения должны присутствовать парамедики – на случай, если, например, кому-то станет плохо от жары.

– Он прав.

Марыся, волнуясь, нервно сглатывает. Она чувствует, как по спине течет струйка холодного пота.

Молодые люди быстро паркуют машину около большого контейнера с мусором, захлопывают двери и торопливо направляются к основной дороге. Толпа хочет достичь автострады, до которой осталось один-два километра. Сейчас уже можно различить фигуры. В первом ряду идут в основном молодые, по-европейски одетые мужчины с транспарантами и древними ливийскими флагами времен короля Идриса. Между ними изредка появляются мужчины зрелого возраста, некоторые из них в галабиях, другие – в джинсах, рубашках и пиджаках, иногда в арафатках, обвитых вокруг шеи. Женщин мало, они по большей части стоят на обочинах. На них длинные юбки, а также блузки с длинными рукавами и платки на головах. С краю топчется засушенная старушка, закутанная в белое полотнище, так что видно только один глаз. Традиционалистка вспомнила старые дела и хочет проявить свою причастность к ним. Время от времени она вытаскивает кайму полотнища изо рта, поднимает кулак вверх и беззубым ртом выкрикивает лозунги против режима Каддафи:

– Прочь, Муаммар! Убирайся! Не хотим больше тирании! Нефть и газ – для народа! Хватит красть! Мы хотим жить!

Рашид видит Муаида и Хасана, который привел на митинг своего пятнадцатилетнего сына, что, конечно, кажется ему безответственным. Мужчины стоят на обочине, немного позади от главного течения человеческой массы. Они машут прибывшим руками и жестами приглашают их присоединиться к ним. Марыся с Рашидом хватаются за руки и пробегают тут же перед демонстрацией. Несколько человек толкают их. Одни снова скандируют лозунги, а другие начинают петь патриотические песни. У некоторых идущих сзади есть барабанчики, и люди отбивают на них ритм марша. Марыся шокирована: у колонны нет конца. Здесь собралось тысячи две протестующих. «А глупая Баська говорила, что мы, ливийцы, трусы!» – думает она, с патриотической гордостью глядя на проходящих мимо людей, обуреваемых гневом.

– Сегодня рождаются герои, – подытоживает она с улыбкой на губах и присоединяется к скандированию:

– Каддафи, отдай власть! Прочь, гадина!

Вдруг на другой стороне улицы начинает волноваться Муаид. Он встает на цыпочки, а позже взбирается на большую бетонную плиту. Между блочными домами останавливаются небольшие автобусы, и из них высаживаются люди.

– Подвозят манифестантов из Триполи? – удивляется девушка и показывает на вновь прибывших пальцем. – Ведь здесь должно быть отдельное шествие.

– Почему они в плащах? – Марыся женским глазом замечает то, на что мужчины не обращают внимания. – Слишком жарко…

В этот момент послышались первые одиночные очереди из автоматов. Толпа задерживается, раздается в стороны и останавливается в замешательстве. Выстрелы слышатся отовсюду – со стороны мечети, городка и с боков. Мужчины в плащах, которые приехали на автобусах, растворились в толпе. Теперь все чаще слышны залпы. Человеческая масса разбегается вправо и влево, а потом со всей стремительностью движется вперед, увлекая за собой наблюдающих: Марысю, Рашида, Муаида, Хасана и Адама. Подросток споткнулся, но отец подхватывает его в последний момент, спасая от падения.

– На автостраду, там в нас никто не будет стрелять! – кричит кто-то. – Слишком много свидетелей! Направимся в Триполи!

– Но кто стрелял? Почему? – Марыся крепко держится за руку Рашида и старается поспевать за ним. – Это же должна была быть мирная демонстрация!

– Бежим к машине. – Молодой человек тянет ее в сторону, потому что должен пробиться сквозь плотную запаниковавшую толпу.

Когда они уже видят свой автомобиль, приспешники Каддафи бросают гранаты. Машина Рашида вместе с мусорным баком и стеклами взлетает в воздух и вспыхивает огнем.

– Ко мне, в машину «скорой помощи»! – выкрикивает Муаид. – Мы должны выбраться отсюда! – Он поворачивается и движется в противоположном направлении.

Толпа в ужасе разбегается; люди, охваченные паникой, устремляются к блочным домам, чтобы затеряться между ними. Долетают уже только единичные отзвуки выстрелов, которые тонут в криках людей. Марыся слышит свист пуль у своей головы, наклоняется и бежит, согнувшись пополам. По дороге ей попадается все больше тел, бьющихся в конвульсиях или неподвижных, истекающих кровью. Некоторые раненые ползут к полосе зеленых насаждений, стараясь уберечься от натиска толпы. Другие сидят, опершись о стену, причитая от боли и отчаяния. В ту минуту, когда они уже видят машину «скорой помощи», до которой остается, может, метров пятьдесят, Адам покачнулся и упал на горячий асфальт.

– Wallahi, сынок! – Хасан наклоняется над парнем, но бегущий сзади мужчина грубо толкает его, и он падает, разбивая лицо о бордюр.

– Двигаемся, что случилось?! – задерживается Рашид. – Нельзя терять время! Сейчас нас всех перебьют, как уток!

Муаид переворачивает Адама на спину. На животе парня растекается большое ярко-красное пятно. Его лицо молниеносно бледнеет, покрывается холодным потом, а глаза утрачивают блеск. Юноша не кричит, не плачет, на его по-прежнему детском лице застывает выражение удивления.

– Хороший мой, – шепчет Хасан, садясь и вытирая кровь, текущую из разбитой брови. – Зачем я тебя с собой взял?! – сам себе задает он вопрос. – Твоя мать права, я легкомысленный и глупый человек.

– Идем, здесь мы ничего для него не сделаем. – Муаид, который внимательно и печально смотрит на рану парня, знает, что уже не в состоянии ему помочь. – Он сейчас же должен быть в больнице. Jalla!

Рашид берет Адама на руки, как ребенка. Парень тихо стонет и хватается обеими руками за живот, а через минуту кровь начинает перетекать через его пальцы. Они с трудом добираются к месту, где припаркована машина «скорой помощи». Муаид в ужасе осматривается вокруг и видит огромное количество раненых и мертвых ливийцев. «Нет ни одной машины «скорой помощи», – думает он. – Что будет с этими людьми?» Толпа с той стороны уже поредела, идти стало легче, но теперь приспешникам Каддафи проще попасть в цель. «Wallahi, они могут сделать с нами все, что захотят, – думает он в отчаянии, не веря своим глазам. – Мирная демонстрация! От нашего тирана можно было этого ожидать! Какой мерзавец!»

До этого владевший собой ливиец приходит в невыразимую ярость.

– Извините.

Марыся на бегу наталкивается на беременную женщину. Величина живота говорит, что та как минимум на восьмом месяце.

– Что ты здесь делаешь, ja saida[56]?

– Вышла купить продукты, binti[57]. – Беременная давит на девушку большим твердым животом, беря ее одновременно вспотевшей рукой за плечо и опуская голову.

– Помоги мне, прошу. Нет уже сил, не могу бежать, – шепчет она, тяжело дыша.

В эту минуту Марыся слышит тихое «пок» и чувствует волну, которая проходит по животу женщины. Та наклоняется, хватается за низ живота и, вытаращив глаза, смотрит на окровавленные пальцы. Потом тихо скулит.

– Муаид, берем ее! Ради Аллаха, эта пуля была предназначена мне!

Хасан и Адам уже в машине «скорой помощи», поэтому мужчина выскакивает и помогает двоюродной сестре.

– Положим ее на пол. – Говоря это, он поднимает широкое платье женщины, а беременная стыдливо защищается. – Я доктор, хочу спасти тебя и твоего ребенка.

Спасатель дотрагивается до ее большого напряженного живота и ощупывает края раны.

– Только задела, ничего не перебила, пролетела навылет через жирок, – смеется он грустно и гладит раненую по голове.

– Прижимай этот тампон, и кровь скоро перестанет идти. Сейчас попробуем отсюда выбраться, – сообщает он всем, выскакивает через заднюю дверь, хлопает ею и обегает машину, чтобы добраться до кабины.

На его глазах мужчина, стоящий шагах в трех от него, получает ранение в область шеи и ключицы. Он касается рукой раны, но ярко-красная кровь брызжет во все стороны. Человек оседает на придорожный мусор. «Может, удастся его спасти?» – мелькает в голове Муаида мысль. Он быстро втягивает раненого в кабину и усаживает его у ног Рашида.

– Останови кровь, а если не получится или не умеешь, возьми стерильный тампон или вату для компресса и прижимай сколько есть сил до самой больницы.

Мужчина, слыша голос, поднимает затуманенные глаза и пытается что-то сказать.

– Мы с вами незнакомы? – спрашивает Муаид.

В этот момент раненый теряет сознание.

– Пусть нас Аллах сопровождает. – Отдаваясь Богу под защиту, он жмет на газ до отказа и рвет с места, визжа колесами.

На месте манифестации осталось немного живых противников режима. Марыся сидит в машине «скорой помощи» на полу у двери. Она видит, как к площади подъезжают грузовые автомобили «мицубиси». Мужчины в плащах начинают зачистку. Когда они делают резкий поворот, Марыся замечает молодую женщину, лежащую поперек улицы в неестественной позе: ее руки разбросаны в стороны, одна нога подвернута, а другая вытянута, позвоночник изогнут дугой. Под мышкой сидит маленький ребенок и жует булку, которую наверняка достал из разорванной упаковки, брошенной тут же рядом. Мужчины в плащах бегут за машиной «скорой помощи» и делают пару выстрелов, но, к счастью, не попадают. По дороге бандиты натыкаются на мать с ребенком, вбрасывают ее в подъехавший пикап. Плачущего от страха малыша хватают за одежку и, как котенка, швыряют в каталажку. «Если мирный протест кончается таким способом, то мира в этой стране долго не будет», – думает Марыся, вытирая лицо, залитое слезами.

В рекордном темпе минуя, где возможно, центр и все площади, они подъезжают к клинике Муаида. Первой выпрыгивает Марыся и помогает перенести на каталку раненую женщину.

– Спасибо тебе, моя дорогая, – говорит беременная, схватив девушку за руку. – Аллах тебя вознаградит.

Марыся грустно улыбается и похлопывает ее по щеке.

Рашид и два санитара переносят незнакомого мужчину, в бессознательном состоянии лежащего в позе эмбриона с тугой повязкой на плече и окровавленным бинтом на шее, на каталку и бегут с ним в операционный зал.

Уже на месте выясняется, что Адам не дождался медицинской помощи. Тело юноши остывает, и отчаявшийся отец, припав к груди сына, не хочет его отпускать.

– Хасан, что я могу для тебя сделать? – шепчет Муаид. – Хочешь оставить тело в больнице?

– Н-е-е-е-е-ет! – кричит Хасан как сумасшедший. – Не забирай у меня ребенка, еще минуту хочу с ним побыть, прошу, – плачет он горькими слезами.

– Значит, завезу вас домой, в Айнзару. Хорошо?

– Спасибо, друг.

– Не знаю только, доедем ли мы сейчас туда. Надеюсь, что получится. Лишь позвоню в пару мест и выясню, какая ситуация на месте. Припаркуемся где-нибудь, чтобы никто не видел.

– Что нам делать? Что сейчас будет? – Марыся в панике хватает выбегающего Муаида за окровавленный рукав рубашки.

– Безопаснее оставаться в больнице. Здесь, среди больных, наверное, не будут ни стрелять, ни бросать гранаты. Войди внутрь, я постараюсь как можно быстрее вернуться. Может, в течение получаса. Иди к Самире, ее спокойствие тебе поможет.

– Но что с мамой, с тетей?! – спрашивает она потерянно, кружась на одном месте.

– Я звонил, все о’кей. – Рашид подходит и обнимает ее сильной рукой. – Развлекаются, плавают, загорают и ни о чем не знают. Я сказал, чтобы они как можно дольше там оставались, а с нами встретятся дома. Не время им что-то говорить. Если запаникуют, то могут глупостей натворить.

В чрезвычайном волнении молодые садятся на скамью снаружи клиники и прячутся в тени раскидистой акации. Рашид во время остановки кровотечения у незнакомого мужчины запачкал кровью рубашку и брюки, на руках тоже остались кровавые следы. Марыся же измазалась кровью раненой беременной и сейчас стыдливо стискивает в ладонях подол платья с большим бордовым пятном спереди. Через некоторое время к больнице начинают одна за другой подъезжать частные машины, как легковые, так и полугрузовые. У въезда в дежурную часть создается пробка.

– Умоляю, есть еще места? – выкрикивает полный пятидесятилетний мужчина, вынося из машины молодого парня. – С сыном несчастный случай.

Санитар осматривает огнестрельную рану, с пониманием кивает и ввозит пострадавшего внутрь. Из очередных транспортных средств высыпаются люди. Суматоха, как в пятницу на суке[58], все кричат и толкаются.

Рашид приступает к делу, стараясь в отсутствие двоюродного брата завладеть ситуацией.

– По очереди, потому что иначе закроем больницу!

Прибывший доктор вручает ему белый фартук, чтобы молодой человек выглядел подобающим образом в больничных условиях, и они уже вместе направляют пострадавших или в приемную, или сразу в реанимацию.

– Я тоже могу чем-то помочь, – слабым голосом напоминает о себе Марыся.

– Иди в приемную и записывай данные, – распоряжается другой доктор. – Бери номера телефонов. Необходимы также мобильные. Отсылай всех родственников немедленно домой. Семьи не смогут здесь ночевать. Не в таком количестве.

– Где еще были беспорядки? – спрашивает Муаид пострадавших, когда спустя час с бледным лицом и растрепанными волосами он вбегает в больницу.

– В Таджуре!

– Это мы знаем, сами там были.

– Сук Джума! Бен Ашур! Зеленая площадь! Гурджи, у стадиона! – выкрикивают раненые, доставленные в частную больницу.

– Везде стреляли? – удивляется Рашид.

– Да, почти. Только на площади орудовали прикладами и бейсбольными битами, – отвечает двадцатилетний парень с окровавленной головой.

– Сколько же это жертв?! – Муаид заламывает руки. – Хулуд! – кричит он администраторше, которую едва видно из-за окружающих ее людей. – Возьми на смену весь персонал, водителей и санитаров тоже! В особенности! У нас четыре машины «скорой помощи», немедленно должны отправляться. Черт, их везти некому. Шофер только один…

– Я поеду, – предлагает Рашид.

– О’кей. Спасибо, я должен остаться и координировать действия.

– Я водитель по профессии, Абдула Мунир. – К Муаиду подходит пожилой мужчина и подает ему руку.

– Оставлю вам паспорт, битаку[59], ключи от моей машины, перстень и моего раненого сына в залог. Хочу помочь. Чтоб сдохли эти негодяи! – выкрикивает он, потрясая кулаком. – Залижем раны и снова станем в шеренги! Уже после Каддафи!

– Господа, тише, тише! – успокаивают его другие.

– Отправляйтесь, – подгоняет мужчину Муаид. – Но скажите мне, кто-нибудь знает, что творится в других больницах?! Почему столько народу валит ко мне? Столько пострадавших!

Он вытаращивает глаза, и волосы у него на голове становятся дыбом.

– В государственных клиниках раненых ввозят в одни двери, а служба безопасности вывозит их в другие. Чик – и уже нет противников, растворяются в тумане. Даже трупы собирают. – Согнувшись, женщина хватается за седеющие волосы.

Муаид вбегает в приемную, где волнуется огромная толпа, проходит по коридору и видит еще больше народу. Люди кричат, плачут, взволнованно рассказывают о событиях страшного дня, разговаривают по мобильным телефонам. Шумно, как в улье.

– Если военные или служба безопасности ввалятся сюда, будет невероятное побоище, – говорит он руководителю администрации. – Мы должны навести порядок.

Марыся и еще одна неизвестная, вызвавшаяся помочь женщина остаются, чтобы оказывать содействие в приемном отделении. Все хотят помочь, трагедия сплотила народ. Двое крепко сложенных санитаров, Муаид и водитель собираются выпроваживать семьи пострадавших и фанатов, ищущих сенсаций. Вначале мягко убеждают, потом теряют терпение, повышают голос и, наконец, начинают действовать кулаками и локтями.

– Идите отсюда, люди! Накликаете беду не только на себя, но и на ваших родственников, находящихся в этой больнице.

Молодой хозяин взбирается на стул, чтобы его было лучше слышно и видно.

– В приемном отделении каждый из вас запишет имена больных, точный адрес и номера телефонов, домашний и мобильный. Мы позвоним, как только что-нибудь станет известно. Легкораненых после осмотра тут же выпишут. Не занимайте места других! В Триполи не слишком много частных клиник, которые могли бы и хотели, – на этом слове он делает акцент, – помогать протестующим. В эту минуту я рискую своей свободой, а может, даже жизнью! – повышает Муаид голос. – Ради Бога! Разойдитесь!

– Wallahi, он говорит правду, не будем мешать.

Опустив головы, люди наконец подчиняются и, грустные, медленно покидают клинику.

– Если кто-нибудь из вас врач, медбрат или медсестра и вы хотели бы нам помочь, мы будем рады! – кричит Муаид в сторону тающей толпы и, прощаясь, машет рукой.

Пара человек возвращается. В этот момент на полной скорости подъезжает экипаж «скорой помощи». За рулем сидит Рашид. Дверь машины с одной стороны продырявлена пулями, спереди у автомобиля содрана краска и есть вмятины.

– Носилки, бегом! – кричит парень, подбегает к задней двери, открывает ее настежь – и пораженные доктора видят восемь или девять стонущих, плачущих, трясущихся раненых.

– Хуже всего на Сук Джума. Там они не церемонились, сучьи дети! – Рашид, нервничая, не может совладать с собой. – Берите их, подскочу снова, потому что через минуту некого будет спасать. Зачищают площадь и заметают следы.

– Как, собственно, всегда.

Муаид помогает переносить пострадавших и одновременно руководит движением. Все время подъезжают частные автомобили, привозя жертв бойни, устроенной правительством.

– Мириам! – кричит он двоюродной сестре. – Оставь эту бюрократию, администраторы должны сами справиться. Займись лучше ранеными.

– А я справлюсь? – Молодая женщина от страха даже бледнеет.

– Я тебе доверяю. У тебя есть сильное желание помочь, значит, должно получиться. Кроме того, ты неглупая… – Он обрывает себя на полуслове, потому что его просят решить очередную проблему.

Через пару часов пребывания в процедурной Марыся забывает, как ее зовут, забывает о грозящей опасности и страхе за мать. Она в шоке и еле волочит ноги. У нее кружится голова, а от запаха антисептиков слегка подташнивает. Она никогда в жизни не видела столько крови, боли, мучений и трупов.

– Asma, asma![60] – слышит она настойчивые призывы, когда на секунду присаживается на стул в коридоре. – Asma, binti!

– Ajła? – Она в изнеможении подходит к кровати на колесиках и видит на ней исхудавшую, но счастливо улыбающуюся женщину, которая в Таджуре была ранена пулей, может быть, предназначенной самой Марысе.

– У меня красивая доченька, – хвастается та, отодвигая края пеленки, накрывающей новорожденную.

– Mabruk, dżamila dżiddan![61] – говорит Марыся и сплевывает через левое плечо, чтобы не сглазить ребенка. – А это для дочери от меня подарок.

Марыся снимает с шеи цепочку с рукой Фатимы, оберегающую правоверных мусульман, которую носит с детства, и кладет ее на ладонь бедной женщины.

– Еще увидимся, ты должна нас проведать. – Молодая мама полна благодарности. – Ты и твоя семья спасли мне и моему ребенку жизнь. Аллах награждает такие хорошие поступки. Пусть он тебя ведет, красивая овечка.

Она осторожно дотрагивается до светлых волос спасительницы.

– Как тебя зовут?

– Мириам, – растроганно шепчет Марыся.

– Я дам это имя моей дочурке.

Медсестра после короткого перерыва на болтовню возвращается и отвозит женщину в родовое отделение.

– Как дела? Справляешься? – спрашивает неожиданно появившийся Муаид.

С утра бодрый и подвижный, сейчас он выглядит как тень.

– Иди, сделаю тебе кофе. Это основная пища медицинского персонала, – улыбается он грустно.

– Что вы собираетесь делать? – кричит им вслед Рашид. – Я уже никуда не еду, на улицах появилось слишком много патрулирующих и боевиков, – объясняет он, догнав родственников. – Город вымер или дремлет, ожидая, что принесет завтрашний день.

– Хотим попить кофе и посидеть минутку на свежем воздухе.

Марыся берет Рашида под руку и тянет за собой.

– Я уже одурела от запаха крови, пота и дезинфицирующих средств, особенно хлора.

Когда трое друзей, измученные, подходят к большим автоматически открывающимся дверям, чтобы направиться к кафешке у больницы, внутрь просачиваются два высоких, крепко сложенных джентльмена, одетых в хорошие костюмы. Под пиджаками легко заметить выпуклость, свидетельствующую не о полном кошельке, а о спрятанном оружии.

– Чем могу помочь? – Муаид говорит вежливо, но горло у него перехватывает от страха.

– Правительственный контроль.

Один из них вытягивает какое-то удостоверение и машет им у Муаида перед носом.

– Проверяем, не переполнена ли больница и спокойно ли тут.

Мужчина смотрит на них холодными глазами, оглядываясь при этом вокруг.

– Все в наилучшем порядке.

Муаид радуется, что эти идиоты вошли через главный вход для дневного стационара, а не на тот, который предназначен для неотложной хирургии.

– А вы кто?

– Директор.

– Ага.

Сбитый с толку тип поджимает губы, потому что не к чему придраться.

– Мы сюда еще раз придем, – угрожающе произносит другой, выходя с неохотой. – Сейчас так положено.

– Хорошо, я вас приглашаю. – Муаиду хочется рассмеяться от своей вежливости.

– Имей это в виду, пройдоха! – Амбал, чувствуя иронию, нервничает. – Мы все слышали и знаем свое дело!

Уходя, он старается испугать хозяина больницы.

Непрошеные гости, разгневанные неудачей, резко поворачиваются и хотят выйти через дверь, которая, однако, так быстро не действует, и чуть не влетают в стекло. Марыся сдерживает смех, а веселый Рашид раскрывает от удивления рот.

– Незнакомый механизм, – фыркает молодой двоюродный брат, когда гости исчезают во мраке.

– Шутки шутками, – Муаид тянет родственников за собой вглубь клиники, – но если мы не выпишем часть пациентов и не спрячем остальных, то завтра можем быть уже холодными. Я так точно.

Они бегут на второй этаж в ординаторскую, где находятся доктора и медсестры. Все ужасно измучены и падают с ног.

– Послушайте, последнее усилие для этой ночи! – обращается Муаид к своим работникам.

– Ты так думаешь? Так иди и посмотри, что творится в реанимации! У нас не хватает операционных, чтобы спасти всем жизнь. Операции делаем быстро, как при пожаре. Едва одного прооперируем, уже въезжает следующий. – Молодой хирург-египтянин резко жестикулирует и в подтверждение своих слов бьет ладонью о ладонь. – Не очень опасные огнестрельные раны обрабатываем в манипуляционных или прямо в коридоре. Эта неопытная волонтерка, – указывает он пальцем на Марысю, – достает из раненых пули! Я прав или ошибаюсь?!

Молодая женщина в подтверждение его слов только кивает.

– В таком случае уже не принимаем. Прошу поставить знак «Chalas»[62] и закрыть дверь.

– Что? – удивляются все, помня указание Муаида спасать людей.

– Минуту назад у нас был правительственный контроль. Сейчас нам удалось от них отделаться, но я уверен, что они еще вернутся сюда. Если все пойдем за решетку или в песок, то уже никому не поможем.

После этих слов в кабинете воцаряется хаос. Медсестры хватаются за головы, снимают фартуки и хотят идти домой, а врачи нервно топчутся на месте. Все говорят одновременно. Марыся и Рашид, донельзя измученные, садятся на кушетку и наблюдают за происходящим.

– Эй! Послушайте! Без паники! – Хозяин больницы старается взять ситуацию под контроль. – Пойдемте в отделения и посмотрим состояние пациентов. Легкораненых или даже средних тотчас же выписываем домой, звоним семьям, чтобы их забрали, и уничтожаем медицинские карточки. Пациентов, которые находятся в тяжелом или нестабильном состоянии, помещаем в различные отделения. Насколько возможно, освободим интенсивную терапию. У нас мощное реабилитационное отделение в посттравматологии. Найдется двадцать коек. – С этими словами он начинает действовать, а за ним его родственники и успокоившийся персонал.

– Этот парень кого-то мне напоминает.

Муаид склоняется над раненым, привезенным из Таджуры.

– Мне кажется, что я когда-то его знал, – задумчиво произносит он. – А вы?

– Нет, точно. Сегодня я видел его впервые в жизни, – уверенно отвечает Рашид, а Марыся поджимает губы и отрицательно качает головой.

– У него были при себе какие-нибудь документы? – спрашивает Муаид у медсестры.

– Да, – говорит приземистая ливийка и приносит медкарту пациента, находящегося без сознания. – Махди Ибрагим Санусси, родился в Триполи, тридцать шесть лет. Доктор из Центральной больницы, у него есть удостоверение.

– Он не может лежать в коридоре! – Двоюродный брат Марыси хмурится, напряженно о чем-то думая. – Поставим его кровать к Самире. Там много места. Помогите.

Палата, в которой находится женщина, тонет в приятном полумраке. Все сделано и обустроено семьей так, что почти не напоминает палату больницы. Кровать с раненым, находящимся без сознания, ставят у окна и отделяют от остального помещения белой ширмой.

– Я побуду тут немного. – Марыся садится возле тети и осторожно берет ее за руку. Она чувствует, как напрягаются ее мышцы, и видит, что женщина в коме осторожно вздыхает.

– Как только управимся, сразу же поедем домой. – Муаид с черными от усталости кругами под глазами потирает лоб рукой.

– Не знаю, звонила ли мне мама: сумочка с мобильным в твоем кабинете, – говорит Марыся, едва шевеля губами от усталости. – Из-за всего этого совсем вылетело из головы, что я должна была с ней связаться…

– Она дома. Я звонил ей два часа тому назад, – утешает ее двоюродный брат, похлопывая по спине. – Я также созванивался с Аббасом и сказал, чтобы они сидели дома, никуда ни шагу. Так что все в безопасности…

– Быстренько сбегаю за телефоном. – Марыся подхватывается, внезапно ощутив прилив энергии.

«Все звонили и беспокоились о своих близких, а я нет. Я плохая дочь», – обвиняет она себя.

Через несколько минут Марыся остается одна с Самирой и больным, находящимся без сознания. Ее окружает тишина, время от времени прерываемая стонами раненого. Девушка вынимает из кармана докторского фартука, запятнанного кровью, небольшой симпатичный мобильный. У нее внутри все просто дрожит от мысли, что с ее мамой могло что-то случиться, а она даже не удосужилась поинтересоваться, как там дела. Почему их жизнь всегда такая запутанная? Ежеминутно кто-то из них испытывает затруднения.

– Мама, – шепчет она, дозвонившись. – Извини, что не позвонила.

– Муаид рассказал, что вы все вместе в больнице и что он о тебе позаботится, – отвечает Дорота грустно.

– Сегодня я была свидетельницей страшных вещей… – Слезы собираются у Марыси в уголках глаз.

– Догадываюсь.

– Мамуля, я хочу домой. – И Марыся начинает плакать.

– Когда вы будете? – У матери от волнения дрожит голос.

– Уже скоро. – Дочь жалобно всхлипывает. – Ты звонила Барбаре?

– Еще нет. А что случилось?

– Ничего, ничего…

– Марыся, расскажи мне, дитя мое…

– До свидания, – прерывает она разговор и говорит напоследок: – Я люблю тебя… Очень люблю.

Дорота набирает номер телефона подруги, который известен ей уже много лет. Никто не отвечает. Она делает это еще и еще раз. «Может, оставила телефон дома и пошла развлекаться к своему любовнику», – приходит она к выводу, разочарованная выбором Баськи. «У нее есть вкус! В общем-то, тонкий, чуткий и всесторонне образованный Хасан никогда ей не подходил», – объективно судит Дорота. Однако, очнувшись от размышлений, признает, что каждый устраивает себе жизнь по-своему. Совершенно различные вещи приносят людям счастье. Она снова набирает номер. Связь плохая, на линии слышны скрежет и треск. Снова никто не поднимает трубку. Что Марыся имела в виду, спрашивая о Баське? Она произносила это как-то неопределенно. Должно быть, что-то случилось, о чем она не захотела рассказывать.

– Бася, как ты там? Доехали хорошо? Все ли у вас в порядке? – обеспокоенная Дорота забрасывает подругу вопросами, когда после девятого или десятого раза Барбара наконец-то берет трубку.

– Все-таки началось, – продолжает Дорота, – и, пожалуй, неожиданно. Из того, о чем говорил Муаид, понятно, что мирная демонстрация закончилась не слишком мирно. Бойня, подруга! Хорошо, что мы переждали наихудший момент на пляже. У этой проныры Зоськи неплохая интуиция!

– Да! – отвечает Баська мертвым голосом.

– Что случилось?! Ответь мне! – Дорота чувствует: что-то не так. От волнения сердце подступает к горлу и колотится как бешеное.

Барбара молчит. Голос старой подруги доносится к ней, как с того света. Баська сидит, сгорбившись, на маленьком табурете в углу спальни сына и помертвевшим взглядом смотрит перед собой. Никогда в жизни ни одна мать не хотела бы увидеть то, что видит сейчас Баська перед глазами. Пятнадцатилетний сын в своем лучшем костюме, который они приобрели полгода тому назад для выпускного вечера в школе, лежит на кровати, застеленной его любимым мягким пледом с изображением Бэтмена. Лицо у сына пепельное, щеки ввалившиеся, черты заострились и, кроме очертания скул (в мать), остальные черты лица, как у отца. Семитский нос сильно выдается над лицом, всегда пухлые юные губы стали какими-то плоскими и скукожились. Его продолговатые закрытые глаза окаймляют длинные, ровные ресницы, отбрасывающие невероятную тень на щеки. Ладони парня сложены на животе, который от бинтов и перевязок кажется неестественно большим и контрастирует с его щуплой фигурой.

По другую сторону кровати сидит Хасан, который словно бы умер вместе со своим любимым сыном. Мужчина совершенно неподвижен и выглядит так, будто и не дышит вовсе. Глаза его потускнели, а сам он утонул в муках и трагических мыслях. «Адаш, Адаш, Адаш, – все время повторяет Хасан уменьшительное польское имя сына. – Как я тебя положу в землю, как я смогу тебя ей отдать?» Из-под век мужчины вытекает большая одинокая слеза и течет по худой щеке, чтобы достичь острого подбородка и капнуть на торжественную траурную белую галабию. В комнате так тихо, что слышно, как падают капли на дорогую выглаженную ткань. «Сынок, я так сильно хочу тебя обнять». От боли и отчаяния внутри у мужчины все горит. Его наболевшее сердце бьется медленно, и кажется, что в нем слышен шум. Хасан надеется, что не переживет больше ударов и катаклизмов и умрет в эту минуту, чтобы стать товарищем своему юному сыну на пути в страну вечного счастья. Если этого не произойдет, если Аллах не будет милостив, то он поступит так, как велит ему отцовский долг. И мужчина дает себе клятву. «Я отомщу за тебя, мой сын, – говорит он, – отомщу за тебя и всех сыновей нашего несчастного народа! Пусть Аллах направляет мою руку и пусть ровняет мой шаг! Верю, он мне в этом поможет».

Свечи, расставленные на шкафах, мерцают, источая сладковатый запах сандалового дерева. Поставленный на восемнадцать градусов кондиционер тихонько шумит. Время остановилось на месте.

– Я все же оставлю здесь моего сыночка, – произносит Барбара, вспомнив, что держит в руке телефон, и после длинной паузы начинает говорить. Терпеливая Дорота, предчувствуя самое плохое, ждет на линии.

– Останется навсегда с отцом в стране, которую любил и которая была его отчизной. Здесь он родился и здесь его вечный дом.

– Как это? – удивляется старая подруга. – Таково окончательное решение? Может, слишком необдуманное и поспешное?

– Бог или Аллах за нас решил! – продолжает Баська, прерывая Дороту, го́лоса которой вообще не слышит. – И с этим уже ничего не поделаешь! Ничего нельзя вернуть… изменить… Ужасное наказание! – взрывается она. – Мой грех! Мой гнусный и позорный поступок!

Она обвиняет себя, и это чувство вины останется с ней до конца дней.

– Мой Адаш любимый! Сынок, не оставляй мамочку! Не делай этого! – слышит Дорота крик Баськи, переходящий в рыдания, которые сейчас похожи на звериный вой.

– Сыночек, пусть будет все, как ты хочешь, только живи! Живи!

Дороги бегства

– Вы должны как можно быстрее выехать отсюда! – громко говорит Муаид. – Не знаю, чем могу помочь вам. Я всего лишь ливиец, а за нас никто не заступится, никто не будет нас эвакуировать. Но думаю, что иностранные посольства наверняка организуют помощь своим гражданам. Туда вам и нужно добираться.

Закончив, он указывает пальцем на Дороту и Марысю, которые сидят в большом зале, словно приговоренные.

– Я дам вам водителя, поезжайте в польское посольство.

– Небольшое затруднение, – перебивает его Марыся. – У меня ливийский паспорт и ливийское гражданство, а за нас, как ты только что сказал, никто не вступится, тем более европейское посольство. Моя персона их не волнует.

– У тебя еще нет польского документа? Как это возможно? Что за нонсенс – приезжать в Ливию с ливийским паспортом в такой момент! – Он хватается за голову – Madżnuna! Ты в своем уме?

– Спокойно. – Дорота старается взять себя в руки. – Сейчас я в Интернете найду номер телефона и позвоню польскому консулу. Это люди компетентные и часто помогают соотечественникам по собственной инициативе и бесплатно. Может, сделают ей временный паспорт. Я немного об этом знаю, потому что пыталась уже отсюда выбраться.

– У нас проблемка. – Муаид сжимает губы. – Нет Интернета, и не работают стационарные телефоны.

– Как это? – восклицают женщины в один голос.

– А вот так. Выключили. Следующими будут мобильные телефоны. Нет связи – нет контактов и манифестаций, нет координации действий – нет революции и переворота. – Мужчина вкратце перечисляет пункты возможного плана правительства.

Дорота хватает свой саудовский мобильник и выбегает в сад. Марыся, чувствуя свою беспомощность, сидит в кресле и пустым взглядом смотрит перед собой.

– Лукаш?! – дрожащим голосом кричит Дорота в телефон. – Слышишь меня?

В аппарате раздается треск и свист, а слова мужчины доносятся, как с того света.

– Началось!

– Знаю, все время смотрю «Аль-Джазиру». Страшные вещи рассказывают.

– Так оно и есть. Мы попробуем отсюда эвакуироваться. Сейчас едем в польское посольство, они должны нам помочь.

– Это хорошо. Спешите, говорят, что это только начало.

– Мамуля! – не выдерживает Дарья и вырывает у отца трубку. – Я так о вас беспокоюсь. – Она взрывается плачем.

– Все будет хорошо, любимая! Вскоре… – Соединение прерывается, и наступает тишина.

– Где же водитель? – Дорота готова действовать, не мешкая ни секунды, пока еще не слишком поздно.

– А если не польское посольство, то кто нам поможет? – Марыся в ужасе хватает сумочку, надевает туфли и спешит за матерью.

– Даже не говори таких глупостей! Ведь это их обязанность!

– Мне очень жаль, пани, но мы ликвидируем отделение, – сообщает прибывшим охранник через закрывающиеся металлические ворота. – Эвакуируемся.

– Мы тоже хотели бы.

От Дороты так легко не отделаться. Она вставляет ногу в щель между дверью и рамой. – Я хочу увидеться с консулом и не уйду отсюда, пока он меня не примет! Вы хорошо слышите и понимаете, о чем я вам говорю?!

Марыся шокирована поведением матери, она впервые в жизни видит ее такой.

– Ну, ты кремень, – шепчет она в восхищении. – Так взялась за дело. Ты должна и меня научить.

– Чего вы хотите? – Мужчина лет тридцати пяти, одетый достаточно небрежно, встает у ворот, не впуская, однако, посетительниц внутрь.

– Я узнала, что посольство организует эвакуацию поляков из Ливии, – блефует Дорота. – Но поскольку у меня нет Интернета, я не могла уточнить, где и когда.

– Я вас не припоминаю, – говорит мужчина, и видно, что он явно колеблется. – Вы на нашем учете?

– Нет, мы с дочерью прибыли в Триполи в кратковременный отпуск. Много лет тому назад я жила в этой стране. Мой бывший муж – ливиец, – признается она.

– Небольшой самолет прилетает завтра.

Немного смягчившись, консул приглашает их войти внутрь.

– Я впишу вас в список, но не обещаю, что выберетесь. У меня более ста человек, а мест всего сорок восемь. Улетят те, кто раньше придет.

– Вы будете в аэропорту? – спрашивает Дорота, оглядываясь по сторонам. – Консульство выглядит так же, как и более пятнадцати лет назад, – высказывает она свои мысли вслух.

– Да уж, на комплименты рассчитывать не приходится. В течение столь долгого времени можно было бы что-нибудь сделать. Это темная нора и руины, признаю.

– Но из сентиментальных соображений для меня это чудесное место. У меня еще один вопрос.

Дорота считает, что она разговорила мужчину.

– У дочери ливийский паспорт. Может ли это вызвать проблемы в аэропорту?

– Вы надо мной смеетесь? Девушка – ливийка, значит, отец должен дать согласие на ее отъезд. Вы собираетесь выкрасть ребенка, а я потом за это получу под зад? – говорит он, не заботясь о вежливости. – Двух зайцев убить одним выстрелом! Выехать самой за чужой счет и еще забрать ливийского ребенка. Что за наглость!

– Дежавю, – шепчет Дорота, одной рукой опираясь о зарешеченное окошко, другой держась за талию. Быстро хватает ртом воздух и выглядит так, что вот-вот потеряет сознание.

– Прошу не кричать на мою мать. Она не заслуживает такого обвинения, вы не правы! – Марыся впервые после того, как переступила порог посольства, подает голос. Говорит, однако, по-английски, потому что увереннее чувствует себя в знании этого языка.

– Я взрослая женщина, хотя, возможно, молодо выгляжу, да и мой отец ничего общего со мной не имеет. Я живу постоянно в Саудовской Аравии, мой муж – саудовец…

– Еще лучше! – грубо перебивает ее консул. – Хочешь мне какого-то фундаменталиста на голову свалить?!

– Что за глупости вы тут рассказываете?! – У Марыси сдают нервы. – Пожалуйста, у меня есть все необходимые документы. Из Саудовской Аравии я выехала без мужа, но с его нотариально заверенным разрешением.

Трясущимися руками она тянется к большой сумке на плече.

– Гражданин такой консервативной, не фундаменталистской, как вы выразились, страны разрешил выехать жене одной. Вы рассуждаете примитивно, желая притянуть сюда моего папочку, чтобы он дал согласие на мой отъезд. Это какой-то парадокс!

Девушка поднимает руку вверх, цокая языком, и в конце от злости сжимает зубы.

– Даже не знаю, в Ливии ли он сейчас. Все эти годы отец жил в Канаде. Вы оплатите ему билет, чтобы он приехал из-за океана и за ручку повел меня в аэропорт?

– Ха!

Консул, просматривая ливийский паспорт Марыси, вероятно, находит в нем какую-то закавыку и выглядит очень довольным.

– Фамилия вашего мужа бен Ладен, – утверждает, а не спрашивает он, показывая при этом грязным пальцем на одну из страничек.

– Ну и что с того? – Дорота после первого шока включается в разговор.

– А имя Усама? Что-то не могу прочесть… – Консул шутливо приглушает голос, то удаляя, то приближая документ к глазам.

– Если вы смогли прочитать фамилию, то имя не чересчур трудное. Хамид, просто Хамид.

– Неплохая семейка…

– Семья насчитывает несколько сот человек, и большая часть из них Усаму в жизни не видела. Бен Ладен – это такой саудовский Новак.

– Ага.

– Скажите же наконец, вы сделаете девушке временный паспорт на мою фамилию или она войдет в самолет со своим? – Дорота хочет как можно быстрее отсюда уйти, потому что у нее нет настроения для словесных игр. Она должна четко представлять, как обстоят дела.

– А кто должен его делать? – нагло спрашивает консул.

– Вы, кто же еще? – Женщина разволновалась не на шутку и выглядит так, словно вот-вот бросится на мужчину с кулаками.

Марыся стоит рядом и презрительно кривит губы.

– Это спасение жизни! Эвакуация! Страна в состоянии войны! – Чеканя каждое слово, Дорота ударяет указательным пальцем правой руки о край письменного стола.

– Какое спасение жизни, не преувеличивайте! Буря в стакане воды, – консул словно цитирует легкомысленные слова Баськи, которая позже в уличных беспорядках потеряла сына.

– Жаль, что вы не видели всех тех раненых и убитых в мирных демонстрациях семнадцатого февраля!

Вспыльчивая Марыся подскакивает и хватает консула за плечо, вонзая в него длинные ногти.

– Может, изменили бы свое мнение, – наклонившись, шипит она ему прямо в ухо.

– Я – представитель общественной и дипломатической службы, – говорит консул и беспардонно отталкивает Марысю.

– Ну конечно. – Мать становится рядом с дочерью.

– Я сейчас вызову охрану, а они ливийские служащие. Они охотно арестуют двух бунтовщиц, которые принимали участие в антиправительственных митингах.

– Не пытайтесь нас запугать, мы таких ничтожных доносчиков, как вы, не боимся! – Не желая продолжать пререкания, Дорота переходит к делу: – Так что, вы внесете нас в список? Сделаете паспорт? Вы дадите нам какой-нибудь билет? Все. Прошу дать нам ответ. – Дорота набирает в грудь побольше воздуха, чтобы сказать напоследок несколько слов и тем самым выразить еще одно мнение. – А доносы на собственных граждан были в моде во времена коммунистов, интересно, из какой вы политической партии?

– Паспорт не сделаю, потому что мы уже ликвидированы, – заявляет чиновник, меняя тон.

– Что? – Дорота таращит глаза.

– Посольство ликвидировано, потому что все отделения – на основе унии. Поэтому все документы и печать строго уничтожаются или являются недействительными. До выяснения. В список я вписываю плюс один, а билетов я не выдаю. Сам буду ждать вылета в зале аэропорта. Все.

Он берет польский паспорт из рук Дороты, списывает данные и выпихивает женщин из консульства.

– Привет, Дорота, – раздается в телефоне мертвый голос Баськи.

– Родная моя! – Подруга сдерживает дыхание, потому что не знает, как выразить соболезнования. – Мне так жаль… Так жаль…

– Я не по этому делу. Звоню, потому что мне досадно, что ты снова застряла в Ливии и, пожалуй, в еще худшей ситуации, чем много лет назад.

– Я записалась на завтрашний польский правительственный самолет, но проблемы с Марысей. У нее по-прежнему ливийский паспорт.

– Черт возьми!

– А консул не хочет сделать временный паспорт, потому что все уже ликвидировано…

– Это вранье! – убедительно заявляет Баська. – Я за свой заплатила пять тысяч долларов. Если бы ты ему положила в карман, то наверняка какой-нибудь еще нашел.

– Не сообразила… У меня ведь есть деньги. – Дорота расстроена из-за своей наивности и глупости.

– Сейчас это уже как горчица после обеда. Я тебе только хочу сказать, что поляки, как всегда, чересчур умно придумали с этой эвакуацией своих граждан. – В голосе Баськи слышна ирония. – Свидание в зале вылета, дебилы! Никто туда сам не доедет, моя милая. Через каждые пару сотен метров стоят полицейские шорты[63], службы безопасности, гвардия или наемники.

– Откуда ты все это знаешь? – спрашивает Дорота, и по ее спине от ужаса идет дрожь.

– Собственно, сейчас еду в одном из двух больших автобусов, которые эвакуируют немцев из посольства в Триполи. У нас эскорт из бронированного транспорта и четырех мотоциклов.

– Так вот откуда этот звук!

– Ага. И сделали раньше все необходимые бумаги и разрешения, так что никто индивидуально не предъявляет документы, только показывают официальную ноту – и едем дальше. Ordnung muss sein[64] или нет?

– Да, что правда, то правда. Но что же в таком случае делать?

– Попробуй выехать намного раньше и добраться до аэропорта какими-нибудь окольными дорогами. Кроме того, приготовь доллары, потому что, к сожалению, должна будешь платить, и немало.

– Заплатим, только бы отсюда выбраться. – Марыся слышит весь разговор, ведь мать включила громкую связь.

– О господи, девушка! Мы только что подъехали к зданию. Дикая толпа, бьют пассажиров палками… Я не могу! Для нас делают коридор… Я должна уже лететь… Держись! – Связь прерывается, а мать с дочерью сидят, словно окаменевшие, во мраке комнаты, не говоря друг другу ни слова.

– Может, я поеду с вами? – Рашид не поддается на уговоры и не хочет остаться дома. – У вас будет самая хорошая охрана.

– Успокойся! – возражает Муаид. – Со стороны будет выглядеть лучше, если две белокожие женщины будут ехать только с водителем. Они имеют право на официальную эвакуацию.

– Кроме того, ты очень вспыльчивый, – выражает свое мнение Дорота. – Еще дойдет дело до чего-нибудь плохого. А так мы, две блондинки, начнем плакать, может, смилуются.

– Кто? Черные наемники? Ты шутишь?

– А может, не выезжать из Триполи, а переждать? – говорит Марыся. Она, конечно, боится, но у нее есть и другая причина, из-за которой ей хочется остаться. – Если будем сидеть дома, как Хадиджа, Аббас и твои подруги, мама, то ничего с нами не случится. Ведь это через минуту закончится.

– Я тоже так думаю, хорошая мысль. – У Рашида блестят глаза.

– С ума сошли! – Дорота нервничает, хватает чемодан и направляется к двери. – Господь Бог вас оставил?! Тут льется кровь! Чего ждать, дочка?! Ведь мы в списке! Сегодня отсюда выедем, но если захочешь, то еще вернемся. В лучшие времена, когда здесь будет безопасно. Ну, думай!

– Мы уже должны выходить. – Муаид помогает Дороте, и они выходят из дома, направляясь к машине.

– Я точно сюда приеду. – Марыся обнимает за шею молодого мужчину, становится на цыпочки и нежно целует его в губы. – Не забывай обо мне.

– Никогда, Блонди. – Рашид ласково называет Марысю старым прозвищем ее матери. – Буду ждать.

Триполи словно вымер. Не видно пешеходов на улицах, играющих в скверах детей и подростков, возвращающихся из школы. Иногда промелькнет какой-нибудь человек, неся сетку, наполненную печеньем и самыми необходимыми продуктами и вещами.

Они выезжают на автостраду, ведущую в аэропорт. Движение начинает постепенно увеличиваться. Буквально через пару километров они останавливаются в первой пробке.

– Что происходит? – Дорота сидит на сиденье пассажира возле Муаида и нервно вытирает пот со лба. – Как думаешь?

– Может, это первый пост. Он всегда тут был.

Через минуту они подъезжают к будке, в которой как минимум двадцать полицейских и солдат. Все с оружием, которое направлено на проезжающие автомобили.

– Куда едете? – смуглый молокосос в мундире задает глупый вопрос, так как дорога ведет только в одном направлении.

– В аэропорт, – спокойно отвечает водитель, хотя солдат всовывает снятый с предохранителя автомат Калашникова в машину.

– Ну хорошо. – Парень, окинув взглядом Марысю, машет рукой, что можно ехать.

– Первые сливки – червивки, – говорит мать по-польски, обращаясь к дочери, сидящей сзади, и крепко сжимает ее вспотевшую руку.

Марыся непривычно скована, но сейчас вздыхает с облегчением.

После первого поста они достаточно спокойно преодолевают около двадцати километров.

– Эта Баська, как всегда, преувеличивала, – говорит Дорота и уже в следующую секунду понимает, что ее слова прозвучали совершенно некстати.

Едущий за ними автомобиль делает знаки включенными фарами, сигналит и спихивает их на полосу медленного движения. За ним едет кавалькада из пяти больших черных машин.

– Дипломаты или члены правительства, – угрюмо произносит Муаид.

После того как они съехали на боковую полосу, водителям уже очень тяжело вернуться на полосу быстрого движения. На дороге начинается толчея.

– Ты смотри, он в него въедет! – кричит Марыся, показывая пальцем на большой пикап, который, пробивая себе дорогу, таранит частную «короллу» перед собой. – Пихает его!

Машины стараются смять друг друга. Все вокруг трещит и скрежещет.

– Через минуту спровоцируют крушение. Разобьются, дебилы! – Муаид не выдерживает, вначале резко тормозит, а потом прибавляет газу, въезжая между двумя уже недвижимыми машинами. Мчится как бешеный по гравийной обочине, а из-под колес вылетают мелкие камешки и пыль. Резко минует растущий у дороги высохший куст, удаляясь еще больше от главной дороги.

– Святая Мария, Муаид! – Дорота одной рукой хватается за поручень над головой, а другой – за сиденье. Марыся упирается ногами в днище.

– Insz Allach, это была хорошая мысль. – Мужчина сосредоточен и не реагирует на сильный испуг женщин.

Через пару километров он видит брешь между едущим транспортом и на всей скорости влетает в нее, продираясь на полосу быстрого движения. Слышны только визг колес и гудки клаксонов.

– У нас еще два часа, – довольно усмехается он. – Sza’а Allach, нам удалось.

– Хотя бы, этим пробкам нет конца. – Дорота предпочитает не хвалить день до вечера. Перед ними стоит колонна автомобилей, которые не двигаются. – Как всегда, из четырех полос сделали семь, едут плечо к плечу. Я уже хочу отсюда выбраться. Боже, помоги нам!

– Не знал, что ты такая религиозная. – Муаид удивляется, что женщина постоянно взывает к Богу. – Раньше, кажется, не была.

– Люди меняются. Если прошла через пекло и из него вышла, так нужно кому-то за это сказать спасибо. Кроме того, мой муж из очень верующей семьи. Это никому еще не навредило, правда, Марыся?

– Ага. – Дочь, похоже, не интересуется ни тем, что происходит вокруг, ни их разговором. Она размышляет над своей судьбой, страдает от мысли, что оставила Рашида и, возможно, уже никогда его не увидит. Ей хочется плакать, но она вынуждена глотать слезы, потому что ей нельзя выказывать это грешное чувство. Она замужем. Это еще больше ее мучит, а может, то, что Хамид не позвонил, хотя наверняка у него есть сотовая связь.

Через час они доезжают до поста национальной гвардии. Здесь охраняют порядок уже отборные солдаты. Все в чистых, выглаженных мундирах. Их обувь и броня блестят, а на головах – конфедератки. Очень тщательно обыскивают каждый автомобиль, как будто надеются найти бомбу или антиправительственные брошюры. А ведь все проезжающие хотят всего лишь добраться до аэропорта и сбежать отсюда. Дорота, нервничая, покрывается испариной, Муаид глубоко вздыхает.

– Отвожу двоюродную сестру и ее мать в аэропорт, – вежливо поясняет он молодому сержанту. – У них забронированы билеты на самолет в Польшу.

– Какой? Все рейсы отменены. Тысячи людей не должны кочевать и ждать здесь неизвестно чего! Запрещены собрания и скопления людей! Нельзя! – Военный заученно повторяет слова, которые, наверное, произносит в тысячный раз.

– Они не хотят здесь жить, только улететь. Через час должен отправляться правительственный самолет в Польшу. – Муаид говорит медленно, цедя каждое слово.

– М-м-м, правительственный, говоришь? Покажите паспорта.

Дорота молниеносно вручает свой, который уже долго сжимает в руке. Другой военный протягивает ладонь к Марысе.

– Ливийский? А что ты забыла в Польше? – Он морщит лоб, напряженно думая о чем-то, потом изучает документы от корки до корки и наконец сжимает губы. – Задержитесь там, на обочине, – решает он.

– Но почему, господин полковник? – вежливо спрашивает Дорота.

– Потому что я так решил! – вопит военный. – Давай, jalla!

Они съезжают на край дороги, где стоят уже пятнадцать таких же точно подозрительных типов, как эти. Никто даже не выходит из машин, потому что боится получить пулю. Неизвестно, чего можно от них ожидать.

– Забрал документы, – шепчет Дорота.

– Все? Мое свидетельство тоже? – Испуганная Марыся наклоняется вперед.

– Все.

– И что теперь будет?

– Не знаю.

Сержант возвращается через полтора часа, после того как женщины уже увидели в небе исчезающий в облаках самолет с польским флагом на хвосте.

– Welcome home, – приветствует Рашид вернувшихся в три часа утра родственников. Он стоит на пороге дома и вовсе не выглядит расстроенным, наоборот, лицо его излучает радость. Когда же он смотрит на измученных и расстроенных женщин, то едва сдерживает радость.

– Идем спать, – говорит Дорота, медленно поднимаясь по ступенькам, и направляется в спальню. – Утром что-нибудь придумаем.

Марыся не отвечает и стыдливо смотрит в пол, размышляя над тем, как она могла дать волю эмоциям и на прощание поцеловать двоюродного брата в губы.

– Чуть свет поеду в Эз-Завию проведать мать и при случае исследовать пути к бегству, – старается реабилитироваться Рашид. – В конце концов, до границы с Тунисом только триста пятьдесят километров, может, там удастся выехать.

– Спасибо тебе, милый, – на ходу говорит Дорота слабым голосом.

Рашид добирается до Эз-Завии, которая находится в шестидесяти километрах от Триполи. Это занимает почти два часа. Уже один выезд из столицы убийственный, хотя сейчас семь утра и обычно ни один араб в эту пору не спешит выйти из дома. «Что творится? – думает парень. – Почему сегодня такое движение?» Он заглядывает в проезжающие мимо автомобили и видит в них целые семьи с веселыми детьми на задних сиденьях и с чемоданами и коробками на крышах. «Что ж, ливийцы тоже бегут, – приходит он к выводу, с грустью наблюдая за происходящим. – Кто же останется, чтобы бороться?» Он минует поселок Регату, который охраняют военные. Перед выездом стоит бронетранспортер с автоматами наверху. Ранее спокойный Джанзур, спальный район столицы. Мужчина отдыхает, усаживаясь удобнее и расправляя плечи, и довольно вздыхает, надеясь, что выбрался из самой большой толпы. По дороге уже нет никаких больших населенных пунктов, значит, у него будет возможность разогнаться на автостраде. Но движение, вместо того чтобы стать меньше, увеличивается. «Все валят в Тунис, – убеждается Рашид, – а оттуда наверняка с международного аэродрома на перекладных в Европу и другие стороны света. Это, может быть, хорошее, но скоропалительное решение». Практически каждую минуту, хоть и ненадолго, Рашида останавливают на пунктах полиции быстрого реагирования. На более долгое время на полпути в Эз-Завию его останавливает военный патруль. Тут создалась двухкилометровая пробка. Каждая машина тщательно осматривается. Некоторым даже приказывают снять с крыши чемоданы и коробки и показать их содержимое. Дети от скуки дерутся или плачут, матери на них кричат, мужчины же с неземным спокойствием курят сигарету за сигаретой.

– Выйти, открыть багажник, – приказывает солдат, у которого еще молоко на губах не обсохло, но он чувствует власть, потому что держит в руке автомат, который бездумно направляет на ни в чем не повинного Рашида.

– Опусти дуло, парень, еще застрелишь меня. – Рашид двумя пальцами старается отодвинуть прицел вбок.

– Не трогать оружие!

Вояка, наверное призванный только сегодня, пытается изучить документы Рашида, но при этом не знает, что должен делать с оружием. В конце концов он вешает его себе на шею дулом вверх. «Он еще сам застрелится, – думает развеселившийся Рашид, наблюдая за молокососом, но затем закрывает глаза, не желая показывать, что ему смешно.

– Позже все прошло уже вполне гладко, – отчитывается он перед заинтересованными женщинами, вернувшись в Триполи. – Но ближе к Зуаре и перед самой границей, в Рас-Джадир, снова много военных, но они особенно не придираются. Медленно проверяют документы и автомобили, и все. Ловкости и быстроте в один день трудно научиться.

– Думаешь, это безопасно? – Дорота хочет быть уверенной.

– А я знаю? В людей не стреляют, уже хорошо.

– Я бы не перлась так далеко, – включается в дискуссию Марыся. – Там безлюдно, пустынно, неизвестно, что может случиться. Нет никого вокруг: ни поселков, ни магазинов, ни больниц. Будет ехать какой-нибудь военный патруль и в целях развлечения или тренировки может сделать с тобой все, что захочет.

– Это правда. – Муаид, который только что вернулся из больницы, подтверждает факт. – Я слышал, что в ливийской армии в два раза больше наемников, чем наших солдат. А такие способны на все. Если что-то натворит, то сбросит мундирчик и сделает ноги в пустыню. А потом ищи ветра в поле: ни приезжего, ни виноватого.

– Все вы говорите каждый раз другое и поминутно меняете мнение, – нервничает Дорота. – Нечего вас слушать. Я сама должна принять решение и подумать, как можно быстрее добраться до Туниса.

– Милая, я сейчас не могу оставить больницу, – оправдывается Муаид.

– Это понятно.

– Я могу вас отвезти, но сейчас тоже начал бояться. – Рашид потирает лоб и глубоко задумывается. – Кроме того, я не знаю, впустят меня назад, а я хотел бы находиться в это тяжелое и опасное время рядом с матерью и семьей. Может, подождем, bukra insz Allah будет лучше.

– IBM. – Дорота не выдерживает, встает, берет портмоне и направляется к выходу.

– А ты куда собралась? – Марыся бежит за матерью и хватает ее за руку. – Сейчас рискованно шататься одной по городу!

– Я иду всего лишь в магазин на другой стороне улицы за сигаретами. Увидела в окно, что он открыт.

– И я с тобой, – заявляет Марыся. Она не хочет выпускать мать из виду. Бабушка Надя погибла в магазине в пятидесяти метрах от дома. – Не ходи никуда без меня!

Она берет Дороту под локоть, и они выходят в сад.

– Когда-то тут было красиво, но сейчас все страшно запущено.

Марыся подходит к вьющимся по забору бугенвиллеям и дотрагивается до засохших листьев.

– Не хватает женской руки.

– Скорее, садовника, – возражает Дорота. – Если Наджля работала в больнице, занималась дочкой и содержала в порядке такой большой дом, то на сад у нее не хватало времени.

– Для этого нужна бабушка, но ее уже нет.

– Может, позагораем, когда вернемся? – Дорота хочет отвлечь дочку от грустных мыслей о прошлом. – Смотри, какая чудесная погода! Используем как-то время, которое мы вынуждены провести здесь. Ведь мы не будем постоянно сидеть в доме! Этот дом всегда был как мертвый, а сейчас особенно. Только души снуют по углам.

– Только бы не съели непрошеных гостей, – смеется Марыся над страхами матери.

Улочка у виллы, как всегда, спокойна. Не видно ни одной живой души, только в магазинчике по левой стороне можно заметить какое-то движение.

– Видишь, открыт. – Дорота берет взрослую дочь за руку, и они идут, размахивая руками, взятыми в замок. – Не брошу здесь курить, хоть у меня и был такой план. Даже больше стала дымить.

– Я тоже немного покуривала, – признается Марыся. – Но в экстремальных и опасных ситуациях не хочу возвращаться к плохой привычке, – объясняет она матери.

Пошли только за сигаретами, но из магазина выходят нагруженные торчащими упаковками. Они нашли свои любимые ливийские деликатесы, которые до сих пор во время отпуска еще не имели случая попробовать.

– Знаешь, что такой тунисской хариссы[65] нигде – ни в Польше, ни в Саудовской Аравии – не достанешь? – говорит Дорота с полным сладостей ртом, потому что не смогла дождаться возвращения домой и начала есть, сразу же выйдя из магазина.

– Если уж вырвались, то, может, посмотрим на дом тетки Мириам? – несмело спрашивает Дорота. – Наш ли? Сама уже не знаю. Твой отец должен был его продать, но кто его знает. Взглянем только через ограду.

– Тебе хочется? У тебя какие-то хорошие воспоминания с ним связаны?

– Одно самое плохое, поэтому нужно пересилить себя, чтобы пойти туда, посмотреть, три раза сплюнуть и оставить кошмары прошлого в шкафу.

– Только не забудь потом закрыть его и выбросить ключ.

Дочка вздыхает, но идет за матерью. Может, она тоже избавится от досадных смутных воспоминаний? Ведь сейчас они вместе, и все плохое осталось позади. От войны они изолируются, она их не касается. Посидят неделю или две дома, а потом выедут, не оглядываясь. «А с глупыми романами нужно покончить», – решает Марыся. Через решетку высокой ограды они заглядывают в сад. Все выглядит точно так же, как и раньше, но двор ухожен и полон цветов. Фонтан в центре действует, его реставрировали, поэтому он ослепляет белизной свежей краски.

– Все же продал, – грустно констатирует Дорота. – Может, это и хорошо, не будет погублена такая красивая недвижимость.

В эту минуту металлическая калитка открывается и перед ними появляется не кто иной, как Ахмед Салими. У женщин перехватывает дыхание, потому что нет возможности сдать назад или сделать вид, что они его не знают. Они стоят буквально в двух шагах перед мужчиной из своих кошмаров.

– Ahlan wa sahlan! – Ливиец тоже захвачен врасплох, но выглядит обрадованным. – Что за встреча! – выкрикивает он. Лицо его светится радостью. Он широко разводит руки, желая обнять своих бывших жертв, застывших в неподвижности.

– Hi! – Марыся первой возвращается на землю и быстро отодвигается, а ее мать оказывается в руках бывшего мужа-садиста.

Ахмед выпускает из объятий по-прежнему каменную Дороту, становится напротив и сладко улыбается. «Он очень красиво постарел, – проносится в голове у Дороты. – Отпустил волосы, и над ушами они ложатся у него красивой волной. Лишь на висках немного поседели, но они не старят его, а только добавляют красоты. Лицо у него, как всегда, безупречно выбрито. Он одет в костюм, наверняка итальянский, жилет и белую рубашку. Туфли тоже как из журнала, кожаные и самого модного фасона. Должно быть, ему очень повезло, – делает вывод Дорота. – В конце концов, вор обобрал всю свою богатую семью».

– Что вы здесь делаете? – спрашивает он жену и дочку. – Кто-то нашел себе ливийского мужа?

– Только поэтому можно находиться в этой стране? – резко спрашивает Марыся, не скрывая отрицательного отношения к отцу.

– А ты, как всегда, строптивая и невоспитанная. Ничуть не изменилась. Тебя и так никто не захотел, разве что какой-нибудь сумасшедший, – смеется он, шутя.

– Мама, пойдем домой, – говорит Марыся по-польски. – Жаль времени.

– Проше, проше, даже научилась говорить, как майский жук.

– Мы приехали, чтобы навестить старые пенаты, – включается в разговор Дорота. – А ты? Тут живешь?

– Ни за какие сокровища! – Они идут втроем вдоль улицы. – Иногда только заглядываю. Но в нынешней ситуации собираюсь как можно скорее сесть в машину и смотаться из этого дерьма, – говорит он со злостью и неодобрением в голосе.

– Выезжаешь? Как? Когда? – спрашивает с надеждой в голосе женщина, и дочка смотрит на нее с изумлением.

– К Джербе, – говорит красавец, как будто это само собой разумеется. – Помнишь, когда-то мы туда вместе ездили.

Он приглушает голос и обнимает бывшую жену за талию.

– Думаешь, что удастся туда добраться? – Дорота изгибает тело и освобождается от объятий. – Сейчас везде посты полиции и военных.

– Места нужно знать. – Ахмед гордо поднимает голову и с улыбкой смотрит на бывшую супругу. – Достаточно съехать с дороги немножко в пустыню и сделать небольшую дыру, чтобы преодолеть заграждение. У меня есть необходимая информация, поэтому я не боюсь.

Он потирает руки от удовольствия.

– А вы что? Хотите здесь остаться?

– Хотим не хотим, мы застряли, – признается Дорота, а Марыся молчит, только смотрит исподлобья на родителей. – Нас так долго проверяли перед аэропортом, что улетел наш самолет.

– Если хотите, могу забрать вас с собой, – говорит после паузы Ахмед. – Я еду один, мне будет даже веселее.

– Что?! – не выдерживает Марыся. – Делай что хочешь, но я к нему в машину не сяду! – кричит она, тряся мать.

– Дашь нам время подумать? – Дорота берет за руку вспыльчивую дочь. – Когда едешь?

– Должен был сейчас, но могу отложить… – он смотрит на часы, – на два часа.

– Подъедь к нам, – просит Дорота, задерживаясь у семейного дома, который Ахмед продал за бесценок.

Марыся всовывает ключ в замок.

– Вы здесь живете?! – Мужчина не может скрыть изумления.

– Будь через два часа.

Оставив его без ответа, две взволнованные женщины входят внутрь.

– Ты что, ошалела, мама?! – Марыся тут же за оградой кричит на мать. – Хочешь ему довериться? Ему? Мало он тебя обижал? И меня тоже!

– Дитя мое, люди меняются, – говорит Дорота, пытаясь успокоить дочь. – Выглядит вполне прилично, уверенный в себе и достойный, – произносит она сдавленным голосом.

– Как только ты его видишь, у тебя сразу становится мокро в трусах! – выкрикивает Марыся, качая от удивления головой. Затем она изо всех сил хватается за волосы, как будто желая их вырвать. – Ты по-прежнему его любишь? Какая ты глупая и наивная!

– Веди себя повежливее, моя панночка. – Мать входит в дом, задерживается, становится лицом к лицу с Марысей, и кажется, что она хочет ее ударить. – Я только стараюсь вытащить нас отсюда, из этой чертовой черной дыры.

– Из черной жопы!

– Кто тебя научил таким словам по-польски? – в бешенстве говорит Дорота и проходит вперед.

– Моя прекрасная сестра Дарья. И хорошо, потому что сейчас я могу высказать свою досаду. Может, благодаря этому поймешь: ты в очередной раз намереваешься принять неверное решение.

– Я старше и более опытна, чем ты, и знаю, что делаю!

– Это главный и окончательный аргумент всех взрослых. Не будь жалкой, мама!

– Эх! Ты не знаешь жизни! Иногда нужно идти на компромисс, и только.

Дорота пренебрежительно машет рукой.

– Я не знаю жизни?! Хотела бы, но благодаря тому, что мой отец – паршивый арабский шовинист, я узнала жизнь слишком хорошо. И с наихудшей стороны.

– У тебя по-прежнему отец-араб, он еще жив и выглядит сильно изменившимся. Даже самый отчаянный преступник после перевоспитания становится ягненком.

– Мели, Емеля, настала твоя неделя! Мама, ты не разбираешься в людях! Вообще!

– А как ты собираешься сбежать отсюда? А?

– Позвоню Рашиду. Он отвезет нас, я ему полностью доверяю.

– А у тебя, как только ты видишь Рашида, мокро в трусах! Ха! – Мать тоже шутит над дочерью, потому что ее грубые слова в этом случае идеально подходят.

– Я с ума сойду! – восклицает Марыся, и обе, упав на большое супружеское ложе в апартаментах на первом этаже, смеются до слез.

– Ну, мы договорились. Две идиотки!

Марыся старается дозвониться, но через минуту отводит телефон от уха и смотрит на экран.

– Какая-то баба говорит мне, что он недоступен. – Она снова пробует дозвониться и слушает информацию, которую сообщают по-арабски. – Сейчас говорит, что он вне зоны досягаемости.

– Значит, отключили мобильную связь. – Дорота садится, сжимает губы и тяжело вздыхает. – Я еду с ним и надеюсь, что ты тоже. Вряд ли он побьет, убьет или изнасилует нас двоих…

– Я не знаю… Я ненавижу и боюсь его, – признается Марыся, прижимаясь к матери. – Вся моя жизнь могла сложиться совершенно иначе. Если бы не он, не было бы скитаний и ада в Йемене и тысячи других ужасных вещей.

– До сих пор ты ничего об этом не говорила. Надеюсь, что когда-нибудь вернемся к этому.

– Только если этот тип куда-нибудь нас не вывезет и не укокошит тупым ножом.

– Это высказывание – тоже школа Дарьи? – Лицо матери кривится в недовольной гримасе. – Я с ней поговорю, когда вернусь.

– Я не доверяю ему, – продолжает Марыся, возвращаясь к своим опасениям. – Не дала бы за его элегантность и улыбку и пяти грошей.

– О’кей, я тоже не доверяю. Поэтому упакуем все в маленький удобный чемоданчик и твой рюкзак. Пару самых нужных вещей. Остальное нам или вышлют, или черт с ними.

– Ну, не знаю… – Марыся постепенно смягчается, потому что не видит другого выхода. Однако ей не хочется расставаться с матерью, которая так же упряма, как и она, и уже приняла решение.

– Поспешим, нужно еще принять душ, что-то перекусить, выкурить сигарету, купить две бутылки воды… У нас мало времени.

Обе женщины, как по команде, идут готовиться к отъезду.

– Привет! – Ахмед в назначенное время подъезжает к дому на большой черной «Тойоте-Камри». – Все удобно поместимся. Бросайте сумки в багажник. Что так мало? В отпуск приехали с сумочкой через плечо?

Он мило улыбается. Но Марыся видит какой-то странный блеск в его глазах. «Это обман, – распознает она, и ее бросает в пот. – Он хитрит, что-то планирует», – думает она в панике, отыскивая какую-то гарантию безопасности.

– Вуаля. – Мужчина галантно открывает дверь и усаживает бывшую жену на сиденье рядом с водительским.

– Я перезвоню Муаиду, – блефует взволнованная Марыся. – Расскажу ему, что мы едем с тобой.

– Этому наркоману? – Отец иронично смеется. – Думаешь, что он поймет, о чем речь?

– Уже много лет он не употребляет, – возражает Дорота.

– Мириам, не темни! – Отец нетерпеливо смотрит на часы. – Ведь нет никакой телефонной связи, тем более мобильной. Отключили, и ты прекрасно об этом знаешь. Можешь только голубя послать. Садись.

– Мы оставили письмо, – холодно сообщает Ахмеду Дорота. – Ну, Марыся, что с тобой, девочка моя? – подгоняет она дочь, хоть сама не уверена в верности принятого решения.

– Рашид! – радостно восклицает Марыся, видя приближающегося мужчину: появляется решение проблемы.

– Он поедет с нами до самой границы, – говорит она быстро, как заведенная. – При случае покажешь ему дорогу, может, позже другие ей воспользуются.

Она направляется к парню и машет над головой руками.

– Как приятно тебя видеть! – кричит она. – Где твоя машина?

Краем глаза Марыся замечает бешенство на лице отца, который хлопает дверью со стороны сидящей матери, обходит машину, садится на водительское место и молниеносно отъезжает.

– Мама-а-а-а! – Марыся не знает, что ей делать. Она бросается бегом за «тойотой» отца, но, видя безнадежность ситуации, поворачивается к Рашиду: – Куда ты поставил машину, парень, куда?!

– За углом, у главной дороги, – удивившись, отвечает он и показывает на дорогу пальцем. – Что происходит?

– Мать похитили! Лети за машиной, мы должны его сцапать!

– Но кто? Наемники, убийцы, кто?

– Мой чертов папашка! – выкрикивает она в бешенстве и с безумием в глазах мчится в указанном Рашидом направлении.

– Что ты вытворяешь, Ахмед?! – Дорота не догадывается, что происходит, но сердце подскакивает у нее к горлу. – Где Марыся? Подождем Марысю! – выкрикивает она, оборачивается и видит дочь, бегущую по улице и машущую руками.

– Чертова строптивая соплячка! – Мужчина нервно покусывает верхнюю губу. – Нужно было с ней смолоду иначе поступать. Сейчас выросла чересчур упрямая и мерзкая бабища.

– Что ты такое говоришь! Боже, она, однако, лучше знает тебя. – Женщина в панике задыхается, и у нее перед глазами мелькают разноцветные круги. – Какая же я глупая идиотка!

Она тянется рукой к двери, чтобы открыть ее на ходу. Но на секунду раньше до ее ушей доносится звук автоматически закрывающегося замка.

– Сиди там, где сидишь, и не дури! А глупая ты всегда была, Блонди. – Ахмед противно смеется.

– Да, а все потому, что снова тебе поверила, хотя прожила с тобой столько времени и знаю тебя как облупленного!

Дорота в приступе отчаяния бросается на мужчину и, приподнявшись со своего сиденья, колотит его по голове кулаками.

– Ты подлец! Однажды ты лишил меня детей! Сейчас тебе это не удастся! Я не позволю, чтобы ты снова разлучил нас с дочерью!

– Порешь чушь, женщина! – Ахмед отмахивается от нее, как от назойливой мухи, но удары становятся все более чувствительными.

Мужчина резко тормозит. Дорота ударяется в переднее стекло машины и сползает на коробку скоростей.

– Аллах меня услышал, и ты наконец-то попала в мои руки, – цедит он сквозь стиснутые зубы. – Смогу смыть позор, которым ты меня покрыла, шармута! – Ливиец тянется к бардачку в дверях водителя и молниеносно вытягивает мешочек с маленькой бутылочкой и носовым платком. Потом усаживает бывшую жену на сиденье, прислоняет ее разбитую голову к боковому стеклу и прижимает снотворное к ее носу. После, спокойный и довольный, глубоко вздыхает, набрасывает на спящую женщину плед и снова трогается с места.

– Добрых снов, Блонди, – насмешливо улыбнувшись, произносит он себе под нос.

Марыся и Рашид въезжают на ближайшую площадь, которую нужно проехать, если хочешь добраться до автострады, ведущей в Тунис. В отдалении они видят большую черную «тойоту» Ахмеда. Девушка сидит как на иголках, но не смеет подгонять парня. Тот давит на газ до предела, мотор ревет, но машина едва движется.

– Где ты взял такой хлам?! – не выдерживает Марыся. – Она же вообще не едет! Wallahi!

– Откуда же я знал, что буду участвовать в преследовании? Эту колымагу мы держим для клиентов.

– Видишь его, видишь?! – Почти приклеившись носом к стеклу, Марыся старается высмотреть автомобиль отца. – Исчез… Если едешь на такой развалюхе, нет никаких шансов… – Она закрывает глаза и тихо всхлипывает.

– Извини, Мириам. Не знаю, что можно сделать. – Рашид сжимает губы и чешет затылок. – Даже позвонить нельзя.

– Мамуля, моя мамуля! – Марыся начинает рыдать, заливаясь слезами. – Я хочу к маме-е-е-е…

Слезы потоком бегут по щекам молодой женщины.

– А-а-а! – Она хватает растопыренными пальцами свои длинные вьющиеся волосы и тянет без памяти, бьется при этом головой о панель перед сиденьем пассажира. – Мам-а-а-а-а…

Дорота медленно поднимает веки и чувствует, как страшно жжет в глазах. Во рту и носу ощущается сухость, а еще какой-то странный привкус и запах. Она осторожно отклоняет край пледа, накрывающего ее с головой. Женщина сидит в кресле пассажира и благодарит Бога, что на этот раз ее не вбросили в багажник. Уже сереет, через несколько минут станет темно. Она узнает безлюдную дорогу в Тунис. Прищуривает глаза, чтобы рассмотреть арабский указатель. «Зуара – десять километров». В эту минуту Ахмед резко поворачивает влево, пересекает две полосы почти пустой автострады и съезжает на каменистую дорогу.

«Я очнулась в последний момент, – решила слабая еще Дорота. – Интересно, какой конец мне уготован. Только бы долго не мучиться», – думает она и закрывает глаза. Из-под век тонкими струйками начинают течь теплые слезы. Она чувствует успокоение. Ей уже не хочется бороться, она слишком измучена.

– Что ж, моя маленькая Блонди, ты неплохо сохранилась, – говорит Ахмед спутнице, не догадываясь, что та уже не спит и в сознании. – Для своего возраста ты еще ого-го. – Он беспардонно дотрагивается до ее бедра, а Дорота задерживает дыхание.

– Прежде чем с тобой покончить, надо… а то, пожалуй, не прощу себе. – И он сладострастно смеется.

Через минуту машина останавливается под развесистой пальмой, окруженной низкорослыми, может, с метр высотой, кустами. Тут же рядом виден маленький квадратный сарайчик из пустотелого кирпича.

– И местечко есть. – Мужчина открывает дверь, выходит и потягивается. Потом идет за пальму и долго мочится.

Внутрь машины врывается резкий пустынный воздух, овевает лицо похищенной женщины и гладит ей волосы. Дорота чувствует, как к ней возвращается жизнь. Она глубоко вздыхает. Осторожно убеждается, что ее руки и ноги не связаны: скорее всего у ее палача не было на это времени. Кроме отступающей одури от снотворного и боли в виске, ее ничто не беспокоит. Так, по крайней мере, кажется. Ахмед резко открывает дверь со стороны пассажира, и ничего не подозревающая Дорота вываливается из машины, как мешок картошки. Она лежит на боку на мелких камешках, которые ранят ей руки и щеку. Ее мышцы после наркотического средства настолько вялые, что ей даже трудно двинуть рукой.

– Соберись, шармута! – кричит Ахмед, наклонившись к ней. – Тебя ждет еще одно удовольствие в жизни.

Он хватает ее за воротник рубашки и тянет, как щенка, к смердящему сараю.

Домик маленький, грязный, неоштукатуренный, снаружи его украшают многочисленные граффити. В нем один проем, в который никогда не вставлялось окно. Вход – большая дыра без двери. Внутри почти совсем темно. Мужчина бросает свою жертву в центр и недовольно оглядывается вокруг.

– Нужно быстро закончить развлечение. И где-нибудь ее здесь придушить.

Он презрительно кривит губы и цокает языком о нёбо. Медленно расстегивает пояс на брюках, пуговицу и молнию.

Дорота лежит на земле и в панике осматривается по сторонам. Она видит кострище с остатками еды, ржавые банки из-под тунца и человеческие экскременты. Под одной из стен лежит свернутая циновка, заплесневелая и дырявая.

Женщина старается подняться, опирается руками о землю и, двигая пальцами, чувствует возвращающуюся силу в мышцах. Она на ощупь находит приличных размеров камень с острыми как нож краями. «Это не песчаник, – радуется она в душе, – и идеально помещается у меня в руке». Мужчина с опущенными до половины бедра брюками наклоняется над ней и притягивает к себе. Дорота чувствует, как сильно он возбужден, и ей кажется, что ее вот-вот вырвет. Но вместо этого она старается устойчивее держаться на ногах и закусывает губы.

– Ах ты, потаскуха! Однако хочется тебе еще развлечься с законным мужем! – довольно восклицает Ахмед. – Тот блондин наверняка так хорошо не драл тебя, как я.

Уверенный в себе и в том, что ему все позволено, он набрасывается на женщину, рвет на ней одежду.

Этого Дорота больше не может перенести. Она корчится и выскальзывает из потных лап насильника. Падает на колени, но удерживает равновесие, упираясь ладонями в землю. Молниеносно поворачивается к палачу и размахивается. Приличных размеров камень попадает в срамное место бывшего мужа. Он издает рык, который переходит в завывание. Сгибается пополам, а потом, словно в замедленной съемке, становится на колени и падает на бок, по-прежнему согнувшись и не убирая рук с кровоточащей раны. Женщина сразу же поправляет на себе одежду и склоняется над человеком, который был причиной всех ее несчастий и мучений.

«С этим необходимо покончить, – решает она. – Раз и навсегда, нечего раздумывать, иначе он придет в себя и мои дети больше не увидят меня живой».

Она сжимает в ладони твердый камень. Делает глубокий вдох.

– Прощай! Ты больше никогда не причинишь зла ни мне, ни моей дочери – никому другому. Добрых снов.

Ахмед с изумлением смотрит на бывшую жену. Медленно выравнивает дыхание и собирается с силами. Но в этот момент на него обрушивается первый удар, а за ним второй, третий… Мужчина беспомощно валится на грязный песок и разбросанный пепел кострища.

– Здесь твое место! – Дорота с ненавистью и отвращением наклоняется над искалеченным телом. – Исчезни навеки.

Говоря это, она наносит еще один удар.

Женщина бросает камень в угол душного сарая и выходит наружу. Ее окружает темная ливийская ночь. Снаружи – кристально чистый воздух, вокруг поют цикады и жужжат майские жуки, живущие рядом с пальмой и кустами. Небо над головой усыпано миллиардами звезд и находится на расстоянии вытянутой руки. В отдалении видна автострада. «Как-нибудь доберусь», – решает Дорота.

Она подходит к машине, открывает багажник, вынимает из него две бутылки воды и старается смыть липкую, свернувшуюся уже кровь. Женщина смотрит на себя в зеркальце. Ее лицо опухло от эфира и разбито в нескольких местах. Она вынимает из сумочки тональный крем и скрывает синяки и царапины. Затем она переодевается в свежую одежду, садится на место водителя, делает большой глоток воды и закуривает сигарету. «До Триполи я не доеду, нет шансов», – трезво размышляет Дорота и пытается спланировать свои дальнейшие действия. «Учитывая многочисленные посты полиции и военных и то, что я не настолько хорошо вожу машину, чтобы после таких экстремальных переживаний преодолеть триста километров, вряд ли я смогу самостоятельно вернуться в столицу. Черт, у меня также нет ни ливийских, ни международных водительских прав, – вспоминает она. – А без них вообще крышка. Может, как-то доберусь до Зуары и там найду водителя, который привезет меня в Триполи… В конце концов, у меня есть деньги, могу даже подарить кому-нибудь эту большую эксклюзивную машину. Это, пожалуй, наилучшее решение, – приходит она к выводу. – И, по всей вероятности, единственное в этой ситуации». Она вздыхает с облегчением, оценивая свой план как вполне хороший.

Дорота заводит мотор «тойоты», включает фары и медленно едет по короткой дороге. Через пятнадцать минут лавирования между торчащими скалами и густыми сухими зарослями, небольшими песчаными холмами и глубокими впадинами она доезжает до автострады, на которой движение усиливается. Она должна сейчас повернуть влево, перед этим пересечь три полосы, ведущие в Триполи, а потом выскочить на дорогу, которая ведет в Зуару и Тунис. После достаточно долгого ожидания, которое она использует, чтобы перевести дух после убийственной езды, ей удается включиться в движение. Чем ближе к границе, тем машин все меньше. «Куда же они подевались? – размышляет Дорота. – Может, знают какую-нибудь дорогу напрямик, может, стараются объехать пост?»

В этот момент перед ней вырастает большой контрольный пост, больше оснащенный оружием и транспортом, чем находящиеся в Триполи. Приблизившись, она видит мужчин в военной форме. «И что мне сейчас делать? – думает она в панике, а сердце едва не выскакивает из груди. – Не моя машина, у меня нет прав вождения, и в придачу еду ночью одна через безлюдное место». Она смотрит на свои руки, не отмытые до конца от крови, с ободранными запястьями. «Деньги! Я должна их подкупить! Ведь это Ливия! Только рыбы не берут. Здесь коррупция процветает. Бакшиш – это обычное дело, особенно в государственных учреждениях». Она глубоко вдохнула, чтобы успокоиться. «Все будет хорошо, все будет хорошо. Думай позитивно! – приказывает она себе. – Улыбайся!»

– Salam alejkum! – традиционно здоровается она по-арабски с наклонившимся к открытому окну машины чернокожим военным.

– Salam, – отвечает тот грубовато. – Куда это вы ночью едете?

– Хочу встретиться с дочерью, которая уже на Джербе, – врет Дорота и не краснеет. – Я иностранка, adżnabija, и провожу в Ливии отпуск. Но он уже закончился.

Она улыбается одной из своих самых очаровательных улыбок и смотрит на мужчину маслеными глазами.

– Хорошо, хорошо. – Парень немного смягчается и начинает глупо переминаться с ноги на ногу. – Документы на машину, водительские права и паспорт. Съезжайте на обочину, это может подождать.

Солдат преодолел первое очарование и ворчит в обычной военной манере.

«Это не ливиец, – думает Дорота. – Вообще черный, так-сяк говорит по-английски, по-арабски же вообще не говорит. Вот беда, это, пожалуй, один из наемников, о которых столько сейчас болтают. Или из тех, кто старается выслужиться и хлопочет о ничтожной должности, ясно как день. Кроме того, получает за это много денег. Я погибла, – думает она, от ужаса едва дыша. – Он не возьмет деньги, об этом не может быть и речи». Но все же вкладывает двести долларов в документы. В конце концов, ей нечего терять. Женщина дрожит всем телом. «Сейчас не хватает только, чтобы он засадил меня в ближайшую тюрьму, например, за убийство…» На лице женщины появляется кривая усмешка. Она неуверенно осматривается по сторонам и, тяжело вздохнув, докладывает третью сотню.

– Вот нашла документик, знаете ли, у меня страшный бардак, как у всех женщин.

Дорота действует медленно, рассчитывает на «зеленые».

– Что это? – Возмущенный солдат держит двумя пальцами американскую валюту, тычет ее в открытое окно машины и машет ею у женщины перед носом. – Стараетесь меня подкупить? Что у тебя на совести, красотка?

– Ну что вы! – Дорота делает вид, что растеряна и смущена. – Я забыла об этих деньгах, полностью вылетело у меня из головы. Мой муж всегда делает мне такие сюрпризики… презентики. – Она выразительно смотрит на парня, показывая ему глазами: «Бери презентик, придурок!»

– Немедленно документы на автомобиль и водительские права, иначе увезем тебя на полицейский пост! – Уже сильно разнервничавшийся службист кричит и открывает дверь автомобиля со стороны водителя. – Подкуп и коррупция сожрут эту страну! Но я в армии Каддафи, а мы неподкупны!

Несколько других солдат отворачиваются, но при этом прислушиваются. Потом идут в их сторону.

– Давай, двигайся! – Солдат направляет на женщину автомат Калашникова, висевший до сих пор через плечо.

Дорота тянется за бутылкой, лежащей на пассажирском сиденье, и пьет воду небольшими глотками. Она понятия не имеет, с чего начать. «План был дерьмовый, – думает она. – Я сварилась, сварилась всмятку». В ту же минуту раздается первая очередь из автомата, а через секунду – следующая. Все на посту заинтересовались красивой блондинкой, и никто не заметил, как на дороге появился пикап с повстанцами. Они стреляют как попало, потому что никогда этому не учились и не упражнялись. Единственное их желание – получить контроль над своей страной. Дорота, осознав, что у нее есть шанс сбежать, выскакивает из машины, вырывает из руки одуревшего наемника свой паспорт и бросается бегом на другую сторону автострады, полностью пустой. Ее цель – добежать до обочины. Там ее скроет мрак и поглотит пустыня. Ничего больше женщина сейчас не хочет.

– Adżnabija! – слышит она голос ранее проверяющего ее наемника. – От меня не убежишь!

Дорота на секунду поворачивается и видит, что мужчина прицеливается. «Как бы его тоже не подстрелили!» – проносится у нее в голове. В эту минуту она чувствует резкую боль в икре и падает на камни и песок по другую сторону проезжей части. Из последних сил, выпуская из легких свистящий воздух, ковыляет дальше. Через минуту ее уже скрыла ночь. Она садится, подтягивая ногу с сильно кровоточащей раной, и пытается рассмотреть, что происходит на посту. Среди солдат поднялась паника, а повстанцы собирают щедрый урожай. Через минуту они отъезжают и все стихает. Дорота стягивает с себя рубашку и остается в футболке с короткими рукавами. Она рвет фланель на полосы и крепко забинтовывает огнестрельную рану. «Видимо, мне предназначено что-то другое! – Со вздохом облегчения женщина старается встать. – Не попаду в ливийскую тюрьму. По крайней мере сегодня. Нужно идти, исчезнуть с глаз», – решает она. В отдалении, в глубине пустыни, распространяющейся на юг страны, мигает какой-то свет. «А может, это усадьба добрых людей, которые мне помогут?» – подзадоривает она сама себя и медленно ковыляет вперед. На рассвете она добирается до односторонней дороги, которая ведет к вырисовывающимся на горизонте горам.

– Эй, красавица, что ты здесь делаешь? Ты кто? – Доносится до нее русская речь. Дорота даже не обратила внимания на остановившуюся машину. «Может, это мираж?» – Она еще в состоянии думать, хотя у нее шумит в голове.

– Я полька, – шепчет она, опираясь обеими руками о горячий капот машины.

– Я знаю чуть-чуть по-польски. У меня были друзья-приятели. Ну давай, садись. Ты ранена? – Пышнотелая женщина склоняется над ее ногой. – Плохо, значит, недобже. Хочешь со мной поехать? – спрашивает она доброжелательно. – Я медсестра из Центральной больницы в Налуте. Зина меня зовут, а тебя?

– Дорота, – из последних сил отвечает она на заданный вопрос и падает без сознания на сиденье автомобиля.

Поиски

Рашид решает не отступать и ехать дальше вперед. У него есть план, и он будет его придерживаться. Действовать трудно из-за полного отсутствия связи, но нельзя смиряться.

– Куда ты едешь? – Марыся с опухшим от слез лицом поднимает взгляд на дорогу. – Ведь его уже давно не видно. Мы потеряли мерзавца, ладно.

Она громко сморкается и бросает салфетку на горку уже ранее использованных.

– Скрылся. Ливия – это большая страна, ищи ветра в поле.

– Но нужно искать, иначе шансы найти сводятся к нулю. Правда?

– Что ты хочешь делать? Через день или два доехать до границы с Тунисом? Он наверняка убьет мою мать раньше или поедет в пустыню и продаст ее на каком-нибудь базаре с верблюдами. Красивая стройная блондинка пойдет за неплохие деньги и будет наложницей какого-нибудь африканского князька или окажется в борделе в Чаде, Сомали или Эритрее.

– Wallahi, какие у тебя черные мысли! Так нельзя.

– Значит?..

– Значит, план такой. Едем в Эз-Завию к Аббасу и берем самый лучший автомобиль, такой, как в салоне. Я слышал, как он когда-то рассказывал, что его брат работает в полиции. Не знаю, дорожная или следственная, но наверняка у него есть там приятели. Узнаем, не видели ли на каком-нибудь посту ливийца с белой женщиной. Такие вещи замечают. Кроме того, ведь твоя мама будет сопротивляться, кричать, попытается выйти из машины. Или нет? – Он ободряюще похлопывает Марысю по сгорбленной спине.

– Этот план может оказаться вполне эффективным, – соглашается она и вздыхает с облегчением. – Если поспешим, то есть какой-нибудь шанс. Один на миллион, но есть.

Взволнованный рассказом молодых, Аббас пробует дозвониться по стационарному телефону, но аппарат молчит. Он не сдается и приставляет к уху мобильный.

– Есть, подключили! – выкрикивает он, счастливый, как ребенок. – Эти мерзавцы играют с нами в кошки-мышки. То есть связь, то нет, то опять есть…

После всех традиционных приветствий братья наконец переходят к конкретике. Аббас включает громкую связь.

– Ты не мог бы узнать, появлялся ли сегодня на каком-нибудь посту на трассе у границы с Тунисом парень на черной «Тойоте-Камри» с белокожей блондинкой? Этот подонок выкрал женщину из нашей семьи.

– Ничего себе преступник! – Тронутый рассказом, собеседник от возмущения повышает голос. – Но знаешь, выяснять придется долго. Мы работаем посменно. Может, только завтра смогу тебе передать какую-нибудь информацию. Но тогда будет уже поздно! – Он сам отдает себе отчет, что пользы от такой помощи мало.

– А не удастся ли его задержать? Может, какая-то публикация или что-то в этом роде? Ведь достаточно спросить у этой женщины, по собственной воле она с ним едет или нет.

– Необходима фотография этой красотки, – поразмыслив, говорит полицейский, – только сейчас, когда нет Интернета, у нас связаны руки.

– Фотку могу привезти лично… – включается в разговор Марыся.

– Но как мы ее разошлем? – вопрошает служащий. – По факсу не удастся, тоже не действует. А пока получу согласие на телекс, пройдет неделя. Знаете, сейчас достаточно горячее время, поэтому…

– Да, да, – соглашается Аббас, признавая, что брат прав. – Так что ты предлагаешь?

– Единственное, что могу сделать на данный момент, – это позвонить. У нас есть специальная телефонная линия, соединяющая все посты, поэтому сделать звонок не составит труда. Нужно как можно быстрее их предупредить, иначе птичка улетит.

– Хорошо, – говорит Марыся, немного успокоившись. – А как мы можем помочь?

– Сидеть дома и ждать. Позвоните мне через пару часов, может, около семи вечера. А если снова отключат телефон, то приезжайте на пост завтра в полдень. У меня уже наверняка будут для вас какие-то конкретные сведения, а до этого буду держать руку на пульсе.

– Я не хочу сидеть без дела, я хочу действовать! – Молодая женщина снова начинает плакать.

– Хорошо, хорошо. Я тебя полностью понимаю. – Голос собеседника звучит успокаивающе. – В таком случае привези эту фотографию, о’кей? Попробую ее как-нибудь переслать без согласования с начальством, хотя, конечно, мне за это могут накостылять.

– Спасибо вам огромное, – сдавленно произносит Марыся.

– Ваше счастье, что вы меня сегодня застали, потому что завтра в полдень я собираюсь сматываться. Последняя смена – и пока, – шепчет мужчина в трубку.

– Но куда? – спрашивает, заинтересовавшись, Аббас.

– Ты знаешь, парень, что наше племя присоединилось к повстанцам? В Бенгази все бурлит. На этот раз победим, а я не буду больше заниматься вылавливанием моих братьев, которые борются за хорошее дело. Нет!

– Ты что, ошалел? – У Аббаса от волнения краснеет лицо. – Это нонсенс, глупость! Ничего из этого не выйдет, только люди погибнут.

– В каждой семье должен быть пацифист, но я к таким не отношусь, братишка. Знаю, что ты просто обо мне беспокоишься.

– Ну конечно!

– И о своей семье… Ты хотел бы, чтобы все себе потихоньку жили по-старому. Но так не получится!

– Wallahi, обдумай это еще раз! Переспи с этой мыслью.

– Звоните, если удастся, или приезжайте. Нужно верить, что insz Allah все будет хорошо. Сделаю все, что смогу.

Неизвестно почему, но всю вторую половину дня и вечером мобильная связь работала безупречно. Марыся воспользовалась случаем и позвонила брату Аббаса, Рахману, наверное, раз пять. Последний звонок она сделала в восемь вечера, когда полицейский увольнялся с должности. Но он, к сожалению, сказал, что ему по-прежнему ничего не удалось добиться. Девушка до поздней ночи многократно набирала номер матери, однако, несмотря на верное подключение, никто не брал трубку.

У Муаида, когда он узнает, что случилось, вначале бледнеет лицо. Потом он приходит в такую ярость, что разбивает полсервиза в кухне. Он бросает красивыми фарфоровыми чашками и стаканами с посеребренным ободком о стену и кричит как полоумный. Успокаивается он во время уборки.

На следующий день после того, как выкрали мать, Марыся встает вместе с двоюродным братом в шесть утра. Она решает помочь ему в переполненной больнице, чтобы чем-нибудь заняться и не думать о случившейся трагедии. Снова то же самое: как только на горизонте появляется ее отец, жди несчастья. Марыся отдает себе отчет, что если тот планировал что-то сделать с матерью, то это уже случилось. Молчание телефона ее добивает, и в девять она вновь решает позвонить Рахману. С первого же раза получает информацию, что он вне досягаемости, потом – что абонент недоступен, и, наконец, – что такого абонента нет.

– Опять то же самое! Черт бы вас побрал! Мой мобильный с ума сходит, вместо того чтобы кратко сказать: ты отключена, как и пять миллионов твоих земляков, – жалуется она милой сирийской женщине-доктору, которой помогает в родильном отделении.

– Чтобы заблокировать нашу связь, применили какую-то программу. Не хотят, чтобы в трубке было глухо, потому что это нарушение гражданских прав. Лжет телефон? Лжет. Есть подключение? Есть. Значит, у всех ливийцев в одну минуту испортились аппараты или они не умеют ими пользоваться. Это такое замыливание глаз международного общественного мнения, какое происходило более шестидесяти лет.

– Что ты говоришь? Значит, это такие ловкачи?! И вдобавок делают все почти легально.

– Ага. – Доктор мило смеется и гладит бледную помощницу по голове. – Нет звонков. Chalas! – Она забавно подняла вверх брови. – Все будет хорошо, – утешает она Марысю. Муаид немного посвятил ее в ситуацию, но, очевидно, рассказал только часть правды. В семейные разборки он чужих принципиально не вмешивает.

– Вчера на случай отсутствия связи предварительно договорилась с Рашидом в одиннадцать тридцать в Эз-Завии.

Марыся с трудом находит двоюродного брата на дежурстве.

– Я не до конца обдумала дело: как мне туда добраться? Я же не сяду в такси, ведь в этой буре неизвестно на кого попадешь.

– Я не могу вырваться, чтобы тебя завезти, – говорит Муаид, – но я дам тебе машину «скорой помощи».

– Как это? Лишишь больницу машины? Не понимаю.

– Нет телефонов, значит, никто не вызывает. Машины стоят, а водители меняют пеленки детям в педиатрии.

– Ну да, так и есть. – Марыся согласно кивает в ответ. – Что-то тяжело мне сегодня думается.

– Еще один плюс езды на машине «скорой помощи» – тебя не проверяют на постах и можешь ехать, сколько есть сил в моторе.

Мужчина смеется, обнимая родственницу за талию.

– У тебя еще много времени, поэтому прошу, помоги мне здесь немного. Я стараюсь напихать как можно больше раненых в зал, чтобы не лежали в коридорах. А тех, кого можно, побыстрее выписать. Если бы сейчас у нас в больнице появилась служба безопасности, то у меня забрали бы почти всех пациентов.

– А как тот парень, которого мы взяли в Таджуре?

– Плохо, до сих пор не пришел в себя, а что еще хуже, раздражающе действует на Самиру. Когда она слышит его стон, то просто подскакивает в кровати.

– Каждый бы дрожал, видя человеческие мучения.

После очередных двух часов в больнице Марыся от усталости падает с ног.

– Даже не думала, что это такая тяжелая работа, – жалуется она доктору, которому ассистирует при перевязках. – Профессия врача всегда казалась мне благородной и прекрасной, но ассоциировалась, главным образом, с другой картинкой: белые халаты, красивый кабинет с сертификатами на стенах и больничные романы…

– Насмотрелась сериалов, моя дорогая, – делает вывод доктор. – «Дежурная больница» или «Врачи»?

– Пожалуй, оба. Сейчас я знаю, что это непосильный, до изнеможения, труд.

– Но какое удовлетворение!

– Гарантированное! – хохочут они, и даже пациент, несмотря на боль, криво улыбается.

– Домой идешь, юноша, – говорит медик, склоняясь над пациентом. – Мириам, ты свободна. Тебе, помнится, нужно куда-то ехать.

Как и предвидел Муаид, машина «скорой помощи» мчит по автостраде без остановки. Автомобили дают дорогу, а на постах полицейские машут им руками. Шестидесятикилометровая дорога занимает всего двадцать минут.

– Ну что? Может, он вам звонил? – Марыся с порога без всякого вступления забрасывает Хадиджу вопросами.

– К сожалению, нет возможности. Но сегодня Рашид взял самый хороший автомобиль, какой у нас был в гараже, так что вы быстро и комфортно доедете куда надо.

– Замечательно. – Марыся опускает голову. Слезы собираются в уголках ее глаз, чтобы через минуту тихонько политься ручьем по щекам.

– Ja habibti?[66] – шепчет тетя, прижимая Марысю к груди, как мать. – Sza Allah все будет хорошо. Твоя мать только на вид нежная и хрупкая, но на самом деле она сильная и ловкая женщина. Когда-то ей довелось пройти через настоящий ад. Поверь, она сумеет справиться.

– Да, я знаю, но как мы ее найдем? – Марыся начинает всхлипывать. – Только мы отыскали друг друга на конце света, а сейчас снова то же самое. А говорят, что два раза в одну и ту же реку нельзя войти.

– Это вам было предназначено. Каждая возвратится на свое место, и вы обязательно отыщете друг друга. Может, их кто-то заметил, может, она уже ждет тебя на каком-нибудь посту… – Голос Хадиджи полон надежды. – Пойдем, подождем на солнышке, – тянет она племянницу на террасу в надежде, что прекрасная погода улучшит ее настроение.

– Готова? – Рашид выбегает из дома в мундире ливийской армии, а Марыся, несмотря на свое удрученное состояние, изумленно открывает рот. «Он в этой форме прекрасно выглядит, – проносится у нее в голове. – И подстригся. Что за жертва с его стороны!»

– Не знаю, хорошо ли ты, сынок, сделал, что пришил другие погоны, – беспокоится его мать. – А вдруг прикажут предъявить военный билет, что ты будешь делать?

– Я как-нибудь выкручусь. – Излучая энергию и уверенность в себе, чрезвычайно красивый молодой человек взрывается искренним смехом. – Мириам, не хнычь! Ты сейчас двоюродная сестра офицера высокого ранга! Немного веры в себя! Едем!

Дорожный пост в Эз-Завии выглядит очень прилично и вполне неплохо оборудован. Там постоянно находятся не только полицейские, но и военные.

– До конца моей вчерашней службы ничего по всей трассе не случалось. Никто не заметил блондинки с арабским мужчиной. Мерзавец, по всей вероятности, знает объезды и деревенские дороги, поэтому проследовал незаметно. Но когда стемнело, на посту в Зуаре дошло до стрельбы… – Рахман повышает голос.

– Да? – У Марыси от волнения перехватывает дыхание.

– Повстанцы атаковали пункт военного контроля. Подъехали на одном пикапе и застрелили этих наемников. – При этих словах он с неодобрением указывает подбородком на непрошеных гостей. – Несмотря на то что они прекрасно вышколены, их перебили, как уток, – хохочет он. – Из двадцати осталось двое раненых. Все люди, которых досматривали в это время, разумеется, бежали, а на обочине остался только один автомобиль. Черная «Тойота-Камри», – заканчивает он довольно.

– О боже! – У Марыси темнеет в глазах, и она медленно сползает по стене.

– Эй, никаких обмороков! – Рахман подхватывает молодую женщину в последнюю секунду, а испуганный Рашид пододвигает ей стул.

– Убита? – едва слышно шепчет Марыся.

– Нет! Автомобиль пустой, только в багажнике две дорожные сумки и одна обычная – на сиденье пассажира. Военный, который разговаривал с водителем этого автомобиля, каким-то чудом пережил побоище. Он утверждает, что это была белая женщина.

– Одна?

– Да. Она вроде бы должна была твоего папашку куда-то по дороге выбросить, но о нем я никому уже не упоминал.

– Мама в Зуаре? – У Марыси болезненно сжимается сердце.

– И здесь проблема. Вчера во время всей этой сутолоки и стрельбы она удрала, только никто не знает, в каком направлении. Солдат утверждает, что хотел ее арестовать, и очень недоволен, что подозреваемая убежала.

– Едем туда! – Марыся неуверенно встает, тут же хватается за стены и, как слепая, направляется к выходу.

Почти триста километров они преодолевают в гробовом молчании. Марыся уже не плачет и не вертится, глядя по сторонам. Вперив взгляд вперед, она молча наблюдает, как мчащаяся машина глотает километры. Останавливают их только на двух постах, находящихся в безлюдных стратегических местах. Но, видя мундир с большими знаками отличия, отдают честь и разрешают ехать дальше.

– Это вещи моей матери, – подтверждает она в Зуаре, заглядывая в багажник брошенного автомобиля. – А это – мои. Мы должны были ехать вместе, но… в последнюю минуту я передумала. Договорились встретиться на Джербе.

– Она тоже так говорила, – поддакивает солдат с рукой на перевязи. – Мы нашли документы, свидетельствующие, что автомобиль ей не принадлежит.

– Одолжила у знакомого, – врет Марыся, даже глазом не моргнув. – Или это преступление?

– В таком случае все равно должен быть какой-нибудь документ. – Видно, что иностранец не знает местных законов и начинает колебаться.

– У нас, в Ливии, документ не нужен.

– Разве у вас. – Солдат говорит, не скрывая сарказма и делая ударение на отдельных словах. – Может, и водительские права тоже не нужно иметь?

– Забыла, оставила в моей сумке, – говорит Марыся, мгновенно придумав ответ. – Или за это арестовывают? Штраф? Или, возможно, смертная казнь?

Она приходит в бешенство, потому что представляет вчерашний допрос матери и опасную ситуацию, в которой та оказалась.

– Во всяком случае, ваша мать сбежала с места преступления, и это факт, – отвечает наемный слуга Каддафи, внимательно осматривая при этом погоны на мундире Рашида.

– Ты мало смыслишь в законах, парень, – включается в разговор двоюродный брат. – Вчерашнее происшествие нельзя причислять к преступным деяниям. Его нужно трактовать как правонарушение, которое везде, во всем цивилизованном мире, наказывается штрафом. Надеюсь, что ты не применил к слабой женщине силу, ведь тогда ты пойдешь под суд.

Он пристально смотрит в глаза солдату, и глупое плоское лицо наемника в одно мгновение из черного становится серым.

– Прошу военную книжку и твой номер. – Рашид протягивает руку и грозит указательным пальцем. – Побил ее?

Через минуту до Марыси доходит завуалированное значение вопроса.

– Ты что ей сделал, хам?! Ты раб!

Новая смена солдат на посту с интересом наблюдает за необычной сценой, но, пожалуй, из лени не вмешивается.

– Только сделал предупредительный выстрел, когда она убегала. – Наемник опустил взгляд на дорогу, засыпанную после вчерашнего нападения битым стеклом.

– Ты выстрелил в безоружную невинную женщину?! – Марыся подскакивает к великану, который выше ее на две головы, и начинает кулаками дубасить его по чем попало.

– Не попал… это было только предостережение… – лепечет здоровяк, как ребенок.

– Куда она побежала?

– Туда. – Он показывает пальцем на другую сторону автострады.

– Ты преступник! Аллах тебе отплатит тем же. Чтоб в твою мать кто-то выстрелил! – Марыся кричит наемнику фатву[67]. – Желаю тебе этого от всего сердца! – шепчет она сквозь стиснутые зубы. – И чтоб попал.

Она подкрепляет слова плевками в мужчину.

– Приготовь бумаги, – спокойно отдает приказ Рашид. – Вещи, оставленные в машине, мы возьмем с собой. Они принадлежат дочери потерпевшей. А жалобу мы составим еще сегодня. – И невозмутимо добавляет: – На самом верху.

– Но…

– У тебя какие-то проблемы с исполнением приказов офицеров, которые выше тебя рангом?

– А как с автомобилем? Возьмите, если хотите. Его нет в описи вещей, я еще не составлял протокол.

Солдат, теперь услужливый и покорный, заглядывает Рашиду в глаза.

– К черту этот автомобиль! Думаешь, он мне нужен? – Рашид показывает на новехонький «линкольн», на котором приехал.

Марыся, словно слепая, переходит через автостраду, переполненную в это время. Вокруг слышны только гудки клаксонов и визг колес тормозящих автомобилей. Рашид бегом бросается к ней. Шестое чувство подсказывает Марысе путь. Она машинально направляется в то место, где вчера Дорота рвала рубашку и накладывала себе повязку на простреленную лодыжку. Там остались рукава и воротник, на которых видны большие красные пятна крови. Марыся берет обрывки ткани в руки и прижимает их к лицу. Становится на колени и видит на песке засохшую кровавую лужу.

– Давал предупредительный выстрел?! – Она просто хрипит от бешенства, а в ее глазах появляется грозный блеск. – Я его убью, зарежу ублюдка! Нет, у меня есть мысль получше! У Муаида имеется оружие, приеду сюда и предостерегающе застрелю его, как собаку!

Марыся бьется в крепких объятиях Рашида, который решительно сдерживает ее.

– Если ты сейчас окажешься в тюрьме, то никогда не найдешь мать, – спокойно говорит он. – Такие вещи делаются у нас иначе. – Он пристально смотрит ей в глаза. – Оставь это семье.

До самых сумерек военные и полиция ищут след раненной наемником женщины. Но пустыня огромна и поглотила свою жертву без следа.

Трагедия в Эз-Завии

Хадиджа, как всегда, встает в шесть утра. Она любит утреннее время, когда дом еще спит. Она в ночной рубашке идет на цыпочках в кухню и заваривает любимый кофе с кардамоном. Утренний крепкий черный кофе ставит ее на ноги и поддерживает в движении вплоть до второй половины дня, когда она пьет следующую чашку. С чашкой горячего кофе женщина выходит на террасу, садится у стола в удобное кресло из ротанга и наслаждается запахом кофе, земли и весенних цветов. Птицы в эту пору дня необычайно активны и поднимают много шума в окружающих дом олеандрах, низких соснах и высоких эвкалиптах. Пчелы и жуки летят к бугенвиллеям, которые оплели одну стену дома и забор. «Как несправедлива жизнь, – размышляет Хадиджа. – Я сижу здесь в покое и тишине, а недалеко отсюда люди стреляют и убивают друг друга. Хотя бы в Бенгази! Такой красивый город с чудесной набережной вдоль моря, но все время мучимый и угнетаемый Каддафи, его армией и сторонниками. Что он хочет от людей в этой провинции? Говорит, что они наемные убийцы, фундаменталисты или даже террористы «Аль-Каиды». Но это же вздор!»

Взволнованная Хадиджа закрывает глаза и подставляет лицо под ласковые в эту пору лучи солнца. «Какое несчастье в очередной раз случилось с Доротой? Кто об этом знает?» Женщина морщит от беспокойства лоб, и слезы наполняют ее глаза. «Приехала с дочерью в сентиментальное путешествие и исчезла. Снова столкнулась в Ливии с несправедливостью, и снова это случилось из-за моего подлого брата. Сколько еще людей он может обидеть?! Ради Аллаха, кто-то же должен его остановить, и неважно каким способом». Она вздыхает, вытирает влажные глаза и, выпрямившись, смотрит перед собой. Ее взгляд полыхает гневом. «Каждый раз, когда я вспоминаю об Ахмеде, мне становится нехорошо», – убеждается она, кривя губы. «Сегодня не расслаблюсь, жаль времени на сидение», – приходит она к выводу и тяжело встает, направляясь в детские комнаты. Наверху, в супружеской спальне, она слышит уже движение и открытую воду в ванной. Ее чудесный муж, как всегда утром, насвистывает какую-то иностранную мелодию. Иногда это танго, иногда вальс, иногда дискотечная модная песенка. Она пытается распознать, что на этот раз, но машет рукой и сдается. Сейчас ее ждет самая неприятная часть утра – будить малышей, которые не терпят рано вставать. Снова будет визг и крик, но что делать? Дети Аббаса лучше воспитаны, чем их общие. Двенадцати-и одиннадцатилетние дети слушают ее распоряжения и нехотя идут в ванную. Асир и Мунира сидят у мамочки на голове. Игра в пробуждение длится целых полчаса.

– Мамуля, мамуля, у нас идея, – начинает самый смелый, Асир, в перерыве между одним шоколадным пудингом и вторым.

– Даже боюсь, – смеется Хадиджа, быстро пакуя в пластиковые емкости второй завтрак для детей и мужа.

– Мы все будем просить, – парень пинает под столом братьев и сестер, которые сразу начинают реветь.

– Короче говоря, – подает голос самый старший, Абдула, – мы хотели бы начать летний сезон и сделать гриль у бассейна. А может, немножко покупаться…

– Летний сезон, говоришь? – Хадиджа решает немножко подразнить их. – Но ведь только ранняя весна…

– А тепло, как летом! – поддерживает Асир брата.

– Мары, как придет, может там немного убрать, расстелить циновки, поставить шезлонги и долить пару ведер горячей воды в емкость. – Аббас входит в столовую и сразу включается в разговор.

– Спасибо, папочка! – Детвора с писком бросается на мужчину, целует и обнимает его.

– Минуточку, минуточку, а меня кто-то спрашивал о разрешении? – Хадиджа не выглядит самой счастливой. – Это для меня планируется дополнительная работа, а ты такой добрый.

Женщина поджимает губы и делает вид, что гневается.

– Мы поможем! – Малыши тут же поворачиваются к ней, стараясь дотянуться через стол до любимой мамы, чтобы и ей выразить свою любовь и благодарность. При этом они умудряются перевернуть пластиковый пакет с апельсиновым соком и емкость с йогуртом.

– Сумасшествие! Что я должна в таком случае купить в городе? – спрашивает, смягчившись, мама и старается сдержать все увеличивающийся хаос.

– Малюсенькую пиццу… бурики с мяском… еще со шпинатом и фетой… бриоши с хрустящим сахаром… хобзу мисрия[68]… фалафель[69]… шаурму… кебаб… – перекрикивая друг друга, перечисляют счастливые дети.

– Эй, должен же быть гриль, а вы заказываете множество готовой еды, как для полка солдат, – смеется она весело.

– А я бы хотела только амаретто[70], – говорит семилетняя, маленькая для своего возраста Мунира, получившая право голоса, когда мальчишки наконец высказали свои пожелания.

– Последненькая просьба, – говорит Асир, облизывая губы. – Немножечко какавийи[71], о’кей, мамуль?

– Quejs[72]. – Уже совсем обезоруженная, мать согласна на все.

– В котором часу начинаете? – спрашивает отец, уходя. – Уйду с работы и присоединюсь к вам. Сейчас никто не заинтересован в покупке автомобилей, значит, один раз во второй половине дня можно закрыть салон.

– В час! – кричит Самир.

– В два! – поправляет его Асир.

– Хорошо, постараюсь прийти вовремя.

– А не могли бы мы эту забаву организовать в уик-энд? – говорит мать, прислушавшись к голосу разума.

– Завтра мы уже свободны, вчера учительница сообщала в школе, значит, можно сказать, что начинается уик-энд, – объясняет самый старший, Абдула.

– Почему? По какому случаю? – удивляется женщина.

– Университеты уже давно закрыли, – добавляет Аббас. – Не хотят, чтобы молодежь что-то затевала.

– Но это же дети! – Хадиджа по-прежнему не понимает. – Что они могут сделать антиправительственного? В худшем случае разбить стекло в окне. Что за глупости! – Она заламывает руки. – Ничего, бегите в школу, потому что неизвестно, когда ее снова откроют.

Отец каждому помогает надеть рюкзак, а мама вручает завтраки.

– Уже ваш автобус сигналит! Jalla!

– Ура! – Живые, как искры, но при этом нежные, любящие и прелестные дети выбегают к выходу.

* * *

Хадиджа садится в свой любимый маленький «Пежо-207» и думает, как распланировать сегодняшний день. «Жаль, что не могу связаться с Рашидом», – вздыхает она.

Со Дня гнева и первых манифестаций парень больше находится в Триполи, чем дома. А сейчас, после похищения Дороты, вообще переехал к Муаиду, объяснив семье, что должен помочь двоюродному брату в больнице. Мать, однако, знает, в чем дело. Красивая Мириам заморочила ему голову, а это нехорошо, ведь они близкие родственники и не должны влюбляться друг в друга. «Кроме того, у нее есть муж! – Хадиджа даже фыркает от возмущения. – Надеемся, что вся эта буря утихнет, как только прояснится ситуация с Доротой и девушка вернется к себе». Женщина пробует еще раз дозвониться, но разочарованно убирает мобильный от уха. Что за дьявольская идея с этим отключением телефонов! А если бы кто-то был болен? Автомобильная авария? Что делать в такой ситуации? «Надеяться сейчас нужно только на себя и ни во что не вмешиваться, – отвечает она сама себе. – Вся эта революция наверняка закончится так же быстро, как и началась». Хадидже все равно, кто правит ее страной, была бы только возможность спокойно жить. Каждый следующий, кто займет место Каддафи, тоже будет обманывать и красть. Даже еще больше, потому что у него наверняка будет пусто в карманах, которые он тут же начнет наполнять.

Маленькая красная машинка по узким улочкам въезжает в Эз-Завию. Город странно пуст, не видно женщин, делающих покупки, детей, которые прогуливают уроки, мужчин, мчащихся куда-то по делам. Продавцы спрятали товары внутрь и закрыли витрины черными мешками или кусками фанеры. Что происходит? Хадиджа чувствует, как сильно бьется сердце, хмурится и решает побыстрее купить заказанные детьми продукты и вернуться к себе на окраину. Она начинает с пекарни, где покупает еще горячие хлебцы, а после мчится в кондитерскую.

– Ahlan[73], Хадиджа, – слышит она за спиной голос подруги. – Куда ты так спешишь? Будут гости к обеду?

– Почему наша шумная Эз-Завия выглядит сегодня так, как будто город вымер? Что происходит? Я не хочу ни во что вляпываться, я обывательница, а не какая-нибудь мятежница.

– Ты что, сдурела?! – Подруга прикладывает палец к губам собеседницы. – Эти слова даже произносить нельзя. Покупай что надо, а потом пойдем ко мне на кофе, я тебе все объясню. Одно знаю наверняка, – шепчет женщина Хадидже на ухо, – если будут бои, то за нефтеперерабатывающий завод или терминал, а не за разваливающиеся от старости дома. У меня самое безопасное место наблюдения под солнцем, так как находится, – она строит забавную рожицу, – в изъеденной грибком съемной квартире у самого базарчика в нашей чудесной местности. Спасибо Аллаху, оно не является ни местом демонстраций, ни борьбы. И прежде всего рассчитано на множество гражданских лиц!

Она хватает подругу под руку и после того, как та заплатила в кассе, тянет ее к выходу.

– Где припарковалась?

– У площади, около мечети, – отвечает удивленно Хадиджа. – А что?

– Береженого Бог бережет. Припаркуйся лучше за моим домом. Там наверняка найдется место около мусорного бака, где такое же количество отходов, как и крыс, – смеется она. – Жду тебя. Дети еще только через два часа выходят из школы, значит, у нас есть немного времени для себя.

– Но…

– Никаких «но», у тебя всегда не хватает времени. Ты всю себя отдала семье. Подумай немного о своих удовольствиях.

Хадиджа не хочет обидеть подругу и объяснять ей, что лучшие моменты ее жизни связаны именно с семейным очагом и на самом деле ничего другого ей для счастья не нужно. Семья – это ее мир, опора, радость и рай на земле.

– Кофе готов.

Фавзия вносит кофейник, две чашки, два стакана с холодной водой и блюдце с купленными ею пирожными.

– Может, выпьем на балконе? У нас будут прекрасные места для слежения, а нас никто не увидит. Мы сидим себе за ширмой из плюща. Смотри, какой приятный уголок я устроила, – хвастается она гордо, ставя напиток на металлический столик, покрытый светлой вышитой скатертью. – Сейчас здесь даже обедаем.

– Конечно… – Хадиджа странно взволнована, ей хочется побыстрее оказаться в собственном доме.

– Нам не хватает пространства, сада, пустыни, – жалуется подруга, – потому что в нас, ливийцах, по-прежнему течет кровь бедуинов или берберов. Не удается этого скрыть.

Через пятнадцать минут, которые для гостьи длились, как вечность, Хадиджа поднимается и направляется к выходу.

– Тебя не переделать, – смеется, провожая ее, Фавзия. – Тебя не удается пригласить одну, нужно сразу с парнем и всей крикливой детворой.

– Извини, любимая, но ты знаешь меня не один день. Когда еще такие беспорядки, то дрожишь за них все время, – объясняет она. – Ты ведь знаешь, что наш дом расположен неподалеку от нефтеперерабатывающего завода. После того, о чем ты сейчас мне сказала, думаю, что заберу детей и мы поедем к племяннику в Триполи. Может, там будет спокойнее.

– Не паникуй, это не район Бенгази! У нас противников режима можно сосчитать по пальцам одной руки.

Подруга гладит расстроенную приятельницу по лицу и крепко прижимает к себе.

– Жители Эз-Завии – это хлопочущие по хозяйству женщины, вопящие карапузы, изможденные работой обычные мужчины и целая куча стариков. Посмотри только, приглядись! Старухи и деды сидят на балконах, в окнах, на порогах домов или в воротах. Курят гашиш, играют в кости и перемалывают что-то беззубыми деснами. Здесь не с кем бороться! Эз-Завия – это самое спокойное место под солнцем. Ты сама так всегда говорила, поэтому и переселилась сюда. Выбрось из головы этот Триполи, голубка.

– Но сейчас я уже полечу, ладно?

– Ну хорошо, хорошо…

В этот момент до ушей женщин долетает усиливающееся гудение, грохот и завывание моторов. Но это не звуки, которые издают автомобили, автобусы или даже трактор. Держась за решетку, женщины смотрят в сторону рынка, на который вкатывается колонна военных машин и танков. Все солдаты – в форме ливийской армии. На лестнице образуется толчея. Все прячутся за ворота. Владельцы магазинов опускают жалюзи и захлопывают двери. Опоздавшие перебегают через площадь, стремясь поскорее где-нибудь спрятаться. Раздается первый выстрел – и стоящий на его линии мужчина с малолетним ребенком на руках падает лицом в песок скверика. Малыш плачет, а его опекун недвижим. Во всех окнах и на балконах появляются лица любопытных.

– Спокойное место, – шепчет потрясенная увиденным Фавзия, и подруги смотрят друг другу прямо в глаза. – Чего они, к дьяволу, здесь ищут? Чего хотят?

Хадиджа открывает рот и, хрипло дыша, с такой силой сжимает пальцами решетку, что побелели костяшки. Почему? Как это? Ведь здесь одни гражданские!

В эту минуту от разместившегося по другую сторону площади дома городской баладии[74] раздаются выстрелы, вначале одинокие, а затем уже целые очереди.

Танки движутся вперед, и начинается непрерывная стрельба. Те, кто захватил правительство, бросают через окно гранаты. Поминутно сыплются стекла окон ближайших жилых домов. Вдруг открывается дверь эмиграционного бюро. В проеме появляется высокий мужчина в обычной одежде и арафатке на голове. Он упирает в плечо гранатомет и целится в сторону танков. Раздается выстрел, и одна правительственная машина взлетает в воздух, а потом начинает гореть. Из нее с криками ужаса выскакивают солдаты и отбегают в сторону, скрываясь в переулках между домами. Сейчас уже силы правительства открывают постоянный огонь. С дома баладии сыплется штукатурка, отпадают куски стен, из окон вылетают форточки. Весь рынок закрывает все более густое облако пыли и дыма. Военные прибывают. Они наплывают сейчас из всех узких улочек, ведущих на центральную площадь города. Они как попало пускают очереди в сторону здания городского правительства, эмиграционной службы и банка, делают одиночные выстрелы в направлении домов. Головы шокированных жильцов прячутся. Фавзия и Хадиджа крепко держатся за руки. Они не знают, что должны делать, и, оглохшие от канонады, стоят как парализованные. Выход с балкона до помещения в двух метрах от них. Но он уже не заплетен плющом и полностью открыт для наблюдателей с улицы. В один момент среди страшного шума и гула, доносящегося с улицы, Хадиджа слышит около своего плеча тихий звук. Она смотрит в этом направлении и видит на белой блузке подруги маленькое красное пятнышко на груди. С каждой секундой оно растекается и увеличивается. Удивленные глаза Фавзии блекнут, гаснут и закатываются вверх. Женщина мягко оседает на пол балкона и сейчас лежит на боку тихо, как будто спит. Обомлевшая от страха Хадиджа стоит на месте и таращит глаза на то, что творится внизу. Последние выстрелы на площади стихают. Группа солдат вбегает в здание правительства, и внутри слышны глухие взрывы. Черные наемники в форме народной гвардии начинают «уборку» рынка. В центре возникла большая воронка после взрыва, в нее бросают тела погибших. Они поджигают все, что сбросили в воронку, а потом наблюдают за тем, как разгорается пламя. Над общей могилой поднимается густой удушливый дым. Военные закуривают и рассказывают друг другу какие-то анекдоты, громко смеясь. Хадиджа бежит к выходу, мчится по лестнице, пересекает двор, одним пинком распахивает заржавленную калитку на заднем дворе и садится за руль машины.

Женщина находится в почти бессознательном состоянии, но ведет автомобиль очень осторожно и медленно. Крепко держит руль и рывками нажимает на газ. Через некоторое время, когда свежий ветер, врывающийся через открытое окно, приводит в порядок ее мысли, она задумывается над тем, который час. «Уже наверняка далеко за полдень», – приходит она к выводу, наблюдая за солнцем. Она боится оторвать руку от руля и посмотреть на часы. В ее сердце теплится надежда, что раз школа, в которую ходят ее дети, там же, где их вилла, на краю города, то малыши безопасно добрались домой. «Все будет хорошо, – убеждает она себя, – эта война нас не коснется. Мы не какие-нибудь мятежники, осуществляющие переворот, или неизвестно кто!» Перед ее глазами предстает образ мужчины с ребенком, который погиб первым, и она решительно жмет на газ. Выехав наконец на главную дорогу, она видит пару военных грузовиков и танк. Транспорт стоит на обочине, окруженный жестикулирующими и громко разговаривающими солдатами. На горизонте видны большие цистерны нефтеперерабатывающего завода. «Охраняют стратегические объекты», – вспоминает она слова из интервью вождя на государственном телевидении. Она подъезжает к ограждению, минует открытые настежь ворота и паркуется перед входом в дом. В багажнике у нее полные упаковки с холодной уже едой. «Наверное, малыши будут недовольны, что не привезла им вовремя заказанных продуктов, но лучше поздно, чем никогда». – Хадиджа тяжело вздыхает, потому что всегда старается держать данное обещание. Она осматривается по сторонам и чувствует, как сдавливается горло. Она удивляется, что никто из детей ее не встречает. Аббас тоже уже должен быть дома.

– Мэм.

Из оливковой рощи, которая закрывает вид на их сад, выходит сгорбленная и ободранная Мары – египетская домработница.

– Несчастье, мэм. – Она начинает выть, как зверь, которого режут, а затем сгибается пополам, схватившись за впавший живот.

– Это моя вина, я шла с тележкой, полной бутербродов… – она умолкает, потому что у нее перехватывает дыхание.

Хадиджа отскакивает от машины, с посеревшим от страха лицом подбегает к женщине и замечает на ее платье какие-то бурые пятна. Волосы служанки в полном беспорядке, босые стопы грязные, руки в земле.

– Где дети?! Где хозяин?! – Хадиджа хватает ее за плечи и трясет. – Что случилось?! Говори!

Служанка только показывает пальцем на укрытый в глубине сада бассейн. «Утонули! – В голове заботливой матери появляется чудовищная картина. – Но ведь все прекрасно плавают!» Она медленно направляется в сторону места пикника. Каждое движение дается ей с трудом, как если бы она была обвита ватой. Уши заложены. До нее доносится какой-то непонятный шум. Она не чувствует, как бьется сердце, не чувствует почвы под ногами. Видит только Мары, трусящую рядом с ней и открывающую рот. Негритянка несколько раз хватается за вьющиеся волосы и вырывает их из головы горстями. Хадиджа останавливается в паре метрах от того места, где еще недавно был бассейн.

Вместо него и места для гриля – только дыра в земле. Грязь налипает на ее ноги, потому что вода из емкости перемешалась с землей, обрывками цветастой ткани, молодой листвой деревьев и зеленой травой.

– Я собрала все, что могла… я собрала… – как из загробного мира, долетает до матери хриплый шепот негритянки. – Может, подождем хозяина, лучше подождем.

Она оттягивает Хадиджу от места трагедии.

– Пойдемте в дом, я вас уложу…

Женщина вырывается, сбрасывает тапки и босиком переходит по грязи на другую сторону ямы. Что-то попадает ей между пальцев ног. Женщина наклоняется и из глины вытягивает золотой перстенек Муниры, который девочка носила на безымянном пальце. Она безумно таращит глаза, ей не хватает воздуха. Потом она издает непонятный хрип, как будто ее душат. Мары закрывает грязной рукой рот, пищит от ужаса и подскакивает к матери, пытаясь успокоить ее.

– Нет! – Хадиджа останавливает ее взглядом и прижимает руку с зажатым в ней перстеньком доченьки к сердцу.

Она доходит до разодранного пледа, разложенного у ближайшего, чудом уцелевшего оливкового дерева, под которым лежат обезображенные тела детей, еще сегодня утром смеявшихся и проказничавших. Погибли все. Хадиджа смотрит на Аббаса, веселого Асира и маленькую Муниру со странно вывернутыми худыми ножками. На округлой попке купальные голубые трусишки с улыбающимися уточками. Она садится среди погибших детей и смотрит пустыми глазами в одну точку. В таком состоянии и застает ее муж.

– Заблокировали дороги, вообще невозможно проехать! – С этими словами, спеша на гриль, мужчина вбегает в сад.

Он задерживается в полушаге, набирает воздуха в легкие и уже не может его выдохнуть. Перестает дышать.

– Это бомба, – говорит он тихо, одновременно заливаясь потом и темным румянцем. – Какой-то самолет… ошибся…

Он делает шаг вперед, словно хочет составить компанию жене и детям в чудовищном биваке. Минуту подумав, поворачивается и бежит к выездным воротам. По дороге снимает пиджак и бросает его в песок. Он подкатывает рукава рубашки. Невдалеке слышен его крик и громкие возгласы мужчин. Голоса приближаются к месту происшествия. За Аббасом на территорию домовладения входит группка скучающих солдат.

– Вам что-нибудь известно по этому поводу?! – Аббас, вытирая лоб, показывает на воронку от снаряда.

– Не-е-е, мы только стоим у дороги и проверяем проезжающих, – отвечает первый смельчак, еще не понимая, что тут произошло.

– Но вы на танке, – настойчиво выпытывает гражданский. – Никому не захотелось пострелять?! – повышает он голос.

– Колонна проезжала… – начинает другой военный, явно чистокровный ливиец. – Все стреляли ради куража, а какой-то дебил попутал карабин с гранатометом. Не хотел, конечно. Наверное, это оно. Где-то около часа дня.

– Да, тогда это и случилось! – выкрикивает служанка, резко кивая и показывая на виноватых пальцем.

– Попутал… выстрелил… не хотел… Вот что.

У Аббаса нет сил на разговоры с глупцами, он тяжело дышит, взбешенный их равнодушием и толстокожестью.

– Нехотя убил невинных безоружных детей! И все!

Мужчина иронично кривит губы и разводит руками. В следующее мгновение он впадает в бешенство, вздымает руки вверх, таскает себя за волосы и топчется на месте. Хадиджа, сидя на земле среди останков своих любимых детей, смотрит пустыми глазами то на мужа, то на служанку, то на безжалостных солдат.

– Господин, мы этого не делали. Это была группа наемников, а мы ливийцы, – объясняет мужчина постарше, не отводя взгляда от пледа с телами, которые на нем находятся.

– Тоже в форме… нашего народа… тоже армия… – Аббас повышает голос, и кажется, что он вот-вот умрет от разрыва сердца.

– Можем довести это до командования, и виновный будет наказан…

– И это вернет мне детей?! Четверых малышей?! Буду благодарен и получу назад счастливую семью?!

К Аббасу вдруг приходит осознание происшедшего, что видно по грозному блеску в его всегда спокойных глазах. Он поворачивается спиной к людям и идет в сторону гаража. Когда до мужчин доходит вся безмерность несчастья, которое постигло порядочную семью, они переминаются с ноги на ногу, чешут затылки, смотрят в землю и ничего не говорят. Слышны быстрые шаги возвращающегося Аббаса и звук снимаемого с оружия предохранителя.

– До вас только это доходит! – кричит он, держа в руке калаш и стреляя в воздух. – Вас действительно нужно истреблять, как бешеных псов, как заразу. Око за око, зуб за зуб! – С этими словами он берет на прицел всю группу. Офицер, самый смелый из них, бросается на него и выбивает автомат. Но до того как оружие выпало из рук Аббаса, тот все же успевает дать очередь. Никого даже не поцарапал!

– Смотри, какой дикарь! – говорит здоровяк из бригады, который сидит у Аббаса на спине и выкручивает ему руки назад. – А ведь мы еще сочувствовали ему!

– Успокойся. – Офицер похлопывает его по плечу. – Забирайте оружие и идем.

– Его нужно доставить в полицию или сразу в тюрьму, – включается в разговор юнец, которого Аббас сильно напугал. – Наверняка этот автомат нелегальный. Может, он повстанец?

– Говорю же, в машину и проваливайте! Слышали?! – отдает приказ офицер. – Не спорить, стройся! Эти люди уже получили свое, никакое наказание им не нужно.

Солдаты медленно выходят за ворота, внимательно оглядываясь по сторонам и не спуская глаз с сумасшедшего мужчины, который отважился стрелять в них. Семья по-прежнему плачет там, где когда-то находился красивый бассейн, выложенный бело-голубой плиткой. Когда солнце клонится к закату, их домработница, кланяясь в пояс и целуя окровавленные руки Хадиджи, уходит с места трагедии. Родители остаются на месте, не желая во мраке оставлять детей одних, далеко от их теплых кроваток и дома.

Аббас пробует набрать номер в своем мобильном. «А вдруг удастся?» – думает он. Слышен сигнал подключения, и он с удивлением отодвигает аппарат от уха и смотрит на экран, на котором высвечивается имя Рашида.

– Да? – как с того света, слышится голос парня.

– Сынок, любимый, – начинает мужчина слабым голосом. – Я всегда тебя очень любил и никогда не считал пасынком, только собственным ребенком.

– Я тебя тоже люблю, baba[75], – отвечает Рашид удивленно. – Что случилось? – беспокоится он.

– Дай мне рассказать, потому что у меня немного времени.

Аббас стискивает в руке маленький удобный револьвер из сумки Муаида, которую тот попросил перепрятать у них.

– Заботься о матери, она сейчас очень будет нуждаться в тебе. И помни: не мсти. Аллах отплатит тем, кто согрешил. Мщение – это плохая вещь. Заботься и оставайся таким же добрым человеком, каким ты был до сих пор. Спасибо тебе за все, сынок.

Он отключается и решительным движением всовывает дуло пистолета в рот. Нажимает на курок.

Буря революции

Военная жатва

Муаид тихо проворачивает ключ в замке, входит в дом и осторожно закрывает за собой тяжелую деревянную дверь. Одиннадцать часов ночи. Мужчина едва переставляет ноги от усталости: он с шести утра на работе. Сгорбившись, он на цыпочках проходит через большой темный зал, в котором горит только одна маленькая лампочка у стены.

– Привет! – вскрикивает он от ужаса, когда бегущий к выходу Рашид случайно налетает на него. – Что слышно?

Муаид хватает молодого мужчину за полы распахнутой хлопчатобумажной рубашки. В сумраке он видит только большие дикие глаза, которые сейчас еще темнее, чем обычно. Нельзя отличить зрачки от радужки.

– Слышал, что творится в Эз-Завии? – спрашивает он, задерживая Рашида, который весь превратился в слух. – Она окружена силами Каддафи! У нас в больнице тарелка настроена на программы Ближнего Востока, и мы ловим «Аль-Джазиру». Благодаря телевидению Катара мы узнаем, что происходит в нашей собственной стране.

– А что еще сообщили?

– Говорят, город в осаде. Чтобы в него въехать, нужно миновать несколько контрольных пунктов. В руках мятежников было городское правительство, расположенное у главной площади. Но наша доблестная армия применила тяжелую артиллерию. Пожалуй, уже все закончено. В центре города стреляли из танков, представляешь себе?

– Нет, – мертвым голосом говорит парень и хочет уже идти.

– Надеюсь, наша семейка не поперлась сегодня в город за покупками? Не были такими безрассудными?

Муаид включает верхнюю лампу и с беспокойством смотрит на двоюродного брата. При более ярком освещении он видит, что лицо Рашида искажено от боли и муки, а темные глаза горят от бешенства. Он также замечает глубокую вертикальную морщину, прорезавшую лоб молодого человека, которой никогда раньше не видел.

– Что-то случилось? – задает он риторический вопрос, читая ответ по лицу родственника.

– Аббас звонил, я должен ехать.

В данную минуту Рашид знает немного, но одно – наверняка: отец попрощался с ним.

– Аббас звонил? Но ведь уже два дня, как нет телефонной связи! – удивляется Муаид и прикладывает молчащий мобильный к уху.

– Очевидно, у него было подключение от Господа Бога. – Молодой человек проходит мимо Муаида и хватается за дверную ручку.

– Я с тобой. Может, тебе понадобится помощь спасателя.

– Спасибо, но думаю, что скорее могильщика… – повышает голос Рашид. – Разумеется, хоронить кого-то из семьи, – заканчивает он грустно.

* * *

Муаид в такой ситуации все чаще ездит на маленьком автомобиле «скорой помощи». Это самое быстрое и актуальное транспортное средство. Можно также при случае кому-нибудь помочь. Вызвать машину «скорой помощи» стало сейчас почти невозможно. Все реже включаются телефоны, и у жертв несчастных случаев или политической борьбы практически нет шансов получить квалифицированную помощь. У армии своя связь, собственных раненых она перевозит в госпитали и спасает. Повстанцев же ликвидирует, а затем полностью уничтожает следы расправы.

Мужчины подъезжают к неосвещенному домовладению Хадиджи и Аббаса. Жилище выглядит вымершим. Они смотрят друг другу прямо в глаза и с ужасом выходят из машины. Что случилось? Наверняка ничего хорошего. Почему именно они? Такие спокойные, никому не мешающие люди? «Wallahi», – оба мужчины в душе взывают к Богу за помощью.

– В машине должен быть фонарик.

Муаид открывает крышку багажника.

– Нужно как-то добраться до дома и не сломать ноги.

Совсем близко слышится лай диких собак, и дрожь проходит у них по спинам. Освещая себе путь, они входят через открытую настежь дверь в пустую виллу. Для храбрости включают все возможное освещение.

– Где рубильник внешнего освещения? – спрашивает Муаид, который не может сориентироваться.

Рашид включает электричество на террасе, и в следующую секунду переднюю часть бассейна и сад заливает светом. Парень бежит на первый этаж осмотреть спальни детей и родителей. Пусто. В кабинете отца, окна которого выходят на заднюю часть дома, светится слабый огонек. Сын глубоко вздыхает и толкает приоткрытую дверь. Его глазам предстает сидящий за письменным столом Аббас с неестественно запрокинутой головой. На его лице застывшие струйки крови, широко открытые глаза смотрят в пространство. Стены у окна и вышитые тюлевые гардины пестрят бурыми кляксами. Рашид застывает от ужаса. Затем делает глубокий вдох и медленно выдыхает, пытаясь прийти в себя. Он так сильно сжимает челюсти, что слышит, как скрипят зубы. Он не может оторвать ладонь от ручки двери. Ему кажется, что если он ее отпустит, то рухнет на пол. Он дрожит всем телом, не в состоянии дольше смотреть на останки любимого отца, и опускает взгляд.

Через минуту к нему возвращается способность трезво мыслить. «Где же дети? Где мать? Почему он просил, чтобы я о ней заботился? А что с малышами?» Мозг парня начинает работать на всех оборотах. Почему Муаид не возвращается из сада? Что он там делает? Рашид бегом бросается к лестнице, перескакивает через две ступеньки, влетает в зал, поскальзывается на толстом шерстяном ковре и наталкивается на низкий столик для кофе. Падает, но тут же поднимается и в полумраке мчится к бассейну, протискиваясь сквозь чащу олеандров и опунций. Он царапает одежду и руки. Колючки кактусов ранят его до крови, но парень не чувствует боли. Он видит сгорбившегося Муаида, но нет ни лягушатника, ни выложенной терразитом аллейки вокруг него. Двоюродный брат, услышав шаги за спиной, медленно поворачивается. Его лицо искривлено от боли, а в глазах – отчаяние и ужас. Рашид становится рядом с родственником. То, что открывается его глазам, превышает человеческие силы. Через минуту он отбегает в сторону и блюет в большую воронку от снаряда. Согнувшись пополам над дырой в земле, он не хочет поворачиваться.

– Мы должны действовать, – шепчет Муаид, обнимая юношу за плечи. – Твоя мать жива, и сейчас мы должны позаботиться о ней.

Рашид подходит к разодранному, окровавленному пледу и дотрагивается до сгорбленной спины Хадиджи, которая лежит, свившись в клубок, среди детских тел. Женщина смотрит перед собой пустыми глазами. До нее не доходит ни одно внешнее раздражение. Она, как ребенок, прижала ладони к груди и молчит.

– Мамуля… – Рашид наклоняется к ней и обнимает несчастную женщину. – Встань, мы должны идти. Иди сюда, я тебе помогу.

Он старается сдвинуть ее с места, но в этот момент Хадиджа, уткнувшись подбородком в колени, начинает выть звериным голосом. Молодой человек в панике отскакивает.

– У меня в машине есть успокоительное и…

Муаид бежит к автомобилю.

– Но что с остальными? – растерянно спрашивает парень, когда двоюродный брат возвращается, держа в одной руке переносную аптечку, а в другой какую-то белую ткань.

– Как отец? – задает Муаид риторический вопрос, на который не ждет ответа. Невдалеке вновь раздается завывание собак и даже видны их светящиеся дикие глазища. – Мы должны заняться похоронами. Звери чувствуют падаль…

– Падаль! – с горечью восклицает оскорбленный брат убитых.

– Извини. Запах… Если займемся твоей матерью, а их оставим, то уже не за чем будет возвращаться.

– За кем, а не за чем! – Рашид, как подросток, кривит лицо в гримасе, а по щеке у него катится одна большая, как горох, слеза.

– Возьми себя в руки. Ты должен быть твердым. Ты сейчас опекун больной матери. – Старший брат гладит его по коротким волосам. – Внесем ее в дом. Если только удастся это сделать.

Хадиджа даже подскакивает, когда Муаид пробует к ней притронуться. Медик набирает успокоительное средство в шприц и молниеносно делает укол в плечо. Через минуту Хадиджа становится вялой, у нее опускаются веки и она засыпает.

– Извини, но это необходимость, – объясняет Муаид, раскладывая на земле смирительную рубашку. – Если мы оставим ее одну, то должны обезопасить, чтобы позже найти на том же самом месте.

Рашид сжимает губы и ничего не говорит.

Приближается рассвет. Нежная белая мгла уносится ввысь, а розовая заря окутывает место над садом в теплый таинственный саван. Согретая первыми лучами солнца, земля начинает дышать и пахнуть весной. Желтый молочай, который покрывает все пространство, и другие травы источают пряный, почти одуряющий аромат. Из конюшни доносится ржание коня и блеяние нескольких баранов. Через щель пытается выбраться наружу маленький разноцветный петушок, который своим «Ку-ка-ре-ку!» провозглашает наступление нового утра. Свежий воздух овевает лица мужчин, которые стараются связать спящую Хадиджу. Они с трудом распрямляют ее скрюченные руки, притиснутые к груди. В эту минуту из ладони женщины выпадает маленький перстенек ее дочери. Рашид просто подскакивает, не выдерживает и все громче начинает плакать, как обиженный судьбой ребенок. Он сгибается пополам, крепко держась за живот. Слезы брызжут у него из глаз, сопли льются из носа, а из открытого рта стекает слюна. Его отчаяние безгранично. Через минуту он садится на влажную глинистую землю и обхватывает голову руками, закрывая лицо. Он не хочет на все это смотреть. Муаид чувствует, как тихие слезы грусти заливают и его лицо. Невыразимая боль сдавливает ему горло. Он молчит, закусив губы до крови. Знает, что он, как старший и наиболее сильный, должен помочь молодому родственнику справиться с трагедией, которая выпала на его долю. Он вытирает лицо, тихо сморкается в полу рубашки и скрипит зубами. Неподвижная Хадиджа спокойно лежит на спине.

– Прежде всего принеси из кухни черный мешок. Мы не можем оставить их здесь без присмотра, – руководит он. – Позже занесем всех в дом и закроем дверь на ключ. Нужно поехать в ближайшую мечеть за ширшаф абьяд[76] и договориться с шейхом, что и как. Еще этим утром они должны быть похоронены. Никто из нас не будет проводить никакого расследования. Чтобы замять дело, князьки от правительства готовы будут обвинить твою семью неизвестно в чем. Нацепят ярлык, конфискуют дом или сделают что-нибудь еще похуже. Знаешь ведь, как у нас любят коллективную ответственность и умеют зачищать следы своих преступлений. Сейчас мы должны обеспечить безопасность твою и твоей матери. Ну, иди уже.

Муаид подталкивает отупевшего парня к дому. Рашид двигается, как робот, все время натыкаясь на выступающие из земли камни и пучки зеленой травы. Через минуту он приносит большой мешок для мусора и резиновые перчатки. Его двоюродный брат уже надел тонкие хирургические перчатки. Они собирают останки своих маленьких родственников, по одному бережно укладывают в мешок, а затем переносят их в дом. После Муаид идет в комнату на первом этаже, чтобы посмотреть, в каком состоянии находится тело Аббаса. Трудно кому-то будет доказать, что это был несчастный случай на дороге. Такая версия должна подтверждаться большими деньгами. Он поднимает с земли револьвер и вспоминает, что при ссоре с Наджлей оставил здесь на сохранение дорожную сумку с неплохим военным арсеналом. «Если бы я этого не сделал, если бы взял ее в Триполи… – обвиняет он себя. – Боже мой, почему нашу семью так испытывает судьба?!»

В полностью опустевшем доме Марыся не может найти себе места. Ночью она слышала, словно сквозь туман, какие-то голоса, шаги и хлопанье двери. Утром, проснувшись, решила, что у нее снова были кошмары, которые часто преследовали ее после исчезновения матери. Тем не менее шестое чувство подсказывает молодой женщине, что случилось что-то непредвиденное. Нет Муаида, который в это время забирает ее в больницу. Нет и Рашида, который должен был помогать им. Комната бабушки, которую занимает парень, тоже пуста, постель даже не тронута.

Проходит полдень, Марыся по-прежнему сидит на балконе и высматривает родственников. Улочка перед домом почти пуста, а если кто-нибудь и появляется, то проходит мимо спешным шагом. Через четыре часа появляется пять частных машин, личных, принадлежащих жителям ближайших вилл. Потом в улочку въезжает полицейская машина. Марыся замирает. Но полицейские, похоже, явились только за тем, чтобы убедиться, что на улице царят спокойствие и порядок.

«Я должна чем-то заняться, – думает Марыся. – Не буду, как когда-то моя мама, проводить весь день на балконе. Это как-то по-арабски и очень меня раздражает». Она закусывает губы от злости. Заглядывает в кухню, чтобы проверить холодильник и шкафчики. Оказывается, что из еды есть только заплесневевшая хобза, подгнивший салат и старый кускус с мохом наверху. Поразмыслив, Марыся решает выбраться за покупками и берет бумажник. С душой, ушедшей в пятки, она следует вдоль заборов и через минуту выходит на главную двухполосную дорогу. Увидев, что движение здесь почти нормальное, она облегченно вздыхает. «Хуже всего бояться собственной тени», – думает она и спокойно покупает фрукты и овощи. Затем, основательно нагруженная, Марыся отправляется в маленький, но с большим ассортиментом магазин на углу. Когда она купила все необходимое, оказалось, что не хватает рук, чтобы все забрать.

– Можно оставить у вас два пакета, а потом за ними вернуться? – спрашивает она у продавца. – Я живу рядом, но столько сразу не донесу.

– Знаю, знаю, знаю твою семью много лет! А в тебе есть что-то от саиды Нади, – по-доброму смеется мужчина. – Мой сынок тебе поможет, mafisz muszkila.

– Спасибо огромное! – Марыся счастлива, она чувствует себя снова как дома.

Молодая женщина приходит к выводу, что такая бескорыстная доброжелательность возможна только в Ливии. Кто бы помог человеку, особенно женщине, например, в той же Саудовской Аравии? Никто! Может, только филиппинец, которому нужно было бы за это заплатить. Она иронично улыбается. Вернувшись, выкладывает покупки в холодильник и шкафчики. Потом со стаканом воды выходит в сад. Она открывает пачку сигарет, которые нашла в сумке Дороты, и впервые с незапамятных времен затягивается. Она курила немного в Йемене, но когда приехала в Саудовскую Аравию, ей это даже в голову не пришло. Она осматривает с каждой стороны пачку «Marlboro» и думает, есть ли у мамы сейчас что покурить. Мама… Где же она? Слезы наполняют глаза Марыси, но она молча глотает их и сжимает губы. «Наверное, жива и снова вернется ко мне. Да, мы скоро встретимся», – убеждает она себя.

– Кто там?

Через пару часов, проведенных в кухне, Марыся слышит, как хлопают входные двери.

– Хорошо, что ты никуда не выходила. – Муаид обнимает двоюродную сестру и окидывает удивленным взглядом кухню, где сейчас готовится еда. – Хотя… Ну что ж, здесь еще относительно безопасно.

Он целует ее в лоб. Марыся внимательно смотрит на него. Создается впечатление, что за прошедшие сутки мужчина постарел лет на десять. Лоб изрезали длинные борозды. Вертикальные морщины между бровями и в уголках губ углубились. Из-за этого черты лица кажутся острыми и он стал выглядеть насупленным. На висках волосы почти полностью побелели, а остальные словно припорошены сединой. Как такое возможно? Глаза Марыси расширились от удивления.

– Что случилось?! – почти кричит она.

– Спокойно, спокойно… – Муаид мягко дотрагивается до ее плеча.

– Что с мамой?! Она мертва?

– Это дело не касается Дороты. К сожалению, след твоей матери потерялся, и сейчас мы должны рассчитывать только на ее выносливость, стойкость и счастье. Я уверен, что очень скоро она к нам приедет.

– Что тогда? – Марыся облегченно вздыхает и одновременно чувствует угрызения совести из-за того, что она такая ужасная эгоистка: радуется, что несчастье не касается ее близких.

– Пойдем в зал.

Муаид выходит.

– Это разговор не для кухни, – говорит он, задержавшись у двери.

Марыся выключает газ во всех горелках и послушно идет за двоюродным братом. Тот открывает дубовый буфет, достает из него бутылку «Johnnie Walker», три стакана и падает, измученный, в кресло.

– Хочешь? – спрашивает он девушку.

– А мне это будет нужно?

В этот момент в дом входит Рашид. Он пересекает комнату, как лунатик, и взбегает по ступенькам наверх.

– Посиди с нами, парень! – кричит ему Муаид, но слышен только стук захлопывающейся двери.

– Что-то случилось в Эз-Завии? – спрашивает Марыся, а сердце ее дрожит от волнения. Кто мог обидеть такую счастливую и ни в чем не повинную семью? – Говори же, черт возьми!

– Хадиджа у меня в больнице. Но в данный момент не реагирует ни на какие раздражители. Я должен был бы завезти ее в психиатрическую больницу на Гаргареш, но не решился. Попробуем управиться с этим сами.

– Ну? – Марыся подгоняет его, потому что хочет уже услышать самое худшее.

– Аббас и четверо детей мертвы. Мы их похоронили рано утром. – Двоюродный брат говорит бесстрастно, как будто ничего не чувствует, а только просто сообщает о ситуации, которая где-то случилась.

– Что? Как? Почему? Что с ними сделали? Кто их убил?

Марыся одним махом выпивает полстакана виски, кривится, глотает слюну и слезящимися глазами смотрит на собеседника.

– Ну! – снова подгоняет она Муаида, который тем временем лихорадочно думает, как отфильтровать информацию и как облачить в слова весь ужас, который случился с семьей Хадиджи.

– В бассейн, расположенный в их саду у виллы, попал снаряд и убил всех на месте.

– Откуда он там взялся? Кто в них стрелял? Или сбросили с самолета?

– Выглядит так, как будто сработала какая-то пусковая установка, а не авиация.

Муаид снова наполняет свой стакан.

– Я принесу что-нибудь из еды, а ты реши, что еще хочешь или можешь мне рассказать.

Марыся выходит в кухню и забивается в угол за дверью. Ей хочется выть. Она закрывает лицо руками, грызет пальцы, но больше не в состоянии сдержать слез. Они ручьем текут по ее побледневшему лицу и капают на грудь. Ничем не сдерживаемый поток течет и из ее носа тоже, попадает в раскрытый рот, а она, словно маленькая девочка, слизывает их языком и растирает по лицу. Затем она садится на корточки и старается привести себя в порядок. Руками, сжатыми в кулаки, она трет глаза. Через минуту Марыся встает, отрывает кусок бумажного полотенца, вытирает лицо, ополаскивает его холодной водой и входит с едой в зал.

– Как ты? – заботится двоюродный брат, видя ее распухшие веки и красный нос.

– О’кей. – Марыся берет стакан, опрокидывает в себя его содержимое, запивая на этот раз пепси. – Не нужно ли нам посмотреть, как там Рашид?

– Дадим ему немного времени. В таких случаях необходимо одиночество. Дорота не оставила каких-нибудь сигарет? Сегодня хороший день для того, чтобы нарушать все запреты и правила.

Молодая женщина вытягивает из кармана джинсов пачку и бросает на середину стола. Еда стынет, а брат и сестра молча сидят в комнате, которая все больше наполняется дымом.

– Что теперь? – спрашивает Марыся, чувствуя, что ей пора идти в спальню. У нее страшно кружится голова.

– Мы должны жить и тянуть свою лямку. Поможете мне с Рашидом в клинике. А когда закончится революция, обдумаем и решим, что делать дальше. У нас сейчас две сестры, Самира и Хадиджа, наши тетки, которых мы обязаны окружить заботой. Нам есть для кого жить. Будущее покажет верность принятых нами решений.

– Спокойной ночи, – говорит Марыся и встает. – До завтра.

– Да, поспи… как-то.

– Рашид, что с тобой? – обеспокоенный двоюродный брат входит в комнату парня. Тот лежит на животе, уткнувшись лицом в подушку.

– В порядке, жить буду, – отвечает он хрипло. – Не убью себя. У меня ведь есть миссия, которую я должен выполнить.

– Надеюсь, что не будешь искать пути для мести! Это плохой способ, чтобы утихла боль.

– Да, да… ты прав. Давай спать, завтра чуть свет хочу поехать и увидеть, что с матерью. Аббас просил меня перед смертью, чтобы я о ней заботился, данного ему слова я никогда не нарушу.

* * *

– Allahu azzamek[77]. – Марыся хватает Рашида за локоть и выражает ему соболезнование, грустно глядя в его опухшие и покрасневшие от слез или бессонной ночи глаза.

– Спасибо, Мириам.

Мужчина тяжело садится у стола, на котором его ждет завтрак.

– Должен дальше жить и тянуть свою лямку, – отвечает он словами Муаида и с горечью добавляет: – Хотя иногда кажется, что это не имеет смысла.

– Сейчас мы будем заботиться о наших двух больных родственницах и других несчастных в больнице, – спокойно произносит Марыся, намечая предварительный план. – Поверь мне, труд дает утешение и помогает забыть о собственных несчастьях. Могу кое-что на этот счет рассказать.

– С твоей мамой все же есть надежда, что она жива. Вы еще встретитесь, и все будет в порядке. Что касается Аббаса, моих младших братьев и сестры, то это дело окончательно закрыто.

Рашид часто моргает и шумно глотает кофе. Марыся, чувствуя себя виноватой в том, что у нее есть шанс, опускает взгляд.

– Это плохая тема для завтрака, – включается в разговор Муаид. – Таковы уж перипетии нашей судьбы. Нужно плыть по течению. Sza’a Allah, – подводит он итог, вставая и направляясь к выходу. – Я жду вас в машине. Пора ехать.

Больница уже не выглядит так, как будто идет война, а функционирует нормально, в своем привычном режиме. Сейчас нет возможности вызвать по телефону машину «скорой помощи». К зданию подъезжают частные автомобили, привозя людей, пострадавших в результате несчастного случая, женщин, собирающихся рожать, и детей с температурой, как это всегда было в Ливии. Когда на какое-то время появляется связь, есть возможность использовать больничный транспорт.

– Mudir[78], mudir Муаид! – Едва Муаид переступает порог, девушка-администратор сразу кричит ему.

– Ajfa? – спрашивает он.

– Куда вы вчера запропастились? У нас здесь была настоящая осада! Бог мой, что творилось! Начали звонить люди из осажденной Эз-Завии. Их не хотели там оставлять. Говорят, солдаты ходили по больницам и даже по домам. Вытягивали раненых из кроватей на улицу – и пуля в лоб. А если кто-то не мог двигаться, то убивали на месте на глазах докторов или жен и детей. Говорят, одну семью, которая оказала сопротивление, наемники уничтожили полностью. А маленького двухлетнего ребенка выбросили из окна третьего этажа…

Девушке даже дыхания не хватает от возмущения и ужаса.

– Это же геноцид! – выкрикивает она, потрясая кулаками. – Наши ливийские солдаты, как говорят, тоже не лучше. – В ее больших, ярко накрашенных глазах блестят слезы. – Мир встал на голову!

Прибывшие стоят перед девушкой и бесстрастно смотрят на нее.

«Если бы ты знала, что случилось у нас», – думает Муаид, а Рашид, слушая новости, так сильно сжимает челюсти, что у него белеют щеки. Марыся же нервно ломает пальцы и хочет как можно быстрее бежать к тете Хадидже.

– Куда поместили новеньких? – строго спрашивает шеф. – Ведь уже некуда было иголку сунуть.

– У бассейна в подвале, – соблюдая конспирацию, тихо отвечает девушка-администратор. – Ваш заместитель так решил.

– Умный парень. – Хозяин больницы вздыхает с облегчением.

– Он сидел до утра, и его еще нет. Но звонил, что уже собирается.

– Значит, снова есть связь? – удивляется Марыся.

– Час тому назад была…

Все как по команде вытягивают мобильные телефоны и прикладывают их к ушам.

– Уже нет, – смеются с иронией.

– Я иду к матери, – говорит Рашид, не желая больше тратить время. – Потом еще хочу подскочить к Мохамеду, ведь он наверняка не знает о том, что случилось. Может, вместе пойдем на кладбище, чтобы прочитать salat al-azza[79] за наших любимых умерших.

Он нервно сглатывает. Вена на его виске набухла и сильно пульсирует.

– Хочешь, я поеду с тобой? – предлагает Марыся.

– Нет, спасибо, – резко отказывается он. – Это мужское дело.

– Надеюсь… – Муаид выразительно смотрит на двоюродного брата, но тот опускает взгляд.

– Да, помню, что ты мне говорил, и принял это близко к сердцу.

Он крепко стискивает руку старшего мужчины и, идя в палату матери, шепчет ему что-то на ухо.

Хадиджа лежит в маленькой комнатке, до отказа наполненной металлическими кроватями. Большинство больных без сознания, стонут и бредят в горячке. Душно, смердит болезнью и фекалиями. Несмотря на то что Хадиджа крепко спит, она по-прежнему обездвижена смирительной рубашкой. Ее лицо напоминает маску. Оно неестественно серое и опухшее. Ни один мускул у нее не дрогнет, и кажется, что она уже мертва.

– Мама!

Рашид приближается к больной, наклоняется к ней, дотрагивается до вспотевшего лба и осторожно обнимает ее, положив голову у ее лица.

– Доктора!

Муаид в бешенстве выбегает в коридор.

– Дежурного врача ко мне! – кричит он еще громче.

– Да что тут происходит? – Молодой пакистанский доктор бежит к шефу.

– Почему эта пациентка по-прежнему лежит в смирительной рубашке? Ведь она спокойно спит, значит, можно освободить ее. – Он показывает пальцем на свою тетку. – Можешь мне это объяснить?

– Ночью она была неспокойна, бросалась, кричала и корчилась. Мы оставили ее так для ее же безопасности.

– Но после применения сильных успокоительных средств ей, надеюсь, уже лучше?

– Да…

– Вы вообще заглядывали к ней? – прерывает его Муаид. – Проверяли, жива ли она еще?

– Я…

– Я жду искреннего ответа!

– Нет, – признается молодой врач, краснея. – У нас здесь последние двадцать четыре часа был полный завал. Множество очень тяжелых случаев… До некоторых пострадавших еще не дошла очередь. Бригада хирургов делала только операции, а мы заботились о том, чтобы поддержать жизнеобеспечивающие функции. Вчера снова были тысячи раненых и убитых. Не разорваться! – возмущается он в конце. – Но мы делаем все, что можем. – Врач тяжело вздыхает.

– Да, знаю, но дай мне сюда медсестру, которая освободит мою тетку из этой темницы. Вместе с двоюродной сестрой они умоют больную и освежат.

Он показывает пальцем на Марысю, а та согласно кивает.

– Нужно будет перенести ее в другую палату.

– Все помещения трещат по швам. – Доктор беспомощно разводит руками.

– А там, в физиотерапии? Там тоже поместили раненых?

– Нет, но в этом отделении осталась только одна нянечка, ухаживающая за больными, которым ничего не угрожает. Остальной состав дали в помощь приемному отделению. Ваш заместитель так распорядился.

– Хорошее начинание. Я сейчас перевожу оттуда мою родственницу. Она тоже не должна находиться в приемном отделении.

Рашид и Муаид идут проверить ситуацию в отделении посттравматологии. На третьем этаже царит приятная тишина и спокойствие. Коридоры пахнут лавандой и свежезаваренным кофе. Они заглядывают в зал лечебной физкультуры и реабилитации и не застают в ней никого. В центральной части коридора есть пост, на котором молодая медсестра смотрит телевизор и пьет горячий черный кофе. При виде заведующего больницей она подхватывается, обливая себя ароматным напитком.

– Все чувствуют себя хорошо, – отчитывается она, пытаясь оправдать свое поведение. – Состояние стабильное.

– Все в порядке, – успокаивает ее Муаид, слегка улыбаясь. – А как больной мужчина в палате моей тети? – спрашивает он, идя в том направлении.

– Так вы не знаете? – Лицо девушки расплывается в улыбке. – Пришел в себя и вчера хлебнул уже немного бульона. Только чувствует себя скованно, так как лежит в одной палате с женщиной. Он все время расспрашивает о своем спасителе.

– Я рад, что ему уже лучше. Его состояние казалось не очень стабильным. – Шеф удовлетворенно кивает медсестре.

– Я и не надеялся, что он выздоровеет, – удивляется Рашид. – Что кому суждено…

У него из головы никак не выходит трагедия, постигшая его семью. Чтобы смириться с этим, мужчине потребуется много времени.

– И еще одно, – говорит медсестра, поправляя подушки по-прежнему находящейся в коме Самиры. Та сидит, смотрит перед собой невидящим взглядом. – Больная становится все более неспокойной. Движется, не спит, не хочет есть. Мы не имеем понятия, что происходит. Вчера утром, еще до всего, что случилось в Эз-Завии, и перед тем как навезли раненых, медсестра из реабилитации хотела взять ее, как всегда, на лечебную физкультуру. Так больная с ней боролась и держалась за кровать. Не дала себя вывезти из палаты. Неизвестно почему. – Девушка разводит руками. – Так любила эти занятия…

– Самирка, что с тобой? – Муаид ласково гладит родственницу по голове. – Что тебя так нервирует?

Внезапно у женщины начинают течь из глаз слезы.

– Она чувствует, что произошло что-то плохое, – приходит к выводу Рашид и нежно берет ее ладонь в свою руку, которую она стискивает изо всех сил.

– Послушайте, эта терапия невероятна! Самира сильная, как парень! – с удивлением качает он головой. – Проснись, тетя, остался только один маленький шажок. – Он наклоняется к женщине и шепчет ей на ухо: – Давай, ты справишься. Просыпайся!

Однако это ничего не дает.

Тем временем Муаид подошел к спящему за расставленной ширмой пациенту. Он внимательно смотрит на заметно похудевшего мужчину, который лежит перед ним, и не может отделаться от мысли, что откуда-то знает его. Может, виделись мельком на каком-нибудь рабочем собрании или на конференции по медицине? Говорят, он доктор. В эту минуту мужчина открывает глаза.

– Добрый день, – говорит он слабым голосом, глядя на склонившегося над ним человека в белом халате.

– Мы с вами, случайно, не знакомы? – спрашивает он сразу.

– По Таджуру, – отвечает Муаид, иронично улыбаясь.

– Так это вы мой спаситель? Хочу сразу сказать вам спасибо.

Он пробует приподняться на локте, но глубокая свежая рана на шее и треснувшая ключица не дает ему это сделать.

– Мы должны вас немного подвинуть к окну, потому что поставим еще одну кровать с новой больной, – объясняет ему Муаид, глубоко над чем-то размышляя.

– Ну конечно. Медсестра меня немного посвятила в ситуацию, царящую в нашей стране. Мой Бог, что за несчастье!

– Да, именно.

В эту минуту дверь открывается настежь и Марыся с помощью санитарки вталкивает в палату каталку на колесиках.

Хадиджа уже проснулась, но молчит и смотрит пустым взглядом перед собой. Ее поместили около сестры, и кажется, что они обе в одинаковом состоянии. Молодые родственники стоят в изножье их коек, и сердца у них разрываются от боли. «Моя семья проклята, – думает про себя Муаид. – Все это, наверное, за грехи матери и ее распутную связь с этим негодяем Муаммаром. Над нами висит проклятие, и, если мы от него не избавимся, оно убьет нас всех», – приходит он к грустному выводу.

Рашид покидает больницу и с неспокойной душой едет к брату. Он боится выезжать в центр Эз-Завии. Он знает, что там шли самые тяжелые бои и город по-прежнему оккупирован правительственными войсками. Рашид объезжает центр, мчит по автостраде, а затем, свернув через пару километров, тащится по деревенским дорогам, усеянным выбоинами. Мохамед и Зейнаб купили себе очень красивую квартиру на окраине Эз-Завии: там было намного дешевле, чем в центре или в Триполи. Молодые обручились сразу же по окончании учебы, но поженились только через пять лет. Все это время они собирали деньги на собственное гнездышко. Аббас хотел помочь неродному сыну, но тот уперся, заявив, что сам со всем справится. Любовь молодых людей выдержала тяжелое испытание, и они стали парой, уверенной в том, что будут вместе до конца жизни. Зейнаб, прекрасная современная образованная женщина, преподает в университете английский и знает еще пару других языков. Мохамед – экономист, специализирующийся на банковской системе. «У них такие профессии, что они могут работать в любой стране мира, а не мучиться в Ливии, сводя концы с концами», – думает Рашид, звоня в дверь.

– Ahlan wa sahlan, ja achi[80]. – Мохамед обнимает брата. – Наверняка ты уже знаешь, что у нас тут дня два тому назад была маленькая война. – Он улыбается краем губ. – Мы сидим дома, доедаем запасы. Теща предложила нам что-нибудь из деревни привезти, но уговорили ее, чтобы не беспокоилась.

– Это хорошо, что вы целы и здоровы, – сдавленным голосом отвечает на приветствие Рашид.

– Мой банк, говорят, лежит в руинах, поэтому не знаю, куда сейчас податься. Может, поеду в Триполи в центральный? – Мохамед беспомощно разводит руками.

– Salamtek[81]. – В зал входит Зейнаб, держа на руке трехмесячного младенца. – Как там родители? Как семья? Никто не пострадал?

– Сядь, сестра. – Рашид показывает место на диване рядом с собой. – Я, к сожалению, приехал с плохими вестями.

– Мать? Аббас? Детвора? – У Мохамеда бледнеет лицо.

– Почти все мертвы, – шепчет Рашид, – мать лежит в больнице у Муаида и в данный момент выглядит так же, как Самира, совсем ничего не понимает.

Зейнаб кладет младенца себе на колени, наклоняет голову и беззвучно плачет. Закусывает губы, чтобы не начать рыдать: не хочет напугать ребенка. Через минуту она распрямляется, тянется к мужу, дотрагивается до его руки и крепко сжимает. Мохамед сидит неподвижно, как соляной столп. Его лицо утратило выражение и цвет. Глаза, как и у матери, смотрят неподвижно в пространство.

– Милый, мне так жаль, – дрожащим голосом произносит жена.

Она кладет хнычущего ребенка на диван, подходит к мужчине и обнимает его голову, тесно прижимая ее к груди. И в этот момент Мохамед издает стон, напоминающий голос раненого зверя, срывается и выбегает в ванную.

– Как это случилось? – Зейнаб вытирает глаза и крепко прижимает к груди малыша. – Поехали в центр? Что за неосторожность! Ведь известно было, что у нас будут бои за нефтеперерабатывающий завод и цистерны с нефтью. У кого нефть, у того и власть.

Женщина старается заговорить боль и мучение, которые залили ее сердце, и отодвинуть момент, когда она узнает страшные подробности.

– Это произошло дома, в саду, – тихо произносит Рашид.

– Как это?! – восклицает Мохамед, застывая в дверном проеме. – Наехали на невинных людей? Вторглись на чью-то частную территорию?! Ведь Аббас ни во что не вмешивался! Обычный продавец автомобилей. Спокойный, доброжелательный, всегда готовый помочь, зачастую бескорыстно!

– Ну конечно, – Рашид в бешенстве цедит слова, глаза его мечут молнии. – Такая страна. В такой ненормальной стране довелось нам родиться и жить. Каждый может получить пулю в лоб, каждого можно убить, даже женщину или ребенка.

– Что ты говоришь?! – возмущается Зейнаб. – Это не может быть правдой! Это какая-то случайность… исключение… трагическое стечение обстоятельств.

– Расскажи мне в таком случае, за что убили четверых малышей, бутузов, у которых еще молоко на губах не обсохло? – повышая тон, возражает Рашид. – За невинность, вот что! Я уже видел во время манифестации в Таджуре, как они относятся к женщинам и детям. Вы должны отсюда выехать, причем как можно скорее и дальше!

– Но куда, парень?! – возражает молодая мама. – Здесь у нас квартира, на которую мы тяжело зарабатывали долгие годы, здесь наши семьи…

– Одной уже как не бывало… – саркастически произносит брат мужа.

– Зейнаб, – тихо включается в разговор Мохамед, – возможно, нам стоит это обдумать, любимая.

– Вы есть друг у друга, у вас маленький ребенок, – Рашид берет племянника на руки, и малыш весело дрыгает пухлыми ножками, – дайте ему лучшую жизнь.

– Но… – пытается настоять на своем привязанная к отчизне женщина.

– Я видел, что солдаты сделали с таким младенцем во время мирной демонстрации, – выкладывает Рашид последний аргумент. – Швырнули его, как игрушку…

– Нет! – Зейнаб широко открывает глаза и рот. – Это невозможно! Это ужасно!

– Но это так. Подумай об этом и начинай паковаться. Я забираю на пару часов Мохамеда, чтобы он попрощался с близкими на кладбище.

Мужчины покидают маленькую уютную квартиру и оставляют шокированную женщину с ее мыслями. Она должна принять самое трудное решение, и никто ей не гарантирует, что оно будет правильным.

* * *

Братья решают сначала посетить маленькое завийское кладбище. Они не говорят друг с другом. У них хмурые лица, каждый предается собственным чувствам, которые терзают их сердца. Мохамед еще не может осознать случившееся. Так внезапно утратить всю семью, столько близких! Он вспоминает, как Хадиджа организовала в честь приехавшей племянницы и ее матери пикник. Как она была тогда счастлива! С какой гордостью представляла она своих взрослых сыновей! Какой нежностью окружала их с Аббасом детей! Какая она добрая, почтенная женщина! Взрослый мужчина стискивает челюсти, чувствуя, как трясутся губы и в глазах собираются слезы. А как жаль Аббаса! Он никогда не считал его неродным ребенком и намного сердечнее относился к нему, чем биологический отец. Просто душа-человек.

– Найдем шейха, чтобы отчитал какую-нибудь суру за души наших родных. – Рашид видит, что сам должен руководить их действиями. Старший брат по-прежнему в шоке.

В холодном помещении мечети, открытой день и ночь, они находят молящегося старика в белой галабии и платке на голове.

– Речь идет о тех, которых мы последними провожали? – вспоминает тот, несмотря на преклонный возраст. – Вы должны быть деятельными, сыны мои.

Он обнимает их, как отец, что сильно растрогало Мохамеда. Но Рашид помнит, сколько тот взял с Муаида за погребение родственников, поэтому не испытывает таких теплых чувств к шейху.

– Мы бы хотели, чтобы вы помолились за них.

– Ну конечно, – говорит шейх. – Я сделаю это с большим удовольствием.

Они стоят у большого валуна песочного цвета, под которым скрыты изувеченные останки их родственников. У Рашида кружится голова при воспоминании о том, что осталось от красивых детей и какое выражение застыло на лице мертвого Аббаса. «Хорошо, что Мохамед этого не видел, – приходит он к выводу, глядя на побледневшего брата. – У меня этот образ будет перед глазами до конца жизни».

– Во имя Аллаха, всемилостивого и милосердного! – начинает монотонным голосом шейх. – Все в небесах и на земле хвалу и славу воздает Аллаху, кто всемогущ и мудр безмерно! Лишь Он владеет небесами и землей, лишь Он дарует жизнь иль смерть вам назначает.

Старик в раздумье приглушает голос и делает долгую паузу.

– Он всемогущ над всем и вся! Начало и конец – Он, явь и тайна и преисполнен знанья всякой вещи. Он – Тот, Кто небеса и землю сотворил за шесть небесных дней и утвердил Свое державие на Троне. Он знает, что уходит в землю и что выходит из нее; Он знает, что нисходит с неба и что стремится к небесам. И где б вы ни были, всегда Он с вами и зрит незримо на все, что делаете вы. Лишь Он владеет небесами и землей, и лишь к Аллаху – возвращение всех дел. Он вводит ночь на смену дня и день вливает в ночь, и Он владеет знанием того, что схоронилось в ваших душах. Так веруйте в Аллаха и посланника его…[82]

Мужчины сильно потеют под жаркими лучами солнца. Два брата краснеют не столько от тепла, как от охвативших их эмоций. У Мохамеда спокойный характер, и речитатив старца действует на него умиротворяющее: он покоряется воле Бога. Но у Рашида больше дикой крови берберских предков, и его неукротимое сердце жаждет мести. Молодой человек чувствует, что, если представится случай, он нарушит данное Аббасу и Муаиду слово. А возможность совершить возмездие у него, конечно, будет. Рашид уже решил, что, как только мать немного оправится и придет в себя, он присоединится к повстанцам и будет мстить на каждом шагу, каждому солдату, как ливийскому, так и наемнику. «Это они виноваты в наших несчастьях, все до единого», – еще раз повторяет он мысленно, утверждаясь в этом убеждении.

* * *

– Расскажи мне, братишка, как это случилось? – грустный, но уже смирившийся с судьбой Мохамед снова задает волнующий его вопрос.

– Пойдем, покажу тебе, где это произошло. – Рашид тянет брата за руку.

Они не входят в дом, а идут через красивый весенний сад. Старый садовник, который столько лет о нем заботится, очевидно, был и сегодня. Вокруг разбросаны инструменты. Все цветет, земля пахнет ошеломляюще. Голубое небо висит просто над головой, а послеполуденное солнце перестало уже так сильно досаждать. «Даже хочется жить», – думают братья, и им становится невыразимо грустно, оттого что их ближайшие родственники уже никогда не будут радоваться очарованию жизни. На спокойной обычно дороге, за ограждением, они слышат со стороны пустыря рев мощного мотора и решают узнать, что происходит.

Старший офицер проезжает на военном джипе под стенами сада, в котором два дня тому назад произошла большая трагедия. «Что за судьба!» – думает он, потирая озабоченно подбородок. – Вот незадача!» Он останавливает машину, чтобы выяснить, как чувствует себя пострадавшая семья. «Сам проведу расследование по-тихому, не поглажу за это по голове, – решает он. – Если о случившемся не дай бог станет известно журналистам и это попадет в иностранную прессу, эти люди еще больше пострадают». В своей долгой военной карьере он видел подобное неоднократно и всегда должен был держать рот на замке. Может быть, несчастных осудят за участие в мятеже, разрушат дом и конфискуют все имущество. Он сталкивался с похожими случаями. Им, военным, говорили, что наказанные виновны, что они шпионы или террористы из «Аль-Каиды». Да, эта последняя песенка была самой популярной за последние пару лет. Легче всего убирать врагов или неугодных, обвиняя их в фундаментализме. Поначалу мужчина даже в это верил. Но как долго можно быть наивным? «Самое время выходить на пенсию, – решает он. – Только отпустят ли меня сейчас?»

– Что вы тут делаете?

Братья и военный буквально наталкиваются друг на друга.

– Я приехал посмотреть, что с семьей, – объясняет офицер, смущенный прямым вопросом Рашида.

– А вы кто? Родственник? – по-прежнему напирает на него молодой человек.

– Нет, нет. Я был свидетелем драмы, которая тут разыгралась два дня тому назад, – спокойно объясняет тот. – Но если я мешаю, то могу уйти. – Он решает убраться, видя внезапно побледневшее лицо Мохамеда и грозные искры в глазах Рашида.

– Ну почему же! – Братья буквально впихивают его на свою территорию. – Может, вы, как офицер, расскажете нам подробнее, что тут произошло?

От спокойствия и уравновешенности Мохамеда не остается и следа, он хватает мужчину за форму и тянет в сторону дыры в земле, где еще не так давно находился красивый бассейн.

– Я появился здесь уже после всего, что произошло, и вообще уже после… – Он показывает пальцем на место взрыва.

– Точно?! А может, ты, старый, был по другую сторону забора и учил молодых солдат стрелять по цели? – агрессивно наступает на него Рашид.

– Ты бредишь, сын… – говорит не на шутку испугавшийся военный, делая пару шагов назад.

– Сыном-то я был, но кто-то у меня убил отца! – враждебно глядя на него, восклицает парень. – Так что, решили потренироваться в стрельбе по детям, как по уткам? Только не хотели тратить слишком много патронов в автомате, потому что их вам не хватает. Решились на один более мощный снаряд. Да?

Он подступает к военному и стоит на расстоянии одного шага.

– Вы ошибаетесь, молодой человек. Тогда проезжала колонна танков, а я…

В это мгновение Рашид, не ожидая дальнейшего разъяснения, с силой бьет офицера кулаком прямо в лицо. У того подкашиваются ноги, но он по-прежнему доверчиво смотрит в глаза нападающему. В его взгляде горечь и грусть.

– Мне их было жаль… – хочет он все же объяснить, но взбешенный мужчина хватает прислоненную к дереву тяпку и вбивает ее острый конец в грудную клетку военного. Смертельно раненный офицер хрипит, из угла его рта течет тонкая струйка, и он падает спиной на землю.

– Нет, Рашид, нет! Что ты творишь? – Мохамед подбегает к брату. – Что ты делаешь? Не убивай! – Он сгибается пополам, вонзив пальцы во вьющиеся волосы.

– «Душа – за душу…» – Рашид наносит офицеру еще один удар, потом еще, еще и еще. – «Глаз – за глаз, нос – за нос, ухо – за ухо, зуб – за зуб, за нанесение ран – отмщение по равной мере», – цитирует он фрагмент Корана с законом талиона[83] и в очередной раз замахивается. – «А кто простит за свои раны и возмещение за них на милостыню обратит, тому послужит это искуплением грехов. А те, кто суд вершит не по тому, что им низвел Аллах, те преступают законы, установленные Им»[84].

Мохамед смотрит большими глазами на результат деяний брата и со стоном садится на траву. Он все время сглатывает слюну, и ему становится нехорошо. Он не в состоянии оторвать взгляд от изувеченного тела мужчины. Через минуту к горлу подкатывает тошнота и он сгибается пополам. Спустя какое-то время почти тридцатилетний мужчина начинает плакать, как ребенок.

– Иди в дом и прими душ. В моей комнате найдешь чистую одежду.

Рашид смотрит на брата исподлобья. Он по-прежнему переполнен ненавистью, жаждет мести и крови.

– Двигайся! – кричит он, и вид его при этом грозный и суровый. – Я сейчас к тебе приду, – сдерживая эмоции, говорит он уже потише.

– Ты убийца! Обычный убийца! Такой же, как и те, которые убили детей Хадиджи! – срывающимся голосом выкрикивает Мохамед и уходит.

Мститель сам закапывает труп убитого военного. Он швыряет его в воронку, оставшуюся после взрыва, и забрасывает нагроможденной вокруг землей. «Это было не так уж трудно», – думает он. Сердце его стучит, как молот. Бросая последнюю лопату земли, он вдруг теряет равновесие и приземляется на четвереньки лицом вниз. Он тяжело дышит, но ничего не помогает. У него все больше кружится голова и все больше шумит в ушах. «Машина! – вдруг зажегся в голове красный свет. – Парень приехал на машине!» Рашид подхватывается, стягивает запачканную кровью и грязью рубашку, отряхивает запятнанные брюки и выбегает на дорогу. У забора стоит зеленый джип. «Черт возьми!» – ругается Рашид про себя. Хватается за ручку на двери со стороны водителя, дергает другую, затем еще одну – все закрыты. А ключи наверняка находятся в кармане брюк мертвого офицера, лежащего сейчас на дне глубокой воронки, засыпанной влажной весенней землей. «Быстро! – приказывает он себе. – Достаточно одного заблудившегося военного патруля, и все члены семьи получат пулю в лоб. Даже маленький бутуз Мохамеда и приезжая Мириам. Коллективная ответственность». Парень кидается на свеженасыпанную могилу и со стоном отбрасывает в стороны утрамбованную им же несколько минут назад землю.

– Что ты еще здесь делаешь? – старший брат внезапно выходит из-за дерева, а захваченный врасплох Рашид замахивается на него заступом. – Может, и меня хочешь убить? – Он отскакивает и крутит пальцем у виска, выказывая таким образом свое отношение к действиям Рашида. – Я должен ехать домой, на сегодня мне достаточно твоего общества. Ты одержимый, сумасшедший и опасный. Не знаю, захочу ли я когда-нибудь тебя увидеть.

– Я – безумец? О’кей, пусть будет так. Но перед нашим домом стоит военный джип, и если мы сейчас не уберем его, то ты вечно будешь осуждать меня. Умрем вместе в этой яме! Нас расстреляют околачивающиеся здесь солдаты.

– Какая машина? Закрытая?

– Да.

– Где ключи?

– Наверняка у покойника, – отвечает Рашид, начиная опять откапывать труп.

– Боже мой! – невольно выкрикивает Мохамед и тут же сплевывает: – Тьфу, тьфу, Аллаха в твое преступление не буду вмешивать.

Он хватает прислоненную к дереву лопату и присоединяется к брату.

– Сам черт поставил клеймо на нашей семье. Нет другого объяснения.

– Дальше делай со своей жизнью что хочешь, но сейчас зайди со мной на минуту в дом, – говорит Рашид.

Испачканные мокрой землей братья пристально смотрят друг другу в глаза.

– Я дам тебе денег, которые папа откладывал на черный день. – Рашид тянет Мохамеда за собой.

– Он не был моим настоящим отцом, мне они не принадлежат. – Мохамед хочет как можно скорее убраться с этого места казни и убийства. Он жалеет, что не взял свою машину.

– Он считал нас родными детьми, – настаивает младший брат. – Верил, что ты используешь его сбережения честно.

– Не хочу… не смогу… Что за трагедия! – Мохамед хватается за голову и поворачивается к брату спиной.

– Отец оставил написанное его рукой завещание, и там черным по белому написано, что он хотел бы, чтобы ты тоже получил наследство.

– Какое завещание? У него было время его составить?

Мужчины входят в кабинет Аббаса и оглядываются в поисках выключателя. В комнате царит приятный полумрак, но в следующее мгновение ее заливает яркий свет.

– Вот последняя воля отца.

Рашид неуверенно подходит к письменному столу. У него по-прежнему перед глазами отец, сидящий в кресле с отстреленной половиной черепа. Рашид берет запятнанный засохшей уже кровью лист бумаги и вручает брату.

– Что это?

Мохамед начинает внимательнее осматривать комнату.

– Что тут на самом деле произошло?

– Он не мог перенести трагедии и покончил с собой.

– Как? Откуда у него оружие? Это не в его стиле. Все считали его неисправимым пацифистом. В сущности, он был спокойным и добрым человеком.

– Муаид оставил у него на хранение сумку с несколькими пистолетами. И когда переполнилась горькая чаша, Аббас решил покончить жизнь самоубийством. Он просто не смог пережить такой большой утраты. Я это понимаю. Бывает, что человек ведет себя так, как будто не является самим собой. Знает, что должен что-то сделать, но при этом даже не думает, хорошо он поступает или плохо.

Рашид открывает небольшой сейф, спрятанный в шкафу в углу комнаты. На верхней полке лежат новехонькие доллары, перепоясанные банковской лентой, а ниже – свернутые в толстую трубку динары, перехваченные рецептурной резинкой.

– Что за парадокс! Отец, судя по всему, не верил в банковскую систему. Но гордился сыном, работающим в этой сфере.

Мохамед вытаращил глаза, видя такое богатство.

– Он не доверял ливийским банкам и, пожалуй, был в этом прав.

– Что ж, я зарплаты не видел более двух месяцев.

– Возьми это. – Рашид вручает ему взятые без счета доллары и два свитка динаров.

– А тебе? А матери?

– Хватит всем. Я один, а у тебя жена и ребенок. Бери и хотя бы раз меня послушай. Беги отсюда и не затягивай с отъездом. Самые умные смотались сразу, но настоящий исход вот-вот начнется. Тогда еще тяжелее будет выбраться отсюда. Ближайшая дорога ведет через Тунис. Остановись на Джербе на день или два, а потом отправляйся в Европу или Америку. Без проблем получишь статус политического беженца, и всюду тебя должны будут принять. Только сделай это немедленно. Если отсюда начнут валить тысячи, то тебя с семьей поместят в лагере для беженцев и будут только наблюдать, как за обезьянами в цирке. Сейчас у тебя есть шанс найти работу за границей и быстро приспособиться.

– А с тобой что?

– Обо мне не беспокойся. Я всегда падаю на четыре лапы. Кроме того, я должен заботиться о матери. Отец меня об этом просил.

Парень обнимает любимого брата и целует по-мужски в обе щеки.

– Но кто знает, может, когда-нибудь я присоединюсь к вам. Надеюсь, к этому времени вы сумеете нагреть себе место.

– Рашид, прости мне мои слова.

– Успокойся! Ситуация была не… – озабоченный, Рашид сжимает губы. – Никогда в жизни не допустил бы чего-то такого, ты же меня знаешь. Но обстоятельства последних дней перевернули во мне все, надорвали сердце…

Он умолкает, торопливо над чем-то размышляет, почесывая затылок.

– Возьми автомобиль у меня в гараже, какой хочешь. Такой отрезок пути с маленьким ребенком вы должны преодолеть на комфортной машине. А потом кому-нибудь ее продай, только не дай себя обмануть, – дает он советы старшему, но менее оборотистому брату.

– Прощай. – Мохамед разводит руками.

– Прощай и позаботься о себе и о семье. Может, еще встретимся. Наверняка…

Беженцы

Зейнаб с Мохамедом и маленьким сыном основную часть вещей пакуют в большой «линкольн» ночью, а остальное добавляют под утро.

– Не уверена в твоем решении, – слабо возражает женщина.

– Я могу только надеяться, что оно верное. Там, по крайней мере, нас никто не обидит и не убьет нашего ребенка, – говорит Мохамед, используя последний аргумент.

– Милый, ты знаешь, что я всюду за тобой пойду, а значит, и этот трудный путь мы пройдем вместе. – Зейнаб неуверенно улыбается, в последний раз обводит грустным взглядом свою долгожданную квартиру и закрывает дверь.

Почти всю дорогу к границе с Тунисом они преодолевают безболезненно. Маленький Хмеда сладко спит в креслице, а молодые родители, расслабленные комфортной ездой, начинают даже подпевать Нэнси Аджрам, песенки которой звучат внутри машины из находящихся в ней шести колонок. Военные и полицейские посты, видя богатую семью, едущую на машине класса люкс, да еще с маленьким ребенком на заднем сиденье, пропускают их взмахом руки.

– Спокойно, может, самые тяжелые бои уже позади, может, договорились? – с надеждой в голосе говорит Зейнаб. – Может, не нужно бежать? Как думаешь?

– Любимая, это всего лишь видимость, дорога занята Каддафи. Знаешь, что творится в Бенгази, Мисурате, горах Нафуса или твоем любимом Гарьяне? На каждом шагу нарушение прав человека, даже доходит до убийств…

– Откуда у тебя такая подробная информация? Из общественного телевидения, что ли? – Зейнаб иронично улыбается. Они всегда считали эти источники правительственной лапшой и блюдом для глупых и убогих.

– У коллег с работы там семьи и по появляющейся спорадически связи они узнают такие страшные вещи, что в голове не умещаются. О подробностях не буду упоминать, ведь ты слишком ранимая.

Он нежно гладит руку жены, а та с любовью смотрит ему в глаза.

– Ну хорошо, хватит уже терзаться, – вздыхает она, – но пообещай мне, что если по ту сторону будет неинтересно и эта земля не станет для нас обетованной, то мы вернемся. Обещай, прошу тебя, – настаивает женщина.

– Разумеется.

Мохамед сбавляет скорость, видя перед собой колонну стоящих машин, у которых включен аварийный свет. Все полосы автострады заблокированы. Из-за этого образовались две дополнительные. Часть автомашин пропихивается по обочине. Другие почти трутся кузовами о заграждения, разделяющие противоположные стороны движения. Водители, как это обычно бывает в таких обстоятельствах, приходят в бешенство. Мужчины выходят из машин и грызутся из-за содранной краски и из-за того, что им мешают проехать. Зейнаб и Мохамед вздыхают и неодобрительно качают головами.

– Может, несчастный случай на дороге? – говорит Зейнаб.

– Тут, перед границей, когда осталось еще каких-нибудь пять-десять километров? Вряд ли кто-нибудь мчался на этом отрезке как сумасшедший.

– Шутишь? Наши руководители от правительства всегда спешат.

Понимая, что предстоит достаточно длительная пауза в путешествии, Зейнаб опускает кресло и закрывает глаза, чтобы вздремнуть. Мохамед же, пребывая в нетерпении, потихоньку продвигается по полметра вперед. Но через какое-то время движение полностью останавливается, и он видит, как собравшиеся в группу мужчины начинают о чем-то жарко спорить. Мохамед решает присоединиться к ним, и Зейнаб с Хмеду будит захлопывающаяся дверь. Женщина пересаживается на заднее сиденье и начинает возиться с малышом: меняет пеленки, протирает личико и ручки ланолиновыми салфетками, берет его на руки и дает ему грудь, накрывшись перед этим тоненьким пледом. Скромная арабка, воспитанная в традиционной мусульманской семье, она чувствует стеснение и дискомфорт. Но никто не смотрит в ее сторону. Все уставились и показывают руками то на границу с Тунисом, то вверх, на полуденное солнце. «О чем они говорят? – думает она с любопытством. – Почему мы стоим столько времени?» После кормления малыша Зейнаб поворачивается и видит через заднее стекло, что за их машиной выстроилась колонна других. Они сейчас сидят, как в мышеловке, из которой нельзя уже выбраться. Она решает размять ноги и узнать в конце концов что-нибудь. С ребенком на руках женщина подходит к бурно спорящей группе.

– Это очередь к пограничному пункту в Рас-Джадир, – сообщает Мохамед, беспомощно разводя руками.

– Так сколько мы будем здесь стоять? День, два, а может, неделю?! – Зейнаб повышает голос, поскольку ситуация ей не нравится и вообще кажется опасной. – Мы же как в тюрьме и вряд ли выберемся из этого столпотворения!

– Через какие-нибудь два километра бетонная полоса, отделяющая противоположные стороны автострады, заканчивается, и тогда уже пойдет живее, – говорит ей незнакомый мужчина. – А впереди будут вон те. – Он смеется, показывая пальцем на мужчин и женщин, которые отправились к границе пешком, неся весь свой скарб в больших узлах на голове или спине.

Большинство из них – жители черной Африки, которых вождь много лет тому назад стянул в Ливию, обещая трудоустроить, справедливо платить и дать квартиры. Он дал им даже ливийское гражданство, поэтому у них были все права жить на территории страны и… выполнять самую тяжелую работу, к которой ни один ливиец даже не прикоснулся бы.

– Бедные люди, – подытоживает Зейнаб, чуткая к людям и всегда осуждающая несправедливость. – Доработались до такой степени, что сейчас все несут в дырявых узлах и старых чемоданах.

– Но они будут перед нами и не должны стоять на этой чертовой жаре в течение многих часов, – говорит кругленькая женщина постарше, которая тоже уже не могла выдержать в машине. – Надеюсь, мои дети, – обращается она к молодым супругам, – что вы не забыли выключить мотор, а то автомобили с кондиционером жрут бензин, как драконы. Тяжело вам потом будет пихать такую громадину пару километров. А на помощь не советовала бы рассчитывать. Каждый хочет только побыстрее сбежать отсюда и плевать хотел на соотечественников.

Мохамед бегом бросается к машине и выключает мотор, но через минуту снова включает его, потому что колонна двигается вперед рывками. Они уже видят в отдалении будку пограничников.

– Уф, еще минуту, – вздыхает Зейнаб, которая чувствует, что в силках все теснее окружающих их автомобилей ее охватывает клаустрофобия. От волнения у нее вспотело даже лицо.

– Господа! – Незнакомый мужчина стучит в стекло со стороны Мохамеда. – Не советую переправляться в Рас-Джадир, – неизвестно почему сообщает он им. – По другую сторону границы и на Джербе не всунешь даже иголку. У вас что-то забронировано? – спрашивает он, хитро улыбаясь.

– Нет. – Супруги смотрят друг на друга с ужасом.

– Хреново! О пансионатах и квартирах нечего и мечтать! Все отели полностью забиты. Те, что побогаче, такие, как вы, бегут первыми. Зачем им рисковать? Едут в Тунис, как на выходные, и выжидают.

– Так что же делать? – Зейнаб наклоняет голову к собеседнику.

– Я организую группу машин, и мы валим на Вазин. Чем нас больше, тем надежнее. В количестве сила. У вас хорошая машина, а такие в нашей колонне пригодятся, – говорит он в конце.

– Но это страшно далеко! – отвечают супруги в один голос и выходят из машины, чтобы обсудить дело, потому что колонна автомобилей опять остановилась.

– Даже не вздумайте! – Рядом возникает та самая женщина, которая советовала им выключить кондиционер. – Вокруг Налута и Джербы, а также в районе пограничного пункта по-прежнему идут бои между силами режима и повстанцами. Хотите попасть в их лапы и получить при случае какой-то снаряд из пусковой установки?!

– Неправда, – возражает мужчина из группы, направляющейся на юг. – Почти двести солдат Каддафи перешли сегодня на территорию Туниса, в том числе офицеры и один генерал. Мне звонил двоюродный брат: Вазин захвачен повстанцами. Всего двести километров отсюда. Что это для хорошего автомобиля? – Он ободряюще улыбается, а сам усаживается в старый разваленный «Ниссан Санни».

– Миленькая, – незнакомка с искренним пухлым лицом подхватывает Зейнаб под руку. – Не дай себя обмануть, – шепчет она ей в ухо. – Множество подонков выплывает во время войны и кормится за счет таких легковерных и порядочных людей, как вы. В безлюдных местах убивают, насилуют и грабят наивных, которые летят к ним, как пчелы на мед. Меня предупреждали о таких. Они особенно разбойничают тут, у границы, среди запаниковавших людей. Для них это идеальная возможность легкой наживы.

Мохамед с ужасом слушает слова женщины.

– Не дайте себя обмануть, мои дети. Посмотрите только на его машину. – Женщина улыбается себе под нос и быстро садится в элегантный «мерседес».

Колонна тронулась с места. Супруги, не оглядываясь на мошенников, уже без проблем пересекают границу. Они проезжают мимо будки ливийских таможенников, видят вербовщиков, которые делятся прибылью с чиновниками, пересчитывающими на глазах у всех большие пачки свернутых динаров. «На чем делают такие деньги?!» – размышляет Мохамед и, вздыхая, с облегчением въезжает на чужую, но безопасную землю.

* * *

Приграничная территория со стороны Туниса выглядит совершенно иначе, чем со стороны Ливии. Тут чистенько и хорошо пахнет. Дома охраны опрятные и ухоженные. Все блестит. Вдоль дорожек тянется подстриженная живая изгородь, а клумбы пестрят яркими цветами. Группы беженцев из Ливии усаживаются под стенами зданий или идут вперед, направляясь вглубь приветливой страны. «Другой мир», – думает успокоенная и довольная Зейнаб. Она сильно измучена поездкой. Ожидание, связанное с пересечением границы, заняло у них семь часов. Даже их чрезвычайно спокойный ребенок начал заявлять о себе. Если взрослые едва выдерживают, что уж говорить о такой малютке. Мать уже пару часов сидит с Хмедой на заднем сиденье, напевает ему песенки, крутит музыкальную шкатулку, держит перед носом карусельку с персонажами Диснея, поит, кормит и убирает. И так по кругу. Руки у нее немеют, а позвоночник болит немилосердно.

– Остановимся на минутку и узнаем, где мы должны зарегистрироваться. – Уставший Мохамед поворачивается к жене и слабо ей улыбается. – Можно будет распрямить спину и воспользоваться туалетом. Как ты?

– Прекрасно. – Женщина молниеносно вынимает ребенка из креслица и уже стоит на тротуаре с малышом на руках. – Возьми его на минутку, прошу тебя.

Она подает малыша отцу, а сама изгибается, как кошка, и разминает натянутые, как струны, мышцы.

– Вы не могли бы нам сказать, где есть какое-нибудь бюро, в котором мы должны зарегистрироваться? – ливиец затронул первого же проходящего мимо человека в форме.

– Беженцы? – спрашивает он, оценивая их взглядом с головы до ног. – Бюро главного комиссара по делам беженцев находится в лагере недалеко отсюда, может, в каких-нибудь десяти минутах езды на машине.

Он показывает пальцем на дорогу и уточняет:

– И вы собираетесь там остановиться?

– А что? Разве это не место для таких, как мы?

– Скорее нет. – Таможенник с неодобрением мотает в стороны головой. – Вы решительно не принадлежите к той группе людей.

Он пренебрежительно цокает языком.

– Надеюсь, что вы забронировали места в каком-нибудь отеле?

– Нет, мы не подумали об этом, – признается Мохамед.

– Мы, в принципе, это решение приняли два дня тому назад и не успели что-либо застолбить, – включается Зейнаб. Она разнервничалась, видя пренебрежительно относящегося к ним мужчину. – В Ливии уже в начале волнений не стало Интернета и практически не было телефонной связи.

– Сочувствую. – Мужчина меняет тон и гладит маленького Хмеду по щечке. – В таком случае рекомендую вам Джербу. Может, там меньше беженцев, а отелей без счета. Здесь уже все забито. Не думаю, чтобы вам удалось что-то найти.

– Попробуем, – говорят они и садятся в машину.

– Удачи! – слышат они сквозь стекло.

– Что за грубиян! – злится женщина. – Это место не для нас, – подражает она голосу таможенника. – Тоже мне знаток! Если есть лагерь для беженцев, а мы беженцы, то остановимся там и баста. Они хотят, конечно, как всегда, набить себе карманы нашими ливийскими деньгами и затянуть в дорогой отель. Но мы не поддадимся!

Супруги, несмотря на наступающие сумерки, без проблем находят ярко освещенный лагерь и подъезжают к главным воротам. Стоянка находится в безлюдном месте и занимает большое пространство. Она ограждена сеткой, заканчивающейся колючей проволокой. В середину можно попасть через въезд, контролируемый здоровяками в форме с большой надписью UNHCR на спине. Мохамед и Зейнаб умолкают, а их лица бледнеют и удлиняются. Маленький Хмеда радостно агукает.

– Что вам здесь нужно? – грубо спрашивает один из мужчин, охраняющих вход.

– Мы хотели зарегистрироваться и получить какие-нибудь документы, – тихо объясняет Мохамед.

– Отправляйтесь вон к тому большому зданию с флагом, припаркуйтесь и быстро зарегистрируйтесь. Говорят, через минуту сюда явится следующая партия беженцев, которые для разнообразия приплыли на пароме. Они думают, что наш лагерь резиновый! Он рассчитан на десять тысяч, а тут уже тридцать. Двигайтесь, fisa, fisa! – подгоняет он прибывших. – Вы же не хотите ждать в очереди с этим малышом до рассвета?

Молодые ливийцы только сейчас понимают, что имел в виду таможенник, на которого они разозлились. Это место предназначено не для таких, как они. Большинство беженцев чернокожие. Чистокровных ливийцев они видят эпизодически. На больших военных палатках, рассчитанных на сто – сто пятьдесят кроватей, прикреплены специальные ознакомительные таблички из картона: «Гана», «Судан», «Сомали», «Эфиопия».

В эту минуту перед одной из палаток появляется группа кричащих мужчин, которые начинают бить друг друга бейсбольными битами. Крепко сложенный негр, имеющий, очевидно, опыт в драках, кулаками наносит удары куда попало и разбрасывает противников в стороны. Женщины в цветастой народной африканской одежде и в тюрбанах на головах страшно верещат. Дети смеются, для них это хорошее развлечение. В следующее мгновение на месте беспорядков появляются мужчины в форме и прикладами карабинов разгоняют всю толпу. Зейнаб от ужаса сглатывает слюну. Она выразительно смотрит в глаза мужа, желая передать ему одну-единственную срочную информацию: сматываемся отсюда.

– Вместе войдем внутрь, не оставляй меня здесь одну.

Мохамед пожимает жене руку, чтобы поддержать женщину, и, расстроенный, высаживается из машины.

– Запишемся, получим бумаги и сматываемся, – говорит он быстро, идя по длинному коридору. – Наверняка найдем какое-нибудь место в отеле. Если нужно будет, то дадим бакшиш. У нас достаточно денег.

– Чтобы получить карту и статус беженцев, нужно будет подождать. Мы не пишем это от руки. – Крупная веснушчатая мужиковатая баба грубит, но супруги уже ничему не удивляются.

– Сегодня получите билет, если уж явились. Это все, – грустно улыбается она в конце. – Не в состоянии где-нибудь у себя спрятаться? Сейчас не лучшее время эмигрировать, – тихо шепчет она, а супруги, желая ее услышать, наклоняются над окошечком. – Людям вашего круга всегда удается выехать, и у них даже не возникает проблем с визой.

– У нас убили всю семью, – признается Мохамед. – Чего мы должны были ждать? Пока и нас вырежут?!

– Вы связаны с режимом? – Женщина отодвигается и внимательно смотрит на молодую пару.

– Нет! – Они машут руками. – Просто вы не знаете, что там творится! Каждый может попасть под обстрел и оказаться не в том месте. Все меняется, как в калейдоскопе. Кажется безопасно, а через минуту вместо дома остается дыра в земле.

У мужчины предстает перед глазами сад матери.

– Сочувствую, – проникшись рассказом беженца, чиновница встает, похлопывает мужчину по спине и обнимает Зейнаб, которую целует, как мать, в лоб. – Постараюсь продвинуть ваше дело, иначе будете ждать здесь до будущего года. Все эти беженцы… – Она приглушает голос и с пренебрежением машет рукой. – На двести пятьдесят тысяч только пятьдесят чистокровных ливийцев, таких, как вы, – сообщает она им, одновременно провожая к выходу. – Весь мир решает сейчас, что с ними делать.

– Может, вы посоветуете, как отсюда выбраться и куда лучше направиться?

– Одно скажу! – Она предостерегающе поднимает палец. – Не садитесь ни на какие понтоны или маленькие частные паромы. Сейчас очень многие пользуются моментом. Продают неизвестно сколько билетов и переполняют суда. А потом на берегу мы собираем трупы. Не люди, а ненасытные гиены! В последнее время нашли больше ста мертвецов! – Она повышает голос, поражаясь такому количеству. – Не садитесь на пляже, только с набережной в порту. Банды контрабандистов только и ждут наивных. Садитесь на правительственный эвакуационный паром, официально и согласно закону. Может, это немного дольше, но зато безопасно доберетесь до выбранного вами места. Лучше поезжайте на запад Туниса, в Сусс, Монастир или Тунис. Там меньше жульничества и больше возможностей.

– Спасибо вам. – Молодые растроганы неожиданной доброжелательностью чужого человека.

– Здесь лично мой номер телефона, – вручает она им свою визитку. – Приезжать не нужно, только звоните.

* * *

– Едем на Джербу, – принимает решение Мохамед. – Там в туристической части есть отели, мотели и пансионаты на выбор. – Он ободряюще улыбается измученной жене и добавляет: – Там мы наверняка найдем что-нибудь для себя и еще сможем отдохнуть у моря в комфортных условиях.

В сети «Мензел», «Мехари» и «Абу Нувас» нет ни одного места. Потеряв надежду, они подъезжают к самым дорогим отелям – «Рэдиссон» и «Винчи», где цены на комнату доходят до трехсот долларов за сутки, но и здесь все забито. Около полуночи они решают переспать в машине. Они уже не чувствуют ни голода, ни жажды. Дитя, тоже измученное, спит в своем креслице как убитое. Они останавливают машину на стоянке перед небольшим отелем и пробуют как-то приготовиться ко сну.

– Вам не нужен ночлег? – Маленький, словно засушенный мужчина в серой грязной галабии стучит в стекло. – У меня частный сектор.

– А сколько за ночлег? – уставший Мохамед все же начинает разговор.

– Недорого. – Мужчина услужливо сгибается пополам. – Только сто долларов.

– Ванная есть? – включается Зейнаб.

– Конечно, обязательно. – Незнакомец хитро улыбается, видя, что наконец-то нашел потенциального клиента. – А завтра жена сделает вам прекрасный завтрак, – начинает он расхваливать, понимая, что надо ковать железо, пока горячо. – Домашние условия, не пожалеете.

– Едем? – Мохамед с надеждой в голосе спрашивает жену.

– Глупый вопрос. – Зейнаб вздыхает с облегчением, думая о том, что наконец-то сможет ополоснуться. – У тебя есть варианты получше?

– А как далеко до вас?

– Не так уж далеко… – Мужчина неуверенно переступает с ноги на ногу. – Нужно только выехать с острова, и мы уже дома.

– Сколько?

– Ну, может, с полчаса… чуть больше…

– Хорошо, едем уже! – окончательно решает женщина. – Не будем тратить время на бессмысленные дискуссии. Я мечтаю о том, чтобы вытянуть ноги в кровати.

Крестьянин из Туниса садится в старенький обшарпанный пикап «ниссан» и заводит мотор. Автомобиль дымит немилосердно, но молодые, ни о чем уже не беспокоясь, движутся вслед за ним. После того как они выехали с Джербы, машина провожатого пересекает двухполосную дорогу, ведущую в Тунис, и съезжает на узкую проселочную, ведущую на юг страны. Супруги поглядывают друг на друга неуверенно, но только пожимают плечами и поджимают губы. Почти через час езды по пустынной территории они видят на горизонте одинокий свет.

– Сейчас я уже не смог бы выехать на главную дорогу, – шепчет Мохамед, а испуганная Зейнаб сидит выпрямленная, как струна. – Нам только остается надеяться, что имеем дело с бедными, но порядочными людьми, которые хотят заработать пару монет.

– А не убийцы, да? – говорит его жена, дрожа всем телом. – Я предпочла бы быть убитой, но в своей стране собственными, известными мне палачами, – взрывается она истеричным смехом.

Машины останавливаются перед маленьким низеньким домиком, напоминающим барак. Внутрь ведут двери с обеих сторон. Во двор выходит женщина, одетая в традиционную женскую одежду, майку и длинный кусок ткани, обвитый вокруг ее сухого тела.

– Здравствуйте, здравствуйте, – кланяется она в пол. – Нам вас Бог прислал, – радуется она при виде молодых и улыбается им беззубым ртом.

– Старая! Проводи гостей в их комнату! Не видишь, что они едва стоят на ногах? – услужливый для чужих, но грубый для жены мужчина замахивается и бьет кулаком свою вторую половину по спине.

Мохамед и Зейнаб со спящим младенцем на руке входят в маленькую комнатку, в которой находятся только две железные кровати с тоненькими, видавшими виды матрасами без простыней, шатающийся стол и один стул. Шкаф сбит из фанеры, наверное, собственноручно хозяином: из него по-прежнему торчат длинные щепки. Единственное маленькое окошечко, закрытое оборванными с одной стороны жалюзи, выходит на заднюю часть двора, который поглотила густая темнота. Зейнаб глубоко вздыхает.

– Где ванная? – спрашивает она мертвым голосом.

– Да есть, есть, – говорит мужчина и дурашливо усмехается. – Выйдете из комнаты, пойдете вправо и там найдете ванную и туалет.

– Под чем нам спать?

– Жена сейчас принесет вам свежевыстиранные пледы, подушки и полотенца.

– А кондиционер? – Зейнаб сама смеется над вопросом, который задает.

– А на что он? Чтобы только жужжало? Во дворе свежий воздух, оконце приоткрыть – и сразу же есть чем дышать.

– О’кей, сегодня, конечно, останемся здесь, у нас нет другого выхода, но завтра…

– Завтра господин будет просить меня о том, чтобы остаться тут еще пожить, ведь во всем Тунисе места сейчас не найти. У границы с Ливией каждое место в отеле на вес золота. – Арендодатели своего не упустят. – Какой-то задаток хорошо было бы получить…

* * *

Утром Зейнаб просыпается совершенно разбитая. У нее болит каждая косточка, а о позвоночнике лучше не вспоминать. Но все же через маленькое оконце проникают лучи солнца, а свежий воздух приятно ласкает лицо. Тихонько, на цыпочках, чтобы не разбудить своих спящих парней, она подходит к окну и через полосы жалюзи наблюдает, что там снаружи. Видит ухоженный огородик, в котором заботливой рукой посажены помидоры, картофель, зелень и целая грядка хариссы. Между цветочными грядками прохаживаются куры, очищая территорию от червяков и всяких насекомых. У дощатого забора лежит толстый ленивый кот и греется на солнце. За делянкой должен быть, пожалуй, сарай для скота. Об этом свидетельствует запах, доносящийся оттуда. «Как у моей бабушки под Гарьяном», – с сентиментальным чувством вспоминает Зейнаб. Обычное пустынное селение.

Она решает пойти в туалет и ванную, потому что вчера так боялась темноты, что пописала за углом дома. Руки и лицо протерла дезинфицирующими салфетками. В длинной рубашке с косметичкой под мышкой и полотенцем, переброшенным через руку, Зейнаб трусит к умывальнику снаружи дома. «Только бы не было червяков», – молится в душе она. Впрочем, туалет – это вполне чистая уборная в турецком стиле с верхним небольшим душем, прицепленным по правой стороне. Но туалетной бумаги нет, что объяснимо в традиционном арабском доме[85].

«Я уже от этого отвыкла, нужно будет купить», – решает женщина. На одной из стен вмонтирован умывальник, на котором стоит бутылка с дезинфицирующим мылом. На стене – зеркало, а рядом – вешалка с маленьким чистым полотенцем. В ванную есть отдельный вход. Конечно, Зейнаб не рассчитывает, что в ней есть ванна, но находит то, что может послужить душем, – железную трубу, выходящую из стены и заканчивающуюся разбрызгивателем; посередине – дыра, в которую выливается вода. К стене даже прикреплена металлическая решеточка для косметики. Червяков нет, а старый кафель на полу так выдраен, что даже утратил оригинальный цвет.

Освеженная Зейнаб входит в комнату и видит мужа, с трудом заворачивающего дрыгающего ножками сынка. В комнате витает запах свежей еды.

– Что это за вкусности? – Женщина подскакивает к столику, на котором стоит большой поднос.

– Хозяйка принесла, – хмуро отвечает муж.

– Это что? Плохо?

– За десять долларов. – Именно в этом причина его злости.

– Трудно кормить чужих людей даром!

Зейнаб одной рукой берет малыша и прикладывает его к набухшей груди, а другой берет домашние вкусности.

– Даже не думала, что я такая голодная, – смеется она довольно, чувствуя, как к ней возвращаются силы и хорошее настроение.

– Это радует. – Мохамед целует жену в голову, наслаждаясь свежим запахом шампуня и духов. – Все будет хорошо, – утешает он ее, но скорее старается добавить отваги себе.

– Наверняка! Я девушка из деревни, мне тут нравится!

Супруги акклиматизируются в чужих условиях, и, как всегда у молодых, их силы начинают быстро восстанавливаться. Хозяйка кормит прекрасно, подавая еду три раза в день по десять долларов каждый раз. Еда натуральная, свежая и типично арабская. На завтрак они получают лебен, такой густой, что его можно резать ножом, теплые хлебные лепешки, овощи и оливки, масло и мисочку с тимьяном или яичницу из домашних желтеньких яиц. Бывают и козий сыр, и молоко. Обед состоит из достаточно водянистой пикантной шорбы и кускуса с большим количеством овощей и маленькими кусочками мяса. На ужин им подают свежеиспеченные бурики или дрожжевые булки с медом или домашним джемом из опунции. Все сделано из продуктов, которые у жителей деревни есть на маленькой ферме. Каждые пару дней хозяин привозит для них большой арбуз или дыню с собственного поля в глубине материка. Эти фрукты он дает им даром. В беззаботном безделье проходят почти две недели.

– Безопасно ли в Тунисе после переворота? – спрашивает Мохамед крестьянина, с которым он сидит на верблюжьей попоне под оливковым деревом.

Хозяин дома курит гашиш и с удовольствием беседует с постояльцем.

– Ну а как же! Ничего не происходит, спокойствие, тишина и постепенные реформы. У нас не так, как у вас.

Старый мужчина гордится культурой и превосходством своего народа.

– А у вас хотят всех убить! – презрительно кривит он губы и сплевывает.

– Да, вы правы. В Ливии ситуация вышла из-под контроля. Каддафи – это психопат. Он добровольно власть не отдаст.

Мохамед становится грустным.

– Да, да, мы знаем этого типа. Мы же, в конце концов, ближайшие соседи, а он многократно ссорил наши народы. Только жаль мне обычных ливийцев, таких, как ты и твоя семья.

Он наклоняется и похлопывает молодого человека по щеке.

– Вас только каких-то пять миллионов, а сейчас будет еще меньше. Большая богатая страна, а не хватает людей – это плохая ситуация. Обсядут вас иностранцы, как сипы, и будут клевать, а если сейчас еще погибнет или сбежит вся интеллигенция, то все пойдет прахом и в чужие руки.

Мохамед задумывается над мудростью слов старика и чувствует себя дезертиром.

– Все деньги и богатство у вас вывезут, и может быть еще хуже, чем с полковником.

– О нет, так плохо не будет!

– Дай-то Бог, – кивает тот.

– Ливийцы и так ничем не пользовались из собственного добра. Все шло в карман Муаммара, его семейки и пособников.

– Вот политика! Говорят, что это самая большая проститутка всех времен, – приходит к выводу народный мыслитель. – А как там ваши дела? Не то чтобы я выгоняю, мы чувствуем себя бодрее с молодыми, но ожидание, наверное, для вас мучительно.

– Планирую позвонить сегодня после полудня. – Мохамед сжимает губы от волнения.

– Так не медли, сделай это сейчас! Выбросишь из головы.

Молодой мужчина, подталкиваемый к действию, делает это с облегчением. Зейнаб с Хмедой присаживается около него на пледе и прислушивается.

– Госпожа Эшли Скотт? – спрашивает Мохамед по-английски. – Не хотел вас раньше беспокоить, но известно ли уже что-нибудь о нашем деле? – спрашивает он дрожащим голосом, а затем внимательно слушает ответ.

Его лицо постепенно проясняется, и наконец он улыбается от уха до уха.

– Yes, yes, yes! – После окончания разговора Мохамед подхватывается на ноги и, словно ребенок, выбрасывает руки вверх. – Завтра в десять! – выкрикивает он.

– Wallahi! – радуется Зейнаб, а старик со старухой хохочут, кривя беззубые рты.

– Mabruk, mabruk! – поздравляет их старая женщина.

* * *

Машина забита по самую крышу, словно они должны ехать на край света, а не в отдаленный на четыреста километров Монастир, в котором находится большой порт. Сама госпожа комиссар рекомендовала им это место, говорила, что туда приплывает самый большой паром с гуманитарной помощью и отплывают суда с официально зарегистрированными беженцами. Никакой американской бухгалтерии и контрабанды людей!

После нескольких часов пребывания на стоянке и хлопот подошла неизбежная минута прощания. Старики расстаются с ними, как с семьей. Это они в основном заполнили машину провизией и подарками. Купили Хмеде кучу игрушек, два комплекта одежды для мальчика, в которые всадили почти все доллары, полученные в качестве оплаты за пребывание. Наконец, гордые собой, они принесли качающуюся кроватку для ребенка, чтобы Зейнаб не держала его на руках все время.

– Нам будет грустно без вас. – Старая женщина вытирает слезы, выступившие на глазах. – Сначала наша дочь выехала, а сейчас вы, – говорит она, обращаясь к ним, как к ближайшим родственникам.

– Прощай, бабушка. – Зейнаб нежно обнимает ее, прижимаясь к сухому мелкому телу. Это hadaja[86] на прощанье. – С трудом втискивает ей в руку старинный футляр со своей золотой подвеской и двумястами долларами внутри.

Старики вдвоем отвозят молодых к автостраде, ведущей на запад, в Монастир и Тунис. Молодые, полные надежд на будущее и быстрое окончание своих скитаний, в хорошем настроении. Поздно, во второй половине дня, въезжают они в некрасивый промышленный город Монастир. Снова начинается тур по заполненным толпой приезжих отелям. Сейчас у них уже есть опыт. Супруги пользуются предложением вербовщиков, которые подцепили их на стоянке у одного из дорогих отелей – заведений, которые не стоят тех денег.

– В ванную и туалет можно войти из комнаты? Есть холодильник? Работает ли кондиционер? Какая кровать, что с постелью? – забрасывают они вопросами удивленного хозяина помещения. – Находится в городе или окрестностях?

– Все есть, как положено, – успокаивает их мужчина, и оказывается, что он говорит правду.

На другой день утром Мохамед настроен действовать решительно. Самое важное для него сейчас – дозвониться до брата. В домике старичков он пробовал сделать это многократно, но все тщетно. «Всегда есть шанс, что на одну-единственную минутку появится связь», – думает он, с надеждой набирая номер.

– Да? – слышит он молодой голос.

– Привет, братишка! – кричит Мохамед в трубку, потому что связь плохая.

– Как вам там? Уже в Европе? Все в порядке? Как твоя семья? Здоровы? – Рашид забрасывает брата вопросами.

– О’кей, я только быстро хочу рассказать, что у нас есть уже все документы и статус политических беженцев. Сейчас иду в порт, и со дня на день мы эвакуируемся отсюда.

– Однако это заняло время, да? – беспокоится Рашид. – Не проходит так быстро, как мы надеялись. Хватает вам денег?

– Да, не волнуйся, – успокаивает брата Мохамед. – Еды у нас на неделю, а Хмеда питается дармовым молоком Зейнаб.

Застеснявшаяся женщина краснеет по уши и грозит мужу пальцем.

– Будь на связи, – грустно просит Рашид.

– Конечно! Как только у меня будет доступ к Интернету, начну слать имейлы. Может, вас тоже вскоре подключат.

– Хорошо.

– Береги себя, парень! Не вляпайся в какую-нибудь опасную ситуацию! Слышишь меня? – кричит он в трубку, перекрывая потрескивание.

– Да, конечно, – неохотно соглашается Рашид.

– Пообещай мне, что не примкнешь к повстанцам и не дашь себя убить! Прошу!

Разговор прервался. Мохамед не знает, по какой причине – из-за плохой связи или же его брат, скорее всего, не захотел дать ему слово в том, что не вмешается в братоубийственную борьбу.

Через пару часов, которые Зейнаб проводит с малышом на балконе, из города возвращается измученный муж. В руке он держит два цветных помятых билета на паром. Выражение его лица не говорит о триумфе или хотя бы удовлетворении.

– Не знаю, любимая, верный ли это путь для эвакуации, – задумчиво произносит он, намереваясь перед окончательным решением обговорить дело с женой.

– Ты сейчас это говоришь? – Женщина злится и хмурится. – Я повторяла это еще в нашей красивой квартире в Эз-Завии, потом в многокилометровой пробке у границы, потом на Джербе и в лагере для беженцев… – Она прерывается, чтобы набрать воздуха. – Мы зашли слишком далеко! – кричит Зейнаб. – А теперь ты хочешь вернуться? Куда? А если идут бои на трассе от границы с Тунисом до Триполи, что тогда мы будем делать? Вывесим белую простыню в окно машины, чтобы нас не застрелили? С ума сошел! – восклицает она и принимает окончательное решение.

– Просмотри вещи и отложи те, которые мы можем оставить здесь.

Мужчина направляется к выходу.

– Я договорился уже с хозяином, что он купит наш автомобиль…

– За сколько? – перебивает его женщина.

– За чепуху, конечно. Отдадим ему еще наше постельное – за него пару монет выручим.

До самого вечера супруги не говорят и не смотрят друг другу в глаза. Зейнаб скрепя сердце отдает свои любимые свитера, платья и зимнюю обувь. Говорят, что нужно упаковать все в один чемодан. Когда Мохамед забирает кроватку Хмеды, которую он только что получил в подарок от добродушных стариков, она не выдерживает и с плачем выбегает на балкон. Полночи они не спят, а другую половину их мучат кошмары. Даже обычно спокойный сынок хнычет во сне и пару раз начинает истерично кричать.

Как всегда бывает в эту пору года в этой части света, рассвет прекрасен. Шансы, что станет облачно или пойдет дождь, равны нулю. Мохамеда с Зейнаб и Хмедой подвозит к порту услужливый хозяин, неплохо нажившийся на них. Мужчина оставляет молодую семью вблизи набережной и будки охранника, который проверяет билеты и пропуска и не позволяет войти на территорию пристани посторонним. Удивительно спокойно и пусто. Молодой парень в военной форме, видя прибытие ливийцев, с удивлением поднимает брови, но ничего не говорит.

– В какую сторону? – тихо спрашивает Мохамед.

– Пятый терминал, – отвечает юноша. – Просто к набережной, а потом направо пятьдесят метров. Как увидите толпу, то не будет уже сомнения. Они пришли около пяти часов тому назад, а вы, как на самолет, только за два часа до отправления. Но это не мое дело…

Супруги бросаются бегом в указанном направлении, но уже через минуту встают как вкопанные.

Перед ними по правой стороне – линия громадных, как дома, контейнеров, по левую же сторону – бурное темное море; на волнах достаточно сильно болтается пришвартованный небольшой паром, забитый донельзя пассажирами, главным образом выходцами из черной Африки. Эпизодически в толпе выглядывает более светлое лицо ливийца, сидящего на своих пожитках или по-прежнему держащего их на спине. Ни у кого из этих людей нет чемоданов, все таскают тюки, свертки или узлы, сделанные преимущественно из больших столитровых мешков из-под риса или кускуса, а то и попросту из старого одеяла или пледа. На набережной суетятся остальные кричащие и плачущие беженцы, которые пытаются еще попасть на платформу. Их столько же, сколько тех, что на судне.

– Те, у кого есть билеты, становятся в шеренгу вдоль берега! – инструктирует крепко сбитый, веснушчатый, как индюшиное яйцо, мужчина в форме с надписью UNHCR. При помощи полицейской палки он отодвигает непонимающих по-английски людей, желающих войти на помост. – Ticket! Ticket! – верещит он еще громче и машет над головами цветным входным билетом. – Нет билета – становитесь там! – обращается он сразу ко всем бедолагам, к которым относится, как к скоту.

Почти все собравшиеся гордо показывают билеты. Растерявшийся чиновник качает с неодобрением головой.

– Если все хотят утонуть, это их дело.

Молодые супруги из Ливии слышат его слова, произнесенные по-английски коллеге.

– Ну кто печатает и продает им эти чертовы фальшивые билеты? Нужно прекратить это! Говорят, за них платят даже до тысячи долларов! Ужас!

– Борьба с ветряными мельницами! Что будем делать?

– Впустим, пожалуй, втиснутся. Паром новый, может, выдержит.

Сотрудник беспомощно смотрит на веснушчатого.

– Если Аллах даст, доплывут, а если нет, так нет, – иронично подытоживает мужчина, занимающийся правами человека и ни во что ставящий человеческую жизнь.

Представитель бюро по правам беженцев машет призывно рукой, чего только и ждет толпа людей, двигающаяся вперед с воплями, полными агрессии. Две женщины, один парень и двое мужчин падают в море, а остальные, изворачиваясь и давя друг друга, вбегают на платформу.

Мохамед и Зейнаб с маленьким сыночком на руках поворачиваются спиной к происходящему. Они не хотят больше смотреть на такой позор и оскорбление человеческого достоинства.

В молчании супруги выходят из порта и направляются к стоянке такси.

– Отпуск удался? – спрашивает таксист. – На судне плыть прекрасно… – размечтался он. – А вам куда?

– В Ливию, – тихо говорит Мохамед, и лицо его бледнеет.

– Господа, но я могу только до границы, – поясняет им водитель. – Потом вы должны будете себе что-то другое нанять.

– Хорошо, прошу, довезите нас до Рас-Джадир.

Игра в кошки-мышки

Марыся и Рашид не слишком тяжело работают и свою ежедневную службу в больнице начинают не в шесть или семь утра, как Муаид, а в девять. Они ведь только волонтеры. Им немного стыдно за свою слабость, но они оправдываются перед собой тем, что и так работают по десять или двенадцать часов и от усталости падают с ног.

После того как они входят в клинику, то, как правило, разделяются. Рашид сразу идет в приемное отделение, а Марыся хорошо освоила службу в отделении травматологии. Ей очень нравится это новое занятие. Она все больше склоняется к тому, что именно этим и хотела бы заниматься в дальнейшем: помогать людям, лечить их, давать им шанс выздороветь и счастливо жить.

– Salam alejkum, – здоровается Марыся с Муаидом и беседующим с ним Хасаном.

– Alejkum as-Salam, – отвечают они, и мгновенно их хмурые лица проясняются.

– Тебе нравится работать в больнице? – вежливо спрашивает совершенно изменившийся Хасан, крепко сжимая ее ладонь. Мужчина переменился до неузнаваемости, держится просто, приветливо. Он, кажется, немного поправился, костюм на нем сидит, как военная форма. «Он ведь бывший военный, – вспоминает девушка. – Уход жены пошел ему на пользу», – приходит она мысленно к выводу.

– Думаю, что нашла свое призвание, – отвечает Марыся на заданный вопрос. – А что у тебя? Прекрасно выглядишь, – слова сами собой вырвались у нее из уст. – Не скрывай от меня тайн. – Марыся слегка постукивает двоюродного брата кулаком в грудь. – У женщин есть шестое чувство, и они без излишних слов обо всем догадываются. Вам, мужчинам, кажется, что мы слабые, нас необходимо от всего охранять и ни во что не посвящать. Но это какие-то глупые стереотипы, – нервничает она.

– Я ведь ничего ей не говорил, – родственник оправдывается с легкой улыбкой.

– Так когда, дядя, присоединишься к повстанцам в Бенгази? – спрашивает девушка, хитро улыбаясь, и, не дожидаясь ответа от ошеломленного Хасана, танцующей походкой идет в свое отделение.

– Ты маленькая шельма! – кричит Хасан ей в спину по-польски. – Ты должна в разведке работать! – смеется он и машет на прощание рукой.

Дежурство Марыся всегда начинает с палаты, в которой сейчас лежат уже две ее тетки. Самира отказывается с некоторого времени от каких-либо занятий по реабилитации за стенами палаты. Ей регулярно делают массаж и, если она хочет, упражнения у кровати. Кажется, что женщина ни за что не хочет покидать помещение. Она лежит, все время повернувшись к окну, где находится Хадиджа и незнакомый раненый мужчина за ширмой. Марысе кажется, что женщина в коме чувствует присутствие сестры, поэтому сразу же после утренних занятий сдвигает их кровати. Они лежат так друг напротив друга, все время держась за руки. Хадиджа уже выглядит намного здоровее, иногда даже останавливает на чем-то осмысленный взгляд, но по-прежнему тихая, грустная и почти не подает голоса. Сильнодействующие психотропные средства, которыми доктора пытались вывести ее из нервного срыва, одуряют ее. К ней приставлен наилучший специалист, канадский психиатр из клиники на Гаргареш. Он утверждает, что в данном случае терапия и должна быть такой. Когда нервы окрепнут, он начнет вытягивать ее из депрессии, применяя для этого другие лекарства, скорее всего, таблетки счастья.

– Salam. – Марыся наклоняется над мужчиной и поправляет ему подушки. – Как вы себя чувствуете? Может, уже вскоре выпишем вас домой?

– Хорошо было бы, – отвечает пациент, чуть улыбаясь. – Я отдаю себе отчет, что раздробленная ключица заживает плохо, а разорванное сухожилие и мышца на шее будут давать себя знать до конца жизни. Но не хочу занимать так необходимое сейчас место.

– Что ж, вам лучше знать, говорят, вы доктор.

– Так уж случилось, когда я краем уха услышал о ваших кадровых проблемах, то подумал, что, наверное, мог бы помочь. В центральную больницу я, скорее всего, не вернусь, особенно после того, как беспокоящаяся обо мне мать сообщила, что я умер. Так она хотела уберечь меня от того, чтобы меня не искали, чтобы в конце концов я не работал на режим. Службу я проходил как военный врач. Они могли бы сейчас меня завербовать, понимаешь?

– Сообразительная у вас мама, нечего сказать. – Девушка утвердительно кивает. – А почему жена вас не навещает? – интересуется она, не в силах побороть любопытство.

– Как-то не дошло дело до женитьбы. Видно, не встретил подходящей партии.

В эту минуту они слышат движение за ширмой, шарканье тапочек и видят Самиру, которая медленно, опираясь на специальную конструкцию, направляется в ванную.

– Мне кажется, что я откуда-то знаю эту девушку, – шепчет пациент.

– Не думаю, она уже пятнадцать лет как отсюда не выходит. Разве что вы познакомились в далеком прошлом.

– Это, случайно, не одна из сестер Салими? – Больной поднимается выше и садится, выпрямившись, на кровати.

– Да. Не могу вам больше ничего рассказать. К этому обязывает сохранение личных данных в тайне, – отговаривается Марыся, хмурясь от удивления. – Семья может это не одобрить.

Она быстро выходит из палаты, думая, кем же может быть этот мужчина.

Самира, возвращаясь из туалета, становится напротив кровати мужчины и смотрит невидящим взглядом над его головой. Она по-прежнему очень хорошенькая, хотя годы и болезнь отразились на ее лице, которое покрылось сеткой мелких морщин. Волосы уже не такие блестящие и густые, как когда-то. Вьющиеся черные локоны припорошены сединой. Нянечки заплетают их, как правило, в короткие девчачьи косички, спускающиеся ей на шею. Она стройная, длинные ноги в домашнем тренировочном костюме по-прежнему могут притягивать взор мужчин. За исключением того, что она не говорит и у нее отсутствующий взгляд, ничего не указывает на то, что женщина больна.

– Мириам, Мириам! – Взволнованный Рашид хватает за руку двоюродную сестру, когда та выходит в коридор. – У нас снова есть телефонная связь и, говорят, будет уже дольше.

– Супер! А кому я могла бы позвонить? Если бы мама взяла трубку, убегая…

– Если она жива… – добавляет парень и тут же прикусывает себе язык. – Что ж, она сможет связаться с тобой! – утешает он ее. – Не расстраивайся из-за телефона, – говорит он на прощание и движется в другую сторону, чтобы помочь санитарам мыть тяжелораненых, подготовить их к операции и доставить в операционную.

– Не ходи вниз, в приемное отделение, а если будешь идти домой, то через эвакуационный выход, – звонит Муаид двоюродной сестре. Слава Богу, что теперь ему не приходится улаживать все дела, бегая по этажам.

– Почему? Что происходит?

– Была очередная манифестация в Триполи, – сообщает он гробовым голосом. – На окраинах города, на открытом месте. Участвовало в ней около двух тысяч человек.

– Да? – Марыся слушает, дрожа все телом.

– Силы нашего полковника разгромили демонстрантов с помощью самолетов и танков.

– Wallahi! – Марыся хватается рукой за лоб. Ей хочется плакать.

– Говорят, как минимум триста убитых. А сколько раненых, этого мы никогда не узнаем. Солдаты, как обычно, уничтожают следы и забирают мертвых вместе с еще живыми. Мы должны ждать большого наплыва пациентов.

– Неужели нам, ливийцам, никто не поможет?! – возмущается Марыся. – А что же международные силы, Совет безопасности, организации прав человека? Ведь здесь по-прежнему есть иностранные корреспонденты, информация поступает за границу. Они хотят нас всех оставить умирать?!

– На этот раз наш любимый вождь перестарался. Хасан звонил и говорил, что провозглашены санкции ООН и запрещены полеты над Ливией. Готовится международная военная интервенция под эгидой НАТО, – шепчет мужчина в трубку.

– В чем это будет заключаться? Теперь они будут в нас стрелять?

– Да, только будут бомбардировать объекты и военные склады режима и выкурят нашего ненавистного лидера из его казарм и блиндажей.

– Попадут? С точностью до сантиметра или до метра? Выстрелят в ангар с оружием и амуницией, а как с жилым домом, который около него стоит? Ведь не все находятся в безлюдных местах. Преимущественно их строили в населенных районах, видно, на случай такой ситуации, которая у нас сейчас.

– Мириам, не будь фаталисткой! Сейчас уже имеются такие аппараты и системы наведения, что можно в иголку попасть.

– Если уж речь идет о системах пеленгации… – вдруг соображает Марыся, – а как с системой прослушивания? Пожалуй, мы спеклись.

Он отключается, крепко сжимая мобильный телефон в руке. «Ну, мы и дебилы!» – подытоживает она и слышит, как бьется от страха сердце, которое, кажется, готово выскочить из груди.

Как и предполагали, отделение заполняется огромным количеством раненых, пострадавших. По сути больница превращается в военный госпиталь. Говорят, другие центры такого же типа не хотят принимать никого с огнестрельными ранениями или оторванными конечностями. Весь город наводнили летучие контроли безопасности и проверяют сейчас каждую клинику и центры здоровья. Муаид ходит по лезвию ножа.

– Закрыли швейцарско-ливийскую клинику у Бен Ашур, – говорит Муаид. Он сжимает губы и дышит через нос, не желая выказывать паники.

– А что с руководством, докторами, больными?! – спрашивает шокированная Марыся, ставя на стол большую миску спагетти к позднему ужину.

– Швейцарскому директору выписали штраф. Он смотался ночью за границу. Ливийский представитель как сквозь землю провалился. Самые крепкие пациенты сбежали. В настоящее время тяжелобольных, говорят, перевезли в государственные больницы. Семьи не могут никого найти. Доктора, преимущественно иностранцы, скрываются и делают вид, что их здесь нет. Несколько приятелей звонили мне, и эта информация у меня от них.

– Не знаю, что тебе и посоветовать… – От усталости Рашид сам выглядит как больной, но зато теперь может на «отлично» сдать экзамен по терапии. Сейчас нет ни времени, ни сил думать о погибшей семье и больной матери.

– Что-то нужно будет придумать, потому что не вижу смысла и дальше так рисковать, – решает Муаид. – Но пациентов на улицу не выброшу! – твердо произносит он. – Переспим с этой мыслью.

Утром Марыся бурей влетает в свое отделение. Она очень взбудоражена и испугана. Она не знает, когда и что нужно ожидать. «Младший персонал, пожалуй, не тронут», – думает она эгоистично. «Какая я противная! – через минуту ругает она себя. – Еще только загляну к теткам и побегу искать Муаида, – решает она. – Он мозговитый парень и наверняка уже что-то придумал», – пытается обнадежить она себя.

Едва Марыся переступает порог палаты, звонит ее мобильный. Она даже подскакивает: отвыкла уже от этого звука. Может, это двоюродный брат? Она смотрит на экран, но высветившийся номер ей незнаком. «Взять? – сомневается она. – А вдруг меня хотят запеленговать службы?»

– Возьми, девушка! – шепчет сидящий на кровати пациент. – Здесь больные, и этот сумасшедший звук не поможет их нервам, которые и так не в порядке.

– Да, да, извините!

– В больнице телефон нужно настроить на вибрацию, такие правила, – доброжелательно улыбается он.

– Да? Кто говорит? – Марыся прижимает трубку к уху, но слышит только шум и треск. – Кто это?

– Это мама! Марыся! Ты слышишь меня сейчас?

– Мама, моя мама?! – Она оседает на пол и начинает плакать.

– Любимая моя, послушай! Я цела и невредима…

– А как рана?! Ведь тот наемник тебя подстрелил! – Марыся говорит по-польски, но слово «мама» универсально. Разбуженная Хадиджа садится на кровати и вполне осмысленным взглядом всматривается в племянницу. Чужой мужчина тоже смотрит на молоденькую женщину, всхлипывающую от переполняющих ее эмоций.

– Не перебивай, котик. Я должна тебе сказать самое главное! Понимаешь все или я должна говорить по-английски?

– Понимаю.

– Я в центральной больнице в Налуте.

– Значит, ты больна! – выкрикивает в ужасе дочь.

– Нет! Я работаю как волонтер, помогаю немногочисленным докторам и медсестрам, которые еще остались.

– Как и я.

– Послушай, сейчас самое важное. Если только у тебя будет надежное транспортное средство, то беги отсюда как можно быстрее и как можно дальше. В Ливии уже не найдем друг друга. Встретимся дома, в Саудовской Аравии. Я хотела бы знать, что ты в безопасности.

– Но, мама, мы вместе сюда приехали и вместе выедем!

– Марыся, хоть раз меня послушай, мое ты любимое, но упрямое, как осел, дитя! – Мать теряет терпение и повышает голос. – Мне ближе к границе с Тунисом, а тебе нужно или к египетской, или к какому-нибудь парому. Говорят, такие уже начали плавать.

– А когда ты планируешь отсюда выехать? – уже послушно спрашивает девушка.

– Через некоторое время. Сейчас не могу оставить больных людей и бездомных детей, которых здесь становится все больше, – объясняет Дорота. – Эта буря вскоре должна закончиться, хотя борьба здесь похожа на игру в кошки-мышки. То одни захватывают какую-то местность и к нам поступают раненые и убитые, то позже другие отбивают ее и у нас снова такая же жатва.

– Мне тоже еще несколько дел необходимо уладить, точнее, пару дел нужно закончить. Я не смогу выехать сразу, – признается девушка, думая о больных тетках и о Рашиде. – В конце концов, пока что нет возможности, да и не на чем. А в машину с кем попало я не сяду, – отпускает она шпильку, потому что не в состоянии простить матери ее глупого поступка. – Если уж снова есть мобильная связь, то по меньшей мере раз в сутки будем посылать друг другу эсэмэски. Если же удастся позвонить, то я свободна преимущественно по вечерам, а вернее, около полуночи.

– Так же, как и я, – смеется мать.

Женщины даже не заметили, что между тем телефонная связь стала отличной и слышимость прекрасная.

– Попробую с тобой связаться. Люблю тебя, мама, – признается Марыся. – Я так боялась, с ума сходила от отчаяния.

– Я тоже, моя маленькая взрослая дочь. Всегда ты была моей первой и моей последней мыслью и днем, и ночью. Когда я не знала, что с тобой, меня мучили кошмары.

– Как и меня.

– Вскоре увидимся, – обещает Дорота.

– Надеюсь…

– Подожди! Чуть не забыла! – взволнованно выкрикивает мать. – Если сможешь, позвони Лукашу, а то я со своим телефоном не могу позвонить за границу. Может, вообще этот регион заблокирован.

– О’кей, попробую, – обещает Марыся. – Совсем забыла, что в Саудовской Аравии мы оставили свои семьи.

– Они там все наверняка сходят с ума! Ты связывалась с Хамидом? – спрашивает она, и дочь слышит в ее голосе осуждение.

– У меня тоже не было связи, мама! – нервничает Марыся.

– Хорошо, хорошо. Значит, сделай это сейчас.

– Пока, – говорит дочь, – я должна уже заканчивать. – И она, отключив телефон, быстро прячет мобильный в карман.

В коридоре слышатся громкие мужские голоса, топот тяжелых ботинок, хлопанье дверей. Через минуту в палату вваливаются трое атлетически сложенных мужчин, а за ними – бледный, как стена, Муаид. Парни (никто не сомневается в их профессии) одеты в длинные черные плащи, оттопыренные под мышкой, и обуты в военные ботинки. Захваченные врасплох видом заплаканной медсестры в белом халате, сидящей на полу, они останавливаются как вкопанные, что дает время мужчине за ширмой тихо вскочить в кровать и накрыться простыней с головой.

– Сами видите, что ничего подозрительного в моей клинике нет. – Муаид обнимает поднявшуюся с пола Марысю и с удивлением смотрит ей в глаза.

– А почему она сидела на паркете? – пробует к чему-либо прицепиться здоровяк.

– Да вот умерла женщина, которая тут лежала уже много времени, – врет Марыся и не краснеет, осторожно поглядывая на кровать. – Так меня это взволновало, что закружилась голова и я потеряла равновесие.

Играет она, как опытная актриса, в отчаянии сжимая пальцы и опуская взгляд.

– Нет! Вам нельзя! – кричит девушка, закрывая проход собственным телом, потому что агент безопасности делает один шаг вперед, желая увидеть, что скрыто за ширмой.

– Мне очень жаль, но я в эту минуту являюсь махрамом этой женщины, – официальным, вполне спокойным голосом сообщает Муаид. – Семья доверила мне не только ее здоровье, но и честь. Я не позволю ее опозорить, тем более после смерти.

– Что за глупости ты мне рассказываешь! – Нахальный здоровяк прется в проход, и в эту самую минуту Самира издает неистовый горловой стон.

– Она голая! – Марыся применяет последний аргумент, который почерпнула из телевизионных сериалов. – Тяжелобольных мы раздеваем. Так лучше за ними ухаживать и легче проводить немедленную реанимацию. Не хотите же вы опозорить бедную умершую, таращась на останки старой голой женщины?

Муаид удивляется двоюродной сестре, без которой он не справился бы. Тут к стонам сестры присоединяется Хадиджа, которая, несмотря на отупляющие успокоительные препараты, прекрасно отдает себе отчет в том, насколько опасна ситуация для всех тут присутствующих. Она начинает визжать, мотая во все стороны головой, и частоту звуков, ею издаваемых, невозможно выдержать. Самира тоже повышает голос. В эту минуту обе сестры разом дают концерт, при этом дергают простыни, ворочаются на кроватях с одной стороны на другую. Мужчины поражены, потому что больные выглядят как сумасшедшие.

– Таких нужно в психушке закрывать! – Шеф группы направляется к дверям, затыкая себе уши. – Или просто посадить в клетку и дать сдохнуть. Ведь это не люди, а животные.

– Видите, господин, а мы должны за такими ухаживать, – с удовлетворением говорит уже в коридоре хозяин клиники.

– Ты не думай, что отделаешься общими фразами! – Службист больно хватает Муаида за руку. – Думаешь, что, если поводишь нас по родильному отделению и отделениям для воплей, мы поверим, что ты не скрываешь здесь никаких повстанцев? В следующий раз прочешем это гнездо оппозиции от подвалов до крыши! Счастье твое, что на сегодня мы уже заканчиваем.

Из арки они смотрят на палату, из которой доносятся крики и вопли.

– Дай им, черт возьми, какие-нибудь успокоительные порошки! – Он поворачивается и идет к лестнице.

– Проводите господ, чтобы они нашли выход.

Муаид не хочет оставлять следователей одних. Медсестра прекрасно знает, что ей нужно делать.

Когда голоса и шум в коридоре стихают, Марыся закрывает дверь и прикладывает палец к губам, успокаивая женщин. Она быстро подходит к кровати мужчины и откидывает простыню. Улыбающийся, но еще бледный от страха, он садится на койке и восклицает:

– Ты добрая! – Затем уцелевший пациент крепко притягивает девушку за шею, чтобы поцеловать. – Ты спасла мне жизнь.

– И моему двоюродному брату тоже, – добавляет Марыся и вздыхает с облегчением. – А может, и себе?

– Мириам… – Слабый хриплый голос доносится от ближайшей к двери кровати, на которой лежит измученная Самира. – Мириам, помоги мне.

Шокированная Марыся молниеносно поворачивается и видит тетку, смотрящую вполне осмысленным взглядом прямо ей в глаза. Женщина, вышедшая из комы, встает, крепко держась за поручни, и пытается идти по холодному полу палаты. Она дрожит, но, собрав волю в кулак, с помощью племянницы направляется к окну. Она обнаруживает там мужчину среднего возраста и сразу узнает в нем Махди – ее единственную большую любовь в прошлом.

– Сами! – Мужчина протягивает к ней руки, а его посеревшее от болезни и страха лицо сияет сейчас радостью. – Моя любимая Самирка!

Влюбленные падают друг другу в объятия.

* * *

Женщины из семьи Салими покидают больницу двоюродного брата, для безопасности их отвозят домой на машине «скорой помощи». Правительственные силы пока не стреляют в больницы и машины «скорой помощи». Но никогда не знаешь, что тебя ждет в будущем. Муаид с Рашидом и Махди планируют, как провести эвакуацию клиники. Доктор звонит знакомым коллегам, не поддерживающим режим. Муаид же связывается со скрывающимися и запуганными медиками из частных, закрытых уже клиник. Рашид работает сейчас уборщиком: «принеси – вынеси – подмети». Но в этом он незаменим. Хозяин больницы знает, что медлить нельзя ни минуты. Он уверен, что служащие органов безопасности вскоре появятся, причем в более мощном составе.

– Есть мысль, как надуть службистов, – говорит Муаид на быстрой ночной летучке, организованной в большой палате реабилитации на третьем этаже здания. – Поиграем с ними в кошки-мышки. Это их любимая игра.

Он едва заметно улыбается.

– Если кто-то решил покинуть Ливию, то будет лучше, если он сейчас выйдет и не узнает подробностей. Как и те, кто решил по-прежнему работать в больнице в Триполи и не хочет участвовать в рискованной эвакуации раненых. Можете идти домой, так как вам вставать завтра утром на смену. Детали я хотел бы обговорить только с посвященными в дело докторами, медсестрами и санитарами.

Выходят три доктора и десять медсестер, по большей части ливийки. Остаются в основном иностранцы. «Грустно, – думает Махди, глядя на уходящих. – Больше вступают в нашу борьбу чужие, а не свои. Хорошо, что у нас есть такие Муаиды. – Он, улыбаясь, с доверием смотрит на неустрашимого худого мужчину.

– Все ли присутствующие в палате уверены в своем решении? Все ли в душе герои? – Махди хочет поддержать и немного развеселить несколько скованное общество.

– Не дадим себя запугать! – Пакистанский хирург-невролог с большим животом и руками пианиста потрясает над головой кулаком.

– Для меня и моей семьи Ливия – это вторая родина, – признается скромная маленькая медсестра-филиппинка. – Я живу здесь двадцать лет! Уйти сейчас – это все равно что бросить пострадавших в беде соседей или знакомых! Это было бы неправильно!

Все согласно кивают.

– Может, перенести больных в костел на Дахре? – подает мысль египетский копт. – Святыни – это самые безопасные места во время войны.

– Спасибо за ваши слова, поддержку и советы, но послушайте, какой план у меня. Мы должны начать быстро действовать.

Муаид, как настоящий докладчик, вытягивает руку вперед, призывая к тишине.

– Вы прекрасно знаете, по крайней мере часть из вас, что я основал центр для реабилитации наркоманов, наркозависимых людей, – начинает он. – Он находится в ста километрах от города, в медвежьем углу провинции. Окружен он гектаром моей частной территории, преимущественно незаселенной, – песок и колючие кактусы. Мой лазарет сам себя содержит. Мы лечим больных трудом. Пациенты выращивают овощи, фрукты и домашних животных. До сих пор мы должны были покупать только сахар, кускус и лекарства.

– Замечательно! Mabruk! – раздаются удивленные голоса.

– Проблема в том, что он предназначен для двухсот, самое большее трехсот больных.

– Ой-ой-ой! Что же будет? Такое хорошее место!

– Мы выписали почти всех наркозависимых, они спокойно могут лечиться дома, – невозмутимо продолжает Муаид. – Те, кто остался, уже практически здоровы и решили нам помочь в содержании огорода, кормлении скота, приготовлении пищи или уборке. Они будут жить в большой свадебной палатке, разбитой во дворе.

– Эй! Супер! Ну и голова у тебя! – Некоторые служащие больницы, более импульсивные, встают, похлопывают организатора начинания по спине, по плечу или пожимают ему руку.

– Я уже выслал грузовик с двадцатью больничными койками, лекарствами и большим количеством оборудования для процедурных кабинетов. Ни одной операции там не предвидится. Там нет для этого соответствующих условий. Легко и средне раненных мы выписывали из нашей клиники всю вторую половину дня. Семьи плачут, боясь, что их близким станет хуже. Но после того, как я описал им незавидную ситуацию, в которой мы оказались, они не противятся и спокойно забирают раненых. – Он с горечью смеется.

– Так сколько их осталось?

– Около пятидесяти недавно раненных и прооперированных, а также с десяток в плохом состоянии и с осложнениями.

– Много, – шепчет один серьезный доктор.

– Есть также с внутренними кровоизлияниями и гангреной.

– Черт возьми! – не может сдержать себя Махди. – Но мы справимся! – заявляет он, не желая отбить охоту у согласившихся помочь медиков.

– А как мы их перевезем? Как вы хотите доставлять пациентов из реанимации? – спрашивает ответственный за больных хирург. – Их это может убить!

– Да, я не исключаю такого исхода, – признается Муаид. – Но если они попадут в руки службы безопасности как противники вождя, вступившие в борьбу с режимом, то наверняка этого не переживут, – подводит он печальный итог. – Мы не убедим этих господ в длинных черных плащах, что все наши пациенты лечатся здесь после несчастных случаев на дороге. В результате инцидентов у них оторваны руки, ноги и имеются огнестрельные ранения. А службисты далеко не глупы!

– Без письменного согласия семей я на такую транспортировку не решусь, – говорит окончательно разнервничавшийся палестинский доктор, а остальные кивают. – Если меня военные, наемники или службы безопасности не доконают, то до меня доберется с тылу семья умершего пациента. Око за око, зуб за зуб, знаешь такой принцип. Мы не имеем права за них решать и подвергать опасности жизнь их родственников.

– Я уже этим занялся, – отвечает инициатор рискованного предприятия, прекрасно ориентируясь в арабских реалиях. – Те семьи, которые разрешат нам перевозку их родственников в новое, практически безопасное место, должны до пяти часов утра принести разрешение в письменной форме и оставить его в нашей небольшой аптеке у Сук Джума на Бен Ашур. Знакомый фармацевт будет там сегодня дежурить всю ночь.

– Интересно, как тебе в существующих условиях удалось так быстро с ними связаться? Послал информацию голубем? – Махди не может не удивляться предприимчивости хозяина клиники.

– Мы всегда берем номер телефона кого-нибудь из семьи пациента или даже соседей, чтобы в случае нужды сообщить, например, о кончине или необходимости проведения рискованной процедуры. Сегодня нам повезло, потому что мобильная связь действовала, как прежде! – Все, как по команде, прикладывают телефоны к уху и с удовольствием слушают сигнал. – Иначе наш план был бы обречен на провал.

– Аллах над нами сжалился! Sza Allah! – слышен шепот сильно верующих мусульман.

– Чем мы можем быть тебе полезны? Что нужно делать? Что дальше? – спрашивают собравшиеся уже наперебой.

– В центре у меня на каждой смене два обленившихся доктора и одна медсестра, – информирует Муаид, с неодобрением поджимая губы. – Значит, сами видите, для чего вы нужны. Для всего!

Слушатели довольны, потому что каждый любит чувствовать себя незаменимым и необходимым.

– Пациентов из реанимации мы будем перевозить машинами «скорой помощи» по одному и под присмотром доктора.

Махди сменяет докладчика, который координирует организационно-бумажные дела. Как медик, он выбрал наименее опасный транспорт.

– В каждую машину «скорой помощи» можно втиснуть еще на передние и задние сиденья для спасателей по парочке легкораненых, по-прежнему требующих текущего контроля и постоянной медицинской помощи.

– Можно я позвоню жене и попрошу пару кальсон на смену? – смеется веселый пакистанский доктор.

– Я тоже… Я тоже… – Врачи по очереди встают и направляются к выходу.

– Подождите, мы еще не закончили, – кричит Муаид, довольный, что в целом все прошло легко. – Пациентов, которых можно перевезти на колясках, и тех, кто хоть немного двигается на своих ногах, транспортируем автобусами. Тут понадобится забота медсестер.

– О’кей, я еду. – Первой поднимает руку филиппинка, а вслед за ней – украинка и болгарка.

– Когда составим график дежурств, то два раза в сутки я буду высылать за вами маленькие старые автобусы. Для отвода глаз полнейшая рухлядь, – хохочет он ехидно.

– Благодарю тебя, мой добродетель, благодарю, – смеясь, говорит Махди.

Для снятия стресса они начинают отпускать друг другу шуточки, вспоминают курьезные случаи из практики. Два часа ночи, а никому не хочется спать.

– Господа, господа! – В помещение без стука входит старая костлявая санитарка из Эритреи, которая долгие годы убирает также в доме Муаида. Головы всех поворачиваются в ее направлении. – У меня уже столько письменных разрешений! Ха! Привезли из аптеки, – сообщает таинственно женщина и смеется, показывая кривые желтые зубы, – смотрите, как доверяют моему господину.

Она машет перед глазами собравшихся пачкой исписанных, помятых и запятнанных листов.

– Значит, приступим к делу! Время не ждет!

Все выбегают из палаты.

Три часа ночи. У Марыси нет уже практически сил, но Самира не дает ей уснуть. Она хочет узнать обо всем, что происходило за долгие пятнадцать лет, пока она была в коме. Пока еще она говорит нечленораздельно, путая слова, язык у нее заплетается, горло болит и хрипит. Но племянница понимает все, что хочет сказать или спросить тетка. Хадиджа тоже сидит с ними в палате, но полностью погружена в свои мысли. «Она не выглядит здоровой, – беспокоится Марыся. – И этот ее пустой, какой-то мертвый взгляд. Я должна буду попросить сменить лечение, – решает она. – Не стоит ее отуплять, нужно вдохнуть в нее жизнь».

Марыся ставит более точный диагноз, чем пользующийся хорошей репутацией доктор.

– Как погибла Малика? – спрашивает Самира, так как эта семейная история происходила уже в Гане.

– Страшно, ее застрелили.

Марыся начинает рассказ об их жизни в Африке и описывает любовь тетки к красивому послу Эритреи.

– Должны были пожениться? Что за несчастье! Даже она не заслуживает такой страшной кары за грехи, – приходит к выводу сестра. – У нее были проблески доброты… – говорит она слабым голосом, вспоминая Малику.

– Я любила тетю Малику, – признается Марыся. – Она была для меня очень близким человеком.

– Даже больше, ты сама называла ее своей матерью! – восклицает тетка. – Бедная Дорота, она пришла в отчаяние, когда узнала, что ты не приехала на встречу в посольство.

– Знаю, – кается Марыся, и слезы собираются в ее потемневших от жалости глазах. – Сейчас я это понимаю…

– Только сейчас?! Ты ей страшно далась! – нервничает собеседница, но через минуту пренебрежительно машет рукой. – Что ж, нечего плакать над разлитым молоком, ведь вы в конце концов нашли друг друга.

– Да, после очень долгого времени.

– А где? В Триполи?

– Она приехала сюда, когда я была подростком. Какой-то итальянский детектив меня отыскал.

– Как это хорошо! Так вы уже много лет вместе! – радуется тетка.

– Нет. Тогда я с ней не поехала, – сокрушается она.

– Что? – Самира усаживается в кресле, выпрямляясь, как струна. – Ты что, с ума сошла?! – хрипит она.

– М-м-м, пожалуй, да. – Марыся даже потеет от такой беспардонной критики. – Мы встретились намного позже, в Саудовской Аравии, – признается она, сокращая конец истории своей жизни. – Только год тому назад мы снова наладили контакт.

«Самира всегда была до боли искренней, – думает она, глядя на тетку. – Она немного напоминает этим польку Кингу из Саудовской Аравии. Может, поэтому я так полюбила подружку. Wallahi…

Вдруг она о чем-то вспоминает и даже закусывает губы.

– Я должна была позвонить Лукашу! Какая же я безответственная, безнадежная! – кричит она и вскакивает, чтобы тут же найти мобильный телефон.

В ту самую минуту дом сотрясает мощный грохот. Пораженные женщины подскакивают, хватая друг друга за руки и прячутся за софой. В панике они осматриваются вокруг.

– Что происходит? – спрашивает Самира, глядя на потолок, с которого сыплется белая штукатурка. – Я тебя расспрашиваю о давней старине, вместо того чтобы узнать, что, к черту, происходит в нашей стране сейчас? Махди был ранен, насколько я знаю, но я не хотела так сразу у него выпытывать. Он был занят с Муаидом. Я думала, что это произошло в какой-то потасовке на улице. У нас тут не раз стреляли: шайки наркоманов, контрабандисты. Всегда можно было оказаться в плохом месте в плохое время…

– Тетя моя любимая! У нас война! – выкрикивает Марыся. – Революция! И мы сами убиваем друг друга.

– У меня погибла вся семья, дорогая сестра, – вмешивается в разговор тихая до сих пор Хадиджа. – Сделали из какой-то смертоносной штуки выстрел – и убили разом четверых детей, играющих у бассейна.

– Что? – Самира перестает трястись из-за бомбардировки. Новость, которую она узнает, еще более шокирующая и страшная, чем то, что происходит за окном. – Что ты говоришь?! Как это вообще возможно?!

– То, что слышишь. – Сестра хватает пришедшую в себя Самиру за плечи и осторожно ее встряхивает. – Знаете, что остается от тела семилетнего или даже двенадцатилетнего ребенка после такого взрыва? – спрашивает она, глядя на собеседниц. – Я готова все отдать, чтобы уснуть, как ты, и никогда уже не проснуться! – Женщина опускает голову.

– Хадиджа, ради Бога! – Самира закрывает ладонью рот и тихонько роняет слезы.

Взрывы снаружи становятся все более громкими и переходят в канонаду. Родственницы беспомощно смотрят друг на друга. Стекла в окнах дрожат.

– Муаид получил информацию, что ООН и НАТО не будут сложа руки сидеть и смотреть на то, что Муаммар вытворяет с нами. Может, это они? Они ведь обещали начать бомбардировать военные объекты, – вспоминает Марыся.

– Так почему они бомбят центр города? Что теперь будет с гражданскими? – трезво рассуждает Самира, сжимаясь при каждом очередном взрыве.

– Говорили, что должно быть безопасно…

– Бла-бла-бла… – Хадиджа не верит в это. – Чушь! Они борются не за нас, а только за наши месторождения нефти и газа. Наивен тот, кто думает иначе! – иронично усмехается она.

– Мы сейчас же должны убраться отсюда.

Марыся дрожит всем телом. Ей кажется, что бомбы падают уже во дворе.

– Триполи стал еще более опасным, чем до сих пор.

В ту самую минуту звонит телефон, Марыся ощущает это только по вибрации. Она не слышит даже собственных мыслей.

– Мириам! – кричит в трубку Рашид. – Пакуйтесь, я приеду за вами так быстро, как только удастся!

Он отключается.

Когда около пяти утра налет закончился, женщины слышат шум открывающихся въездных ворот и рев мотора машины. Они сидят в палате на чемоданах и боятся двинуться. Через минуту Марыся, как самая отважная, подходит к окну и оглядывает двор из-за плотной занавески.

– Пора! – сообщает она, подбегая к теткам. Она хватает сумку и берет Самиру под руку. Первый день после комы был для той изматывающим. Женщина едва волочит ноги, ей трудно удерживать равновесие.

– Может, Махди тебе поможет? – У молодой женщины не хватает сил.

– Так это он приехал? – Глаза Самиры сразу начинают блестеть, и к ней возвращаются силы. – Он не должен видеть меня в таком состоянии, я справлюсь.

– Пойдемте, женщины! – Махди входит в комнату и смотрит на присутствующих. – Перепугались, да? – смеется он, но видит, что те на пределе сил.

После глубокого ранения в шею, которое не заживает быстро, он еще должен лежать на больничной койке, постепенно восстанавливаясь и выздоравливая. Но в условиях войны он, как доктор, чувствует себя обязанным помочь другим, более тяжело пострадавшим. Все, что он делает, превышает его силы.

Выходящих из дома по-прежнему испуганных женщин овевает приятный свежий воздух раннего утра. Они глубоко вздыхают и оглядываются вокруг в поисках следов уничтожения, но все на своих местах. Рашид поминутно бегает в подсобку, принося то старые матрасы, то новые пледы и одеяла, то пустые канистры для бензина. У подъезда стоит большой пикап «форд», в багажник которого мужчина вбрасывает найденные вещи.

– Это были союзнические силы НАТО, – сообщает он счастливо. – Выкурят лиса из норы, увидите! Уже скоро конец этой братоубийственной бойне.

– Хотя бы, – Самира хватается за ручку двери машины и тяжело вздыхает. Из-за того, что она ослабла, ее всю трясет.

– Куда вы нас забираете? – задает Марыся главный вопрос.

– Муаид эвакуирует больницу на ферму, которая когда-то принадлежала твоему отцу, – говорит Рашид. – Ты тоже там, говорят, жила какое-то время?

– Ой! Я так хотела туда поехать и увидеть старые стены! – Марыся от радости даже хватается за голову.

– У тебя будет возможность. Только заберем последних больных. Медленно идет у нас это переселение. И летим в деревню.

Рашид открывает дверь перед Самирой и мчится домой за своими личными вещами. У человека, только что очнувшегося после комы, едва ли хватит сил, чтобы поднять ногу и сесть в машину. Она пробует сделать это самостоятельно, но сразу же опускает ногу и делает вид, что еще минуту хочет насладиться бодрящим воздухом.

– Извини, милая. – Махди бросается ей на помощь. – Я совсем забыл о твоей болезни.

Он ведет себя не как доктор.

Он поднимает женщину здоровой рукой, кривясь при этом от напряжения и боли.

– Стоп! Что ты вытворяешь?! – Рашид уже рядом с ними, отпихивает больного, из-за чего тетка чуть не приземляется на асфальт. – Что тебе Муаид говорил? Если будешь так перенапрягаться и сорвешь еще раз то сухожилие, то будешь выглядеть как петух со скрученной шеей. Вот так.

Парень очень убедителен, показывая, как это будет выглядеть. Наклонив голову в левую сторону, он смешно высунул изо рта красный язык, заставив всех засмеяться. Через пару минут они в хорошем настроении трогаются в дорогу, привыкнув уже к отзвукам одиночных взрывов. Несмотря на раннюю пору, у больницы все кипит. Маленькие автобусы человек на десять медленно заполняют едва двигающимися ранеными. В основном это мужчины. Но не только. Несмотря на то что Каддафи считался поборником феминизма и всю жизнь окружал себя женщинами, он и им уже поперек горла. Они хотели только выйти на манифестацию – и искалеченные попали в больницу.

– У нас пара лежачих в очень плохом состоянии, но думаю, что машины «скорой помощи» уже не смогут вернуться до семи, а до этого времени клиника должна быть освобождена и принять свой обычный вид, – говорит Муаид Рашиду и Махди.

Женщины в автомобиле прислушиваются, сидя у открытого окна.

– Кого не удастся вывезти, перетасуем с теми, у кого болят сердце или почки, кто болен туберкулезом, чтобы их количество и повреждения не бросались в глаза.

– О’кей, браток, давай! – Махди похлопывает несостоявшегося родственника по спине, с сочувствием глядя на его вспотевшее лицо и небрежно расстегнутую одежду.

– У них ампутированы или руки, или ноги, а один старик в совершенно отвратительном состоянии, но семья дала согласие на вывоз его за город, даже просила об этом, – шепотом поясняет хозяин больницы, толкая при этом каталку на колесиках.

Маленькая, хорошо сложенная медсестра вскакивает в машину и поправляет, приглаживает и похлопывает брошенные туда Рашидом матрасы и пледы, которые должны сделать езду более комфортной. К ней присоединяется Рашид и санитар. Вместе они стараются втянуть в кузов стонущих, бледных, изувеченных мужчин. Больного в самом тяжелом состоянии они укладывают с краю, около шестнадцатилетнего парня с ампутированной до колена ногой. Потом еще троих, от которых исходит запах болезни, гниения и детергентов. Они лежат тесно, как рыбы в банке, но поддакивают, что все mija-mija[87].

Наконец Рашид натягивает на открытый багажник пикапа брезент и укрепляет его со всех сторон, оставляя только щели в углах, у изголовья этой временной кровати.

– Едь медленно, – говорит Муаид, похлопывая двоюродного брата по спине. – И смотри не попадись! Мы не должны рисковать ни безопасностью наших женщин, ни жизнью пациентов.

Рашид, недовольный собой, кивает и поджимает губы.

– Держитесь, девушки! – обращается он к испуганным родственницам. – Все будет хорошо, во второй половине дня я приеду вас проведать. – Он улыбается, чтобы придать им мужества. – Приготовьте для меня какую-нибудь вкусную шорбу.

– Это безлюдное место, я был уже там сегодняшней ночью раза три и не видел ни одной живой души, – радуется Рашид. – Ни одного поста полиции, не говоря уже о военных. Что они там должны отслеживать и кого проверять, если теми дорожками проезжают одни сельскохозяйственные машины или один автомобиль в час? В спокойное время это все. Люди проводят выходные на своих фермах, встречаются там с семьей или знакомыми, делают шашлыки. Но сейчас все соседние дома забиты наглухо. Муаид паникует, он уже измучен. Бедный порядочный парнишка!

К временной больнице можно было бы доехать и за час, если бы не ее деликатный груз и желание не бросаться в глаза. Шофер ведет машину очень осторожно, избегая больших выбоин, торможения на поворотах, не превышая максимальной скорости в шестьдесят километров в час. Пассажиры в кабине машины, несмотря на то, что измучены и не выспались ночью, сидят молча и грустно смотрят перед собой. Все время думают о том, как там больные, лежащие под брезентом. Переживут ли тряску? Если ли у них чем дышать? Не хотят ли пить? Не нужна ли им помощь?

Доезжают до места через полтора часа. Самира и Махди засиделись и с трудом двигаются, но ни у кого нет сейчас времени, чтобы ими заниматься. Ничего с ними не станется. Рашид, Марыся и Хадиджа (она, вероятно, не получала отупляющих лекарств, поэтому все понимает и вполне ориентируется в ситуации) выскакивают из машины и подбегают к багажнику. Трясущимися руками распутывают завязки, которыми крепится брезент. Изнутри доносятся громкие стоны и вздохи. Залитые потом, бледные как смерть пациенты собирают остатки сил, чтобы выбраться наружу. Присутствующие здесь помощники спешат к вновь прибывшим. Первыми забирают наиболее нетерпеливых, под конец в багажнике остаются только парень и старик. Оба лежат и застывшим взглядом смотрят в голубое небо. Подросток наконец моргнул и тихонько всхлипнул. Хадиджа хочет утешить его и хлопает по ноге. Когда она, не найдя ее, приподнимает одеяло, ее глазам предстает худое искалеченное тело.

– Бедолага! – Она протягивает к нему руки, как к собственному ребенку. – Что они с тобой сделали? Что за убийцы живут в этой проклятой стране!

Парень на руках подвигается к краю багажника и прижимается к чужой женщине, как к родному человеку.

– Этот господин мертв, – шепчет он ей на ухо. – Испустил дух у меня на руках… И еще… – Рыдания перехватывают ему горло. – И еще при этом обосрал меня. – Он отряхивается руками и, пристыженный, осматривается вокруг, как если бы он сам это сделал.

– Ничего страшного! – говорит ему украинская медсестра со светлым и полным, как луна, лицом, утешая молодого пациента. – Справимся! Выкупаемся, освежимся – и будешь как новенький. Хорошо? – Она принимает его от замершей неподвижно Хадиджи и усаживает парня в мокрых от экскрементов брюках на металлическое инвалидное кресло-каталку. – Вас, уважаемый господин, ждет купание, – с улыбкой продолжает она и игриво ерошит вьющиеся всклокоченные волосы парня. – Как тебя зовут, юноша? Могу поспорить, что Мухаммед, – шутит она, потому что в каждой арабской стране мужчина если не первый, то второй или третий должен носить имя Мухаммед.

– Откуда ты узнала? – Парень медленно забывает о страшных переживаниях минувшего часа.

– Что за Содом и Гоморра?! – Хадиджа подбегает к машине, у которой уже стоят все члены ее семьи. – Что за ад?! – Она хватается за волосы и начинает вырывать клоками. – Я наказана за грехи и разврат, вот что! Наказание Господне!

Она кружится юлой и размахивает руками.

– Это даже не чистилище, а пекло на земле! – Женщина падает на колени и начинает биться лбом о землю на каменистой тропке. – Я не хочу жить! – воет она. – Убивайте друг друга и сгнивайте тут сами! Без меня! – выкрикивает она, вскидывая руки вверх, и в следующее мгновение падает без сознания лицом в песок.

* * *

Марыся все время держит в руке телефон, чтобы, несмотря на трагические события, не забыть позвонить Лукашу. Пока есть связь, нужно воспользоваться моментом, ведь неизвестно, что будет дальше.

– Привет, как дела? Как Дарья и Адамчик? Все здоровы? – Несмотря на то, что она должна сразу отчитаться о ситуации, Марыся в знак приветствия задает традиционные арабские вопросы.

– Мэри, это ты? Плохо тебя слышу! Говори громче! Почему вы не откликаетесь? Мы тут с Хамидом с ума сходим!

– Не было связи, – отвечает девушка, удивленная внезапным интересом мужа.

– Что, что?

– Не работали телефоны и Интернет! – выкрикивает она.

– Как это? Абонемент оплачен, значит, можете звонить сколько хотите. Я пробовал, наверное, раз сто, Дорота просто не берет трубку. А твой оператор сообщает, что ты вне зоны досягаемости. Что вы там, черт возьми, делаете?

– Номер телефона мамы можешь сейчас забыть и не оплачивать счет, – пока она произносит эти слова, понимает, какое это может иметь значение для находящегося за тысячу километров мужчины. Даже на таком расстоянии она слышит его хриплое дыхание.

– Мама им уже не пользуется… потеряла, – говорит Марыся, не желая вдаваться в подробности, для этого еще будет время. Если Дорота захочет, она сама все расскажет мужу.

– Можешь ее пригласить к телефону? – шепчет Лукаш.

– Не могу. Я под Триполи, а она в Налуте.

– Где? Почему? Почему вы не вместе?

– Так случилось. Попробуем еще встретиться в Ливии, но если не удастся, то мама посоветовала эвакуироваться по отдельности. Она ближе к границе с Тунисом, а я, может, сяду на какой-нибудь паром. Не знаю еще.

– Где находится этот Налут?

– В горах Нафуса. Достаточно большой город…

– Ведь там тяжелые бои! – выкрикивает Лукаш в волнении. – Почему вы не вылетели самолетом?

– Нужно было сначала доехать до аэродрома. Ты просто не знаешь, что здесь творится.

– Во всех новостях показывают, что из Ливии люди бегут тысячами, а вы не можете? Почему?

– Нам не повезло. – Марыся уже измучена этим разговором, беспочвенными обвинениями и глупыми советами.

– А может, не хотите? Может, ты вырвалась из супружеских оков, а Дорота вспомнила ливийский климат и красивого ливийского мужа? – Лукаш бросает ей гнусные оскорбления.

– Хорошо, что ты говоришь не с мамой. Это гадко и только ранило бы ее. Мы находимся в центре войны не по собственной воле. Ты ведешь себя как типичный самец, – холодно произносит она. – Я дам тебе номер телефона мамы. Позвони ей. У нее нет возможности звонить за границу.

Взволнованная Марыся быстро диктует цифры и тут же прерывает разговор. Даже не пробует звонить Хамиду. Боится, что их разговор пройдет в подобном тоне. «Наши парни не в состоянии понять, что мы оказались в черной дыре, – думает она, тяжело вздыхая. – Тот, кто сидит в кресле перед телевизором в теплом комфортном домике, не сможет представить ужасов войны».

Марыся решает успокоиться. Бешенство не поможет. Она ходит по ферме, все больше очаровываясь ею. Она как будто загипнотизирована. Она чувствует себя так, как если бы выехала отсюда вчера. У нее не выходят из головы претензии Лукаша, собственные супружеские хлопоты, депрессия и болезнь Хадиджи и терпение людей, которые ждут размещения, лежа на матрасах в тени оливковых деревьев, в свадебном шатре или на больничных койках у дома. Но в то же время она переполнена эмоциями, вызванными встречей со старым семейным домом: это ее место счастья со времен детства, это ее рай. Она слышит смех родителей, доносящийся ночью из их спальни, плач маленькой Дарьи, негритянские напевы госпожи Джойс, с которой она так любила находиться в кухне, хриплый голос польской бабушки, все время читавшей ей цветные книжечки. Бунгало не изменилось. Она входит в него через широкую, выложенную терразитом террасу. Здесь по-прежнему стоят пластиковые белые столики и кресла, занятые сейчас больными. Но Марыся не видит этих людей и их мучений, не в эту минуту. Входит в большой тридцатисемиметровый зал – и ее тут же охватывают воспоминания. Пол тогда был застелен красивым шерстяным ковром в бордово-синих тонах, по-прежнему ею любимых. Под одной стеной находился кожаный мебельный гарнитур для отдыха, а напротив – большой телевизор, подвешенный на не видимых глазу кронштейнах. Под ним, на специальной полочке из красного дерева, стояла аудио-и видеоаппаратура, которой она научилась пользоваться раньше, чем мама. Просматривала до дыр любимые сказки. На расстоянии двух метров от него был вмонтирован камин, выложенный кафелем, вручную расписанным цветочно-анималистическими арабскими узорами. Это было чудо! В каждом углу комнаты находилось что-то: высокая зеленая пальма в полтора метра, угловой комод, кожаный пуф, по-восточному расшитый зигзагами-завитками. А у окна то, что она всегда любила, – кресло-качалка с мягкой подушечкой и теплой шалью, разложенной на подлокотниках. Она помнит, как спорила с мамой о том, кто будет в нем сидеть. Кончалось тем, что они запихивались в него вдвоем. Сейчас она вспомнила тепло и родительскую нежность, которая всегда исходила как со стороны матери, так и отца. Перед глазами пролетают образы общих игр и барахтанья именно на этом шерстяном ковре. Она помнит, как скакала у папы на животе. Он делал вид, что ему больно. Потом поднимал ее вверх на вытянутых руках и кружил, как на мельнице. Все эти воспоминания она тщательно скрывала в самых глубоких закоулках израненного детского сердца, чтобы защититься от боли и нехватки родителей. Молодая женщина моргает, как если бы хотела пробудиться от чудесного сна. Она видит, что от тех давних образов остался только камин и старый телевизор, прикованный к стене. Вся роскошь куда-то исчезла. В зале стоят приставленные к стенам небольшие, на четверых, столики из светлого дерева, твердые стулья без подушек на сиденьях и барная стойка. «Сейчас это место выглядит как столовая и, пожалуй, ею является», – приходит она к выводу и чувствует разочарование.

Марыся распахивает дверь, ведущую из зала в кухню. «А вот это помещение осталось прежним», – вздыхает она с облегчением.

В кухне есть все, что только можно себе представить, включая мойку и холодильник с двумя стальными дверцами, которым она всегда восхищалась. В нем она могла бы поместиться стоя. Молодая женщина ходит по кухне, дотрагивается до шкафчиков и утвари, проводит рукой по холодной каменной столешнице. Большинство вещей уже не новые, но все еще наивысшего качества. Через минуту она прижимает нос к стеклу двери, ведущей на патио, где летом проводила прекрасные минуты, купаясь в надувном бассейне. Там по-прежнему стоит каменный стол и скамейки. В углу – стационарный гриль из красных обожженных кирпичей. «Это было любимое место мамы, – вспоминает Марыся. – Если бы она могла, то сидела бы здесь все время. Сейчас, сейчас, ведь была где-то тут и ванная. – Она хмурится, стараясь вспомнить, поворачивается и направляется к белой двери, ведущей из зала. Щелкает замок – и она оказывается в туалете. Марыся тяжело вздыхает, у нее кружится голова. «Жаль, что со мной нет мамы. Не знаю, была бы она обрадована такими переменами, но наверняка окунулась бы в прошлое так же глубоко, как и я. Вдвоем было бы веселее, – думает она и вздыхает, сжимая в руке мобильный. Позвоню, когда обойду все комнаты», – решает она.

Ванная, как и когда-то, олицетворяет комфорт. «Она словно из итальянского буклета», – приходит к выводу Марыся, оглядываясь вокруг. Глазурь имитирует мозаику, она любимых оттенков Дороты – голубого, темно-синего и белого. Над большой ванной вмонтирована длинная полка. Сейчас она заполнена детергентами и дезинфицирующими средствами, нестерильными ватными тампонами и марлей. Нет уже художественно разбросанных раковин и панцирей морских существ, которыми она любила играть во время купания. Нет фонарей и светильников. Но на подоконнике стоит высокая узкая ваза из прозрачного стекла с нарисованными темно-зелеными ветками.

Потом Марыся идет в спальню родителей. Открывает дверь, и воспоминание о прекрасной комнате в пастельных тонах с огромным супружеским ложем, накрытым пушистым пледом, с горой цветных подушек, улетучились. Ей сразу же хочется уйти, но она стоит как соляной столп, глядя широко открытыми глазами на реанимационную палату. У противоположной стены на одинаковом расстоянии стоят современные больничные койки. Тут лежат пациенты, находящиеся без сознания или в коме; одни подключены к компьютерной аппаратуре, другие – к кислороду, и каждый – с капельницей, медленно доставляющей в вены необходимые лекарства. В воздухе – запах хлора, лекарств и болезни. Шумит медицинская аппаратура и кондиционер. Окно занавешено плотными шторами. Только небольшая лампочка и свет экранов дают непривычный космический отсвет. Сидящая на стульчике медсестра улыбается и прикладывает палец к губам. Марыся выходит на цыпочках. Осталось посетить еще одно место, которое она приберегла напоследок.

Ее собственная комнатка была устроена, как конфетка, бонбоньерка, сверточек в красивой обертке, перевязанный ленточкой. Она помнит, что над небольшим топчанчиком висел балдахин из нежнейшего розового тюля с изображениями многочисленных персонажей сказок Диснея. Все было такое цветастое, что даже било в глаза. На столике стоял желанный домик для Барби, который она получила от чудесного в то время папы. Марыся прислоняется к стене и не торопится открывать дверь. Она боится, что ее видение лопнет, как радужный мыльный пузырь.

– Мириам, куда ты подевалась?! – слышит она прямо за спиной голос Рашида, в котором звучит упрек. – Девушка, надо помочь, иначе пациенты, да и мы тоже, сегодняшнюю ночь проведем во дворе среди скорпионов, ужей и диких собак.

Сильный, как бык, парень сам тянет сложенную железную больничную койку. Двоюродная сестра не в состоянии вмиг очнуться и вернуться к действительности, но уже через минуту подскакивает к Рашиду и старается помочь.

– Куда с этим?

– Открывай дверь перед собой! Это будут ваши четыре стены.

Парень едва дышит, показывая головой на вход в бывшую комнату Марыси. Она глубоко вздыхает и знает уже, что весь пласт воспоминаний улетучился. Сейчас они останутся уже навечно в ее раненом сердце.

– Хорошо, что все убрали, сейчас легче и быстрее у нас все пойдет, – довольно говорит Рашид.

– Что здесь хотел устроить Муаид?

Помещение больших размеров, но запыленное, с паутиной в углах. В нем нет никакого оборудования.

– Какой-то рекреационный зал для фитнеса. Все оборудование – в подсобке, поэтому, как только закончится буря, можно будет вернуть центру первоначальный вид.

– Подожди минутку, не вноси кровати, – сдерживает Марыся удивленного парня. – Если я буду здесь спать, то в первую очередь мне нужно убраться, все вымыть и продезинфицировать. Не хочу, чтобы ночью какой-нибудь паук упал мне на волосы. – Она с отвращением отряхивается, вынимает из кармана джинсов резинку, связывает кудри и идет за ведром и веником.

– Мы должны сейчас же куда-то положить Хадиджу. Терпеливая Самира тоже едва держится на ногах.

Мужчина не понимает свойственного женщинам желания навести порядок.

– Пять секунд их не спасет.

Когда уже все пахнет свежестью и в комнате стоят три кровати, к ним вваливается вспотевший Махди.

– Супер! Хорошая работа! Вполне приличную комнату обустроили, – улыбается он довольно. – Поставьте сюда пять коек, а я организую транспортировку тяжелораненых.

Молодые смотрят друг на друга.

– Хорошо было бы, если б они находились около палаты реанимации. Всегда доктор или медсестра будут за ними присматривать.

– А куда нам деваться? – несмело спрашивает Марыся.

– Послушайте, закончим, что начали, а потом уже подготовим место для себя. Есть еще один домик, длинный, узкий, как трамвай, с зарешеченным окошечком. Если вам подойдет, то справитесь. – Махди поворачивается и, сгорбленный, быстро идет в сад за больными.

– Ага, я что-то припоминаю.

Марыся идет, будто во сне, и открывает узкую дверцу, ведущую из зала.

– Рашид, ты представляешь здесь три кровати? – смеется она иронично, останавливаясь за шаг от затхлой и запыленной клетки.

– Есть только одна возможность, – говорит парень, массируя заросший подбородок. – В глубине положим на пол два узких матраса, а за этой временной перегородкой поставим одну кровать. Поверь, будет не так уж плохо. Ведь это, в конце концов, только временное жилище, – утешает он Марысю.

– О’кей, если так должно быть… – тяжело вздыхает не очень довольная девушка, а Рашид уже вытягивает сломанную решетку.

Марыся, настроенная побыстрее навести здесь порядок, принимается убирать.

Через минуту в ее бывшую детскую комнату въезжают тяжелораненые, а через час можно уже размещать Хадиджу и Самиру. Марыся падает с ног, она вся в пыли и грязи, ее одежда липнет к телу. Она сделала из этого складика все, что было можно, и сейчас смотрит с удовольствием на результаты своей тяжелой работы.

– Это что? – Хадиджа останавливается на пороге. – Мы что, должны здесь спать?

В то время, пока все бегали как ошпаренные и тяжело вкалывали, тетка ни во что не вмешивалась и не говорила. Марыся приходит к выводу, что теперь она могла бы и помолчать.

– Ты будешь не одна. Мы с Самирой тоже будем здесь, составим тебе компанию.

– Прекрасно, милая. – Сами слабо улыбается. – Для меня супер! – едва шепчет она. – Спасибо, что так уработалась, и извини, что не могла тебе помочь, – оценивает она работу племянницы и осторожно целует ее в запачканную щеку. – Ты где хочешь улечься, сестра? – спрашивает она сухо.

– По крайней мере на кровати. – Хадиджа без малейшего стеснения громоздится на единственную в этой комнате железную койку.

– Хорошо, конечно. – Самира в смущении прокашливается, а Марыся смотрит в пол. Она не представляет, как тетка, пролежавшая пятнадцать лет в коме, присядет, чтобы лечь, ведь ее мышцы сейчас ослаблены. «А как утром встанет? – думает она, но, глядя на Хадиджу, видит только ее спину. – Ее уже отсюда не выкуришь», – приходит она к горькому выводу.

– Я помогу тебе. – Она берет Сами под мышки и проводит узким, в полметра, проходом к разложенным рядом местам для спанья. «Если она захочет встать ночью или ей что-нибудь понадобится, то все это будет буквально на расстоянии вытянутой руки», – радуется она.

– Увидишь, через неделю я буду вскакивать в постель и выскакивать из нее, как коза, – обещает честолюбивая и не сраженная болезнью тетка.

Жизнь на ферме идет спокойно, в соответствии с больничным распорядком. Ничего чрезвычайного не происходит, обычная рутина. Никого из прибывающих в клинику не беспокоят и не преследуют. Больные медленно приходят в себя, и почти половина из них уже вернулась домой. Только три человека умерли от ран, но если вспомнить, как их сюда привезли… Аллах помогал, должно быть.

Время, как всегда, бежит неуклонно. После красивой ливийской весны наступает теплое солнечное лето. Женщины семьи находят себе занятия. Нельзя сказать, чтобы кто-нибудь из них скучал. Хадиджа предается своему отчаянию. Она либо лежит на железной койке, повернувшись ко всему миру спиной, либо с утра до вечера ходит среди довольных, постепенно выздоравливающих людей и пристает к каждому, ко всем цепляется. Ее заливает желчь, а боль переходит в злость. Много времени она проводит у бассейна. Женщина сидит возле бортика и смотрит слезящимися глазами на голубую воду, как будто видит в ней своих плещущихся детей. Приступы и депрессия со временем переходят в более глубокую форму. Врачи беспомощно разводят руками и раз за разом повторяют: для того чтобы состояние человека улучшилось, он сам должен этого хотеть. А в данном случае об этом говорить не приходится. У Самиры продолжается реабилитационный процесс, но уже в ее собственном режиме. Когда Муаиду каким-то чудом удается в конце концов достать хлор и средства дезинфекции, предназначенные для бассейна, женщина начинает свои любимые упражнения в воде. Кроме того, Самира нашла в подсобке, превратившейся сейчас в склад, тренировочные велосипеды и скамеечки со штангами и ежедневно на них тренируется. Эгоистический поступок Хадиджи мобилизовал ее. Видно, как к ней возвращаются силы, а мускулы растут на глазах. Кроме упражнений, она много времени посвящает работе в саду и уборке длинного барака, который Муаид достроил и в котором помещается главная часть реабилитационной клиники для наркоманов. В бывшем доме Марыси находится только рекреационный зал для фитнеса. А сейчас там расположились пациенты, которые изначально ютились в трех комнатках, предназначенных для одного лечащегося. Со временем комфорт возвращается. В целом осталось не больше сорока больных. Вечера Самира проводит в обществе чудом нашедшегося любимого, встреча с которым, скорее всего, послужила последним толчком к ее пробуждению. Им нужно много рассказать друг другу, и они часто остаются в саду допоздна, шепча нежные слова. Марыся, увлекшаяся медицинской службой, все больше получает профессиональных навыков. Похоже, она наконец-то нашла свою дорогу в жизни и знает, чем будет заниматься в дальнейшем. А еще она встретила настоящую любовь. Реализация первой части планов на будущее кажется ей банально простой и возможной, но что делать с чувством, которое заливает ей сердце и беспокоит душу?

– Красиво тут у тебя, – говорит она Рашиду, который однажды вечером приглашает ее в свое королевство на крыше водосборника.

– Хочется иногда побыть одному, – поясняет мужчина. – Я не в состоянии выдержать изо дня в день общество пятидесяти чужих людей и в придачу спать в общей палатке, – смеется он. – А в больнице, окруженной смрадом хлора, я тоже себя как-то не вижу.

– Я сама хотела бы провести здесь ночь. – Марыся устраивается на большом удобном матрасе, положенном на плетенную из соломы циновку, а сверху покрытом толстым пледом. – Так близко до звезд.

Она протягивает вверх руку, словно пробуя до них дотронуться.

– Загадывай желание, исполнится. – Парень падает рядом и закрывает глаза.

«Какие же у него длинные ресницы», – думает Марыся, забывая о звездах и не в состоянии оторвать взгляда от друга.

– Нужно смотреть на небо, чтобы осуществилось.

Рашид, чувствуя взгляд, переворачивается на бок, подпирает голову ладонью и пристально смотрит в глаза молодой женщине – любви его жизни. После времени, проведенного вместе, он в это свято верит.

– Уже ничего больше не хочу, – признается Марыся сдавленным от волнения голосом. – То, что хочу, у меня при себе.

Она дотрагивается до его волос, которые уже успели отрасти и вьются, ниспадая спиральками и закрывая до половины его красивый лоб.

– Тот, кто находится на расстоянии вытянутой руки, – шепчет она и наклоняется, чтобы осторожно поцеловать чувственные губы мужчины.

Он не отвечает ей тем же, только смотрит очень внимательно перед собой.

– Рашид? Может, я ошибалась в том, что… – Марыся испытывает стыд из-за своего нахальства и не хочет уже произносить самого главного. – Ну я и глупая!

– Знаешь, что нет, но… – Он повышает голос, приближается к ней и обнимает сильной худой рукой. Они лежат на боку лицом к лицу. Их дыхание сливается, губы так близки, страстно раскрыты и готовы к поцелуям. Но мужчина – правоверный мусульманин и не хочет переходить границу пристойности.

– У тебя есть муж, – выдавливает он наконец и отодвигается от Марыси, падая на спину. – Я не хочу быть с тобой только этот единственный раз – я хотел бы остаться с тобой до конца жизни, но у меня нет шансов.

– А ты не слышал о том, что можно развестись? – Женщина осторожно гладит его по нервно подрагивающей щеке. – Муж написал записку перед моим отъездом, давая мне полное право выбора и возвращая свободу. – С этими словами она прижимается к мужчине и касается грудью его торса.

– Так вы не были любящими супругами? Не расстались на две недели отпуска в слезах и поцелуях? – Только сейчас до Рашида доходит смысл сказанного Марысей, который она уже с какого-то времени старается донести до него.

– Конечно нет! Наш союз черти взяли!

После этих слов Рашид срывается и, заваливаясь на бок, накрывает телом хрупкую женщину.

– Такова правда. Иначе меня бы тут не было, – признается Марыся шепотом. Она не в состоянии дышать не столько от тяжести худощавого мужчины, сколько от возбуждения.

Страсть, упоение и желание охватывают молодую пару. Они впиваются друг в друга пальцами, царапают ногтями, пьют любовь с жаждущих уст большими глотками. Мир вокруг них перестает существовать, ничто не имеет значения. Только черное небо над их сплетенными телами охлаждает их холодным дождем мигающих звезд. Возбужденный страстью Рашид действует быстро и напористо. Никакого вступления, никаких прикосновений и ласк. Через несколько мгновений Марыся, чувствуя, как у нее сбивается дыхание, издает громкий крик, который эхом отдается в окружающем их безлюдье. После этого мужчина молча встает, стягивает с себя помятую фланелевую рубашку, майку и брюки, сбрасывает туфли, и женщина видит его сейчас, при свете луны, таким, как его создал Бог. Они смотрят друг на друга долгую минуту. Марыся испытывает неистовое желание любить его, а он становится на колени и начинает осторожно снимать с нее одежду. Затем поднимает, как перышко, вверх и одним движением стягивает кеды. Марыся сидит на матрасе напротив коленопреклоненного мужчины и смотрит на него. Рашид гладит Марысю по волнистым янтарным волосам, перепутывая пряди между пальцами, а потом берет ее за подбородок и, проезжая небритой щекой по ее нежному гладкому лицу, приникает к губам. В этот момент им хочется как можно ближе быть друг к другу. Они крепко обнимаются; их тела идеально подходят, составляют две половинки целого, являются двумя душами-близнецами с теми же желаниями и предпочтениями. Ничего их не удивляет, ничто не вызывает неловкости. То, что они делают, им хотелось совершить всегда.

Бледный рассвет застает их крепко обнявшимися и погруженными в их собственный мир – маленький хрупкий мир. Розовая мгла быстро улетучивается, разогнанная теплым ветром пустыни, несущим мелкий невидимый песок. Он присыпает их тела тонким слоем пыли, укрывая наготу от приближающегося ясного дня.

– Мама, я так за тебя беспокоилась! – кричит Марыся в трубку. – Что с тобой? Я уже неделю не могу связаться с тобой. Вас отключили?

– У нас хорошенькое дело началось, – слышит она голос, как с другой планеты. – Выключают электричество, связь, нет воды и еды. Вокруг дерутся уже серьезно, а правительственные войска применяют ракетные установки и снаряды, как русские под Сталинградом. Они называются, наверное, «Катюши». Я в молодости по телевизору видела такое в старых фильмах.

– Сматывайся оттуда как можно быстрее! Прошу тебя!

– В данный момент уже не получится, ведь бои идут на границе и полностью блокируют ее. Вчера солдаты Каддафи так галопировали, что оказались на территории Туниса. Огребли там неплохо. – Слышно, как Дорота смеется.

– И что теперь будет? – беспокоится дочь, которой не до смеха.

– Нужно переждать. В конце концов, в такой ситуации, мое дитя, я не могу оставить больницу. Это было бы неэтично.

– О чем ты говоришь, мама! Ты не доктор, никакая этика тебя не обязывает к этому! Я еще хочу увидеть тебя живой! – Кажется, она вот-вот заплачет.

– Пойми, нам свозят множество раненых, как повстанцев, так и солдат. Враги лежат бок о бок, койка к койке. Не хватает докторов, нет медсестер, а санитарками, коридорными и кухарками работают девушки с гор. Прекрасные женщины! Бабы с яйцами!

– Что?

– То, что слышишь. Бегают сюда к нам через горы и вади[88] под градом пуль и ничего не боятся. Некоторые таскают с собой детей на спине или какие-то съестные припасы, чтобы поддержать оголодавших людей. Мне кажется, что это они выиграют войну. Они неуничтожимы. Мы могли бы многому у них научиться.

– Ой, мама, мама… – Марыся смиряется, ведь знает, что Дороту ей не убедить: мать такая же упрямая, как и ее собственная дочь. – Ты крепкий орешек, – мягко говорит она.

– А что у тебя? Эвакуировалась уже из Триполи, а может, из Ливии?

– Нет, по-прежнему тут торчу и так же, как и ты, быстро не выеду, – сообщает она. – Я в очень красивом и безопасном месте, – сообщает она. – Не догадаешься где! – выкрикивает она радостно.

– Ну так расскажи.

– А может, попробуешь отгадать? Я тебе немного подскажу.

– Не интригуй, а то умру если не от любопытства, то от волнения! Ты больше чем довольна, не слышу ни машин, ни стрельбы…

– Это место ты прекрасно знаешь, – направляет ход ее мыслей Марыся. – Красивая ливийская провинция…

– Наша ферма! – выкрикивает Дорота.

– Ну конечно, – смеется Марыся. – Сюда мы перевезли больницу с ранеными. Ах! Я тебе не говорила! – вспоминает она. – Самира вышла из комы!

– Что? Невероятно! После стольких лет! Mabruk, mabruk, передай ей от меня! – повышает она голос, стараясь перекричать помехи.

– Сама это сделай. Мы, собственно, забрались на крышу водосборника и сейчас будем пировать здесь. Муаид должен наконец привезти какую-то нормальную еду из Триполи. Нам уже поперек горла диетическое питание. Мы хотим пикантного или даже чего-нибудь острого, как лезвие, нездорового жареного! Сами, мама на линии! – кричит она тетке. – Она желает тебе успеха!

– Szukran dzazilan[89], – отвечает выздоравливающая женщина, которая сейчас вообще не выглядит больной, как если бы и вовсе не была в коме.

Ее загоревшее лицо излучает здоровье и энергию, а худое тело более мускулистое и спортивное, чем до несчастного случая. «Чудеса случаются», – думает Марыся, с удовольствием глядя на Самиру.

– И еще одна неожиданность! – Дочь хочет посвятить мать во все дела.

– Что такое? Что там у вас творится?

– Помнишь Махди? – Марыся переходит на арабский, чтобы окружающая ее семья понимала каждое слово. – Когда ты жила в Ливии, это был молодой красивый парень.

– Ну конечно, я помню его! Ведь это жених Самирки. – Мать отвечает по-ливийски, и все убеждаются, что, несмотря на прошедшие годы, она по-прежнему прекрасно знает этот диалект.

– Сейчас это уже постаревший и поседевший мужчина, правда, с хорошей фигурой и по-прежнему очень даже ничего. Они обнимаются и кокетничают друг с другом. Пожалуй, они снова пара, – хохочет она, а Махди грозит ей пальцем: невыгодно его описала.

– Я так рада, что ты в безопасном месте, среди родственников, – меняет тему Дорота. – Я слышу по твоему голосу, что ты счастлива. Может, несмотря ни на что, добро случается и мы не напрасно сюда приехали.

– Я тоже так думаю.

Марыся спускается с крыши здания и удаляется от семьи.

– Я вспомнила множество подробностей из детства, которые выбросила из памяти, – говорит она тихо, садясь на каменную скамью на своем любимом патио за домом. – Вспомнила время, когда мы были счастливой, любящей семьей. И даже папа был нормальным – нежным мужем и отцом.

Марыся сжимает губы, вспоминая, что потом с ним стало.

– Доченька, он тебя любил, ничего, кроме тебя, не видел, небо бы для тебя достал, – признается Дорота. – Поэтому я не уходила от него и не выезжала из Ливии. Я делала это для вас, чтобы вы могли быть вместе. Кроме того, ты должна помнить, что я твоего отца любила без памяти, – признается она грустно.

– Может, ты по-прежнему чувствуешь к нему какое-то влечение? Ты уселась в его машину… да и все твое бессмысленное поведение… об этом свидетельствует.

В трубке воцаряется тишина.

– Между нами уже ничего нет, этот человек для меня не существует, – говорит Дорота мертвым голосом.

– Расскажешь мне когда-нибудь, что случилось на трассе к Тунису? – Марыся отдает себе отчет, что произошло что-то плохое, но не знает, готова ли она сейчас это слышать.

– Insz Allah, – отвечает мать. – Иди уже на пикник. Водонапорная башня – это прекрасное место. Хорошо тебе развлечься и до связи.

Марыся идет медленно, размышляя о том, сколько же в своей жизни пережила ее бедная мать. Еще удивляет других силой духа и жизнелюбием. Ей нет износа! Дочь ею так гордится! Но тоска поселяется в сердце молодой женщины. Для полного счастья ей не хватает присутствия рядом Дороты.

– Почему ты такая грустная? – Рашид подбегает бесшумно, обнимает ее за талию и нежно целует, ведь вокруг нет ни одной живой души. – Что случилось?

– Хочется, чтобы моя мама была с нами, – признается она, прижимаясь к его плечу.

– Вы еще вместе сюда приедете. – Утешая, он сжимает ее ладонь. – Не будет войны, страна преобразится, наполнится молоком и медом, а все ливийцы будут любить друг друга, как братья. А может, ты хотела бы жить в этом от природы красивом месте? А твоя мама с семьей приезжала бы летом тебя навестить? – спрашивает он несмело.

– Мне самой тут жить не улыбается. – Марыся после таких слов сразу начинает шутить. – Ты предлагаешь мне с кем-нибудь здесь собирать клубнику, выращивать помидоры и картофель и доить коз? – говорит она в ответ на завуалированное признание Рашида.

– Вряд ли кто-то захотел бы, но я знаю такого, кто больше других мечтает об этом и грезит во сне.

Рашид уводит Марысю с тропки, и они входят в оливковую рощу, в которой находится пахнущий хлором бассейн.

– Это было предложение? – спрашивает Марыся, заигрывая с влюбленным по уши мужчиной.

– Ну конечно, я хотел сказать… – Рашид прерывается, услышав чьи-то шаги.

– Вы тут! – Муаид смотрит на них критическим взглядом. – Может, кто-то поможет мне перенести всю эту жратву, которую я вез более ста километров, а? – говорит он недовольным тоном.

– Не понимаю тебя, старик. – Рашид подходит к двоюродному брату и похлопывает его по спине. – Что ты бесишься? Перебросим все это в пикап и подъедем к самому месту наших посиделок. – Он смеется. Его лицо излучает радость и счастье.

– Так иди помогай. А ты, Мириам, посмотри, все ли готово.

Он разделяет молодых любовников.

– Ты что, парень, сдурел?!

Как только они остались одни, он хватает Рашида за плечо и сильно сжимает его.

– В чем дело? – Рашид, атакованный им, смотрит пристально и хмурится.

– Не изображай наивного! Ради Бога, так не поступают! Девушка, конечно, красивая и временно одна, но у нее есть муж! Ты что, не знал об этом?! – говорит он театральным шепотом.

– Не вмешивайся в мою жизнь! Особенно если не знаешь подробностей! – Парень резко вырывается из железных тисков.

– Так посвяти меня, и тогда я буду спокоен.

Они стоят друг напротив друга и обмениваются бешеными взглядами.

– Перед поездкой сюда муж Мириам вернул ей свободу и сам написал, что если она не хочет, то может к нему не возвращаться, – говорит Рашид с большим удовлетворением. – А ты не влезай в своих грязных ботинках в нашу жизнь! – невежливо предостерегает он, грозя при этом указательным пальцем. – Мы, в конце концов, взрослые люди! Восемнадцать уже давно было! – На этом он заканчивает выяснение отношений и быстро идет к машине.

– Да? – Муаид, пытаясь догнать его, вынужден бежать. – А ты забыл о том, что вы двоюродные? Это разве хорошо? – прибегает он к еще одному, не вполне корректному аргументу.

– Да ты прямо святой человек! Ой-ой! – насмехается Рашид. – Ты истории арабов не знаешь? – издевается он. – В мусульманских странах близкие родственники женятся достаточно часто, а когда-то это было даже предпочтительнее, мой ты умник.

У Муаида уже не осталось ни одного козыря в рукаве, он только гневно сопит. Нынешняя ситуация его очень беспокоит, ибо именно он сейчас является махрамом Мириам и должен заботиться о ее чистоте и репутации. Что ни говори, она по-прежнему замужем, а развод быстро не делается. По крайней мере этого не случится, пока она будет здесь. «Как я мог допустить это?! – осуждает он сам себя. – Как до этого дошло, что порядочная девушка под боком опекуна беззаботно занимается сексом?!» Муаида распирает от злости. Теперь, когда он уже уверен в их близких отношениях (Рашид, в принципе, ничего не отрицал), Муаид настроен покончить с этим возмутительным явлением. «Нужно как можно быстрее выслать родственницу домой, – решает он. – Если это настоящая любовь, чего я обоим в итоге желаю, то пусть их чувства пройдут испытание временем. Когда они уладят все свои дела, то смогут жить долго и счастливо. На свадьбу я даже могу подарить им эту ферму, – решает мужчина, и у него сразу улучшается настроение. Он очень любит двоюродных брата и сестру и хотел бы только одного – чтобы их связь была законной.

Началось. Спокойствие и безопасность лопнули, как мыльный пузырь. Ферма расположена в районе дороги, которая ведет на старый военный аэродром «Метига», мало используемый и заброшенный. Но сейчас, во время войны, он стал основным для воздушного флота Каддафи. Об этом знают силы НАТО, которые планомерно уничтожают все стратегические и военные объекты в стране, объятой бурей. Чтобы не дать возможности силам режима совершать полеты над Ливией, они бомбят это место день и ночь. В ответ с материка не заставили себя долго ждать приспешники Каддафи. Сейчас идет перестрелка. Автострада, ведущая на аэродром, полна лоялистов. На ней много постов полиции и военных, которые досматривают каждого проезжающего. В итоге ферма оказывается отрезанной от поставок лекарственных средств и продуктов. Врачи и медсестры уже не могут возвращаться на ночь в свои дома: нет смены дежурств. Телефонная связь прерывается. Пациенты и те, кто за ними ухаживает, находятся в ловушке.

– Мы должны как-то добраться до города. – Рашид с Махди и двумя докторами спорят, сидя на террасе. – У нас есть еще немного овощей, мешок кускуса, пара пачек макарон и банка тунца. Но уже завтра голод начнет заглядывать нам в глаза. А Муаид к нам не пробьется, нечего на это рассчитывать.

– Два барашка уже пошли под нож, а кур давным-давно отправили в бульон, – включается находящаяся рядом Марыся. – И Соломон из пустого кувшина не нальет, а тут нужно стольких накормить.

– Лекарства заканчиваются, антибиотиков на два дня, а дезинфицирующих средств, может, на три, – отчитывается измученный врач. – Очень скоро мы начнем рвать простыни.

– Не хватает порошка, хлора и чистящих для кухни и ванны, – сообщает подсевшая к ним Самира, которая отвечает за этот участок работы.

– Нужно ехать, другого выхода нет.

Рашид встает и начинает нервно ходить.

– Как только съедешь с нашей дороги из щебня, стражи безопасности сцапают тебя и, если сразу не застрелят по поводу того, что ты молод и способен к борьбе, то посадят в тюрьму. Так, на всякий случай, – говорит Марыся, которая трясется от испуга за любимого. – Я не согласна!

Все согласно кивают.

– У меня идея, – настаивает на своем Рашид, который уверен в себе и не собирается отступать перед опасностью. – Я проеду через этот пустырь напрямик!

Он имеет в виду простирающуюся между ними и городом пустошь, на которой находятся заброшенные фермы и высохшие участки.

– Это может получиться, – поддерживает Махди инициативу.

– Ведь там нет никакой дороги, даже вади, чтобы ты мог безопасно ехать на машине. – Марыся остужает их запал. – Еще ребенком я скиталась по этой территории, и, поверь мне, ходить там тяжело, можно вывихнуть ноги. Можно только проехать на грузовом транспорте. На первых же ста метрах закопаешься: песок там мелкий.

– Вспоминаешь старые времена двадцатилетней давности…

– Минуточку, минуточку! – возмущенно перебивает Марыся. – Это, вообще-то, было не так давно. – Двадцатидвухлетняя женщина негодует. Ее состарили. Стоящие в двери бунгало женщины хохочут, закрывая рот рукой.

– С тех пор построено множество ферм, даже красивые виллы с садами. Между ними проложили дороги. Мы легко доберемся до автострады. Только наше поместье окружает такая большая пустынная территория. Тетка Малика получила когда-то два участка, которые соединила в один. Муаид выкупил все наследство. На всякий случай возьмем доски и подкладки, я видел пару за домом, – не отступает Рашид от своего плана.

– Я стану в кузове с биноклем и буду направлять водителя, – развивает мысль Махди.

– Это начинает выглядеть вполне реалистично. – Даже рассудительные доктора поддерживают смельчаков.

– Думаю, что лучше выехать к вечеру.

Остальные встают и покидают двух рисковых парней.

– Как стемнеет, никто нас там не заметит. Но мы еще сможем увидеть неровности на земле. Говорю вам, хуже всего будет проехать через нашу территорию, а потом – это уже булка с маслом, – говорит Рашид уходящим.

– Но это опасно! – Импульсивная Марыся просто кричит, не поддерживая столь рискованное предприятие. – Самира, скажи же что-нибудь! – обращается она к тетке, но та только поджимает губы и опускает голову.

– Рано утром мы уже вернемся на ферму! – Рашид в восторге от возможности действовать и просто горит желанием двигаться. – Скажете нам спасибо, что приняли вызов, хотя, в принципе, я в этой поездке ничего угрожающего не вижу.

Как только стемнело (а в Африке это происходит молниеносно и в мгновение ока все переходит в черную ночь), мужчины садятся в свой безотказный пикап. Все, кто только мог двигаться, провожают их, стоя перед домом. Гордые собой мужчины движутся на полной скорости, направляясь вглубь пустоши. Потом уже медленнее они минуют бассейн и водонапорную башню со сборником воды, теплицу, крытую пластиком, и участок с картофелем и капустой. По левой стороне остается загон для оставшихся двух баранов, коз и старенькой коровы. В этом месте кончается твердая почва. Рашид включает передачу на все четыре колеса и замедляется до тридцати, иногда даже двадцати километров в час. Очень осторожно пикап тащится к желанной автостраде. Иногда они задерживаются и исследуют территорию. Стоящий в кузове Махди цепляется за борт открытого кузова и прикладывает к глазам бинокль. Когда они проезжают выбоины и низины, он больно ударяется грудной клеткой о металлический борт. Постепенно он начинает сомневаться, хорошая ли это была идея. Большой тяжелый автомобиль опасно раскачивается из стороны в сторону. Колеса вздымают тучи песка и пыли, давая знать случайным наблюдателям: что-то движется по этой территории. Они оставили за собой редко разбросанные дома, которые выглядят нежилыми. Ни в одном из них не горит свет, не видно ни малейшего движения. Поля заброшены и покрыты засохшими или сгнившими овощами и плодами. Вокруг ни одной живой души. Чему удивляться? Страна охвачена войной, и никому в голову не придет выращивать морковку. Махди высмотрел все глаза, но Рашид по-прежнему не включает фары, не желая обнаруживать себя. В довершение сумерки покрыли все серостью, мало что уже удается заметить. После часа езды, конечно, не видно уже их поместья. Но они отдают себе отчет, что отдалились от него ненамного. Несмотря на все это, смельчаки не отказываются от затеи и проталкиваются дальше. И вот на горизонте они замечают асфальтированную дорогу, по которой мчат светящие фарами машины. Рашид вздыхает с облегчением, а наблюдатель от радости машет над головой руками. Водитель ускорился, и мужчина с биноклем снова больно ударяется ребрами о борт и быстро хватается за кузов автомашины. Неожиданно Махди замечает какое-то движение в рахитичной оливковой роще, показавшейся перед ними, и стучит по крыше машины.

– Что? – спрашивает Рашид, останавливаясь.

– Что-то там движется перед нами, хорошо не вижу, но явно что-то меняет расположение, – наклоняясь, кричит он в окно.

– У тебя галлюцинации! – Водитель продолжает движение. Он уже измучен рискованной экспедицией и хочет выбросить из головы проблемы, связанные с дорогой. От давящей жары внутри пикапа Рашид вспотел: чтобы не перегружать мотор, он не включил кондиционер. Но отчасти он взмок и от страха. «Пусть хоть пули летают, – говорит он себе, – только бы мы не застряли в конце концов в этой глуши. Ведь мы так близко!»

Он приходит в возбуждение, увидев дорогу быстрого движения, которая уже почти на расстоянии вытянутой руки. С километр, может, с два от них. «Нужно было ехать днем, сейчас почти ничего не видно, да и Махди еще паникует, как баба, – раздраженно думает он. – К черту!»

Рашид злится и ударяет рукой о руль. Он поддает газу, но в эту минуту сам замечает двигающиеся в отдалении тени. «Что это может быть? Это ведь не какой-то автомобиль – слишком маленький силуэт. Но и не человек, потому что слишком быстрый». Он напрягает зрение.

– Свора собак! – Махди со смехом кричит в кабину. – Всего лишь дикие собаки, – смеется он над своими страхами.

Уже без бинокля он различает отдельных животных, их масть и количество. В Ливии всегда было полно бездомных дворняжек, которые часто нападали на людей и селения. Они ведут себя как волки. Собираясь в стаи, собаки рыщут по пустырям в поисках еды. Но во время войны их можно видеть гораздо чаще. Не хватает времени заняться их отстрелом – сейчас стреляют в людей. Мужчины вдруг видят перед собой вздымающуюся тучу песка, и только через несколько секунд до их ушей долетает грохот. Потом еще и еще. Собаки с визгом бросаются вперед и бегут в их сторону. Рашид резко тормозит. Пассажир снова ударяется избитым телом о кузов. Оставшиеся в живых животные преодолевают опасные три метра перед их капотом. Махди сжимается в кузове, а через мгновение на него градом падают куски мяса, кожи и внутренностей.

– Ты жив?! – Побледневший водитель протискивается в кузов. – Парень?! – кричит он в ужасе, видя окровавленного пассажира.

– Это не моя кровь, – поясняет Махди, вставая. – Пожалуй, я цел, осколки пролетели мимо. – Для верности он дотрагивается до головы и рук.

– Спасибо Аллаху, что все эти псы приблудились именно сюда, – вздыхает Рашид с облегчением. – Старичок, мы, наверное, находимся на минном поле. – И он иронично улыбается. Мужчины, как по команде, оглядываются вокруг. – У нас было больше счастья, чем ума.

– Не факт. – Махди старается мыслить логически. – Это могла быть не взорвавшаяся раньше мина. Бог знает, что это было, но мы не будем проверять. Вопрос звучит волнующе, – он набирает воздуха в легкие, – заминирована только территория перед нами или мы уже ехали по минному полю?

В темноте видны только его большие от ужаса глаза.

– Черт возьми! – выкрикивает Рашид. – Так и знал! Слишком уж легко нам все удавалось, – злится он.

– Останемся здесь до утра, а завтра вернемся по собственным следам, – говорит мужчина постарше, принимая единственно возможное решение. Весь окружающий их мир заливает густой мрак.

– Вскакивай внутрь, разложим сиденья, и будет удобно. – С этими словами Рашид одним движением срывает брезент с петель.

На рассвете измученных сном в кабине мужчин будят солнечные лучи, падающие сквозь стекло внутрь машины. Первым делом мужчины открывают двери, чтобы выйти наружу, но тут же замирают с висящими в воздухе ногами. Они внимательно изучают землю вокруг, но, разумеется, ничего не видят.

– Не знаю, будем ли мы рисковать или поворачивать, чтобы ехать назад? – колеблется молодой водитель, стараясь завести мотор. Тот пару раз издает тихое урчание и глохнет.

– Будь что будет! – С этими словами Рашид подтягивается на руках и прижимается худым телом к люку в крыше.

– Ну и?! – Махди высовывается из бокового окна. – Осколки могли повредить конденсатор и мотор, – делает он предположение.

– Да, конечно.

Парень садится на капот, на котором минуту тому назад лежал и осматривал переднюю часть машины.

– Мы испеклись, – говорит он, перебираясь в кузов. – В переносном и прямом смысле. В придачу, как идиоты, не взяли с собой даже бутылку с водой.

– Сколько километров мы могли сделать?! – озабоченно спрашивает товарищ, с трудом перебираясь в заднюю часть автомобиля. От упражнений, которые ему пришлось вчера выполнять, постоянно ударяясь о железный борт, он чувствует ноющую боль в сухожилии на шее и грудной клетке. «Похоже на то, что сломал вчера ребро, – ставит он себе диагноз. – Только бы одно!»

– Думаю, что, несмотря на похоронный темп и наше глупое кружение в поисках хорошей твердой дороги, мы должны были вчера проехать как минимум пятнадцать или двадцать километров, – рассуждает водитель. – Если бы мы перли просто напрямик, было бы, может, в два раза короче. Не скажу тебе более точно, так как не проверял по дорожному указателю, – подытоживает он с иронией.

– Как-то не представляется мне все это в розовом свете, – говорит Махди, лицо которого покрылось испариной.

– Ты что-то плохо выглядишь, но я не могу тебя здесь оставить.

Рашид с беспокойством смотрит на товарища по несчастью, вытирающего дрожащей рукой мокрый от пота лоб.

– Такое расстояние займет часа три, с передышками немного больше, ну, может, максимум полдня. Ждать нечего. Если ветер заметет наши следы, то можно будет взлететь на воздух уже при первом же шаге. Даже не знаю, высмотрим ли сейчас путь, по которому ехали. – Он осматривает дорогу и с волнением сжимает губы.

– Двигаемся. – Махди делает первое движение.

– Обмотай голову и прикрой лицо.

Рашид вручает ему свою разодранную на две части рубашку.

– Кроме мин, нам еще угрожают солнечный удар и пыль на зубах, – шутит он, видя ужас на лице товарища. – Все будет хорошо, sza Allah. – С этими словами он становится на уже почти невидимый след от широких колес машины.

Мужчины не смотрят уже, как в самом начале, каждые пять минут на часы. Они ориентируются по положению солнца на небе, потому что это наилучший показатель времени. Когда им кажется, что больше не в силах сделать и шага, они останавливаются. Они боятся уйти в сторону от пути, которым, скорее всего, ехали вчера. Все кустики или рахитичные засохшие деревца не в счет: они, конечно, их объезжали. Не встречая тени на своем пути и не желая садиться на полнейшем солнцепеке, они медленно, но упорно двигаются дальше. От усталости и жары они испытывают головокружение, у них темнеет в глазах, а язык, напоминающий высохший колышек, приклеивается к нёбу. Во второй половине дня они входят на более застроенную территорию и видят невдалеке красивый белый дом, окруженный зелеными пальмами. Вокруг ни одной живой души. В здании опущены тяжелые деревянные жалюзи, запоры на всех дверях.

– Мы должны отдохнуть, – решает Рашид, глядя на бледное, влажное от пота лицо Махди. – Если бы даже это было минное поле, наверняка заминирована только полоса вдоль автострады. Благодаря ей избавляются от таких ловких смельчаков, как мы, которые хотят побыстрее добраться до асфальтированной дороги и без досмотра доехать до города. Кто бы минировал поселки? Какой в этом смысл? Идем, – решает он, делая первый шаг в мелкий песок за дорогой из щебня. – Время сиесты в тени пальм.

Рашид обходит поместье вокруг и обнаруживает, что у ловкого и рачительного хозяина нет крана с водой снаружи. Наверное, по той простой причине, чтобы какой-нибудь сосед в его отсутствие не подключился без разрешения. Конструкции для ирригации полей разобраны и стоят у ограды, только около пальм, растущих у дома, выходит из земли тоненькая трубка, из которой вода анемично капает одинокими каплями. Жажда очень их мучит, но делать нечего.

После крепкого двухчасового сна они двигаются дальше. Когда стемнело, Махди падает первым. Они уже достигли собственной территории, на которой до самой фермы и окружающих ее ухоженных участков ничего и никого не должны встретить. Рашид отбрасывает палку, которую он взял из машины на случай, если придется отбиваться от диких собак, становится на колено и, опираясь на одну руку, осторожно трогает другой лежащего.

– Махди, приятель, мы уже ближе, а не дальше! – кричит он в испуге. – Вставай! Еще не время отдыхать! Эй!

– Больше не могу, – шепчет измученный мужчина. – У меня, наверное, сломаны ребра, огнестрельная рана открылась, не говоря уже о моем сухожилии. Иди сам, я только тебя задерживаю.

Он вытягивает руку и машет ею товарищу, словно прогоняя его.

– Только если Бог тебя оставит! – оскорбляется Рашид. – Разве я могу тебя бросить! Если хочешь минуту полежать и отдохнуть, то я тоже с охотой посижу и отдышусь.

– Нет времени, иди! Сейчас станет темно.

– Поэтому поднимай свой вспотевший зад и возвращаемся домой.

Парень осматривается вокруг и останавливает взгляд на красном шаре солнца, которое быстро приближается к линии горизонта.

– Давай, понесу тебя чуток.

Он делает шаг и становится возле лежащего на боку мужчины.

– Не глупи!

Махди старается встать, но у него кружится голова, и он снова падает, теряя при этом сознание.

– Я сильный, как бык. – Рашид перебрасывает через плечо сомлевшего больного и быстро движется вперед, но его колени подгибаются под тяжестью как минимум семидесяти килограммов.

Когда солнце оставило на память о себе только красный отсвет, Рашид видит на его фоне белую водонапорную башню, которая возвышается над всеми зданиями на ферме. Его быстрый марш переходит в трусцу, а безвольно висящий Махди тихо стонет.

– Sorry, старичок, сейчас я уже не могу тащить тебя, – говорит Рашид в никуда: мужчина без сознания. – Поверь, что если я это сделаю, то, вернувшись, не сдвину тебя с места. – Он шумно дышит, воздух со свистом вырывается из его пересохшего горла.

– Ради Бога, я уже не справляюсь! – Пот струйками стекает у него со лба, заливает и раздражает солью красные от солнца и усилий глаза. – Господи, помоги мне, – просит Рашид шепотом. – На самом деле Аллах любит тех, кто верует. – Он начинает молиться. – «И если помогает вам Аллах, вас одолеть никто не сможет; но если Он покинет вас, кто может оказать вам помощь? И пусть доверятся лишь милости Аллаха все те, кто верует в Него»[90].

Марыся уже пару часов стоит на крыше водосборника, а сейчас она приставила ладонь козырьком к глазам, чтобы заслониться от блеска последних ярких лучей заходящего солнца. Как это обычно бывает в сумерках, прощальные лучи перед уходом освещают весь мир, придавая окружающему невероятную отчетливость и прозрачность. Может, на расстоянии двух, может, трех километров от фермы девушка замечает движущийся объект, который быстро приближается. Сердце замирает у нее в груди, чтобы через минуту начать биться, как вспугнутая птица. Она видит бегущего худого мужчину, который несет что-то тяжелое на спине. Она уже его узнает. «От кого он убегает? Что случилось с автомобилем? Где Махди?» Вопросы быстро проносятся у нее в голове. «Оружие, я должна бежать за оружием», – решает она и, оторвавшись от каменной ограды, бросается к тайнику, известному только ей. Там спрятаны два автомата Калашникова, револьвер и три гранаты. Их оставил Муаид, чтобы в случае нападения у них было чем защищаться. Марыся не имеет понятия, как с этим обращаться. Когда она выбегает из своей комнаты на террасу, мужчины забирают у нее опасные игрушки.

– Что случилось?! – кричат они в панике. – Что происходит?

– Рашид возвращается. – Она показывает рукой направление и, схватив по дороге инвалидную коляску, бежит в ту сторону.

Молодой мужчина, идущий уже на пределе сил, видя так близко цель путешествия, неосознанно замедляет шаг. Только сейчас он понимает, насколько изможден и как сильно болит все тело. Плечи и шея одеревенели, но не до такой степени, чтобы он не ощущал страшную боль в мышцах и натянутых до невозможности сухожилиях. Позвоночник так болит, что он не может перевести дыхание. Когда Рашид оказывается на гравийной дорожке, ведущей прямо к дому, у него мелькает мысль: «Здесь уже наверняка нет мин, ведь мы заметили бы солдат, если бы они закладывали их». Он испытывает облегчение, осознав, что теперь в безопасности, но в то же время его охватывает такая слабость, что он едва держится на ногах. Сердце и конечности отказываются работать и не хотят делать даже малейшее дополнительное усилие. Рашид видит людей, с криком бегущих к нему. Он становится на колени, осторожно стаскивает Махди и укладывает его бессильное тело на песок. Парень упирается руками в землю и тяжело дышит. У него кружится голова, и когда он пробует еще встать, его глаза заволакивает пелена, расцвеченная одиночными красными и золотыми пятнами. Рашид без чувств падает на землю.

Всю долгую неделю со стороны аэродрома доносится не ослабевающая ни на час канонада. Заблокированные на безлюдье больные и лечащие их люди редко выходят сейчас во двор и снуют с опущенными головами из угла в угол маленькой переполненной клиники. После провальной попытки связаться с миром все пришли к выводу, что должны переждать.

Рашид, проспав двенадцать часов, просыпается с ощущением, словно заново родился. Досаждает ему только боль в переутомленных сухожилиях и растянутых мышцах, которые снимает обезболивающая мазь для спортсменов. Над позвоночником нужно немного поработать, делая наклоны и другие упражнения, но это не какая-то тяжелая болезнь.

Хуже с Махди, который снова находится в кровати как пациент, но на этот раз у него нет шансов взбрыкивать. Как цербер, за ним присматривает Самира. Если он хоть как-то двигается, то это пару шагов в ванную, куда идет потихоньку, опираясь при этом на палку. На прогулку его вывозят на инвалидной коляске. Сломанные два ребра осмотрены. Их движение сдерживается эластичным жилетом. День и ночь у него на шее обездвиживающий воротник. Глубокая огнестрельная рана, которая открылась у него во время рискованного путешествия, должна сама затянуться с помощью антибиотиков.

Марыся со старой кухаркой-эритрейкой творят чудеса, чтобы прокормить почти пятьдесят человек. Девушка, рыская в зарешеченном складе, находит пятидесятикилограммовый мешок затхлой муки с личинками и ползающими червяками. Однако это ее не беспокоит. Лишенные сильных мужских рук, они вдвоем переносят сокровище на патио за кухней и решают привести муку в порядок, чтобы сделать ее съедобной. Женщины, кривясь, просевают муку через сито, ссыпают в металлические коробки из-под датских масляных пирожных и ставят в морозильник. Что не выбрали, истребится низкой температурой. Старая Кристина, которая помнит еще времена своего детства и молодости в охваченной войной Эритрее, твердит, что даже с червяками мука съедобна. Наверняка никому ничего от нее не будет. Для нее личинки – это очень ценная протеиновая добавка. Марыся же, слыша такие выводы, отряхивается с отвращением. Бараны зарезаны умеющими это делать мужчинами. В конце концов, каждый из них делал это хотя бы раз в жизни на Праздник жертвоприношения. Женщины приготовили мясо и поделили на маленькие порции. Нужно было их растянуть для обедов на неопределенное время. Из спасенной муки они выпекают хлеб и лепешки, которые подают на завтрак и ужин. Марыся не только приумножает еду, как Иисус в Кане Галилейской, но и еще старается, чтобы было вкусно. На четыре пачки макарон вбрасывает одну банку тунца, пару луковиц, две ложки томатного пюре и, конечно, немного чили. К этому каждый получает по кусочку хлеба, маленькому стакану разбавленного водой молока – и ужин готов. Нечего уже сейчас даже мечтать о том, чтобы съесть помидор, перец или баклажан. Овощи под пристальным надзором и добавляются понемногу в редкие супы, в которых преобладают капуста и лук. Если ситуация не изменится к лучшему, придется ехать главной дорогой и искать ближайший военный магазин. Остается только надеяться, что можно будет что-нибудь в нем купить.

Со временем бомбардировка ослабевает и люди осторожно выходят из затхлых больничных помещений, чтобы погреться на солнышке. Марыся, поминутно глядя на мобильный телефон, рассчитывает на восстановление связи.

– Не нужно нервничать, – сдерживает Рашид ее порывы. – Как только подключат, Муаид первым позвонит.

– Знаю, но я беспокоюсь также о маме.

– Ну да, а у меня нет уже ни сил, ни времени на беспокойство, – признается молодой человек. – Я даже забыл о трагедии, которая меня постигла. Я уже не вспоминаю образы, какие стояли у меня перед глазами и днем, и ночью. Кошмар медленно отдаляется и исчезает.

– Это уже воспоминание, – говорит Марыся и нежно гладит его по щеке. – Не стоит к этому возвращаться и погружаться в боль. Иначе можно впасть в такую же депрессию, как твоя мама. А жить нужно дальше, так уж положено.

– Ты права, но это легко говорить.

– В моей жизни тоже были потери. Я утратила любимых и дорогих мне людей. Малика, бабушка… Так уж случилось, что на моих глазах мина разорвала мою ближайшую подругу Лейлу. Это было страшно, но дальнейшие бурные события послужили тому, что образ ее изуродованного лица постепенно стирается из моей памяти, а сердце уже не так болит. Время лечит раны, любимый. Только не нужно их расцарапывать.

В эту минуту очень близко от построек раздается взрыв. Парень подскакивает, но кроме пыли, поднявшейся в воздухе, они не видят и не слышат ничего. Никаких самолетов, моторов или свиста и последующего удара. Клинику охватывает паника. Некоторые бегают и суетятся, другие сидят, обнимая от страха колени. Женщины, конечно, визжат. Все ждут очередного удара, но ничего не происходит.

– У них аппаратура наведения села, – шутит Рашид, но окружающие смотрят на него с осуждением. – Ну что, хотите вот так сидеть и трястись от страха? Надо радоваться, что живы, и все.

– Да, что правда, то правда. – Больные и доктора тяжело вздыхают, крутят головами и, уже успокоенные, расходятся. «Что должно случиться, то и будет. Мы на это никак не можем повлиять», – подытоживают они беспомощно.

В тот же день, во второй его половине, во двор въезжает старая дребезжащая «мазда». Все вытаращивают глаза. Никого не ждали. Сквозь грязные стекла едва видны люди, находящиеся внутри. За шофера – не известный никому фермер, одетый в старую помятую галабию, со сбитым набок тюрбаном на голове, а рядом с ним женщина в традиционном широком плаще и цветастом платке. На коленях у нее сидит ребенок лет трех. Все, кто был во дворе, с интересом разглядывают автомобиль и окружают его. Дверь со стороны пассажира открывается, и изнутри выскакивает мать со своим разыгравшимся сыночком, которого она вручает стоящей ближе всех медсестре. Сама же она одним движением расстегивает застежки широкого балахона, срывает с головы платок, и глазам обитателей фермы предстает худенькая сестра из больницы Муаида в джинсовой мини-юбке и облегающей блузке.

– Ух, думала, что сварюсь, – смеется она, показывая ровные белые зубы. – В этой рухляди нет кондиционера!

– Ха, ха! – Присутствующие медсестры и врачи подходят к ней с выпученными глазами.

– Ну что? Неплохой камуфляж? – Муаид старается освободиться от галабии, сшитой из плотной ткани. – Типичная деревенская семейка.

Он обнимает Рашида, который с изумлением кивает ему.

– Старик, ты голова! – Парень искренне восхищен двоюродным братом.

– Я ведь не мог вас дольше оставлять без лекарств и еды.

– Ура! Браво! – кричат люди.

Ко всем возвращается хорошее настроение, и они радуются, как дети.

– Вы не пробовали добраться до города? – спрашивает Муаид. – Проезжая, я видел за двести метров от дома глубокую воронку от бомбы, – добавляет он обеспокоенно. – Надеюсь, никто из наших не погиб? В вас стреляли? Бомбили?

– Нет, к счастью, до этого не дошло, – отвечает ему Рашид. – Мы пробовали доехать другой дорогой, напрямик, но не удалось, – сообщает он, явно не желая вдаваться в подробности. – Та воронка – от невзорвавшегося снаряда, на который наверняка напоролся какой-нибудь заблудившийся пес. Тут все больше и больше крутится бездомных собак. Им, как и людям, не хватает еды.

– Открывайте багажник и все выгружайте! – организатор рискового предприятия обращается к мужчинам, отдыхающим под деревом. – Под сиденьями и сзади тоже кое-что найдете. Впихивали в каждую щель и каждое потайное место.

Муаид идет на террасу.

– Если бы ты знал, как все плохо, в Триполи магазины пусты, – на ходу описывает он Рашиду ситуацию в городе. – Когда-то давно, в первые годы санкций, так уже было. На полках только масло, томатный соус и банки с тунцом.

– Удалось тебе что-нибудь достать? Как с лекарствами?

– У меня есть друзья, связи и постоянные пациенты. Не пропадем! – Хозяин больницы смеется, довольный собой.

Новость о приезде спасителя разносится молниеносно. Все хотят с ним поздороваться, пожать ему руку, похлопать по спине. Семья стоит сбоку, с гордостью глядя на своего героя, невысокого и худого.

– Пойдемте, мы должны поговорить наедине. Что с тобой? – Муаид забирает у Самиры коляску с сидящим в ней Махди. Мужчины обмениваются несколькими фразами во время объезда дома по дороге к бассейну, где находят задумчивую Хадиджу.

– У меня для вас несколько новостей и предложений, – оглашает он вместо вступления, садясь в пластиковое кресло. – Что сначала?

– Сплетни, пожалуйста, – выбирает Марыся, как всякая женщина.

– Во-первых, я должен сообщить вам, что эта война так быстро, как мы надеялись, не закончится, – говорит он. – У нас сейчас несколько фронтов, на которых бои идут параллельно. На востоке стабильная ситуация. Освободили Бенгази, который по-прежнему время от времени бомбардируется силами Каддафи. Но наше новое правительство держится крепко, а его возглавляет… – Муаид повышает голос.

– Ну, кто, кто? Откуда нам знать?

– Наш знакомый офицер…

– Хасан! – догадавшись, выкрикивают они один за одним. – Вот это номер! Кто бы мог подумать! Вырос до народного героя!

– Я к нему еще вернусь, а сейчас хочу вам описать невеселую ситуацию в нашей стране. Территории переходят из рук в руки, и при этом льется кровь. Так происходит в Эз-Завии, Адждабии, Марса-эль-Бурейке, в Налуте… Долго перечислять. Занимают их повстанцы, чтобы на следующий день вернуть силам режима. Такая игра в кошки-мышки. В результате больше всех страдают обычные люди. Хуже всего под Мисуратой, где не хватает еды, воды и медицинских средств. Армия Муаммара бомбардирует жилые районы. На нашей стороне борются даже парни до двадцати лет. У нас гуманитарная катастрофа! Британцы, вмешавшиеся в эту ситуацию, уничтожили танки, ракетные установки, центры связи и военные склады правительственных сил. Благодаря этому в данный момент Мисурата в руках повстанцев.

– Чего Каддафи от Мисураты хочет, почему так за нее взялся? – не выдерживает Марыся и перебивает двоюродного брата.

– Это главный порт на востоке страны, которым в мирное время пользовались многие племена и через который шли поставки всего, что было предназначено для этого региона. Наш тиран хочет настроить большие и достаточно мощные племена против повстанцев, убедив их в том, что во время его правления для них было открыто окно в мир. Сейчас из-за повстанцев, наркоманов и террористов они должны бороться с проблемами. Бомбы летают у них над головами. Сообщества эти состоят главным образом из простых бедуинов. Если вождь, которого они знали всегда, так говорит, то это наверняка правда. И айда на повстанцев, которые сеют мятежи. Они уверены, что поступают правильно, перекрывая повстанцам доставку воды и уничтожая инфраструктуру!

От бешенства Муаид даже руками размахивает, а все общество слушает его с ужасом и недоверием.

– Конечно, не все, не нужно обобщать, потому что находятся все же умные, рассудительные люди, которые не верят ни единому слову Каддафи и помогают нашим. Но это, милые, уже открытая братоубийственная война.

– А что в других регионах страны? – тихо спрашивает посерьезневший Махди.

– Так же. Кроме Мисураты, самые тяжелые бои идут в горах Нафуса, особенно в околицах Налута.

Марыся затаила дыхание.

– У тебя есть новости от мамы? – обращается к ней Муаид.

– Нет, – шепчет молодая женщина. – Сначала у нее не было связи, а сейчас – у нас. Последний раз я разговаривала с ней в день нашей беседы на крыше у Рашида.

– Если Дорота по-прежнему трудится в центральной больнице, то у нее полно работы. Она не хотела эвакуироваться в Тунис? Там же рукой подать! – В голосе Муаида звучит удивление.

– Она считает, что это не этично. Почти весь медицинский коллектив сбежал, осталось только около пятидесяти врачей и медсестер, а что это для такой большой клиники?

Члены семьи с пониманием кивают.

– Кроме того, на границе все время идут бои и только в короткие промежутки между ними более-менее безопасно. Царит такая же ситуация, как и по всей стране: то те, то другие занимают это место.

– Нужно подождать, – подытоживает Самира.

– Так и мама говорила.

У Марыси глаза наполняются слезами, но она старается не плакать.

– Позвони ей, когда закончим и составим подробный план действий.

Муаид встает, обнимает расстроенную Марысю и, утешая, похлопывает ее по спине.

– Как я позвоню, в колокольчик? – спрашивает она, уткнувшись в плечо двоюродного брата.

– Я привез с собой спутниковый телефон, который мне оставил Хасан. У нас есть связь с миром. Если только у Дороты что-то действует, то вы сможете поговорить. Выше нос!

– О’кей, а сейчас перейдем к твоим идеям и планам, – говорит Рашид, нервно почесывая голову и сглатывая слюну. – После их последней ссоры с Муаидом он не сомневается в том, что двоюродный брат постарается разделить его с Мириам. «Старый традиционалист! – думает он в душе, сжимая при этом челюсти. – Когда я нашел наконец-то свою вторую половинку и любовь всей моей жизни, я не дам ее у себя отнять». – Его сердце болезненно сжимается, и молодой человек грозно хмурится.

– Еще сегодня утром я разговаривал с Хасаном, – начинает Муаид, внимательно глядя на всех собравшихся. – Хадиджа, слушай внимательно, это тебя тоже касается!

Задумавшаяся женщина поднимает голову и удивленно смотрит.

– До Бенгази уже постоянно приплывают суда с гуманитарной помощью, снабжают как едой, лекарствами, так и оружием. Они же забирают раненых и пострадавших ливийцев. Когда правительственные силы бомбили больницу в Мисурате, Временный Народный Совет принял решение, что ближайший корабль, который прибудет в этом направлении, поплывет также в Мисурату, чтобы снабдить несчастный город и забрать оттуда наиболее пострадавших. Этот акт истребления больных и раненых перевесил чашу горечи. Министерство иностранных дел Катара постановило, что оно пойдет на риск: с Ближнего Востока к нам приплывет паро́м.

– Ну и?.. Как это нас касается? – Марыся чувствует, откуда ветер дует, и подгоняет двоюродного брата.

– Мисурата – это только двести пятьдесят километров от Триполи и при толике счастья вы доедете туда за пару часов. По прибытии в город пойдете в больницу и вместе с больными в сопровождении эскорта Красного Креста и Красного Полумесяца безопасно доедете до порта и попадете на палубу. Хасан обеспечит вас входными билетами на паром.

– Кто именно плывет? – спрашивает Рашид, от бешенства скрипя зубами.

– Я думал, конечно, в первую очередь о Мириам, Хадидже и Самире с Махди. Махди должен быть водителем, но после вашей последней геройской выходки вижу, что это невозможно. – И Муаид приступает к подробному описанию своего хитрого плана.

– Но почему я? – первой протестует Марыся. – Здесь безопасно, и я могу спокойно переждать всю эту революцию и выехать уже вместе с матерью. Не вижу необходимости…

– Собственно, принимал ли ты во внимание опасность? – Рашид встает и повышает голос. – Ты говорил, что Мисурата переходит из рук в руки и ее окружают враждебные дикие племена. По дороге нигде не идут бои? А что со Злитеном? Мы должны его проезжать.

– Ты же не поедешь в центр города, а по автостраде постоянно будешь объезжать его. Если Мисурата и будет заблокирована, то можно немного съехать с дороги…

– Чтобы попасть на минные поля?! Я не могу!

– Хочешь нас отсюда сбыть или как? – Марыся удивляется, потому что план ее двоюродного брата кажется ей очень рискованным.

– А куда мы должны направиться? – тихо и спокойно интересуется Самира.

– Как можно дальше! – выкрикивает, раздражаясь, Муаид. – В Триполи каждую ночь проводятся чистки и вылавливание противников правительства. Каддафи призвал жителей очистить ливийскую столицу от мятежников и бунтовщиков. Они приходят в дома и вытягивают спящих мужей и отцов из кроватей, чтобы потом убить их на глазах у семьи. Убийства и насилие происходят постоянно. Наемники безнаказанно насилуют ливиек, как взрослых женщин, так и маленьких девочек. Таким способом они наказывают народ за бунт. Вы представляете себе, какая была бы бойня, если бы они явились сюда?! – заканчивает он и тяжело валится на стул.

Все умолкают. Родственники стараются не смотреть друг на друга и опускают взгляды. Тишина невыносимо тяжела, но никто из присутствующих не имеет намерения ее прервать. Каждый погружен в свои мысли и с недоверием обдумывает услышанные минуту назад слова.

– На днях я собираюсь ликвидировать эту временную больничку. Только должен вначале придумать, как незаметно перевезти такое количество людей, – подытоживает Муаид.

– Я не поеду, – шепчет Хадиджа. – Не выеду из Ливии и не оставлю здесь прах моих близких.

– Никто не говорит о том, чтобы покинуть страну навсегда, – поясняет подавший идею Муаид. – Если обстановка наладится, вы сможете вернуться. Однако признаемся себе, что это наступит не скоро. Закон вендетты в нашей стране обязывает мстить вечно. Даже спустя годы здесь будет литься братская кровь. А может, в особенности… – Он задумывается. – Каждый захочет отомстить за свои обиды, а справедливо или нет, уже никого не будет волновать. Может так случиться, что покой и порядок воцарятся здесь только на несколько лет, а то и меньше.

– Очень оптимистичный сценарий, – иронизирует Рашид.

– Наиболее правдоподобный из возможных. Каддафи так быстро не поддастся, будет бороться до последнего солдата и наемника, до последней капли крови. Каждую минуту может начаться партизанская война. Вы знаете, сколько он за все эти годы своего никчемного правления построил тайных вилл, бункеров и укрытий? И по-прежнему у него есть фанатичные приверженцы!

– Я хотела бы позвонить маме. – Марыся протягивает руку за телефоном.

– Пойдем со мной, аппарат у меня в машине.

Муаид встает.

– Переспите с этой мыслью, – говорит он, уходя. – Но очень прошу, чтобы вы приняли решение как можно быстрее, ведь нам нужно хорошо подготовиться к дороге. Когда получим сигнал, придется сразу же сесть в машину и двигаться.

Повернувшись, он быстро шагает вперед, но через минуту внезапно задерживается и возвращается.

– В таком случае, может, ты будешь водителем? – неохотно спрашивает он у Рашида. – Я, к сожалению, не могу оставить на произвол судьбы моих пациентов и больницу.

Марыся набирает номер матери раз за разом, но все время слышит сигнал «занято». Она договаривается с Муаидом о том, что до завтрашнего утра телефон останется у нее. Вечером и ночью она опять пробует связаться, раз за разом набирая номер центральной больницы в Налуте, но там, как и раньше, никто не снимает трубку. «Или их разбомбили, или отключили, или с матерью что-то случилось, а ее мобильный взял кто-то другой, – рассуждает Марыся. – Ведь ей тоже достался телефон убитого солдата». Чтобы не сойти с ума от беспокойства, молодая женщина отправляется в кухню, чтобы помочь готовить ужин. Все обитатели фермы лакомятся свежей выпечкой и жареным мясом, которое привез Муаид. К этому в конце – овощи и оливки, а на стойке выставили еще миску, полную пасты хумус. «Одни ливийские деликатесы. Последняя вечеря», – подытоживает Марыся, которой кусок в горло не лезет. Среди участников пиршества она не видит никого из членов семьи. Очевидно, бурная дискуссия и нервы, ею вызванные, испортили им аппетит. Разве не менее вероятна смерть здесь или в Триполи, чем на автостраде, ведущей через воюющие города? «Наверное, на этот раз Муаид перемудрил, – подытоживает она. – Никуда не поеду – и баста!» – решает она. От Марыси не укрылось и то, что двоюродные братья смотрят друг на друга волком, как если бы имели какие-то претензии. «Почему Муаид в план эвакуации не включил Рашида?» – вдруг встает перед ней главный вопрос. – Если сам хочет остаться и посвятить себя пациентам, – это уж его дело, но когда говорит, что в городе небезопасно, то зачем оставлять в нем ближайшего родственника? Что происходит? Неужели из-за чего-то поссорились?»

Она через кухню выходит на патио и после еще одной неудавшейся попытки связаться с матерью решает пойти к любимому и разузнать, в чем тут дело. Марыся смотрит на крышу водосборника и видит царящую там темноту. «Может, уже спит или подает сигнал, чтобы его не беспокоили? – думает она. – Он тоже должен все обдумать». Марыся хочет еще немного побыть одна. Несмотря на то что Самира все чаще не возвращается на ночь, оставаясь в палате один на один с любимым Махди до самого рассвета, а Хадиджи как бы вообще нет, теснота узкой комнаты с тремя постелями действует на Марысю угнетающе. Она вспоминает, что когда-то в ней жила какая-то незнакомая арабка. Потом милая пожилая дама, польская бабушка, которая читала ей книжки. Отрывки из них она помнит до сих пор. Они появились в ее голове неизвестно откуда. «Господа, знакомьтесь, мышка. Мышь, воспитанная слишком. Подает она вам лапку. Что, не хочет? Это жалко». Марыся идет к бассейну, у которого светится только одна сигнальная лампа. Она садится на стул, на котором сидела во второй половине дня, и смотрит перед собой. «Может, Хадиджа права, что проводит здесь целые дни?» – думает она. Монотонный шум фильтров, голубизна плитки, запах земли, смешанной с хлором, и это спокойствие вокруг дают умиротворение.

Она вдруг замечает в противоположном углу водоема какой-то темный предмет и недовольно хмурится: кто-то бросил это в воду. «Ох, уж эти ливийцы! Порядок поддерживают только у своего носа! В первую очередь их интересует свое, а чужое можно уничтожить и не жалеть! Что за народ!» Она встает, подходит к месту, где находятся приспособления для чистки бассейна, и берет сачок на длинной палке. Он служит для вылавливания листьев. Марыся наклоняется над водой и погружает сачок в воду. Она толкает сверток вверх и удивляется, что он такой тяжелый. Во второй раз ей удается подхватить его под низ и одним сильным рывком потянуть вверх. На поверхность воды медленно выплывает нечто, что, по крайней мере, не является одеялом. Молодая женщина в ужасе задерживает дыхание. По ее спине пробегает дрожь. Над водой бассейна появляется тело. Марыся уже точно различает цвет и узор ткани. Это длинное платье тетки Хадиджи. Для верности она осторожно переворачивает утопленницу. Ее глазам предстает мертвое лицо женщины, печальное, с открытыми глазами, которые смотрят в далекое пространство. Даже сейчас ее губы искривлены, как будто она плачет, а лоб изборожден трагическими морщинами. Ее густые вьющиеся волосы растекаются лучами вокруг головы. Она приняла окончательное решение – не оставлять детей и мужа.

Эвакуация на судне

– Злитен в наших руках, а в Мисурате уже два дня царят тишина и покой! – Муаид с самого утра вваливается в комнату Марыси. – Нужно собираться! Рашид, вставай! Пора ехать!

– Муаид, я боюсь. – Самира отрицательно качает головой. – Сейчас покой, а через два часа может быть бойня. Смерть Хадиджи – это плохой знак…

– Не будь суеверна, никакой это не знак, только самоубийство женщины, впавшей в депрессию. Перст судьбы?! – злится Муаид. – Значит, все мы должны покончить с собой?! Wallahi! И мы живем в двадцать первом веке?! – С этими словами он быстро сбегает по лестнице.

Рашид украдкой выскальзывает из комнаты Марыси и идет к себе. Роль всего лишь водителя не очень ему по вкусу. К тому же двоюродный брат не упоминает ничего о том, вписали ли Рашида в список беженцев для эвакуации. Это значит, что он просто должен доставить «посылку», а потом вернуться в Триполи или в Эз-Завию. Что за несправедливость! Если бы его отношения с Муаидом были такими же, как раньше, и тот попросил бы его помочь в больнице, может, Рашид и решился бы на это. Но сейчас, когда они смотрят друг на друга волком и вообще перестали разговаривать, возвращение означало бы бездействие, пассивную жизнь в Эз-Завии. В городе постоянно идут бои, и он то в руках правительства, то партизан. Пребывание там – это смертный приговор, приведенный в исполнение или одними, или другими. У парня свой план. Он точно уже сюда не вернется, во всяком случае, до конца беспорядков. Если нет уже дома и близких, что он теряет? Последнего дорогого его сердцу человека насильно отрывают и высылают как можно дальше. Рашид решает присоединиться к повстанцам. Видно, ему на роду написано реализовать первоначальный план, который появился у него в голове сразу же после смерти Аббаса и детей. Может, там кто-то оценит его жертву и скажет доброе слово. Может, там ему будет лучше, ведь с Муаидом он уже не в состоянии находиться под одной крышей.

Марыся медлит с выездом. Один двоюродный брат сильно ее напугал, а другой вообще не хочет разговаривать с ней о деле. Они вдвоем сходятся в том, что так будет лучше для нее. Но она сама знает, что для нее хорошо. Рашида она не оставит. Он или поплывет вместе с ней, или она останется рядом с ним. У нее странное предчувствие, что если она выедет, то уже никогда в жизни не увидит его.

Самира с Махди провели столько бессонных ночей в размышлениях, что вряд ли придумают что-нибудь новое. Тема обсуждена. Каждая возможность принята во внимание, и каждый вариант разобран до мельчайших деталей. Самое важное – это держаться вместе и уже никогда не расставаться. Марыся и Рашид пакуют буквально пару вещей и приходят в зал первыми.

– Это для вас новая дорога жизни, – говорит Муаид и вручает им конверт.

– Для чего это? Откуда это? – спрашивают они, захваченные врасплох.

– На трассе и в Мисурате вам наверняка пригодятся динары, а для начала обустройства в Катаре у вас будет немного зеленых. Внутри – письмо и номер счета, на котором вас ждет остаток капитала. Все поясняется в письме. Смывайтесь уже и держитесь друг друга.

Он прижимает вначале одного, потом другую.

– Дайте знать, если где-то осядете. Или возвращайтесь после войны, если захотите.

Он подталкивает их к двери.

– Мириам, Рашид, черт возьми, двигайтесь! – кричит он, поворачиваясь к лестнице.

– Я еще должна позвонить, – сообщает Марыся, легко сбегая по ступенькам. – Может, на этот раз удастся связаться.

– О’кей! Но если собираешься болтать с мамой целый час, то лучше сразу отказаться от этого. Ситуация на фронте меняется каждую минуту. Нужно попробовать проскочить. – Двоюродный брат вручает ей большой аппарат и, недовольный, поворачивается к ней спиной.

– Все вышло по-твоему, нет связи. – Расстроенная Марыся через минуту отдает родственнику телефон.

– Не будем расставаться в гневе. – Муаиду действительно грустно. – Мириам, не знаю, почему вы с Рашидом так злитесь на меня. Ведь я хочу вам только добра, – говорит он в момент, когда любовник девушки уже дошел до середины лестницы.

– Наверняка! – Рашид кривит в гневе лицо. – Ты не реформированный традиционалист, такой же, как твоя мать! – досаждает он Муаиду. – Она только делала вид, что свободная и современная. Или была такой, когда ей это было удобно, а больше всего в отношении себя самой.

– Если ты так считаешь… – Муаид бледнеет. – Во всяком случае, ты есть в списке тех, кто эвакуируется, – заканчивает он и, даже не пожав руки, направляется в свою комнату. – Устроите себе жизнь, как хотите. Я, парень, по крайней мере, не хочу твоей смерти, которая точно бы тебя здесь ожидала.

Он поворачивается еще раз и говорит, размахивая рукой:

– Думал, что ты пересечешь границу Туниса. Оттуда открыты дороги в Европу. Но если ситуация так сложилась, а не иначе, то выедете вместе.

Опустив головы и не говоря больше ни слова, родственники расстаются. В машине, которая стоит перед домом, их ждут уже начавшие нервничать Самира и Махди. Они медленно выезжают из ворот и включаются в движение. Когда они останавливаются на перекрестке, ожидая своей очереди, Рашид осматривает в зеркале заднего вида семейную виллу и чувствует, что уже никогда в жизни не увидит этого места.

Дорога проходит для беженцев без злоключений. Они въезжают на автостраду и мчат красивой трассой вдоль моря, как если бы ехали на природу. Даже хотелось остановиться. Море манит своим блеском и чистой водой. Небольшие волны разбиваются о берег и ласково омывают светлый песок. Когда они доезжают до Хомс, машина взбирается на холм в тени деревьев, растущих вдоль дороги с одной и другой стороны. Изредка видны придорожные постройки, но остались еще многочисленные деревянные будки, в которых в мирное время окрестные фермеры продавали свежие земляные орешки и мед. Сейчас здесь пугающе пусто. Они минуют первый пост полиции, на котором служащие устроили себе послеполуденный сон. Когда они видят, что в машине сидят две пары, они машут на расстоянии руками, чтобы те проезжали. Через некоторое время появляется железная табличка с указанием расстояния до Лептис-Магна.

– Надеюсь, что во время военных действий на этой территории памятники древности не уничтожили, – подает голос Марыся, нарушая мертвую тишину, которая царит в машине с начала путешествия. – Вам известно, что здесь находятся одни из самых красивых на свете руин древнеримского города?

– Sorry, Мириам, но сейчас это меня мало волнует. – Самира пристально смотрит на племянницу. – Мне плевать, бомбили это место или нет. Я думаю только о том, чтобы в нас не попало. Неужели ты не отдаешь себе отчет, что мы вторгаемся в гнездо змей, кусающих очень больно, а иногда даже смертельно?! – произносит она шепотом, выговаривая каждое слово.

– Wallahi, что ты говоришь, женщина! – Марыся не понимает такого настроения. – Знаешь, если будешь бояться или все время думать о самом плохом, то сама притянешь к себе несчастье? Мысли позитивно, распространяй хорошую ауру.

– Тоже мне теория! Думаешь, дети Хадиджи были плохо настроены на купание в бассейне, когда в них попал снаряд?

– Ой, я не могу! Еду в катафалке! – Молодая женщина заламывает руки и отворачивается к окну. «Вокруг спокойно и тихо, – подбадривает она себя в душе, потому что тоже боится далекой дороги и атаки. – Если я должна погибнуть, то с улыбкой на устах и хорошо развлекаясь, а не перепуганная до смерти», – по-прежнему беззаботно подходит она к вопросу смерти. «До сих пор я сталкивалась с ней и что? Костлявая никогда лично меня даже не коснулась. Если хочешь счастья, нужно отбрасывать подальше горестные мысли, – произносит она мысленно свое жизненное кредо. – Если бы я так пессимистически подходила ко всем перипетиям судьбы, которые со мной происходили, то уже давно превратилась бы в сумасшедшую. Мир так прекрасен!»

Когда эта мысль пролетает у нее в голове, она сама себе улыбается. Солнышко светит, птички щебечут, в отдалении шумит бирюзовое море… а ее компания такая грустная. Махди сидит напряженный и молчаливый, как будто кол проглотил. Самира, опустив голову, нервно теребит бахрому тонкой шали. Рашид, судя по его лицу, которое она видит в зеркале, по-прежнему бесится. «У него место на судне, он может выехать и податься куда хочет, – думает Марыся, удивляясь его настроению. – В конце концов, мы могли бы быть вместе, мама наверняка нам поможет. Она любит меня больше жизни и хочет для меня всего наилучшего. А наилучшее означает жизнь с Рашидом», – придумывает Марыся счастливый, но наивный сценарий. «Он человек не легкий, – подытоживает она после пары недель близости, когда лучше его узнала, – но никто не идеален. Я так сильно его люблю», – вздыхает она и кладет руку на накачанные плечи мужчины, который уже два часа сидит за рулем.

– Может, заедем в Лептис? – предлагает Марыся. – Можно было бы помыть руки, что-то перекусить, – уговаривает она, глядя на друзей.

– Это не экскурсионная поездка! – Самира даже бледнеет от злости. – Доедем как можно быстрее на место и спрячемся в больнице. Там нас защитят все международные законы и конвенции.

– Уже недалеко, – присоединяется Махди, впервые заговорив с начала поездки. – Может, потерпишь? Если так голодна, то вон пакет от Муаида, скорее всего, там съестные припасы.

– Ты еще инфантильная и безответственная! – не удерживается от критики тетка.

Марыся, скрестив руки на груди, откидывается на спинку сиденья и, недовольная, тихо ворчит себе под нос. Но уже через минуту молодая женщина взрывается:

– Да пошли вы! После того как ты обрела жизнь и получила еще один шанс, должна была бы радоваться, – обращается она к Самире, дотрагиваясь до нее указательным пальцем. – А вместо этого ты только и ждешь либо грома среди ясного неба, либо катастрофы. Не видишь очарования праздника, потому что все время трясешься от страха!

– Просто сейчас я очень хорошо знаю, что могу утратить! – повышает голос тетка. – Рашид! Остановись! Я должна проветриться!

Парень еще не успел съехать на обочину автострады, как женщина открывает дверь и выскакивает из машины. Она направляется к придорожным зарослям.

– Стой! – кричит во все горло Рашид. – Стой! Они минируют придорожную территорию!

Самира, подчиняясь, задерживается на месте, а Марысе и Махди становится плохо от мысли, что могло случиться.

Через минуту машина трогается с места. Они очень быстро проезжают спокойный Злитен, который простирается с правой стороны окружной дороги. Минуют пару постов, обсаженных лоялистами, которые не доставляют им ничего неприятного. Подъезжают к Мисурате. Издали видно, что город основательно разрушен. Некогда переполненные людьми четырнадцатиэтажные блочные дома, стоящие на окраинах города, были построены в современном восточном стиле турками. Сейчас они зияют пустотой. С той стороны, где идут бои, видны многочисленные следы после бомбардировок и минометных атак. В зданиях нет окон, кое-где есть строения с полностью вырванной стеной. Они напоминают раненого зверя с внутренностями наружу. Только в этом случае вместо кишок торчат изогнутые стальные пруты, вырванные из стен канализационные трубы, висящие на проводах кондиционеры. Тут, как и везде, виден домашний скарб и мебель, цветные пледы и шторы. Страшно проходить около таких зданий. Они могут каждую минуту рухнуть. Проезжающие приближаются к первому посту повстанцев. Около него – старые частные машины, по большей части пикапы, в кузовах которых стоят пулеметы, готовые стрелять. В автомобиле царит гробовая тишина. Никто не в состоянии двинуться. Только Марыся нервно дергает щекой, жуя от голода жевательную резинку.

– А вы что тут делаете? Что за люди? Документы! – Тридцатилетний мужчина в грязных брюках цвета хаки, помятой рубашке и военной куртке, с арафаткой, свободно закрученной на плечах, всовывает голову в открытое окно.

– Едем в больницу, – спокойно поясняет Махди. – В рамках гуманитарной помощи.

– Да? А у нас что, нет своих докторов? – Повстанец подозрительно оглядывает каждого в отдельности и медленно обходит машину. Открывает багажник. Пассажиры благодарят себя в душе за прозорливость: они взяли только небольшие дорожные сумки и рюкзаки. Мужчина открывает один багаж за другим и бесцеремонно копается в личных вещах. У двери автомобиля уже стоят четыре других повстанца, которые блокируют им возможную дорогу бегства.

– А ты, молодой, кто? – Командир, не обнаружив ничего подозрительного, подходит к Рашиду и тычет в его плечо дулом готового выстрелить автомата Калашникова. – Высаживайся! – решает он.

– Я санитар, – говорит парень сдавленным от страха голосом.

– Не дури, брат! – Махди тоже выходит и идет к собравшимся, расставив безоружные руки. – Мы проехали такой большой отрезок пути не для того, чтобы сейчас здесь застрять! – Он театрально повышает голос. – Или ты считаешь, что твоим родственникам или родственникам твоих коллег не полагается добросовестная помощь? Все знают, что здесь творится и как переполнены больницы. Вот моя врачебная книжка.

Он вручает пластиковый документ недоверчивому революционеру.

– А ты из центральной больницы в Триполи, то есть правительственной. – Ливиец довольно улыбается, что наконец-то нашел к чему придраться. – Там только солдаты лечатся, а повстанцев убивают, так ведь? Ты думаешь, что мы – деревенщина, не умеем говорить и читать? Мы все знаем!

– Парень, не зли меня! – Махди как никогда становится агрессивным и хватает революционера за полу камуфляжной куртки. Это приводит к тому, что остальные боевики снимают с предохранителя оружие и берут путешественников на прицел. – Лучше посмотри, как меня уделали военные во время мирной демонстрации.

Он отпускает ошалевшего субъекта, распахивает свою рубашку и показывает глубокую рану пониже ключицы. Она все еще багровая и воспаленная.

– Последние два месяца я лежал в частной клинике. Жив только благодаря тому, что этот парень спас мне жизнь. – Он указывает пальцем на Рашида, который, после того как его взяли на прицел, как будто окаменел. – Он вынес меня из-под пуль! – Повстанцы медленно опускают автоматы, а Махди восклицает: – А вы сейчас хотите мне в лоб выстрелить, потому что я приехал вам помочь? Люди! Что с вами творится?!

– Много тут таких приезжает, кто дома минирует и женщин насилует… – оправдывается мужчина. – Сейчас уже непонятно, кто есть кто и на чьей стороне.

– Мы едем в больницу лечить людей. – Махди опускает голову и идет к машине, а Рашид за ним. – Я не знаю, как тебе доказать, что это правда. Разве я ехал бы сюда с моей женой и ее племянницей, если бы собирался делать диверсии? Подвергал бы опасности женщин?

Спесивый и скептичный революционер по-прежнему стоит на месте, но остальные сходят с дороги.

– Может, еще встретимся, – говорит повстанец. – И хорошо, если окажется правдой то, что говоришь, – все еще угрожает он.

Рашид задерживается только раз, чтобы спросить у проходящей мимо женщины о дороге. Потом они уверенно подъезжают к большой региональной больнице. Несмотря на то, что на крыше трепещет флаг с красным полумесяцем, здание с нескольких сторон отмечено следами от пуль и сильных взрывов.

– Мы приехали помочь при эвакуации, – сообщает Махди, который берет инициативу на себя.

Его спутники по-прежнему в сильном шоке. Сейчас уже все понимают, как легко сегодня лишиться жизни в Ливии. Достаточно одной фразы, одного неосторожного слова или шага.

– Сейчас приглашу доктора аль-Джарири.

Милая девушка-администратор строит глазки красивому незнакомцу.

– Здравствуйте, здравствуйте! – Доктор в зеленом кителе уже бодрым шагом приближается к ним. – У меня список, назовите фамилии.

– Санусси…

– Из тех самых Санусси? – перебивает он.

– Да, мой отец был известным хирургом.

– Ха! – радостно вскрикивает доктор. – Я помню занятия в университете в Триполи, ну и давал он нам прикурить! Я у него получал специализацию, – смеется он и похлопывает Махди по спине. – А мы не виделись на конгрессе в Лозанне? – Он вглядывается в лицо собеседника. – Мы с вами, случайно, не коллеги по нейрохирургии?

– Точно.

– Послушай-ка, любезный, – коллега обнимает Махди за плечи, – у меня такой тяжелый случай, но в четыре руки можно парня спасти.

– С удовольствием вместе с тобой поработаю, – отвечает Махди, радуясь, как ребенок. Медицина, в особенности хирургия, – это его любовь. За долгое время болезни и реабилитации он не мог работать по специальности. В конце концов, восстановление нервов – это просто ювелирная работа, требующая осторожной, но вместе с тем уверенной и сильной руки.

– Судно прибудет в порт сегодня? – серьезно спрашивает Рашид.

– Надеюсь, – отвечает доктор. – Мы ждем сигнала с палубы, они должны подтвердить, что решились причалить. Они уже с утра на рейде. Сейчас все зависит от того, как долго продлится затишье. У них на палубе больные из Бенгази и контейнеры с помощью для нас. Они не хотят рисковать. С ними плывет наш человек. Он позвонит оттуда раньше. У нас будет еще, по крайней мере, час или два, чтобы перевезти всех на пристань.

Доктор внимательно смотрит на них и задерживает свой испытующий взгляд на побледневших женщинах.

– У тебя есть какое-нибудь место, где женщины могли бы отдохнуть? – спрашивает Махди.

Он знает, что Самира едва жива. Бессонная ночь, нервы с утра и досмотр подозрительных повстанцев дают себя знать. Несмотря на принятые порошки, у нее немилосердно болит голова. Женщина по-прежнему дрожит всем телом, боится потерять сознание.

– Им не нужен комфорт, – поясняет он, понимая, что больница переполнена.

– Вы можете немного отдохнуть в нашем крыле, – неуверенно произносит доктор. – Когда-то мы планировали открыть там отделение физиотерапии, но денег не дали, поэтому получился просто склад.

– А там есть какие-нибудь кровати и кондиционер? – выпытывает обеспокоенный Махди.

– Нужно бы проверить, кондишена точно нет.

– Мне не нужно отдыхать, я вообще не устала, – отказывается Марыся от такого предложения.

– Мы, возможно, просто посидим в машине или… на крыше и посмотрим на город. – Рашид медленно отходит от шока и уже вникает в ситуацию.

– В таком случае для одной женщины найдется место у меня в кабинете, хорошо? – Доктор берет под руку слабую Самиру. – Извините, но так уж есть. Молодые пусть лучше идут на крышу и несут караульную службу. Получите бинокль и наш один-единственный телефон со спутниковой связью. Храните его как зеницу ока. Когда Хасан позвонит, то бегом ко мне сказать об этом, о’кей?

– Хасан Назим, друг нашей семьи? – Марыся даже подскакивает от такого известия.

– Собственной персоной, – смеется аль-Джарири. – Разве не он внес вас в список? Душа человек, прекрасный организатор и гениальный военный. Это же, собственно, Хасан спас нашу революцию, упал нам, как с неба! – радостно восклицает он, а прибывшие уже знают, что так решил Аллах, протянув руку его любимому сыну.

– Супер! Хоть чем-то поможем и побудем на свежем воздухе, – довольно говорит Рашид. Рожденный действовать, он задыхается в четырех стенах.

– Только не высовывайтесь чересчур, чтобы вам кто-то лоб не прострелил. – Медик грозит указательным пальцем. – На самом деле ни в одном, ни в другом войске не найдешь снайпера, но бывают случаи. Припаркуйте машину сбоку и догоняйте нас. Кабинет у меня на третьем этаже. Мы, Махди, может, сделаем небольшой совместный обход с консультациями? Думаю все же, это безопаснее и разумнее, чем с ходу становиться к операционному столу, а? – озорно улыбается он. – А то придется завозить в порт кое-кого со скальпелем в животе.

Марыся забирает из машины рюкзак и пакет с едой. Рашид – вещи Самиры и Махди.

– Устроим себе пикник на крыше? – уже расслабившись, весело спрашивает молодая женщина. – Почему ты такой злюка?

– Я не поплыву, – сообщает ей мужчина и отворачивается. – Я никогда не буду прицепом и не намерен быть пятым колесом у телеги!

– Что ты выдумываешь?!

– А что? Ничего такого, одни глупости! – Мужчина вдруг останавливается и, повернувшись к женщине, смотрит ей прямо в глаза. Он взбешен и едва сдерживает себя. – Поплывем в Катар, да? Прекрасно. Оттуда всего один шаг до твоего дома в Эр-Рияде. Прекрасно! – выкрикивает он с издевкой. – И поедем вместе, чтобы поздороваться с твоим мужем.

Затем, меняя голос и кривляясь, молодой человек разыгрывает небольшой спектакль:

– А кто этот мужчина? – спросит хозяин.

– Никто, вернее, мой любовник. Но не беспокойся, любовный треугольник сейчас в моде. Особенно в Саудовской Аравии.

С этими словами Рашид вваливается в кабинет врача, вырывает у него из рук бинокль и телефон и бежит дальше, на террасу.

– Мы можем остановиться у мамы. – Марыся едва дышит, стараясь догнать Рашида. – Я уверена, что она будет там раньше меня.

– Жена саудовца, мусульманка, бросает мужа, берет развод и живет под одной крышей со своим любовником в Саудовской Аравии. Супер, какая прекрасная мысль! – мужчина истерически смеется. – Не только себя – всю свою семью хочешь подвергнуть опасности?!

– Но…

– Разумеется, Самира права, что называет тебя наивным ребенком! – перебивает он ее с выражением презрения на лице.

У Марыси слезы собираются в глазах и через мгновение ручьем текут по лицу.

– Как ты несправедлив! – всхлипывает она.

– А ты глупая! Тебя замуруют за измену супругу. Мне отрежут голову. А твоих близких, как иноверцев, всего лишь бросят в тюрьму как минимум на пять лет и дадут двести ударов кнутом. Живешь в стране ваххабитов, уж не знаю как долго, и все еще не знаешь, что там по-прежнему царит закон шариата, притом в наиболее ортодоксальной форме. Они подписывают все международные конвенции, но всегда с припиской мелким почерком в самом конце: если это не противоречит мусульманским законам.

Молодые вбегают на крышу больницы – большую территорию, окруженную метровой стеной. Марысе перехотелось есть и вообще ничего не хочется. Она бросает пакет и багаж в замусоренный угол пристроенной террасы и садится рядом с Рашидом, поджав под себя ноги.

– Значит, для тебя наша связь была только временным капризом, приключением, – говорит она, вытирая пальцами заложенный нос.

– Нет, но я рассчитывал, что ты займешься решением своих проблем и мы сможем жить прилично. Я не могу и не должен в это вмешиваться, поэтому не в силах помочь. Так было бы нечестно. Ты должна, мой ребенок, серьезно поговорить с мужем. Или признаться ему во всем, что нежелательно, учитывая его происхождение. Или соврать, сказав, что ничего не случилось, но дольше его не можешь терпеть.

– Поэтому ты принял такое решение, да? Не едешь? – хочет увериться Марыся.

– Не еду.

Воцаряется молчание, а Рашид, вздыхая, садится рядом с любимой женщиной, которая составляет его наибольшее сокровище.

– Это направление не для меня. Я должен признать, что Муаид прав.

– В таком случае я тоже не еду. – Марыся смотрит на него опухшими от слез глазами и, как ребенок, кривит губы.

«Какая же она сладкая! – Сердце мужчины готово выскочить из груди. – Как же я ее люблю!» Он закрывает глаза, чтобы не видеть красивого лица и не дать себя сломать. «Однако я не могу ввязываться в такие хлопоты, – решает он. – Ни в коем случае!»

– Я не вернусь ни в Триполи, ни в Эз-Завию, – говорит он сухо.

– Что ты хочешь сделать?

– Присоединюсь к повстанцам, – сообщает он гордо.

– Ты что, с ума сошел?! Как ты доберешься до Бенгази?

– Не только там идут бои. Помнишь Рахмана, брата Аббаса, который нам помогал в поисках твоей матери?

– Да…

– Он, как и говорил, ушел из полиции, в принципе, сбежал. Он в этом районе. Это территория племени, из которого он родом. Он сейчас учит бедуинов обращению с автоматом и другим оружием. Когда минуту назад была связь, мне удалось с ним поговорить. Он мне дал адрес, по которому я могу застать его. Или мне скажут, как его найти. Его жена с детьми осталась у матери в маленькой деревеньке в пятнадцати километрах от Мисураты.

– Ты так задумал, – произносит Марыся, глубоко над чем-то размышляя. – Готов рисковать жизнью, потому что ни к чему не привязан, – приходит она к выводу. – Брат с невесткой и ребенком эмигрировали и сидят уже наверняка где-нибудь в Италии или Франции. Отец, мать, маленькие братики и сестра мертвы. С Муаидом не поддерживаешь связь, поэтому остался один и таким геройским способом хочешь с собой покончить.

– Неправда! – возмущается он.

– Правда! Проблема только в том, что никакой ты не герой! Знаешь, почему Аббас так тебя любил? Потому что вы как две капли воды похожи, как родные отец и сын. Мягкие, добрые, внимательные мужчины, а не агрессивные бойцы. Нет, нет, не рассказывай мне!

– Ты для меня, Мириам, важнее всего, самая любимая, но точно недоступная и далекая. Человек из другого мира, которому ты принадлежишь, а я – нет, – признается наконец мужчина. – Не знаю, настанет ли наше время. Лучше расстаться в самом начале. Ты должна вернуться к себе, моя маленькая.

– Ничего я не должна! – возмущается упрямая женщина. – Я без тебя не уеду! – заявляет она решительно. – Если хочешь идти в пустыню и жить с бедуинами, то я пойду с тобой. Если все же решишь возвратиться в Триполи, я пойду с тобой.

Мужчина хочет ее перебить, но Марыся отрицательно мотает головой и закрывает ему рот рукой.

– Тебе нечего возразить! Я так решила, пусть глупо и по-детски. У тебя есть еще время до завтра, чтобы изменить решение и поплыть со мной. Из Катара мы можем полететь прямо в Польшу или в любую другую страну в Европе. Они нас должны принять как беженцев. Я потеряю паспорт – и от моего супружества, заключенного в Йемене, не останется даже следа. Там идет война, везде неразбериха… Ты думаешь, что кто-то будет искать нотариуса, который оформил наш брак, а тот в этом хаосе найдет документ? Нет ни малейшего шанса!

– Мириам! – Взволнованный признанием безусловной любви, Рашид страстно целует свою сумасшедшую женщину. – Ты даже не представляешь, что ты для меня значишь, но… я не могу идти в бой с таким грузом.

В эту минуту раздается первый свист, а потом невероятный грохот. Молодые, прижавшись друг к другу, забиваются в угол. Мужчина заслоняет собой возлюбленную и крепко обнимает ее. Большое здание сотрясается до основания. Через мгновение на террасу падают обломки какой-то мебели, куски штукатурки, обрывки проводов и покореженные трубы. Слышен звон разбитого стекла.

Потом воцаряется мертвая тишина. Марыся с Рашидом, согнувшись, идут на цыпочках к месту взрыва и видят руины пристройки, в которой им предлагали отдохнуть. Длинный барак охвачен пламенем, которое постепенно распространяется на оставшуюся часть здания. Туда уже бегут люди с водой, огнетушителями и мешками с песком. Внутри, должно быть, были какие-то легко воспламеняющиеся материалы. Через минуту появляются другие очаги возгорания, поменьше.

– Что с вами? – На крыше появляются Махди, а за ним аль-Джарири и Самира.

Они в панике.

– Все в порядке, – говорит Марыся, еще немного оглушенная взрывом, и с сарказмом добавляет: – Наверняка лучше, чем если бы мы были на этом складе.

– Снова перст Божий, – шепчет Самира. – Как долго Аллах будет нас хранить? – От страха у нее стучат зубы.

– Мы счастливы, и пусть счастье никогда не покидает нас. – Марысе становится жаль испуганную тетку, и она нежно обнимает ее рукой. – Иди внутрь, надеемся, что в главную больницу они не будут стрелять.

– Эти дебилы просто не попадают, не могут хорошо прицелиться. Я не верю, что они собирались бомбить гражданские объекты! Признаться, мне трудно поверить в то, что они намеренно атаковали больницу! Такой уж я наивный!

Доктор от волнения размахивает руками.

– Неужели опять? – восклицает Рашид, когда до них доносится очередной взрыв и они видят летящие фрагменты железа. – Это горят стоящие на парковке автомобили, – мрачно произносит он, в бешенстве кривя губы.

В этот момент над их головами пролетают ракеты. Сейчас они уже знают, что является целью правительственной армии. Взрывы грохочут на набережной. Видны быстро распространяющиеся пожары. Пылают контейнеры и емкости с горючим. Следующая партия ракет попадает уже в воду, дальше и дальше, освещая стоящие на рейде суда. Не нужно долго ждать ответа с их стороны. Сейчас над головами наблюдателей небо светится от артиллерийской дуэли. Самира прячется у входа на крышу и машет остальным, чтобы те шли за ней. Шум становится невыносимым.

– Да? – Рашид, заметив зажегшуюся красную лампочку телефона, хватает его и вбегает внутрь. – Не слышу! – кричит он. – Сейчас войду в помещение.

Между стенами хоть ненамного, но лучше слышно.

– Черт возьми, на берегу снова идет бой, – доносится до них взволнованный голос Хасана. – Лоялисты приступили к очередному наступлению. Боже мой! Я вижу в бинокль, как они быстро движутся к гражданским, которые ожидают эвакуации. Черт возьми! – ругается он, что, пожалуй, ему плохо удается. – Нужно было все-таки воспользоваться тем перерывом в пару часов и спасать всех подряд! Стартуем завтра чуть свет. Вы постарайтесь за ночь найти какое-нибудь безопасное место в порту и транспортировать туда раненых. Если бомбежка будет продолжаться, мы попросим о поддержке войска НАТО.

– Хорошо, сделаем все, что в наших силах, – забрав у Рашида трубку, говорит аль-Джарири.

– До встречи.

– Иду организовывать разведотряд из местных смельчаков, которые не побоятся отправиться сейчас к пристани и присмотреть место, где мы могли бы собраться перед посадкой на судно.

Медик и боец в одном лице покидает шокированных людей, желающих эвакуироваться.

– Сидите в моем кабинете, – говорит он, уходя, – и не высовывайте даже носа наружу. Я несу за вас ответственность… как и за те две сотни пациентов, которых я должен живыми довезти до судна. – Расстроенный, он машет рукой.

– Я вам с удовольствием помогу. – Рашид подбегает к мужчине и обнимает его за плечи. Прежде чем Марыся успела сказать ему хоть слово, они исчезли за поворотом.

Всю ночь молодая женщина напряженно прислушивается к звукам. Если только слышит какое-то движение в коридоре, подходит к двери. Самира спит нервно, ворочаясь на кушетке доктора. Махди же подменяет его, присматривая за больными. «Здесь столько раненых! – думает он. – И что самое важное, в нашей профессии нет разделения на лучших и худших. В больнице заботятся как о лоялистах, так и о повстанцах. Часто лежат они на соседних кроватях, разговаривают друг с другом, помогают. Но наемников не принимают. Остальные пациенты сразу перережут им горло. С этой ненавистью не совладать. Интересно, что будет после того, когда война закончится?» – задает он себе волнующий вопрос. – Как будет с законом мести? Как объяснить людям, которые утратили дома или близких, чтобы они не стремились отомстить? Тяжело будет, – приходит он к выводу. – Может, и хорошо, что мы отсюда выедем?»

– А вот и мы. – Рашид осторожно трогает за плечо Марысю, которая под утро, не выдержав, задремала в кресле.

– Что, что? – спрашивает она спросонья.

– Наступление сорвано. Наши начали лупить их с тыла. На западной части побережья спокойно. Мы нашли большой, как овин, ангар. Туда уже начали свозить больных. Мы вывесили белые флаги с красным крестом и полумесяцем на крыше, поэтому в нас не должны стрелять, – радуется он, сам не веря тому, что говорит.

– Ну и?

– Все. – Мужчина не знает, что еще мог бы рассказать.

– Что с твоим решением? – спрашивает Марыся, чувствуя, как сильно бьется сердце. Больше всего ей хочется поскорее убежать отсюда.

– Оно уже принято, я говорил тебе! – нервничает Рашид. – А сегодняшние испытания еще больше убедили меня в правильности моего решения.

Ему хочется выйти из кабинета и не смотреть на женщину, которая пытается изменить его планы и жизнь. Такая связь перестает ему нравиться. Он не думал, что будет столько хлопот.

– В таком случае я тоже никуда не плыву, – твердо произносит Марыся, большие глаза которой полны влаги. – А если ты меня оставишь на набережной и сам смоешься, как хорек, я все равно не сяду на судно и останусь здесь, под этим страшным обстрелом. Советую тебе поверить моим словам!

Горячей рукой она крепко притягивает мужчину к себе.

– Я достаточно решительная и последовательная! Верь мне!

– Я еще хочу помочь в транспортировке. – Рашид с кривой усмешкой посматривает на упрямую женщину. Постепенно он начинает понимать, во что вляпался.

– Я еду с тобой, тоже пригожусь. – Марыся направляется за ним. – В конце концов, у меня уже есть кое-какой опыт медсестры и санитарки.

Больных в порт свозят не только машинами «скорой помощи». На это просто нет времени. Организаторы приспособили пикапы «мицубиси», в которых кузов выстелен матрасами и одеялами. Таким образом, появился шанс, что они справятся к рассвету. Каждая пара рук на вес золота. Марыся мечется с распущенными волосами, то поправляя повязки, то придерживая капельницу, то даже помогая облегчиться.

– Еще я, еще я! – умоляют прикованные к кроватям пациенты, оставленные в опустевших палатах, и беспомощно тянут руки.

– Следующим судном, – терпеливо поясняет доктор, гладя их по худым, влажным от пота щекам. – В данный момент вас нельзя транспортировать, – оглашает он, словно смертный приговор. – Особенно сейчас, когда на рассвете снова начали летать над нашими головами снаряды.

– Если вы нас оставите, что с нами будет? – Некоторые даже плачут.

– Я вернусь, но сейчас должен оказать помощь больным, которых перевозят, – поясняет он, не глядя им в глаза. – Я оставляю вас в хороших руках…

– Но тут уже почти нет врачей! Доктор, золотой вы наш! Имейте же Аллаха в сердце!

Мужчина, опустив голову, выходит.

Последняя грузовая машина, в которой находятся Махди и Самира, едет на место сбора. Повстанцы опасно приближаются к порту и оттесняют лоялистов, которые занимали его всю ночь. Сейчас слышны в основном автоматные очереди, минометы и грохот от взрывающихся гранат. «Только бы случайно машина не пересекла линию огня, – молится Самира. – Аллах, ты вернул мне жизнь, так, по крайней мере, еще минуту позволь мне остаться в земной юдоли и порадоваться». – Она прижимает руки к груди, чувствуя, как в панике барабанит ее сердце. Грузовик поворачивает направо и удаляется от места боев. Отголоски взрывов становятся все тише. Женщина вытирает холодный пот с лица. Она смотрит на обеспокоенного ее состоянием Махди и нежно улыбается.

– Поможем. – Марыся и Рашид уже на месте и протягивают руки к самостоятельно передвигающимся пациентам. Под кузов подставляют металлический бак, который служит ступенькой. Высадка протекает очень успешно.

– Я звоню Хасану, что уже все на месте. – Побледневший от выпавших на их долю испытаний аль-Джарири глубоко вздыхает и набирает номер.

– Через минуту они приблизятся к нам на безопасное для них расстояние, – сообщает он присутствующим, – и сразу начнут высылать небольшие лодки для эвакуации. Говорят, что некоторые из них рассчитаны даже на двадцать человек. Если не смогут причалить к набережной, у нас будет другой выход.

– О’кей, так, возможно, будет лучше, – поддакивает Рашид.

– Только вот контейнеры черт возьмет, – жалуется мужчина. – Ну, что поделаешь, люди важнее.

Отходя от больных, он недовольно поджимает губы. Он отдает себе отчет, что без доставки лекарств у его оставленных в мисуратской клинике пациентов нет шанса выздороветь. Больничная аптека уже пуста.

«Как несправедлива жизнь», – с грустью думает он, но уже через минуту глубоко вздыхает и начинает действовать.

– Послушайте, вы еще не так измучены, как я, старый дед. Взбирайтесь на крышу ангара, там сбоку есть металлическая лестница. Увидите, как выглядит ситуация на поле боя. У вас два бинокля, все же две пары глаз, а не одна. Может, наши уже победили и мы в безопасности? А мы ни о чем не знаем и мараем от страха портки.

Вид с крыши металлического дома, высотой как минимум десять метров, ошеломительный. Марыся поворачивается к морю, которое, несмотря на битву, не утратило своей красоты. Невысокие волны разбиваются о берег, а на волнорезах создаются небольшие гребешки. Вода спокойна и чиста. Большое эвакуационное судно с вывешенным флагом Катара белого и каштанового цвета с зубчатой линией уже хорошо видно. На бортах и самой высокой мачте помещены символы гуманитарных и медицинских организаций. Флагман плывет в сопровождении двух линкоров, вооруженных до зубов, со знаками международных Вооруженных Сил. Выглядит это достойно. Даже дыхание перехватывает в груди. «А может, Рашид согласится и поплывет? Может, изменит свое решение?» – Марыся все еще надеется, хотя знает, что арабский мужчина редко уступает женщине.

– Смотри, – парень дергает ее за руку и поворачивает в направлении порта. – Теперь понятно, почему наши перестали бомбить, – говорит Рашид сдавленным голосом.

– Боже мой, это невозможно! – выкрикивает Марыся. – Эти убийцы сделали из людей живой щит!

Перед глазами наблюдателей предстал вид побоища: уничтоженное бомбами побережье, разбитые контейнеры, ямы и торчащие, будто обрубки, руины портовых строений, обгоревшие и все еще пылающие емкости с горючим. На открытом месте, ведущем в центральную часть пристани, бригада правительственных солдат окопалась за как минимум сотней гражданских. Те, скорее всего, ожидали в порту эвакуации. Повстанцы беспомощны: не будут же они стрелять в своих. Они проигрывают борьбу, отходят с поля битвы. В такой ситуации НАТО прекратило, разумеется, налеты. Беженцы, ждущие у причала паром, в панике. Солдаты, по большей части черные наемники, салютуют по случаю ничтожной победы. Они подходят к испуганным людям – живой стене. Те стонут и воют так, что их слышно даже издалека. Их развязывают и отгоняют прикладами автоматов и пинками. Освобожденная толпа, охваченная страхом, разбегается по всей территории. Часть движется в направлении выхода с пристани, другие с истеричным криком прут напролом, попадая в воронки или в воду. Некоторые не подают уже признаков жизни и лежат в грязи и собственной крови. Медлительные часто попадают на запальчивого вояку, который бьет их так долго, что жертва перестает двигаться. Сейчас лоялисты входят в порт. Никто уже не оказывает им сопротивления. Их глаза притягивает белый цвет флагов, закрепленных на отдаленном ангаре с пациентами. Они начинают друг другу показывать на это место пальцами.

– Скорее! – Рашид сбегает по металлической лестнице, чуть не ломая себе шею. – Войска идут сюда, они не простят нам уловки!

Эвакуационные лодки уже у берега. Подгоняемые криками беженцы начинают вскакивать в лодки, опасно их раскачивая. Пару человек падает в воду, а ведь это больные, в гипсе, с капельницами или просто ослабленные. Они не выплывают уже на поверхность, и на воде показываются только пузырьки воды. Ни у кого нет времени их спасать. Марыся присела на корточки на крыше. Она прикладывает к глазам бинокль и хочет в последний раз увидеть Хасана, который находится на судне. Она узнает его худощавую фигуру. Мужчина бежит по палубе и отдает приказания. Таким она его запомнит. Ее взгляд притягивает еще одна фигура. Девушка хмурится, ее глаза округляются от изумления. «Это невозможно!» – убеждает она себя мысленно.

Высокий мужчина в брюках американских войск, в рубашке хаки и кепи на голове спорит о чем-то с ливийским вожаком. Когда Марыся недоверчиво мотает головой, этот человек снимает кепи и хорошо знакомым ей движением чешет лоб. Потом снимает солнцезащитные очки. Судно уже у берега, ему осталось, может, пятьдесят метров. Девушка задерживает дыхание. Человек, за которым она наблюдает, поворачивается в ее сторону. «Хамид! Хамид! – звучит у нее в голове, а сердце готово выскочить из груди. – Что он тут делает?! Пусть что-нибудь случится, пусть что-то произойдет! – молит она. – Пусть он исчезнет! Я не хочу с ним встречаться, я не хочу возвращаться с ним в Саудовскую Аравию! Боже, пошли гром среди ясного неба, сделай что-нибудь, – просит она, зажмуриваясь и сжимая до боли челюсти. – Я хочу быть с Рашидом, я так его люблю!»

В эту секунду, словно по заказу, начинается обстрел порта. Несколько ракет бороздят небо и сыплются градом в спокойное до сих пор море. Маленькие лодки переворачиваются. Люди барахтаются в воде, как рыбы. Более сильный старается за что-то держаться или вернуться в лодку. Большой эвакуационный паром увеличивает скорость, чтобы как можно быстрее достичь пристани. Беженцы, приготовившись к прыжку, только и ждут этой возможности. Они протягивают руки вперед, а моряки и военные на палубе готовят все для погрузки. Охраняющие их линкоры производят первые залпы, и над собравшимися раздается грохот. Все вокруг занавесили пыль и песок, смешанные с водой. Люди кричат как резаные. Марыся соскакивает с лестницы и, дрожа от ужаса, прячется за углом ангара.

– Сейчас ваша очередь! – Аль-Джарири все же находит ее. – Я обещал Хасану, что доставлю вас на судно, значит, так и сделаю.

Он подталкивает Махди и Самиру к берегу.

– Рашид, парень, шевелись!

– Я с вами не плыву. – Рашид, как будто защищаясь, скрещивает руки на груди. – Не могу вынести несправедливости, которую причинили моему народу. Это убийство людей! – выкрикивает он. – Я не потому хочу присоединиться к повстанцам, чтобы мстить за утрату всей семьи, нет! Здесь гибнут безоружные матери, отцы и их невинные дети! Может, в душе я милый парень, трусливый пацифист, но я молодой и сильный мужчина, который умеет пользоваться оружием и отчаянно хочет помочь своим соотечественникам, обычным добропорядочным ливийцам, – сообщает он среди грохота выстрелов и снарядов, летающих над головой.

– Что ж, – доктор из Мисураты после такого заявления не спорит, вручает тому ключи от машины, – я удивляюсь тебе. Ты мог бы, поджав хвост, убежать отсюда, а ты подставляешь стране свое плечо, чтобы мы, обычные люди, могли когда-то жить в справедливости.

Он обнимает парня.

– Надеюсь, что мой автомобиль еще на стоянке перед главным входом в больницу. Он тебе понадобится.

– Спасибо.

– А ты куда, Мириам? – Удивленная Самира протягивает руки к племяннице. – Что ты творишь?

– Иду с ним. – Марыся поворачивается и уходит, не оглядываясь.

Судно причаливает, молниеносно брошен трап, по которому тяжелобольные поднимаются на палубу. Их сразу принимают и размещают в безопасном месте. Кроме того, чтобы устроить людей, прибывшие должны выгрузить контейнеры с привезенной гуманитарной помощью. Для этого служит металлический помост, достаточно крепкий. Первыми съезжают вниз четыре машины «скорой помощи», набитые медицинскими средствами. Потом несколько военных грузовиков и, наконец, небольшой неказистый автобус, популярный в Ливии «цивилиан» с местной регистрацией, который ведет Хамид. Сейчас мужчина уже одет как типичный ливиец, исчезли все военные символы и заграничные безделушки. Он сердечно прощается с Хасаном. Тот дает ему еще пару житейских советов на дорогу. Вереница машин, осторожно лавируя между металлическими контейнерами, покидает порт.

Самира вскакивает на раскачивающуюся палубу большого парома. Вокруг раздаются многочисленные залпы, взрывы, крики людей и рев работающих моторов. Она утрачивает равновесие, но в последнюю минуту ей подает руку незнакомый американский солдат, пожалуй, арабского происхождения, на что указывают его черты.

– Thank you so much, – шепчет она испуганно, глядя в его миндалевидные карие глаза.

Мужчина на мгновение задерживает на ней взгляд, но через минуту с улыбкой поворачивается к остальным беженцам и помогает всем, кому может. Женщина замечает, что, отбегая к машинам с гуманитарной помощью, он на секунду задерживается и оглядывает ее внимательно. «Я ведь не знаю его, в глаза никогда не видела, – размышляет она. – Может, я по-прежнему эффектная женщина и на меня стоит бросить взгляд? – делает вывод довольная Самира и, вздохнув с облегчением, усаживается у металлического борта. – Все будет хорошо».

Судно болтает во все стороны, но через минуту начинают усиленно работать моторы, и они сдают назад, чтобы как можно быстрее уйти из-под обстрела. Слышен грохот падающих металлических трапов и постоянных выстрелов с охраняющих их линкоров. Самира наклоняет голову и сжимает руками виски. Пули и осколки свистят над палубой. Слышно, как некоторые отскакивают от металла. Те люди, которым удалось сесть на судно, воздают благодарность Аллаху за сохраненную жизнь – беззвучно шевелят губами, произнося наизусть суры Корана. Несколько человек вдруг хватаются за грудь или плечо. Через минуту видно текущую у них между пальцами кровь – ранило рикошетом. Мисуратский доктор и несколько санитаров, согнувшись пополам или даже ползая на коленях, добираются до тех, кто ранен, и стараются осмотреть их раны.

– Махди, иди ко мне! – кричит Самира возлюбленному, протягивая к нему руки, как ребенок. – Спрячься. Еще минуту, и будем вне досягаемости.

Мужчина отрицательно качает головой, желая помочь раненым землякам. Душа доктора берет верх над страхом.

Но в какой-то момент он слегка покачнулся, удивленно поднял голову, расправил спину и сделал пару шагов в сторону любимой женщины, напуганной происходящим. Он протянул к ней руки, осторожно сел рядом на металлическую нижнюю часть и положил голову ей на плечо.

– Ты еще слаб, – Самира успокаивающе гладит его по щеке и вздыхает, – и не должен так переутомляться. Когда нас спасут, я тебе что-то расскажу.

Женщина счастливо улыбается, глядя на бледно-голубое безоблачное небо, и на мгновение умолкает.

– Перед нами новая жизнь и новые вызовы, – начинает она после паузы. – Нас ждет счастливое будущее. А в подарок я хочу дать тебе самое большое сокровище.

Махди, тяжело опирающийся на женщину, безвольно падает ей на колени. Рука любимой соскальзывает с его заросшей щеки, проезжает по шее и задерживается на худой груди.

– У нас будет ребенок, любимый.

Женщина смотрит на свою ладонь, с которой капает свежая красная кровь, а потом в ужасе смотрит в мертвые уже глаза самого дорогого человека.

– Предназначение… – шепчет она нежно, прижимая мужчину к груди и небольшому беременному животику. – Мы поклялись навечно, навсегда!

Миссия

Бен Ладен в Ливии

– Мой дорогой Юсуф, Аллах нам тебя послал. – Хасан похлопывает Хамида по спине, а тот скромно улыбается. – Я думал, что герои рождаются только в Ливии, на камнях, а тут на тебе. Из далекого Катара, несмотря на богатство и великолепие, он хочет встать на нашу сторону в братоубийственной борьбе. Ты даже не знаешь, как я тебе благодарен.

– Это для меня честь – познакомиться с человеком из будущего освободительного правительства новой Ливии.

Саудовец решает отговориться добрыми словами.

– Так говоришь, что действуешь от имени благотворительных организаций? – расспрашивает ливиец, желая побольше узнать о таинственном посланнике. – Почему тогда носишь американскую форму?

– Я полукровка: мать – американка, а отец – катарец. Знаешь, как бывает… – Хамид не идет на сближение и не дает развязать себе язык. Он чересчур долго занимается конспиративной деятельностью, чтобы проболтаться на личную тему или о том, что делает.

– Хорошо понимаю твоего отца, – грустно вздыхает Хасан. – Я тоже много лет тому назад женился на красивой блондинке. У таких женщин точно другая кровь. – Он смотрит мужчине в глаза с пониманием. – Не горячая, но тоже теплая.

Мужчины прерывают разговор и погружаются в собственные размышления. У одного и другого рвется сердце. Не замечают даже, что над их головами летают снаряды, что большое судно сильно болтает, а волны каскадами переливаются через палубу. Плывут они в пасть ко льву, откуда маловероятно выбраться. У Хасана по-прежнему перед глазами стоит мертвое лицо сына и сумасшедшие от боли голубые глаза жены. Он не злится на нее и прекрасно ее понимает. После стольких лет жизненной борьбы женщина хочет остановиться и обрести немного покоя и счастья под старость. Арабский мужчина думает и чувствует очень современно и толерантно, как если бы не родился в этой стране. Ему только трудно простить телесную измену. Но после гибели сына считает это ничего не стоящим пустяком. Пусть хоть один из них будет счастлив и радуется жизни. Он полностью посвятил себя борьбе и чувствует, что выполнил свое предназначение. Создается впечатление, что он как бы по капле искупает свои грехи перед Аллахом и способствует вечному счастью Адама. «Может, удастся спасти еще не одну такую молодую жизнь. Это будет для меня наивысшей наградой», – приходит он мысленно к выводу.

Хамид предпринял рискованное дело – приплыть в Ливию – с единственной целью. Он не смог простить себе охлаждения отношений с Марысей и того, что так легко отдал ей свободу. Почему он на нее злился, почему отталкивал, почему так придирчиво смотрел на все, что она делала? Сам уже не знает. Но одно для него стало ясно: без этой светловолосой белолицей женщины он не представляет себе жизни. Жаль, что он понял это только после ее отъезда. Но пока есть воздух в легких и сердце бьется, никогда не поздно что-то исправить. Так советовал ему старший двоюродный брат из Джидды, самый умный из его родственников. «Поезжай, парень, и не медли!» – сказал он. Американские сотрудники помогли с остальным. Хамид не имеет понятия, как ее найти, жива ли она еще, но когда услышал, что самую ценную пересылку он должен доставить в Триполи Муаиду Салими, сразу понял, что это перст Божий. «Мириам, я так по тебе тоскую, мне так тебя не хватает, моя прелестная красавица, – мысленно обращается он к жене, озабоченно потирая при этом лоб. – Если ты еще ходишь по миру, то я обязательно найду тебя».

– Не знаю, как мы причалим, но, пожалуй, нужно будет сделать это внезапно, – прерывает Хасан мысли грустного влюбленного. – Если сейчас не заберем их, то уже никогда!

– Давай спустим наши эвакуационные лодки! – Саудовец, очнувшись от меланхолии, объявшей его, начинает действовать. – На них, конечно, поместится немного людей. Остальных соберем в мгновение ока, как только удастся достичь земли.

Он бежит к большим грузовикам со всяческим гуманитарным и менее гуманитарным оборудованием, разговаривает с водителями, старается поднять им дух. Молодые парни, салаги, никогда не участвовавшие в подобных акциях, практически не имеют никакого опыта. «Неужели нельзя было привлечь к этой миссии кого-нибудь другого? Лично я предпочел бы иметь при себе шестидесятилетнего, но опытного пенсионера».

– Как только приблизимся, бросайте трап и выметайтесь с судна, слышали? – кричит он по-военному зычным голосом. Его подчиненные выпрямляются, как струны. У них сразу же улучшается настроение: они видят, что руководит ими кто-то уверенный и опытный.

– Стройте всех в шеренги на берегу! – кричит Хасан в трубку спутникового телефона, одновременно затыкая себе другое ухо. – Выздоравливающих давайте в лодки, а более тяжелых как-то доставим.

– Смотри! – Хамид хлопает ливийца по плечу, подавая ему бинокль и показывая пальцем в сторону берега.

– Черт побери! – Ливийский борец даже закусывает от бешенства губы. – Ускориться! – кричит он в трубку.

Не обращая внимания на плавающие морские мины, летающие ракеты «Град» и рев снарядов их собственных линкоров, фрегат ускоряется и заходит в порт на полном ходу. Хасан отдает бинокль посланнику, который снова приставляет его к глазам. В принципе, ситуацию на берегу можно наблюдать невооруженным глазом. Однако Хамид хочет детально ознакомиться с процессом эвакуации. После того как он окинул взглядом солдат Каддафи, которые позорным способом заняли вход и направляются сейчас к ожидающим эвакуации пациентам больницы, мужчина сосредоточивает взгляд на последних, желая увидеть, много ли тяжело раненных. В какое-то мгновение он замечает молодую женщину в джинсах и цветной блузке. Больше всего бросается ему в глаза цвет ее волос. Не то спелой пшеницы, не то меда. Он настраивает на максимум линзы и стоит как вкопанный, не в состоянии даже дышать. Это же его любимая жена! «Мириам!» – радостно выкрикивает он в душе. Он не может поверить собственному счастью. Но через минуту среди эвакуирующихся людей происходит что-то странное. Вначале какой-то худой мужчина отбегает от группы в сторону контейнеров. Затем к нему присоединяется светловолосая девушка. Когда судно максимально приближается к берегу, Хамид видит только подошвы цветных кроссовок убегающей.

– Давай! – саудовец протягивает руку к всходящим на палубу запаниковавшим людям, но не отрывает взгляда от того места, куда исчезла Марыся. Это сто процентов была она, он в этом уверен.

– Большое спасибо, – отрывает его от собственных мыслей приятный женский голос.

Женщина, которая обращается к нему, говорит по-английски. Мужчина смотрит на худенькую перепуганную ливийку и видит лицо жены. Он мотает головой, думая, что уже совсем сошел с ума. Когда Хамид поворачивается и снова украдкой смотрит на сидящую на палубе женщину, он понимает, что сходство, несомненно, есть.

– Иди уже, пора готовиться. – Хасан тянет его за руку. – Нет времени!

– Все ведь готово, – удивляется он. – Сейчас стартуем.

– Ты хочешь ехать через всю Ливию в этой одежде? – Командующий показывает на американские военные брюки, и его губы изгибаются в ироничной усмешке.

– Ну да, я как-то об этом не подумал.

Мужчины направляются в будку лоцмана, где водители грузовиков уже ждут, переодевшись в обычные ливийские шмотки – широкие полотняные брюки, клетчатые рубашки, свободные растянутые свитера, изношенные пиджаки и клетчатые арафатки, обмотанные вокруг головы или шеи. Хамиду не очень нравится такой театр, но он послушно сбрасывает военные брюки и протягивает руку за грязными поношенными тряпками – шароварами и короткой галабией.

– А это что? – показывает пальцем удивленный Хасан.

– Плавки, трусы, шорты – как хочешь, так и называй, – иронизирует саудовец. – Вы не носите подштанники?

– Оно-то да, но из обычной ткани…

– Эти тоже не из стекла или металла.

– А из чего? – Ливиец трогает, и его брови ползут вверх.

– Из микрофибры, чтобы твой зад и яйца не потели. Не знаете этого?

– Это наверняка американское изобретение для таких богачей, как саудовцы и катарцы. Интересно, носят ли такие их старый король Абдуллах или какой-нибудь эмир? – хохочет, развеселившись, Хасан.

– Я не заглядывал им под саубы, – недовольно отвечает Хамид, начиная раздражаться, оттого что приходится тратить время на бесплодные дискуссии. – Дашь мне эти шмотки?

– Прежде всего выскакивай из своей микро-что-то там, – смеется Хасан. – Или ты хочешь получить пулю в лоб за панталоны? Враги режима – кальсоны, – иронизирует он. – Ну давай, не стесняйся. В конце концов, у меня есть то же самое, может, только на пару лет старше, но зато больше. Ничего, не беспокойся, парень, – шутит он, поворачиваясь спиной.

– Скажи, может, ты знаешь красивую женщину, которая сидит, обнимая того парня? – Переодевшись, Хамид решает наконец задать волнующий его вопрос.

– А, это Самира Салими, родственница Муаида, к которому ты едешь. Вышла из комы после пятнадцати лет, нашла любимого, чтобы его сегодня потерять. Убило рикошетом при входе на палубу.

– Не повезло, – подытоживает побледневший посланник. – А не было с ней еще кого-нибудь?

– Дай бог вспомнить! Зарегистрировали места для ее племянницы Мириам и племянника Рашида. К сожалению, те не захотели сесть на корабль. Сбежали к повстанцам! – говорит он с возмущением. – Что за дети! Жаль было бы портить им жизнь, но что поделаешь, молодого не переубедишь.

– Я должен лететь, время не ждет. Приятно было с тобой познакомиться, Хасан Назим.

Хамид чувствует, как его сердце выскакивает из груди и сбивается дыхание. Через секунду он превозмогает слабость, откашливается и изо всей силы сжимает челюсти, чтобы не начать кричать от отчаяния и тоски. Его любимая Мириам была так близко, а сейчас неизвестно где!

– Для меня – это удовольствие и честь, – признается Хасан. – Если бы ты изменил решение и захотел сопровождать транспорт до Налута, я был бы тебе страшно обязан. Но если нет и ты доберешься только до Гарьяна и Триполи, то это тоже для нас очень много.

– Я обдумаю это. – Мужчина опускает взгляд и не дает отрицательного ответа. – Мы со спутниковой связью! – выкрикивает он на прощание, вскакивая на опускающийся помост.

– Как тебя на самом деле звать, эмиссар мирной миссии? – сообразительный военный не дает себя провести. – Мы уже наверняка никогда не увидимся, поэтому можешь спокойно мне сказать. Я хотел бы знать имя спасателя стольких ливийских душ.

– Хамид бен Ладен! – отвечает саудовец и, отвернувшись, вскакивает в маленький белый автобус, который ему предстоит перегнать через половину охваченной войной Ливии.

* * *

Марысе кажется, что муж заметил ее. Она чувствует это кожей, и ей от этого нехорошо. «Что он здесь, черт возьми, делает?! – кричат ее сердце и душа. – Неужели приплыл меня искать? Как его касается Ливия?!» С этими мыслями она хватает небольшой удобный рюкзачок и бежит за исчезающим за поворотом, не оглядывающимся Рашидом. Ее романтичный любовник решительно настаивал на том, чтобы она эвакуировалась. Сейчас он ведет себя так, как будто сбежал. Это чрезвычайно удивляет девушку. «Трудно понять мужчин, а уж арабских вообще не стоит пробовать, – думает она, наблюдая за поведением партнера. – Я не позволю ему так легко от себя избавиться и не отцеплюсь от него. – Она закусывает губы. – После чудесных ночей на ферме я должна сейчас позволить ему уйти? О нет!» Молодая женщина едва поспевает за своим возлюбленным. Она чувствует, как ее лодыжки сводит судорогой, у нее колет в боку. Она не понимает, отчего у нее эта острая боль в паху, как будто ее кто-то ножом режет.

– Рашид! – наконец не выдерживает Марыся. – Ты сбегаешь от меня? Никого другого я вокруг не вижу.

– Ты меня задерживаешь, – говорит мужчина, поворачивая вспотевшее взбешенное лицо. – У меня нет охоты сразу попасть в лапы наемников.

– Значит, я должна быть первой, да? И поэтому ты хочешь оставить меня, чтобы они занялись мной, а тебя оставили в покое?

Мужчина недовольно хватает вспотевшую ладонь Марыси и резко тянет женщину за собой. Та едва дышит от пронизывающей боли в нижней части живота. Когда ехали на машине, казалось, что от больницы до порта не так уж далеко. Но пешком это страшно большое расстояние. Когда они добегают до стоянки, Марыся едва жива. Она наклоняется к машине доктора аль-Джарири и тяжело дышит, держась двумя руками за живот. Рашид смотрит на нее недовольно, презрительно кривя губы, и садится за руль. Мужчина ждет. Его любовница, остановившись, не в состоянии сделать и шага. Сильная судорога сводит уже весь живот. В паху режет, как будто кто-то ее выжимает. В следующую секунду Марыся чувствует поднимающуюся тошноту. Желудок переворачивается вверх дном. Она ничего сегодня не ела и не понимает, что могло ей так навредить. Через минуту она сгибается пополам, извергая содержимое желудка на растущую рядом рахитичную живую изгородь. Во рту одна горечь и противный привкус. Ей уже нечем, но позывы не прекращаются. Спустя почти пять минут она небольшими шажками приближается к машине и осторожно садится. Недовольный и вечно на что-то обиженный Рашид, не спрашивая ни о чем, трогается с места.

Марыся спускается в кресле, тяжело вжимается и, не глядя на насупленное лицо любовника, предается размышлениям. Сейчас наконец-то до нее доходит, что Рашид бесится от того, что она приняла такое решение. Он не хотел, чтобы она осталась! «Он во мне больше не нуждается! – доходит до нее трагическая правда. – Боже мой! – Марыся тяжело вздыхает. – Что я наделала? Зачем? Что я в нем нашла?» Неожиданные вопросы, появившиеся в ее голове, действуют на нее, как ушат холодной воды. Внезапно она садится прямо, как струна, и еще раз бросает взгляд на сидящего рядом мужчину. Потом стискивает зубы и ломает скрещенные пальцы. Словно по мановению волшебной палочки, розовая романтическая пелена, окружающая ее партнера, исчезла. После очарования чудесных минут, когда-то проведенных с ним, не остается ничего. Именно в этот миг молодая женщина осознает свою ужасную измену и грех, и осознание страшной ошибки гнетет ее. «Что за несчастье! Что за глупость! – выкрикивает она мысленно. – С Хамидом мы переживали кризис супружества, что случается в начале связи очень часто. С этой точки зрения, мы не были исключением. Но я, как дура, бросилась в объятия первого встречного парня, который говорил, что обожает и любит меня больше жизни. Мой собственный муж так давно мне этого не говорил… – Марыся пытается хотя бы отчасти оправдать себя. – Но я прекрасно помню, каким он был в Йемене и в первые месяцы в Саудовской Аравии».

В задумчивости она прижимает пальцы к губам, а потом трет лоб. «Забыла, какой счастливой я была с Хамидом, как нам было хорошо и какой он нежный, прекрасный и ответственный. Или просто хотела забыть», – думает она.

Сейчас вдруг ее осенило. Она понимает злость и недовольство Муаида, который старше и намного опытнее. Он знает, что во время кризиса в семье нужно переждать, перетерпеть, а не бросаться в неверные воды романа. «Боже мой, – Марыся тяжело вздыхает, – отдалась душой и телом! В прямом и переносном смысле. Что же мне теперь делать? Как я буду жить с этим?» – задается она вопросом, на который не может найти ответа.

Она закрывает глаза и собирается плакать, но вместо этого предается сладким воспоминаниям. Молодая женщина вспоминает момент, когда впервые увидела Хамида. Какой он был элегантный и красивый! Взбешенная, ничего не видя перед собой, она сбегала по лестнице в йеменской центральной фирме бен Ладена, где ее довольно неприветливо встретил кузен Хамида, Фалил. Душа-человек, как позже выяснилось. Нервничая, она не замечала ничего и никого и налетела на джентльмена в элегантном костюме. Лейла, поправляя никаб, в свою очередь, столкнулась с ними. В эту минуту Марыся утратила равновесие и упала. Слабо закрепленный платок сполз с головы, открыв длинные, до середины спины, золотые вьющиеся волосы. Мужчина оцепенел и смотрел на нее, как на новое чудо света.

– Извините, дамы, – молодой, лет двадцати пяти человек помог Марысе встать. Лейлу двумя пальцами схватил за руку через чадру. Ее завеса на лице перекосилась до такой степени, что отверстие для глаз уже находилось сбоку головы. «Это было забавно!» – Расстроенная женщина все же улыбается своим мыслям, стараясь оторваться от окружающей ее ужасной действительности.

– Еще раз извините! Вот я невежа, не представился. Хамид бен Ладен, к услугам красивых… уважаемых дам. Прошу в мое бюро.

«Такой очаровательный был и есть мой муж, – думает Марыся, – а я ему изменила с ливийским мужланом».

Она недовольно кривит губы и, как всегда, вытирает их одноразовой салфеткой, как будто хочет стереть с них всю грязь и свой поступок.

– Как ты едешь, черт возьми!

В какой-то миг она не выдерживает и бьет Рашида кулаком в плечо, когда тот обгоняет медленно движущийся грузовик и рискует столкнуться с машиной, едущей навстречу. Потом утрачивает контроль над автомобилем и съезжает на придорожный щебень, в последние секунды избегая смерти.

– Хочешь нас подорвать на каком-нибудь минном поле? Ты куда нас везешь, приятель?

Вокруг простирается безлюдная каменистая Ливийская пустыня. Дорога уже не такая хорошая, как автострада вдоль моря, соединяющая всю страну от востока до запада. Сейчас они должны двигаться по одной полосе, без обочин, вместо которых – глубокие ямы, выдолбленные дождем и колесами грузовиков.

– Я не еду в Бенгази, я ведь говорил тебе! – ворчит он в бешенстве. – Там не останемся. Постараемся попасть в поселок Фурксия, в котором живет племя Рахмана. Я собираюсь к ним. Говорят, там все больше собирается его побратимов. Им нужен кто-то, кто бы сумел научить их стрельбе из ракетных установок и обслуживанию орудий. Может, на этом пароме для них были какие-то грузы. Но в основном они добывают вооружение сами. Вначале у них было только шестьдесят разбитых старых автоматов, а сейчас у них есть даже ракетная установка.

– Прекрасно, но знаешь ли ты дорогу?

– Разумеется, знаю. Дядя все мне объяснил и описал. Мужчинам не нужна карта и компас, чтобы попасть из пункта А в пункт Б, – иронизирует Рашид.

– Компасом, может, вы в Ливии по-прежнему не пользуетесь. Но в мире существует что-то вроде GPS. – Закончив обмен мнениями, Марыся отворачивается к окну и поджимает губы. Она чувствует горячие слезы под веками, но делает пару глубоких вздохов, чтобы успокоиться. Мысленно она вновь возвращается к самым счастливым минутам жизни и сразу же чувствует себя лучше.

Она хорошо помнит ситуацию, когда Хамид попросил у нее руки. Это было, наверное, самое необычное признание под солнцем. «Ой, – вздыхает она, – мне кажется, что это было сто лет тому назад». Он принес тогда на их помолвку в старом доме-башне в Сане статью из саудовской газеты, желая ознакомить ее с условиями жизни в его родной стране. Сам над этим подшучивал. Но позже, когда они уже там оказались, идеально к ним приспособился. «Почему? – раздумывает Марыся. – Может, он только делал вид, как и большинство жителей Саудовской Аравии? Может, нужно научиться играть в те игры и жизнь будет легче», – задним числом приходит к такому выводу строптивая молодая женщина.

– Чтобы развеселиться, прочитай интересную статью в саудовской газете, которую я принес специально для тебя. – С этими словами Хамид вручил девушке ежедневную газету. – Если ты такой знаток ислама, ты должна все это знать.

– «Пятьдесят семь способов, чтобы получить любовь своего мужа». А что это? Какая-то шутка? Почему именно пятьдесят семь, а не семьдесят три?

– Все данные методы редактор взяла из блога исламских женщин MuslimMatters.org или что-то в этом роде. Это опыт саудовских завуалированных дамочек. Очень поучительно. – Хамид таинственно улыбается краем губ.

– Ну давай! – Марыся заинтересовалась еще больше. – «Веди себя как девушка… одевайся притягательно и обольстительно, а если сидишь дома, то не ходи весь день в ночной рубашке»… Сейчас, сейчас, для чего им супермодные шмотки, если на них они надевают чадру или абайю?

– Ну конечно, – в свойственной только ему манере Хамид делает губы бантиком. – Наверное, речь идет о том, чтобы они дома для мужа так одевались. Это рассуждение шопоголичек из Саудовской Аравии.

– «Издавай хороший запах»!

Марыся вспомнила, как они вместе дружно хохотали, и улыбается краешком губ.

– «Не пили мужа, не отчитывай его, не допрашивай его, о чем он думает…» «Ознакомься со всеми правами и обязанностями мусульманской жены. Успокаивай мужа всегда, когда только он того пожелает…» Хо, хо, хо! Неплохо вам с такими женами, – обращается она к Хамиду, краснея по самые уши. – «Научись штучкам и техникам, чтобы удовлетворять мужа…» Хмм… «Говори ему постоянно, что любишь его. Дари ему подарки…»

Она была смущена этой тематикой и все время опускала глаза, как маленькая невинная курочка, которой тогда еще была.

– «Расчесывай волосы. Не забывай о стирке», – под конец девушка уже избирательно читала пункты. – «Не покидай дом без согласия мужа и без опекуна. Хорошо себя веди; не смейся, не говори и не ходи громко»… Вот это да! – удивлялась она тому, что такую чушь публикуют в газете.

– Должны же они подбросить какую-нибудь тему своим обывателям, чтобы те не начали интересоваться чем-нибудь поважнее, – грустно пояснил саудовец. – В конце концов, это ведь бульварная газета.

Хамид попытался забрать газету из рук девушки.

– Подожди, подожди! – Она не позволила ему это. – Самое интересное я оставила напоследок. «Будь в форме и заботься о своем здоровье, ведь ты должна быть сильной матерью, женой, кухаркой и хозяюшкой». Ха! – громко смеялась она и стучала при этом сложенной газетой по голове, в которой прочитанные глупости не хотели помещаться.

– Если ты уже ознакомилась со всеми принципами хорошей мусульманской, а значит, и саудовской жены, не захочешь ли ты выйти за меня замуж? – спрашивает Хамид, буквально шокируя этим Марысю.

Она тогда замолчала и вытаращилась на него, как баран на новые ворота.

– Hey, you?! Я тебе задал вопрос!

– Ты застал меня врасплох… Я должна закончить вначале среднюю школу… Мы не знаем еще друг друга хорошо… Так вдруг… быстро… – У нее тогда перехватило дыхание.

– Ну, не завтра, не послезавтра, но в будущем. Я все же надеюсь, что в не очень далеком будущем. Я уже жизни без тебя не представляю.

Он наклонился к ней и осторожно поцеловал в губы, чувственно гладя ее по волосам.

– Если не через минуту, а через какое-то время, то… – Марыся неосознанно положила ему руку на шею, – да, Хамид бен Ладен! Я выйду за тебя, стану твоей арабской женой, хорошо это или плохо, – прошептала она ему признание.

«А сейчас осталось только плохое», – думает Марыся, и слезы снова собираются у нее в уголках глаз. Она опускает голову и смотрит на грязный пол машины, но мгновенно поднимает подбородок, чувствуя, как позывы возобновляются. Весь мир вокруг нее начинает кружиться. «Почему меня все время тошнит? Это, наверное, не от еды?» – раздумывает она и приходит к выводу, что почти ничего не ела пару дней, а если и ела, то белый хлеб и сухое печенье. «Я же бесплодна, мы два года пробовали с Хамидом, и у нас ничего не получилось!» – кричит она мысленно, а сердце от страха перед очевидной правдой трепещет у нее в груди. Она выпрямляется на сиденье и от ужаса не может вдохнуть. «А если это не моя вина? Может, бесплодна не я, а муж? – задается она неожиданным вопросом. – Может, все так, как говорила индусский доктор: не всегда проблема в женщине? Вот это был бы номер!» – делает она вывод на молодежном сленге и нервно глотает слюну. «Нет, я не могу быть беременной! – Она молча мотает головой. – Мне просто плохо от усталости. Так получилось».

Она трет в раздумье вспотевший лоб и мостится на сиденье: спина уже одеревенела от долгой езды. «Почему только сегодня до меня дошло, что Рашид не стоил всего этого и что вообще это не настоящая любовь? Неужели потому, что я увидела в порту мужа, или потому, что любовник хотел меня бросить? Судя по тому, как ведет себя мой возлюбленный, я ему стала неинтересна после того, как он мной овладел. Типичный арабский самец. Испугался, что придется выяснять отношения с Хамидом, нежным, добрым и, прежде всего, современным мужчиной. Впрочем, то, что он придерживается религиозных традиций, не так уж плохо, не грех, – насмехается она над собой и своим отношением к этому. – Что я натворила? Мама, помоги, спаси! Я глупая и безответственная! Боже мой!»

Марыся пытается отвлечься от путаных мыслей. Они съезжают на еще худшую дорогу. Машина подскакивает на выбоинах, что провоцирует у Марыси новый приступ боли и жжение внизу живота. Она хватается за него обеими руками и стискивает зубы.

– Думаешь, это хорошая мысль? – говорит она цинично, в бешенстве глядя на скованного Рашида. Его узкий орлиный нос, кажется, еще больше удлинился, щека нервно подергивается. – Неужели в то время, когда у всех есть оружие и никто никому не доверяет, умно ехать в дикое взбунтовавшееся племя, в котором даже хромая собака тебя не знает?

– Разве Рахман не знает меня?! – ворчит взволнованный Рашид и недовольно крутит головой.

– Ты не обращаешь внимания на тот факт, что он может куда-нибудь выехать или даже погибнуть, и что тогда?

– Мы поедем к его жене под Мисурату, – сообщает он таким тоном, как будто объясняет ребенку.

– Что?! Значит, у тебя есть еще один контактный адрес под Мисуратой, где мы были почти пять часов тому назад. И вместо того, чтобы узнать в ближайшем месте, ты тащишься более трехсот километров по пустыне?! Что за глупость!

– Замолчи, женщина! – громко кричит Рашид. – Ты едешь со мной прицепом. Но я не просил тебя об этом, как не просил и о том, чтобы ты давала мне какие-то ненужные советы. Инструктировать можешь своего рогатого мужа.

«Он меня презирает! – с горечью констатирует шокированная Марыся. – Использовал меня, а сейчас презирает! – мысленно кричит она, потухшим взглядом уставившись перед собой. – Вся моя жизнь – это одна сплошная грязь, выгребная яма, в которой я сейчас тону. Сама себе ее устроила», – подытоживает Марыся, вконец расстроенная. Она не произносит больше ни слова и только в бешенстве закусывает губы и ломает пальцы.

Они въезжают в селение, расположенное по обеим сторонам дороги. Все местные таращатся на них, как на какой-то феномен. Наконец двое вооруженных автоматами Калашникова мужчин выскакивают на дорогу и останавливают машину.

– Что вы здесь делаете? Что ищете? Имя, фамилия, документы? – кричат они и целятся в них из оружия.

Марыся не столько боится, сколько получает удовольствие, так как ее слова подтвердились.

– Я Рашид Хаши, а это моя жена, – говорит побледневший парень, отрывая руки от руля и протягивая их перед собой.

– Высаживайтесь! Только медленно!

– Мой дядя Рахман Тантуш дал мне этот адрес и сказал, что если я захочу примкнуть к повстанцам и поддержать их борьбу, то меня хорошо встретят.

Бойцы грубо хватают его за полы, поворачивают лицом к машине и бросают на капот. Марыся по-прежнему сидит внутри и не в состоянии сделать ни шагу. «Разве я тебе не говорила? – крутится у нее в голове. – Сейчас эти жестокие дикие люди убьют нас».

– А откуда едешь? – спрашивают они, немного успокоенные тем фактом, что у задержанных нет оружия.

– Из Триполи через Мисурату, – тихо и спокойно объясняет Рашид.

– Ну так мы поймали тебя, птичка! Потому что Рахман как раз поехал в Мисурату за доставкой оружия. Говорят, на транспорте оборудование из Катара. Если бы ты его знал, то встретился бы с ним. Ха!

– Не было связи, а когда какое-то время тому назад мы с ним разговаривали, он еще не знал о будущей миссии. Говорил, что практически все время сидит здесь. – Ответ Рашида немного сбивает с толку спесивых партизан. Вокруг машины толпится все больше людей, появляются также женщины и дети.

– Встречали по дороге наш патруль? – спрашивает кто-то из толпы.

– Да, конечно, – неизвестно почему врет, не подумав, парень. – Я рассказал им то, что и вам. Мы пожали друг другу руки, и они разрешили мне ехать. Неужели я смог бы что-нибудь натворить, когда я с женщиной? Тем более беременной.

Он выразительно смотрит на Марысю, а та приходит к выводу, что мужчина не так уж глуп, как ей кажется.

– Я думал, что у вас можно будет переждать бурю и помочь с обучением партизан: я был в армии и немного знаю это.

Сейчас уже все кивают, а улыбающиеся женщины открывают дверь со стороны Марыси и подают ей руки, помогая выбраться.

– Долгую дорогу должна была выдержать, бедняжка, – искренне сочувствуют они ей. – Хуже всего было по нашему бездорожью, да? А какой месяц? У вас есть уже малыш или это первый? Какой у тебя странный цвет волос. В столице можно так покраситься?

Жаждущие новостей, они хотят узнать обо всем и побольше.

– Военные едут!

В эту минуту на полном ходу в деревню въезжает старый побитый пикап. Мужчины в кузове кричат и размахивают руками.

– Кто-то убрал наших патрульных, вроде как гранату бросил! Ни от них, ни от машины ничего не осталось!

Жители деревни начинают рыдать, делая в то же время пару шагов назад. Повстанцы перезаряжают оружие, направляя его в сторону приезжих. В мгновение ока улыбки исчезают с их лиц, люди становятся хмурыми.

– Это не мы! – поясняет Рашид. – У нас нет оружия! – Видя, что его слова ничего для них не значат, он медленно поднимает руку вверх. – Может, они наехали на мину, – применяет он последний аргумент, который никого из собравшихся не убеждает.

«Все, пуля в лоб», – думает Марыся, которая настолько шокирована постоянно меняющейся ситуацией, что даже не успевает испугаться. Вдруг слышен рев моторов. Все поднимают головы вверх. Подлетают два небольших военных самолета и, видя легкую цель, направляются в их сторону. Люди рассыпаются во все стороны. Несправедливо обвиненные приезжие, воспользовавшись случаем, делают ноги. Они вскакивают в машину и как можно быстрее выезжают в ближайшую пальмовую рощу, которая традиционно растет у арабского колодца с небольшим прудом. Они скукоживаются от звука взрывов и выстрелов из автоматов. Едва обстрел немного ослабевает, они трогаются с места и едут через опустевшее в эту минуту селение. На дороге остались только тела убитых и раненых бойцов и горящие машины, от которых поднимается густой черный дым. Беглецы слышат за собой крики и звук пары пуль, отлетевших от капота их машины, но лишь опускают головы и стараются не оглядываться.

Солнце давно прошло зенит и быстро клонится к западу. По-прежнему жарко, но в воздухе уже слышен приближающийся вечер.

– Придется ехать в темноте, – бесстрастно произносит Марыся.

– Ну и что?

– Интересно, как ты найдешь дорогу во тьме египетской, если, проезжая днем, все время путался и блуждал?

Мужчина не отвечает.

– Даже какой-то дурачок из пустыни говорил тебе, что было бы логичнее, находясь в Мисурате, узнать, нет ли там Рахмана. – Молодая женщина иронично улыбается. – Ты прекрасный организатор и еще лучший конспиратор, – не перестает она критиковать.

– Ты хочешь вернуться пешком?

Мужчина внезапно тормозит и хватает пассажирку за запястье, сдавливая его сильной рукой.

– Ты дальше со мной не поедешь. Мы выедем на главную дорогу. Там ты легко доберешься автостопом, – шутит он, злобно глядя на нее. – Наверняка поймаешь что-нибудь интересненькое: примитивного повстанца, как ты их называешь, или интеллигентного солдата. А если повезет, то, может, попадется тебе темный, как черное дерево, наемник, – цедит слова Рашид. Затем он все же отпускает ее, хватается за руль и моментально срывается с места. Из-под колес сыплются мелкие камешки, пыль и грязь. Машину заносит в сторону.

В эту минуту они не говорят друг другу ни слова. Мужчина старается как можно быстрее достичь хорошей асфальтированной дороги. Женщина тупо смотрит на монотонный пейзаж, мимо которого они проезжают. Она ни о чем не думает, образы сами собой проносятся у нее в голове. Будто в немом кино, все кажется поблекшим и далеким. Ее жизнь не всегда была так страшна. Сейчас до нее это доходит. Несмотря на то, что происходит сейчас, и на трагедии, которые она пережила, были также прекрасные и счастливые моменты. К таким относится ее традиционная арабская свадьба в Сане. «А благодаря кому я пережила те минуты счастья? – спрашивает она себя. – Благодаря Хамиду, которому я так подло изменила».

Солнце клонится к западу. Марыся закрывает глаза, и ей кажется, что она снова находится в старом городе у Баб аль-Йемене[91] среди окружающих ее любящих, добрых и доброжелательных людей.

Сразу после обеда, когда женщины семьи приготовили ее к церемонии помолвки, под их высоким домом-башней раздались звуки бубенцов и трубок. Толпа кричащих прохожих и туристов расступилась в стороны. Детвора проложила дорогу группе нарядных мужчин. Посередине гордо шагал Хамид в праздничном йеменском наряде: белой как снег галабии, на которую он надел черный кашемировый пиджак. За красивым, вручную вышитым поясом у него самая дорогая джамбия, какую когда-либо в жизни делал двоюродный брат Марыси – Ашраф. Голову жених обвил белым платком. На плече – меч в блестящих золотых ножнах. Вокруг него шли мужчины – представители рода бен Ладенов – с хаджем во главе. Старший мужчина тоже был одет в традиционную саудовскую одежду и выглядел как чистокровный князь. На нем ослепительно-белый сауб с бриллиантовыми запонками на манжетах. С головы спадала белая гхутра[92], скрепленная с помощью черного игала[93]. На плечи он набросил прозрачную развевающуюся черную пелерину с широкой золотой каймой.

Двоюродный брат Хамида, Фалил, в отличие от старика, надел бело-красный платок и коричневый плащ. Сзади торопились уже преимущественно представители от йеменцев. В большинстве своем они были одеты консервативно. Хотя встречались среди них и молодые, одетые по-европейски, в джинсы и спортивную рубашку в клеточку.

Двоюродный брат Ашраф проводил Марысю из дома, и улицу залило громкое пение захарид[94].

На девушке был традиционный свадебный наряд с золотисто-пурпурным поясом и необыкновенной красоты украшение – фантастически сделанное колье из золота, достающее ей до пояса. На голове шпильками крепились золотая диадема и венок из маленьких разноцветных цветочков. Лицо девушки напоминало маску – такое большое количество макияжа было на нем, но двоюродная сестра Лейла этим очень гордилась. Мужчины из семьи молодой помогли ей сесть на украшенного ослика, с кистями около ушей и богато отделанным тканым седлом в красно-черных тонах.

Ашраф, как опекун молодой, вручил Хамиду вожжи, что символизировало факт передачи ему Марыси как жены. В этот момент поднялся невиданный шум от труб, бубенцов, захарид, воплей и криков. Молодые, отдавая дань традиции, дошли так до Баб аль-Йемен. Позднее, путаясь в длинной одежде, они сели в белый «мерседес», украшенный воздушными шариками, цветами и большой куклой на переднем стекле. Водитель, сигналя клаксоном, сорвался с места, чтобы уже через минуту оказаться в пробке. Направлялись они в сторону Вади Дахр, где был приготовлен свадебный пир. Когда они доехали до места по новехонькой асфальтированной дороге, то разошлись по большим, рассчитанным на несколько десятков человек палаткам: одна – для женщин, другая – для мужчин. Детям всюду вход свободный, и было их бесчисленное множество. Во время пиршества мужчины по сто раз исполняли свой танец с ножами, при этом непрестанно жуя кат. Девушки посматривали на них и визжали от радости. Старые женщины, сидя в палатке на матрасах, брошенных на землю, сплетничали обо всем и обо всех. Еды было немыслимое количество, так что праздник мог длиться до исчерпания запасов и сил. Под утро из палатки молодых выставили окровавленную простыню, что встречалось уже одиночными захаридами…

От прекрасных воспоминаний Марысю отрывают шум мотора, пыль и песок, попадающие через приоткрытое окно, подпрыгивание машины, а затем внезапный удар о что-то спереди. От ужаса она вытаращивает глаза и видит перед собой только полосу освещенной скалы.

– Пожалуй, действительно более умно было бы идти пешком, – язвит она, а Рашид с посеревшим от усталости лицом игнорирует ее слова.

Марыся открывает дверь и решает использовать перерыв в езде, чтобы размять ноги. Она отходит на некоторое расстояние от машины и видит, что они попали передним колесом в глубокую выбоину и остановились просто перед большой скалой. «Может, Рашид уснул», – думает она, и ей становится жаль его. Но когда она смотрит на насупленное и взбешенное лицо мужчины, это чувство проходит. Марыся садится за машиной, чтобы пописать. После такой длительной езды ее мочевой пузырь едва не лопается. Когда она сидит на корточках, то мельком осматривает почву под ногами и в какой-то момент замечает странный цилиндр, торчащий из земли. Она задерживает дыхание и смотрит по сторонам, обращая особенное внимание на то, на чем стоит. Медленно выпрямившись, Марыся подтягивает брюки, но по-прежнему не может выдавить из себя ни слова.

– Рашид! – верещит она спустя минуту, видя мужчину, топчущегося вокруг машины. – Мины-ы-ы! Здесь мины!

Она опускает голову и начинает тихонько плакать. Ее товарищ замирает на месте без движения. Кажется, он перестал дышать.

– Сейчас же садись. Смотри, куда ставишь ноги, – говорит он шепотом. – Снова мины. Я, наверное, от этого погибну… – Он расстроенно качает головой. – Это, должно быть, какой-то знак, чертово предзнаменование.

Молодые люди одновременно вскакивают в машину, закрывают двери и сидят как парализованные.

– В таком случае нужно будет здесь переспать, а утром как-то вытащить машину и вернуться по своим следам. Sza Allah переживем, а если нет, то нет. Это уже не в наших руках.

– Какой ты примитивный! – Молодая женщина смотрит на него с презрением. – Как Аллах даст – это самая лучшая отговорка. Лучше завяжи себе глаза и положись на Бога. Неужели ты думаешь, что ему больше нечего делать, как беречь твою задницу?

– Ты мне казалась совсем другой… – грустно говорит мужчина.

– Ты мне тоже, – отвечает Марыся со злостью и тяжело вздыхает. – Я завтра буду смотреть под ноги. А если нужно будет шаркать или скакать с камешка на камешек, то так и сделаю. Свою судьбу люблю держать в собственных руках, – заявляет она. – Если бы еще можно было кому-то позвонить… В этот раз, может, и есть связь, но, конечно же, нет покрытия. Как я ненавижу пустыни!

Марысе хочется топать от злости, но вместо этого она укладывается на заднем сиденье и старается успокоиться. Она засыпает чутким сном, в котором ее мучат привидения прошлого и посещают все умершие. Они не пугают ее, но ведут себя так, как будто пришли в гости. Она просыпается с хорошей мыслью о том, что любящие души присматривают за ней и не дадут пропасть.

Наступившее утро холодное, а воздух кристально прозрачен. «Будет хорошо видно смертоносные устройства. – Марыся, протирая глаза, в первую очередь думает о том, чтобы уцелеть. – Я с ним не поеду, это ливийский камикадзе или какой-то смертник, играющий в русскую рулетку. Я пойду в некотором отдалении по следам от колес». После того как Марыся приняла твердое решение, она осторожно высаживается из автомобиля и делает два шага к своему вчерашнему псевдотуалету. «Тут только одна мина, – замечает она, тщательно осматривая почву. – Хорошо, что я на нее не попала, – улыбается она. – Интересно, взрывается ли она от этого?» – появляется у нее в голове глупая мысль.

– Смотри под ноги! – Рашид уже сидит на капоте и осматривает землю под машиной. – Я дам задний ход: на удивление чистая территория. Может, только один неразорвавшийся снаряд, который ты вчера нашла. Твое несчастье!

– Ты едь, я буду идти за машиной.

– Как хочешь, но в таком случае ты должна будешь чуток отойти, потому что будет пыльно.

Им повезло, и машина действительно с легкостью выезжает из впадины. Мужчина съехал с утрамбованной гравийной дороги только метра на три, поэтому они довольно быстро возвращаются на трассу. Рашиду хочется позабавиться над женщиной и сделать вид, будто он уезжает. Но он отбрасывает эту глупую идею и терпеливо стоит на дороге, наблюдая за ее неловкими шагами. Она идет на цыпочках, расставив руки в стороны, надеясь, что это хоть как-то поможет. Рашид знает, что даже самое легкое прикосновение к предохранителю спровоцирует взрыв. Не хотел бы он увидеть ее после такого взрыва. Еще не так давно он не представлял своей жизни без этой чудесной блондинки. Теперь все переменилось. В течение двух дней любовь улетела с ветром. Он и сам не знает почему. Нет к ней ни на грош доверия и почтения. «Может, муж бросил ее, потому что она была легкого поведения и отдавалась каждому встречному? Может, она пытается связать меня ребенком, а сама приехала сюда уже беременной от какого-то саудовского любовника? Почему она оставила семью? Почему не хотела к ней возвращаться?» Тысячи вопросов вертятся у него на языке, но он не произносит ни слова. Не хочет слышать от Марыси никаких объяснений. «Женщины врут и не краснеют. Им это удается лучше всего», – подытоживает он, опираясь на свой опыт.

После происшествия с минами и подкрепляющего сна поездка до Мисураты проходит уже без злоключений. Создается впечатление, что в стране царит спокойствие, так лениво течет жизнь в этой части ливийской провинции. По дороге они встречают не так уж много машин. На полях пасутся, как и раньше, бараны, не видно никакого военного транспорта или поста. Чем ближе к городу, тем оживленнее движение. Тут уже внимательный наблюдатель заметит тревожные признаки: то воронка от бомбы на обочине, то следы от пуль на школьном заборе, то опустевшие базары, то до половины опущенные жалюзи ларьков и магазинов. Тем временем молодые, подъехав к Мисурате, резко сворачивают перед самым городом. Они едут прибрежной дорогой и въезжают на сельскую территорию, полную убогих домиков и многочисленных ферм. Нет так много, как обычно, деревенских детей, для которых проезжающая машина целое явление, и изможденных женщин, носящих на головах большие корзины, наполненные до краев. Территория выглядит вымершей.

Рашид едет уверенно и после пары поворотов находит нужное подворье. Они стучат в деревянную дверь. Им открывает не кто иной, как улыбающийся Рахман. Марыся с плачем падает ему в объятия, а Рашид облегченно вздыхает.

* * *

Хамид рвет с места, визжа колесами, и, прежде чем его местный провожатый успевает выдавить из себя хотя бы слово, ввинчивается между контейнерами и мчит как можно дальше от порта, обстрелов и приближающейся правительственной армии. Время от времени, когда они минуют перекресток или попадают на открытое пространство, он оглядывается вокруг в поисках женщины со светлыми вьющимися волосами. Ему, однако, не везет, и ни одной женщины, похожей на его жену, он по дороге не встречает.

– Давай я сяду за руль, – хватает его за руку бледный от ужаса ливиец. – Останови машину, говорю тебе! – повышает он голос. – Во-первых, мне еще охота немного пожить, я не какой-то самоубийца, чтобы дать себя везти такому психу, как ты. Во-вторых, я провожатый и знаю дорогу на базу. Ну же!

Пришедший в отчаяние от самоуправства приезжего, он приоткрывает дверь.

– Правда?! – Хамид резко тормозит, и человек, не надевший ремень безопасности, летит в стекло, как беспомощная кукла. Они слышат тяжелое дыхание следующих за ними больших грузовиков, которые везут тонны оборудования. – Хватит того, что ты будешь вовремя говорить мне «вправо» или «влево». Этого будет достаточно с твоей стороны. Если сидишь здесь, как на троне, и только таращишься по сторонам, то помощи от тебя никакой. Тебе не нужно держать руль, чтобы доставить меня на место.

– Не знаю, в чем дело, приятель, но я должен вести машину. – Мужчина, потирая ушибленную голову, со злостью смотрит на иностранца. – Так было решено, и я на это согласился.

– Меня об этом не предупреждали, так что вопрос закрыт.

– Тогда не доедешь, – смеется ливиец, показывая пожелтевшие от никотина зубы.

– Ты умеешь водить такую машину? – Хамид использует последний аргумент.

– С десяти лет езжу на разном транспорте, поэтому…

– На таком? – Посланник показывает пальцем на автоматическую коробку скоростей с электромуфтой, а деревенщина ничего нового или отличительного в ней не замечает.

– Друг, я трактор, пикап, легковую машину и автобус вожу, так в чем дело? – возмущается ливиец. – На такой развалюхе каждый парень у нас ездит, – говорит он с гордостью.

– Ты знаешь автоматику? Да?

– О чем ты говоришь? Переключаешь скорости – и все. Тормоза, муфта и газ. Еще клаксон важен.

– В этой машине не надо переключать скорости и трогать муфту, дебил! Или ты показываешь мне дорогу с пассажирского сиденья, или уматывай!

Хамид теряет терпение и открывает настежь дверь со стороны собеседника. Он не говорит ему, что машину можно переключить на ручное управление, поскольку не испытывает к ливийцу доверия: единственное, что тот мог бы водить, – это верблюда.

– Интересно, как ты доедешь, если я уйду? – Задетый за живое мужчина иронично смеется. Ему кажется, что у него на руках все козыри.

Саудовец, видя, что провожатый ни о чем не догадывается, включает небольшую черную коробочку, прицепленную на присоске к переднему стеклу. Через минуту экран уже светится и приятный женский голос по-арабски просит о введении данных. Селянин смотрит злобным взглядом на разговаривающую коробочку, а затем переводит взгляд на приезжего. Тот вписывает данные со спутниковой карты, которая разложена у него на коленях. Вскоре на экране высвечивается трасса и женский голос сообщает, что они должны проехать пятьсот метров, а потом повернуть направо.

– Высаживаешься или едешь? – невинно улыбается Хамид, с большим удовлетворением глядя на пассажира.

Мужчина хмурится и кривит губы, но закрывает приоткрытую дверь и надевает ремень безопасности.

Саудовец доволен, что GPS удалось привести в действие. Он боялся, что в Ливии с этим могут быть хлопоты. Он действительно получил самую лучшую и самую новую аппаратуру, применяемую в американской армии в Ираке и Афганистане. Но беда не ходит одна. Провожатому, как и всем непосвященным, кажется, что обшарпанный «ниссан» – обычный старый микроавтобус с огромным пробегом на счетчике. Но это только камуфляж. От старенького автобуса оставили только коробку, которую в тайной саудовской мастерской набили электронными потрохами, взятыми из самых новых моделей. К тому же вмонтирован двойной титаново-алюминиевый пол, под которым скрыта секретная доставка, предназначенная для получателя из Триполи, и образцы оружия самого последнего поколения. А еще тысячи долларов, необходимые для подкупа представителей правительства, чтобы те быстрее сложили полномочия и перешли на нужную сторону, и покупки оружия. Деньги также предназначены на эвакуацию людей, наиболее подвергающихся опасности в Триполи, и быстрые «закупки» на Мальте, которая уже не может давать даром, так как полностью оголит свой бюджет.

Хамид открывает окно, опирается на него локтем и наслаждается запахом земли и цветов. В воздухе витает аромат жасмина, который в Ливии растет на каждом свободном месте и, пожалуй, должен быть народным символом этой страны. Мужчина сравнивает виды, мимо которых проезжает, с тем, что видел в своей стране. «Что ж, здесь действительно есть чем дышать», – соглашается он с тем, что говорила его жена. Везде растут какие-то деревья, а не только пальмы. Поминутно появляются придорожные сосновые и олеандровые рощицы, а вокруг более богатых ферм высятся эвкалипты с их серповидными листьями. Бугенвиллеи и опунции растут здесь куртинами. Земля не голая и бесплодная, а цвета обожженной оранжево-красной глины. Частично ее покрывают ковры мелких полевых цветов или обычная зеленая трава. В эту пору года в Саудовской Аравии только пыль и песок. Искусственно выращенную траву покупают в рулонах, которые потом раскатываются в садах у богачей: она заоблачно дорогая. Но долго она не выдерживает, засыхает в течение трех месяцев, а то и раньше, и все нужно начинать заново. «Наша страна большая, но, пожалуй, проклятая, – с грустью думает саудовец, – у нас нет ни плодородных земель, ни воздуха, которым можно дышать, ни нормальных условий жизни. Есть только нефть, но за нее не все можно купить».

Хамид с интересом оглядывает двор убогого хозяйства, мимо которого проезжает, где цветасто одетые женщины и девушки, беззаботно смеющиеся, играют с маленькими детьми. Фермеры, сидящие на пороге и курящие кальян, что-то им рассказывают и, видимо, проводят время в свое удовольствие. Никому не мешает, что у невест открыты лица и волосы, что они носят майки с короткими рукавами и леггинсы и заигрывают с мужчинами. Никого они этим не обижают, не оскорбляют Аллаха, в которого верят. Хамид видит разительное отличие между своей страной и той, в которой сейчас находится. Религиозные менторы постоянно вбивают в головы саудовцев, что только прогнившая Европа и Америка допускают в одежде женщин такое. Египет и Тунис также считаются развратными регионами, в которых царит шайтан. Но существует ведь еще множество арабских мусульманских стран, таких, как эта, где закон идет в ногу с прогрессом, который необязательно должен приводить к греху, а потом и к падению и катастрофе. «Даже у меня все смешалось в голове, когда я вернулся из Йемена в Саудовскую Аравию и начал склоняться к строгому соблюдению шариата и постоянному самоистязанию, – признается в душе Хамид. – Во всем, что приятно и забавно, я искал грех и искусителя-шайтана. Может, поэтому испортились отношения между мной и Мириам? – наконец озарила его мысль. – Я стал больше саудовцем, чем сами саудовцы! Боже мой, только когда меня бросила жена и я выехал из страны с рискованной миссией, я смог понять, где кроется ошибка и на ком из нас лежит вина за случившееся! Какой же я глупый!»

Задумавшись, мужчина массирует лоб и проезжает поворот влево, о чем GPS информирует его настойчивым голосом, а находящийся рядом ливиец взрывается искренним горловым смехом.

– Головастая баба, – говорит он уже довольно, – но я знаю дорогу лучше и короче. К тому же уверен, что там мы не наткнемся ни на один пост.

– О’кей, старик. – Хамид согласно кивает своему провожатому и выключает волшебную коробочку с картами. Атмосфера сразу становится более теплой, и они едут уже как хорошие приятели.

– Ты уверен? – Саудовец, съехав на твердую гравийную дорогу в безлюдье, внезапно останавливается. Большой транспортный грузовик за ним тормозит буквально в десяти сантиметрах от его бампера.

– Что-то мне здесь не нравится, – говорит Хамид и внимательно смотрит на провожатого.

Перед ними простирается большая полоса земли, настоящий пустырь. Только на горизонте вырисовываются силуэты небольших одноэтажных бараков из волнистой жести, два здания побольше из пустотелого кирпича и пять больших ангаров, которые выглядят как военные. «Это, должно быть, одна из тайных баз Каддафи. Кто в этой бедной стране сможет построить что-нибудь подобное и кому бы это разрешили сделать? Это, по всей вероятности, склады оружия, амуниции и военного оборудования. В эти здания спокойно вошли бы вертолеты или небольшие боевые самолеты», – приходит саудовец к резонному выводу, обильно при этом потея. «Я нарвался на засаду. А ведь со мной должен был поехать Хасан, впрочем, сейчас уже слишком поздно для таких выводов». Посланник не знает, что делать, и только крепко сжимает руль.

– Эй, приятель, что ты встал как вкопанный! – На лице ливийца искреннее удивление. – Наш вождь настроил таких объектов тысячи, – говорит он. – Этот точно ставила польская фирма в девяностых годах. Им сказали, что они возводят магазины для продажи продовольствия и домашней утвари, поэтому они и подписали контракт. Я знаю об этом, потому что в молодости у них работал. Мы прекрасно понимали, что это ложь, но каждый приехал только за тем, чтобы заработать. Тогда никого не интересовало, для чего, зачем и для кого это строится. Я на этой работе тоже неплохо нажился и натешился от души. Поляки – замечательный народ, а какую водку делают, парень! Ты должен когда-нибудь попробовать.

Он похлопывает приятеля по спине.

– Мы что, должны остановиться в казармах или складах Каддафи?

– Да они перешли в наши ручки. – Ливиец забавно крутит кистями, словно регулирует кран. – Да еще с каким оборудованием, хо-хо! Если ты в конце концов поедешь, богатырь трусоватый, я на месте покажу тебе наше богатство. Мы добыли два танка Т-72, три Т-55, пять бронированных автомобилей и два грузовика. Молодцы мы?! Умеем бороться, а не только коз пасти? А если еще получим деньги от нефти и газа, которые принадлежат народу, дадим образование нашим детям и построим современную инфраструктуру, то тогда переплюнем и саудовцев, и катарцев, и каких-нибудь эмиров кувейтских, – говорит он гордо. – Дайте нам пять, максимум десять лет.

– Хорошо, хорошо, – соглашается Хамид от имени богатых народов Ближнего Востока. – Для этого мы вам, в конце концов, помогаем, или нет?

Они подъезжают к одному из одноэтажных жилых домов, перед которым их ждет уже целая делегация. Все мужчины с оружием, а некоторые даже с заткнутыми за пояс ножами. «Дружеское приветствие, – думает приезжий, улыбаясь себе под нос. – Но, в конце концов, что тут такого: страна в состоянии войны. Эти люди уже никому не доверяют».

– Salamu alejkum, ja sadiki[95]. – Мужчина, стоящий в середине группы, делает пару шагов вперед и протягивает Хамиду руку.

– Alejkum as-Salam, – отвечает приезжий вежливо и вместе с тем достаточно строго.

Хозяин обнимает его и целует в обе щеки. После него подходят остальные, чтобы дружески похлопать его по спине или пожать руку.

– Помогаешь нашей бедной Мисурате выйти из затруднительного положения, – говорит руководитель. – Спасибо тебе за это. Человек, живущий в далекой богатой стране, вступает в нашу борьбу и рискует из-за нас собственной жизнью. Это достойно уважения и подражания.

– Спасибо. – Саудовец не знает, что ответить на такие похвалы. Не скажет же он им, что прежде всего рассчитывает найти жену, которая от него ушла, а потому и находится среди них.

– Я – Рахман Тантуш, а это мои самые верные парни. – Мужчина начинает представлять своих соплеменников.

– Я катарец, меня зовут Юсуф ибн-Мохамед, – говорит Хамид.

– Приветствуем тебя, сын Мохамеда, на нашей ливийской земле. Окажи нам честь – раздели с нами скромный обед. А когда подкрепимся и немного отдохнем, обговорим твой дальнейший путь. Отправляешься только со своим автобусом и единственным грузовиком, да?

– Да, другой – это «скорая помощь», предназначенная, по всей видимости, вам и больнице в Мисурате. В обеих машинах находится то же самое, поэтому выбирайте какую хотите, – поясняет Хамид. – Можете приступать к разгрузке. Ме́ста, куда поставить, у вас даже слишком много. – И он смеется, кивая в сторону ангаров.

– Нам удалось добыть эти склады при совсем небольших потерях, – довольно усмехаясь, признается Рахман. – Мои побратимы из племени с каждым днем воюют все лучше, хотя перед войной трудились в основном на земле. Даже в пахаре может таиться борец и богатырь.

После скромного мясного перекуса, который состоял из цыпленка гриль и хлеба, оливок и салата из помидоров, партизаны расходятся по своим помещениям или отправляются на службу. Их руководитель приглашает гостя на чай и кальян. Они удобно усаживаются на матрасах, вынесенных на небольшую терраску перед одноэтажным домом, и начинают разговаривать обо всем и ни о чем. В основном ливиец рассказывает о войне и ее ужасах, а измученный переживаниями и бессонной ночью Хамид только слушает.

– Такие страшные вещи тут творятся, ты даже не представляешь, приятель. Надеюсь, что те, кто убивал, насиловал и грабил, будут сурово наказаны. Защитникам прав человека даже в худших кошмарах не снилось то, что один человек может сделать другому. Но я думаю, что основная вина в том, что происходит, лежит на совести бешеного Каддафи и его сынка Саифа, который подбивает на преступления сброд со всего мира.

Приезжий слушает вполуха, потому что после езды и происшествий последнего дня его охватывает сонливость.

– Представь себе, что один мерзавец выстрелил из подствольного гранатомета АК в сад, в котором играли дети моего брата. От четырех невинных карапузов остались одни ошметки. Что и кому они были должны? Расскажи мне! Брат не пережил утраты детей и выстрелил себе в лоб, а его жена утопилась.

Сонливость Хамида как рукой сняло. Он усаживается на подушках и, взволнованный услышанным, думает: «Какая трагедия!»

– От всей семьи осталось только два сына его жены. Но мой брат любил их, как собственных. Один из них бежал из нашего ливийского пекла и наверняка находится в каком-нибудь лагере для беженцев в Европе. А другой, младший, хочет примкнуть к нам. Недавно звонил, и я подробно описал ему дорогу. Может, в борьбе за нашу свободу он найдет успокоение и сумеет избавиться от боли. Я, честно говоря, не знаю, как он все это выдержал. Справедливая война в тысячу раз лучше, чем вендетта, во время которой можно кого-то неосторожно обидеть. Ты так не считаешь?

– Я тоже противник самосуда. Для этого есть суды. В конце концов, мы живем не в средневековье!

– Расскажу тебе, что вся семья моей невестки, той, которая утопилась, такая несчастливая, как будто кто ее проклял. Ее сестра находилась в коме, пожалуй, лет пятнадцать, очнулась наконец, но только ей удалось сесть на твое судно, как убили ее жениха…

– Да, я видел ее, – прерывает слушатель, уже совсем очнувшись от дремоты. – Красивая женщина.

– Ну и что от ее красоты? Состарится в одиночестве, потому что такие женщины хранят верность, как лебедушки: один избранник на всю жизнь – и баста.

– Грустно.

– Видишь, какая это невезучая семейка. Хадиджа утопилась, Самира вышла из комы, а сейчас наверняка хотела бы уснуть до самой смерти. Малику, их сестру, уже давно убили, а брат – сучий сын. Сюда перед самой революцией прилетела в гости его бывшая жена, красивая полька с такой же красивой дочкой. А этот негодяй похитил мать, – наверное, хотел убить.

– Как это? – У Хамида волосы встают дыбом, и он чувствует дрожь в спине.

– А вот так! Он вообще тот еще бандит, да и всегда им был, когда-то даже терроризмом занимался…

– Но что с матерью и дочкой, говори же!

– Я расследовал это, потому что тогда еще работал в Эз-Завии. Оказалось, что ей удалось сбежать как от мужа, так и от наемников, которые сцапали ее тут же перед границей с Тунисом. Как только появилась связь, ее дочь, Мириам, сообщила мне, что ее мама сейчас в Налуте и помогает в центральной больнице. Сейчас это не самое безопасное место под солнцем. Но если она пережила похищение и нападение, то, может, управится и в городе, который бомбят. Там еще в медицинские учреждения не стреляют. Видно, немного умнее, чем эти, из Мисураты. Никто не рубит сук, на котором сидит. А эти наши местные идиоты думают, что пули будут пролетать мимо них и что никогда не попадут в больницу. Кроме того, это какие-то бессердечные животные: атакуют больных и раненых! Паршивые приспешники самого ужасного сумасшедшего двадцатого и двадцать первого веков, нашего любимого господина Каддафи!

– Так выглядит дело… – Хамид задумывается.

Сколько же должна была вытерпеть его бедная жена! А он в это время подозревал ее в неизвестно каких подлых поступках. Не звонила, потому что здесь то и дело нет связи, а если есть, то могут полностью заблокировать подключение с заграницей. «Да, наверняка в этом и была причина ее молчания, – приходит он к выводу, радуясь, что есть оправдание. – Наш супружеский кризис – это моя, только моя вина. Боже, если я ее найду, то, клянусь, что уже никогда не буду ее обижать и так строго к ней придираться. Моя маленькая бедная белая голубушка, – вздыхает он грустно, и сердце его рвется от боли и тоски.

– Слушай, мы тут болтаем, а время идет. Через минуту нужно идти спать, а то завтра чуть свет двигаться. Правду тебе скажу, брат, твоя доставка лекарств, продовольствия и оружия, – он, как настоящий конспиратор, придает своему лицу таинственное выражение и прикладывает палец к губам, – больше бы пригодилась, собственно, в Налуте, а не в Гарьяне. Там, у границы с Тунисом, у них страшно много раненых. В больнице не хватает ни лекарств, ни еды, а иногда и воды. Часто выключают электричество. Не представляю, как эти мужественные люди справляются. Вначале получали все из Туниса. Но когда граница начала переходить из рук в руки, то доставки через нее в обе стороны стали очень трудными, а перевозки транспортом вообще невозможны. Подумай над этим, приезжий герой. Сам видишь на примере одной семьи, сколько мы тут должны переносить, какие жестокости терпим. И не все такие цивилизованные, как ты и я. Позже еще долгие годы будут мстить, искать ответственных за их трагедии. А сколько невинных при этом погибнет, только один Аллах знает!

– Это та самая трасса? – спрашивает Хамид. Сейчас ему приходит в голову, что, вероятнее всего, Марыся отказалась от эвакуации, чтобы добраться до матери и уже с ней возвратиться домой. Дочь наверняка не хотела оставлять ее.

– Вам все время придется избегать главных дорог. Даже при наименьшем военном контроле вы будете ползти. Сейчас, вместо того чтобы ехать красивой прогулочной автострадой вдоль моря, ты должен преодолеть часть дороги, которая ведет на юг, к Бени-Валид. Сегодня территория наша, но не обещаю, что так будет завтра. Потом по старому горному серпантину взбираешься к Гарьяну. Дам тебе один совет, как его обогнуть. Надеюсь, что моторы у вас мощные и водители хорошие. Эта дорожка действительно опасная. В мирные времена иностранные рабочие, трудившиеся по контракту, ездили там на горных велосипедах, занимаясь спортом, – в принципе, для этого средства передвижения дорога и предназначена.

– Моторы в машинах о’кей, но водители молодые и неопытные. Может, дашь мне какого-нибудь своего горца?

– Собственно, поэтому и спрашиваю. Есть у меня один такой гений, который так же хорошо ездит на осле, как и за рулем, – грубовато смеется он. – У вас там какие-то космические дива или все устроено по-старому?

– В транспорте все традиционно. А мой автобус я не хочу и не могу доверить никому.

– Понимаю. – Рахман поднимает вверх брови, но, конечно, ни о чем не спрашивает. – Это касается только дороги на Гарьян. Полдня пути. У тебя, говорят, встреча в Триполи, поэтому заберешь своих людей и вернешься той же самой дорогой вниз. Но, знаешь ли, под горку будет тяжелее. Если только не попадете в лапы военных, то мигом выберетесь на хорошую дорогу, потому что старая, конечно, соединяется с современной автострадой. На твоем маленьком автобусе тебе не нужно будет скрываться. Таких у нас полно. Документы ливийские у тебя, разумеется, есть? – задает он глупый вопрос, а сосредоточенный собеседник согласно кивает ему. – Потом из больших городов проезжаешь только Ажижию и въезжаешь в Триполи.

– Хорошо, а если бы я решился довезти товар в Налут, тогда что?

– Тогда вообще не прешься в Гарьян, в котором идут тяжелые бои, а едешь еще дальше, вглубь страны. В принципе, это даже безопаснее. Заворачиваешь по крутому полукругу и валишь из Бени-Валид на Нисму и Мизду. И не о чем беспокоиться. Джефрен, Джада – и ты уже дома, в Налуте. Красивая страноведческая трасса.

– Ага, – задумчиво говорит саудовец, потирая лоб. – Переспим с этим.

– Тогда порядок. Спутниковые карты я спер, еще работая на посту, поэтому у тебя будут все координаты для твоей говорящей машинки.

– Это называется GPS, – серьезно поясняет Хамид.

– Ты что, думаешь, я не знаю? У нас такие тоже имеются. Мы давно вышли из эпохи средневековья. – Рахман похлопывает смущенного приятеля. – Такие приборы могут вызвать удивление и даже панику среди бедуинов или туарегов, которые веками находят свои пути без компаса и никогда не блуждают.

– Извини.

– Успокойся. Иди спать, потому что завтра у тебя тяжелый день.

Наступает рассвет. Места, удаленные от города, поражают своей девственностью. Слышно пение птиц, треск цикад и дерущихся псов. Из далекой, не видимой отсюда мечети доносится голос муэдзина, который призывает верующих на salat[96].

«Может, помолиться?» – думает Хамид, но отказывается от этой идеи, потому что не хочет казаться местным чересчур ортодоксальным. Он выходит во двор и видит ливийцев и своих водителей, вместе молящихся Аллаху. Они вздымают руки, становятся на колени, чтобы коснуться лбом земли, и снова встают. «Наша религия велика, только нужно знать меру», – думает он, испытывая удовлетворение, и присоединяется к группе. После молитвы все сразу чувствуют себя лучше. Мужчины садятся, быстро завтракают и движутся уже без излишних церемоний. Саудовец на прощание крепко, по-мужски пожимает руку своему вчерашнему провожатому и Рахману.

– Надеюсь, Аллах будет хранить оставшихся в живых членов твоей семьи, – желает Хамид приятному человеку.

– Дай-то Бог, на все его воля, с которой мы должны смириться. Прощай. Если еще когда-нибудь ты случайно окажешься в этих местах, я буду рад встрече с тобой. Я написал на карте мой адрес в селении, которое ты вчера проезжал. Никогда не знаешь, что кому предназначено. Может, ветер войны снова занесет тебя в эту сторону. Мой дом всегда открыт для тебя.

Транспорт выезжает на узкую одностороннюю дорогу. Как и говорил Рахман, она спокойна, не видно никаких признаков войны. Хамиду она кажется слишком тихой и чересчур безлюдной. Это значит одно: люди или боятся, или где-то скрываются. Саудовец хочет как можно быстрее выполнить рискованное задание и решается на доставку в Налут. «Во-первых, – убеждает он себя, – этот город больше всего нуждается в помощи, а во-вторых, может, наконец-то я найду жену». Через пару часов пути они останавливаются на отдых в некотором отдалении от Гарьяна. Даже на расстоянии ста километров видны залпы ракет и слышна канонада над городом. «Хорошо, что я туда не поехал, спасибо Аллаху, – думает Хамид. Джефрен, территория над уровнем моря, протянувшаяся почти на тысячу километров, так красив, что Хамид не в состоянии сравнить его с чем-нибудь, что есть в его стране. «Может, Таиф и Абха немного могут сравниться, но только немного», – признает он. Водитель грузовика утверждает, что знает какой-то невообразимо короткий путь. Что ж, это его горы, значит, ему можно верить.

– Господи, я здесь с детства босиком бегал! – с гордостью выкрикивает мужчина. – Есть там такое высохшее вади, шире автострады, и в эту пору года основание его твердое, как бетон. Я туда часто экспедиции водил! – хвастается он. – Если поедем этим путем, то обойдем все придорожные городишки, засады и патрули и выедем просто к Налуту, – искушает он.

– Ну, не знаю… – упирается осторожный саудовец. – У меня вся дорога подробно расписана Рахманом. – Он машет помятыми картами.

– Рахман не из этих мест, а из Мисураты. Откуда же ему знать? – использует смельчак последний аргумент. – Он назначил меня водителем, значит, знал, что делает.

– Езжай в таком случае первым, но, если что-нибудь натворишь, я тебе уши оборву!

– Главное – держите дистанцию. По крайней мере одна машина должна быть исправна, так ведь?!

Довольный, что ему удалось убедить посланника, он вскакивает в кабину. За ним – двое молодых улыбающихся водителей-саудовцев. Они хотят чему-нибудь научиться у гениального мастера езды, прежде всего каскадерству.

Едут они очень медленно и осторожно, и Хамид уже жалеет, что дал себя уговорить. «Я безрассудный и безответственный!» – упрекает он себя. Он останавливает автобус, идет в тень деревца и садится на камень с сигаретой в руке. «И так их догоню, – думает он иронично. – Никуда от меня не убегут». Грузовик, опасно раскачиваясь в стороны, минует поворот. Он настолько узкий, что ветки деревьев царапают лак, а кусты трещат под колесами.

Вдруг воздух сотрясает громкий взрыв, а через секунду следующий, и следующий. Доносятся они из-за поворота. Саудовцу не нужно проверять, что случилось. Либо в них выстрелили, либо они наехали на мину или невзорвавшийся снаряд. Сейчас это уже не имеет значения. Хамид хватается за голову и стискивает от бешенства зубы. Перевозимая амуниция и взрывчатые материалы взлетели на воздух. Создается впечатление, что тут эпицентр поля боя. В воздухе, на высоте более десяти метров, носятся картонные коробки, и медицинские препараты рассыпаются по всей местности. Большие куски жести от кузова летят пониже и сметают все на своем пути, вонзаются в карликовые деревца и врезаются в мягкую глинистую землю, как ножи.

Хамид из-за взрывной волны едва может дойти до автобуса. Он хватается за руль и, уже не обращая внимания на опасные ловушки, спрятанные на дне высохшей реки, возвращается и трогается с места. В молниеносном темпе доезжает он до дороги, с которой по-прежнему видны постоянные взрывы на безлюдной территории. Эта демонстрация искусственных огней через минуту привлечет к себе патруль или даже самолет. «Я должен как можно быстрее смотаться отсюда! Вот я идиот! А ведь говорили мне, что правительственные силы заминировали большую территорию. Не пришло мне в пустую голову, что они могут сделать это на безлюдном вади! А может, это тайная трасса всех партизан? Лоялисты узнали об этом и сделали бунтовщикам сюрприз. В нынешней ситуации я уже не попрусь в Налут, – решает он. – У меня нет ни провожатого, ни оборудования. Я не могу ездить по местности с таким грузом под днищем и спрашивать прохожих, где находится больница. Во мне тут же заметят чужака, примутся расспрашивать, и тогда я засыплюсь. Мне нужен ливиец-проводник, который помог бы безопасно добраться до места.

Мужчина решительно берет курс на Мисурату. «Хорошо, что Рахман оставил мне свой адрес. Жаль только, что я такой глупец и не взял у него номер телефона». От бешенства Хамид бьет пятерней по рулю. Не солоно хлебавши, он ни с чем вернется к гордым товарищам, которые так хорошо его приняли. «Но как сейчас они меня примут?» – задает он себе вопрос. И как он будет смотреть им в глаза?

* * *

После того как Марыся выплакала жалость и боль, которые она подавляла уже пару дней, ей удается успокоиться в объятиях пухленькой Лейлы, жены Рахмана. Женщина очаровательна и отзывчива, так хорошо все понимает, как мать. У нее две маленькие дочурки, Айша и Муна, которые смотрят на Марысю большими глазами, полными удивления.

– Миленькая моя, это же люди простые и очень недоверчивые, – объясняет Лейла поведение подозрительных побратимов мужа. – Они, чтобы быть уверенными в тебе, должны прежде съесть с тобой пуд соли… или мешок кускуса, – смеется она. – Много бед их постигло. Они такие, какими их сделала жизнь. А она никогда не была для бедуинов легкой. Ты ведь знаешь, в каких условиях им приходится жить из поколения в поколение. А в ситуации, которая возникла сейчас, когда неизвестно, кто враг, а кто друг, они просто не могут сориентироваться. Для них все или белое, или черное, без каких бы то ни было оттенков.

– Ты, наверное, образованная женщина или мудрая от природы, – говорит Марыся, глядя на деревенскую женщину, одетую в традиционную местную одежду, с цветным платком, обвитым вокруг головы.

– Моя голубушка! – Рахман останавливается у двери в кухню и смотрит на жену с гордостью. – Такая была умная в своей деревне, что потом даже училась за границей.

– Я по образованию психолог, – скромно улыбается бедуинка. – Но по пристрастию, по происхождению – умничающая деревенская баба. – Лейла смеется, закрывая рукой рот.

– Чем богаты, тем и рады, пойдемте, запечем цыплят на гриле. Это единственная эксклюзивная еда, какую можно подать гостям.

Дядя приглашающе машет рукой, хватает поднос и выходит на задний двор небольшого деревенского домика.

– Что нам сейчас делать? – Марыся постоянно беспокоится. – Куда мы пойдем? Страшно возвращаться в Триполи, так как мы не имеем понятия, где идут бои. Не попадем ли в какую-нибудь засаду по дороге? Ваше племя нас не приняло, а после кретинского вранья Рашида они считают, что это мы ликвидировали их патруль. К несчастью, половину из них расстреляли, как уток, из военных самолетов, что тоже нам припишут. Око за око, зуб за зуб. Сейчас они не столько будут стараться от нас избавиться, сколько убьют, придерживаясь кодекса мести.

– Не драматизируй! – Рашид критически кривит рот. – Если дядя скажет, что мы свои, тут же все их претензии исчезнут. Разве они могут подумать, что мы правительственный самолет на них наслали?! Это же просто глупость! Мысли логически!

– Знаешь, с ними никогда ничего не известно, но надеюсь, что они поверят старому побратиму на слово.

От Марыси не укрылось, что Рахман не так уверен, как Рашид.

– Вот видишь, Мириам. Только позитивный настрой может нас спасти, – наивный парень расслабляется и удобно опирается о стену деревянного дома, подставляя лицо последним теплым лучам солнца.

– Если б знал, что вы здесь, я бы тебя, девушка, посадил в машину одного приятного катарца. Он приплыл на том судне, на которое вы, глупые, не сели. – Рахман в досаде потирает подбородок. – Он ехал с транспортом до Налута и мог бы завезти тебя к матери. Наконец-то были бы вместе, и, возможно, вам удалось бы как-то выбраться отсюда.

– Действительно жаль.

Сейчас Марыся готова поехать уже со всяким, лишь бы только подальше от этого дикого места и этих странных людей.

– Мне так хочется быть рядом с мамой, – говорит она грустно. Лейла гладит ее по щеке. – Почему представители одного и того же народа так не доверяют друг другу и убивают своих? – размышляет она вслух, потому что не желает держать это в голове.

– Здесь, под Мисуратой, в самом центре нашего ливийского ада, вам точно не нужно находиться, – говорит Рахман. – Тут не только партизаны с лоялистами сталкиваются. Тут борются между собой племена, которые веками таили гнев друг на друга. Хватает ненависти и к горожанам. Люди из города раздражают тех, кто живет в пустыне. Бедуины полагают, что их всегда считали худшими, что у них меньше достаток, более тяжелая жизнь. После стольких лет, проведенных в Триполи и Эз-Завии, я вижу, что тоже отдалился от них. Поэтому сомневаюсь в их полном ко мне доверии. Мне удалось вначале отбить ангары с оборудованием. Этим я их покорил. Но чувствую кожей, что они терпят меня, потому что должны. В душе же считают другим, чужаком. А может, даже предателем, который бросил своих, променяв на благополучную жизнь в городе.

– Ну и хорошо, – говорит девушка, – я, пожалуй, не буду рисковать и ехать через пустыню, чтобы жить среди них.

– Оставайся со мной. Поможешь мне на нашей маленькой ферме и в доме. Что мне стоит одну худышку накормить, – искренне приглашает Лейла. – Сейчас нужно переждать. Я думаю, что вы, парни, тоже не должны ввязываться, – обращается она к мужчинам, которые только пренебрежительно машут руками. – Из того, что ты за минуту до этого сказал, мой муж, я делаю вывод, что опасность угрожает вам и со стороны враждебной правительственной армии, и со стороны своих, – говорит она очень серьезно. Грусть и слезы видны в ее глазах.

– Женщина не понимает патриотизма. Для нее самое главное – это дом, дети и любовь, но, чтобы это иметь и не бояться, что через минуту все утратишь, должен царить мир, за который борются парни. Такое разделение ролей.

Рахман встает, обнимает свою женушку и нежно целует ее в лоб.

Воцаряется тяжелая мучительная тишина. Марыся окидывает взглядом ферму Рахмана и Лейлы. Маленький садик на заднем дворе дома, окруженный классической для Ливии живой изгородью из опунций, очень уютный. По стенам дома и небольшого сарая для скота, из которого поминутно доносится блеяние и специфический запашок, плетутся разноцветные бугенвиллеи. Марысе нравится предложение Лейлы. Она думает, что смогла бы остаться здесь на какое-то время, чтобы отдохнуть, обдумать прежнюю жизнь и сделать какие-нибудь разумные шаги в будущее. Ведь ее мать провела на ферме в Сахаре целых два года, и не как гость или друг, а практически как рабыня.

Девушка вздыхает с облегчением. Она наконец нашла спокойное место на ливийской земле.

– Если бы я могла и не помешала…

Звук машины, подъезжающей к дому, прерывает ее ответ.

– На всякий случай спрячьтесь в сарае. У нас никто не любит чужих и сразу начнет вас подозревать. Сами уже в этом убедились, – шепчет Рахман, идя на цыпочках к выходу. Осторожно выглядывает из-за ограждения, чтобы узнать, кто к ним приехал. Лейла тем временем тихо открывает каморку и буквально впихивает в нее молодых людей. Две маленькие доченьки прячут лишние тарелки и столовые приборы.

– А, рад, что вы прибыли на мой скромный порог, – радостно говорит хозяин, явно расслабившись. – Входите, может, чего-то выпьете, чего-то съедите? – приглашает он гостей, а спрятавшиеся среди баранов Марыся и Рашид облегченно вздыхают и уже собираются выйти.

– Есть не будем, потому что мы по другому делу.

Высокий ливиец входит на маленький дворик, оглядывая все оценивающим взглядом.

– Нас атаковали, и это дело твоих родственников, – говорит он гневно. – Убиты мои люди! – выкрикивает он, а его товарищи, двое рослых мужчин, снимают с предохранителей оружие.

– Как это возможно? – Рахман отступает назад, разводя руками. – Сколько их было? Они в вас стреляли?

– Заметили наше убежище и показали правительственным свиньям!

– К вам должен был приехать мой братишка с женой. Но они, во-первых, мои ближайшие родственники, и я могу за них ручаться. Во-вторых, они безоружны. Женщина в вас стреляла?

– Не строй из себя наивного! – Главарь хватает хозяина за горло, а Лейла бросается на защиту любимого. – Может, это ты их прислал?

Как бы нехотя повстанец замахивается и бьет женщину в лицо.

– В конце концов, ты многие годы был псом, прислуживающим правительству Каддафи. Наверняка это ты наслал на нас несчастье!

Он наклоняется к испуганному Рахману и, почти вплотную прижав свой лоб к его, испытующе смотрит ему в глаза.

– Мохамед, что ты выдумываешь?! – Лейла, видимо, знает агрессивного парня и, забыв об ударе, старается оттянуть мужчину от мужа, которому угрожает опасность.

– Лейла, я не закончил! Не вмешивайся в мужские дела! Иди в дом и забери отсюда детей!

– Братья!

Женщина получает еще один удар, на этот раз сильнее, и с окровавленным лицом падает на утрамбованную землю двора.

– Мама! – Девочки бросаются к ней и прижимаются в ужасе.

– Мы не желаем иметь в своих рядах изменников. – Прибывший вытягивает из-за пояса нож. – Мы с такими расправляемся быстро.

– Но…

Рахман не успевает закончить фразу: живодер острым кинжалом наносит ему удар в горло. Потом, уже хрипящего, отбрасывает от себя. Тело безвольно падает между скамейкой и столиком, разбивая тарелки и стаканы, которые на нем стояли. Маленькие доченьки убитого подхватываются и безмолвно смотрят на отца. Они не могут сделать и шага и изо всех сил прижимаются своими худенькими спинами к теплой деревянной стене дома. От ужаса девчушки замерли и, кажется, даже перестали дышать. Глаза бывшего полицейского меркнут. Кровь тонкой струей стекает у него из уголка искривленного от удивления рта.

– Ты, женщина, тоже как можно быстрее отсюда убирайся. Ты уже не принадлежишь к нашему племени, – обращается живодер к своей родственнице, которая без страха, а только с ненавистью смотрит на убийцу.

– Аллах отплатит тебе! – шипит она сквозь стиснутые зубы. – Он еще с тобой сведет счеты! Невинного и порядочного убить легко! Ты пес, пес бродячий и Каин! – кричит она в истерике.

Главарь со всей силы бьет женщину ногой в живот и, усмехаясь и не обращая внимания на ее гневные слова, поворачивается и идет к выходу. Проходя мимо гриля, берет кусок жареного цыпленка и с аппетитом вонзает в него зубы.

Вскоре сбылись проклятия Лейлы. В эту минуту на подворье въезжает правительственный патруль и, видя припаркованный у дороги пикап, хочет проверить, кто прибыл в деревню.

Слишком много всего творится в округе. Подразделение получило приказ внимательнее проверять местность и каждый дом. Повстанцы слишком активизировались, и местные племена остаются безнаказанными. Армия Каддафи утрачивает в этом районе влияние, поэтому приказано прислать подкрепление – новых горячих наемников из Судана и Чада. Молодые мужчины просто рвутся безнаказанно убивать, насиловать и грабить. Их этим привлекали при вербовке. Они жаждут крови. Они заглядывают под брезент полугрузового автомобиля и не могут поверить своим глазам. Там горой сложены автоматы Калашникова, связки с амуницией, гранаты и медикаменты. Они подкрадываются к ближайшему дому, тихо вбегают во двор и тут же за углом нарываются на вооруженных партизан. Не успел родственник Лейлы проглотить кусок цыпленка, как уже лежит в смертельных судорогах, прошитый очередью из автомата. Его товарищи присоединились к нему в следующую минуту. Сейчас в живых остались только Лейла с доченьками и спрятавшиеся в сарае Рашид с Марысей. В деревне раздаются одиночные выстрелы.

– Не двигайся, я еще к тебе вернусь. – Большой чернокожий мужчина с носом на пол-лица показывает пальцем на испуганную женщину, по-прежнему сидящую на земле. – Мы неплохо с тобой позабавимся, птичка, – обещает он, а бедуинка даже перестала дышать от мысли, что ожидает ее саму и ее девочек. В Ливии все знают, что творят наемники с женщинами оппозиционеров, даже такими маленькими, как ее дочери. Мать дрожит от ужаса и лихорадочно думает о том, как бы защитить не столько себя, сколько, по крайней мере, своих крошек от позора и неминуемой смерти.

Парализованная страхом Марыся быстро моргает глазами и прикусывает губы, чтобы не закричать. Охваченная паникой, она старается побыстрее отодвинуться от временного, сделанного из отдельных досок входа в сарай. Она на цыпочках отходит на шаг назад, вглубь, и случайно наступает на лежащего барана. Животное подхватывается, блеет, а девушка падает как подкошенная на спину и ударяется головой о железную миску, а та – о корыто. Этот громкий звук привлекает наемника, уже собравшегося покинуть подворье. Он задерживается, прислушивается и возвращается к сараю.

– Господин, мы там только животных держим, – говорит Лейла, стараясь защитить гостей собственной грудью.

– Они и нам пригодятся. – Мужчина грубо отпихивает ее, и бедуинка снова падает на землю. – Мы ведь тоже должны что-то есть.

С этими словами наемник распахивает дверь и останавливается как вкопанный. Не знает, должен ли он сразу начать стрелять или нет, но понимает, что за вранье и укрывание беглецов хозяйка должна быть наказана.

– Это овцы? – спрашивает он иронично. – Может, она и похожа, потому что у нее такой же светлый мех, – говоря это, он хватает Марысю всей пятерней за волосы и вытягивает наружу, – но этого уж точно нужно считать черным бараном-производителем.

Он отпускает первую жертву, которая подскакивает к хозяйке, а потом дергает Рашида за рубашку и тащит парня к выходу.

– Идем! – Он направляет на группку испуганных людей блестящий автомат и, толкая их в спины, гонит на другую сторону улицы.

Там, перед одним из самых больших зданий в деревне, в котором находятся магазины и механическая мастерская, собралась уже большая толпа жителей. Наемников немного, может, пять или шесть, но они рослые, сильные и вооруженные. Их преимущество – агрессия, которой они переполнены. Двое из них возвращаются к телу Рахмана с перерезанным горлом и трем застреленным партизанам.

– Вы прятали бунтовщиков! – говорит испуганным селянам на ломаном арабском главный среди солдат. – Такое поведение должно быть наказано! – Он подзывает пальцем механика, который подходит к нему неуверенно, слушает какой-то приказ, отданный шепотом, а через минуту согласно кивает и бежит к мастерской. Когда он возвращается, все видят в его руке толстую холщовую веревку.

– Бабам стать под теми кактусами! – командует военный.

Марыся, Лейла с дочерьми, пять стройных молодых девушек, пара кругленьких хозяек постарше и две традиционно одетые бабки как можно быстрее перемещаются в заданном направлении.

Они стоят у самой дороги, послушно сбившись в кучку и потупив взгляды в асфальт. Только Марыся украдкой осматривается по сторонам, чтобы понять, есть ли у нее шанс убежать. Краем глаза она видит приближающийся белый автобус, который внезапно тормозит и въезжает на деревенскую дорожку между домами. Наемники ничего не замечают, потому что очень заняты. Они ходят по кругу и связывают руки согнанным мужчинам, которые уже прекрасно знают, что их ждет смертельный приговор.

Фермеры смирились со своей участью и поддаются, как овцы, идущие на убой. Только Рашид сопротивляется, падает на землю, брыкается и не дает себя связать. Солдаты теряют терпение, и один из них стреляет прямо в лицо молодому красивому мужчине. Единственная пуля из пистолета, выпущенная с расстояния десяти сантиметров, превращает это красивое лицо в кровавое месиво.

Марыся и Лейла замирают, прижимая руки ко рту, и не издают ни малейшего звука. Испуганные селянки визжат и в панике разбегаются во все стороны. Две короткие очереди из автомата останавливают их. Одни падают на серую асфальтированную дорогу, другие – на оранжевую землю обочины, извиваясь в последних смертельных судорогах. В живых остаются только две женщины с двумя маленькими девочками. Они стоят как вкопанные у живой изгороди из опунций. Через минуту ливийки приседают на корточки, пряча в объятиях тихо плачущих девочек с косичками, перевязанными разноцветными ленточками, и опускают взгляд, не желая больше смотреть на разыгравшуюся борьбу. Наемники приказывают мужчинам повернуться к себе спинами и встать на колени.

Хамид въезжает в описанное Рахманом селение, думая обо всем, только не об опасностях войны. Как-то не очень тронула его потеря груза в несколько тонн. Его больше интересует личная жизнь и поиски жены.

Когда его глазам неожиданно предстает ужасное зрелище, мужчина машинально поворачивает на утрамбованную деревенскую дорожку между домами. «Значит, то, что пишут в прессе и сообщают по телевидению правозащитники, правда! В Ливии расстреливают гражданских людей, ни в чем не повинных и безоружных! Боже мой!» Не отпуская педаль газа, он мчит между многочисленными оливковыми деревьями. Вдруг в отдалении показалось белое строение небольшой мечети. Стоящий возле нее минарет достаточно высок. Под полумесяцем купола – красивый порожек, с которого муэдзин оглашает, что настало время молитвы.

В голове Хамида родился план. То, что он увидел, испугало молодого человека, но вместе с тем порадовало его сердце. У деревенской дороги стояла та самая женщина, которую он вчера видел в порту. На ней все та же цветная блузка. Сейчас уже нет сомнения, что это его Марыся. Ее распущенные светлые кудри развеваются на ветру, контрастируя с волосами всех жителей деревни.

Он останавливает машину и открывает тайник, устроенный в днище, под обивкой. А затем быстро вытягивает из него разборную снайперскую винтовку, за минуту собирает ее и бежит сломя голову по витой лесенке на башню. Оказавшись на балконе, Хамид удовлетворенно кивает: все как на ладони. Для такого хорошего оружия расстояние небольшое. Только нужно поспешить, а то наемники закончат с мужчинами и наверняка примутся за женщин, за его красивую жену. Он приставляет прицел к глазу и целится в первого живодера, который через секунду падает. Потом другой, третий.

Селяне оглядываются вокруг, не понимая, что происходит, и не видя своего спасителя. Наверняка объясняют себе, что это Аллах убирает преступников, и поочередно поднимают лица в сторону неба, бормоча слова молитвы. Одна Марыся видела автобус и знает, что у водителя или пассажира неплохое оружие. Он тоже должен быть партизаном, если занялся отстрелом солдат Каддафи.

Молодая женщина, воспользовавшись моментом, решает попрощаться с Рашидом, который сегодня стал очередной жертвой режима. Она садится на грязную утоптанную землю двора рядом с мертвым парнем и, находясь так близко, боится смотреть на то место, где раньше было его красивое улыбающееся лицо. Она осторожно берет его за холодную уже руку и невольно отмечает, что в голове у нее пустота. «Боже мой, еще не так давно этот человек был страстным любовником, веселым и беззаботным шутником, у него были планы на будущее и пылкие чувства, а сейчас что от него осталось? Ничего, бренное тело, безжизненная оболочка». Марыся переводит взгляд и смотрит на изувеченное лицо, и слезы сами льются у нее из глаз. Всхлипывая, она сгибается пополам и притрагивается лбом к плечу бывшего друга. «Хорошо, что он, по крайней мере, знал, что я ношу его ребенка и после него что-то останется, – думает она, но ее это не утешает. – Что я теперь буду делать? Как я из этого выберусь? Что будет с маленьким существом, которое я ношу под сердцем? Сколько людей еще обижу моим необдуманным и позорным поступком? Какая же я незрелая, непорядочная, сопливая, распущенная дамочка…»

– Ты жива?

Мужчина, одетый в грязно-белую короткую галабию и панталоны, в тюрбане, обвитом вокруг головы, осторожно дотрагивается до спины расстроенной девушки.

– Хамид?! – Марыся поднимает заплаканные глаза. – Ты здесь?

Женщина вскакивает на ноги и стоит, застигнутая врасплох, напротив мужа, не зная, как вести себя после всего, что она сделала.

– Иди ко мне, любимая, – зовет мужчина, распахивая объятия, и Марыся падает в них, не переводя дыхания и прижимаясь, как бедная испуганная козочка.

* * *

Они едут уже некоторое время и постоянно молчат. Оба погружены в собственные размышления и задают в душе тысячи вопросов, которые боятся произнести вслух.

– Кто был тот убитый мужчина? – не выдерживает Хамид.

– Мой двоюродный брат, сын умершей тетки Хадиджи, – сообщает Марыся бесстрастным голосом.

Снова воцаряется тишина. Саудовец напряженно думает, решая, что сейчас делать. Или ехать в Триполи, где как можно быстрее закончить взятую на себя миссию и вернуться домой, или все же ехать в Налут и передать боевикам хоть немного привезенных денег и оружие, которое находится у него в тайнике? Одно и другое рискованно, потому что во время войны, охватившей всю страну, нет в Ливии спокойных и надежных дорог. Ситуация меняется, как в калейдоскопе. Там, где сегодня играют дети и смеется молодежь, завтра может пролегать линия фронта.

Сейчас, когда рядом с ним любимая женщина, Хамид не хочет подвергать ее опасности, а наиболее опасна была бы сейчас езда ночью. Сумерки приближаются большими шагами, покрывая красивую безлюдную территорию розовой дымкой. Где они могут остановиться, кто подаст им руку помощи? Должен ли он звонить Хасану или лучше воздержаться от неприятного разговора? Хамид знает одно: они должны как можно быстрее скрыться. Попасться как к одной, так и к другой стороне конфликта нельзя: это могло бы закончиться для них трагически. Он сворачивает с асфальтированной дороги и по утрамбованной грунтовке медленно направляется через свободную территорию к еще более обширному безлюдью. Когда на горизонте замаячили большие военные ангары, Марыся начинает паниковать.

– Что ты делаешь? Куда едешь? – спрашивает она озабоченно. – Ты на чьей стороне?

– На этой, разумеется, – успокаивает ее муж, останавливает автобус, становится на ступеньку и прикладывает к глазам профессиональный бинокль. Он не видит никакого движения. – Именно тут я провел первую ночь, когда приплыл в Ливию, – поясняет он и показывает пальцем на отдаленную постройку. – В реалии этой страны меня посвящал твой очень милый родственник Рахман.

– Он тоже мертв.

– Видел. Что за бандиты эти наемники!

– Его убили свои, – сообщает Марыся с горечью. – Соплеменники.

– Почему? Ведь я видел собственными глазами, что он пользовался среди них огромным авторитетом.

– Так уж складывается здесь. По крайней мере так стало во время этой паршивой братоубийственной войны. Достаточно какого-то разговора, незначительного недоразумения, неверного толкования – и ты в мгновение ока из друга или брата становишься врагом, которого нужно убить. Ни в чем и ни в ком нельзя быть уверенным.

– Мне кажется, что тут достаточно спокойно, значит, проведем здесь ночь, – принимает решение мужчина. – Ничего лучшего мне не приходит в голову. Во всяком случае, в эту минуту.

Хамид медленно движется, и вскоре они подъезжают к известному домику. Паркуются за ним, со стороны просторной пустоши. Белая машина сливается с цветом барака и светло-бежевым песком, который окружает безлюдные склады.

– У нас будут очень неплохие условия, есть даже ванная с душем, но спать я предложил бы тебе в автобусе. Я видел в доме множество пауков, больших тараканов, а под полом – крыс.

– Ну, так это прекрасные условия!

Впервые с момента встречи Марыся улыбается. Она берет маленький рюкзачок и направляется к умывальнику. Она чувствует, как одежда прилипает к телу и от нее исходит отвратительный запах. В конце концов, все последние сутки она, словно мышь, страшно потела от страха. Из душа льется по-летнему приятная вода, и женщина стоит под струями, стараясь смыть с себя грязь и ужасы войны. Она намыливает тело и неохотно проводит рукой по чуть заметно округлившемуся животику.

«Хамида не удастся обмануть, он чересчур хорошо знает мое тело, – приходит она к выводу. – Да и, в конце концов, разве можно лгать ему, когда дело касается такой важной, ключевой проблемы, последствия которой будут с нами до конца жизни? – размышляет Марыся. – Но, с другой стороны, как я расскажу ему правду? – Она иронично улыбается самой себе. «Любимый муж, я сорвалась с супружеской цепи и пустилась с первым встречным парнем во все тяжкие». Ну конечно! «И что ты скажешь на это, любимый? – ведет она внутренний циничный диалог. – Посочувствуй мне, я потеряла любовника, такой хороший треугольник могли бы создать…» Слезы отчаяния появляются в ее янтарных глазах. «Будешь ли ты добрым папочкой моему ублюдку?» – продолжает она мысленный разговор с мужем. Она приникает грудью к стене, и струи воды стекают по ее худой спине. Молодая женщина плачет уже не по поводу страшной смерти Рашида и своей проклятой судьбы, а потому, что позорно изменила такому доброму и порядочному человеку, как ее супруг. Именно сейчас она особенно сильно ощущает бремя своей вины. У нее постоянно перед глазами его лицо, излучающее грусть, неуверенность и горечь.

Она смотрит на большого, цвета зрелого финика таракана длиной в четыре сантиметра и с торчащими вверх усами. Он взбирается на большой палец ее стопы, и Марыся замирает с мыслью, что она меньше испытывает отвращения к тараканам, чем к себе. Снаружи наступают сумерки. Внутрь ванной комнаты через маленькое оконце под потолком попадает очень мало света. С перекрытия грустно свисает изолированный провод с разбитой лампочкой на конце.

– Ничего не случилось? – Хамид осторожно стучит в незакрытую дверь, а задумавшаяся Марыся испуганно подскакивает от звука его голоса. Большой тараканище тут же смывается в канализационную трубу. – Ты жива?

Мужчина входит внутрь. Он уже без своей вонючей, давно не стиранной галабии и панталон. На нем короткие шорты «Найк» и эластичная майка. «Где были мои глаза? – задает себе Марыся риторический вопрос. Ее муж убийственно красив даже в спортивной одежде. – Что меня привлекло в этом Рашиде?!» Она поворачивается к супругу, скромно кладет одну руку поперек груди, другую вдоль живота, желая закрыть хотя бы часть своего нагого тела.

Хамид, не обращая внимания на льющуюся воду, подходит к любимой, осторожно обнимает ее и прижимает к себе. Марыся касается лбом его груди и обвивает худенькими руками талию. Хамид поднимает ее заплаканное лицо и нежно целует чувственно приоткрытые губы. Потом его пальцы ныряют в ее мокрые вьющиеся волосы и он наслаждается их гладкостью и густотой. Хамид внимательно смотрит в ее глаза, опушенные завесой длинных черных ресниц, но кроме бездонной грусти и отчаяния ничего в них не видит. «Не буду задавать ей никаких вопросов, – решает он. – Не хочу ничего знать и ничего ждать. Хочу только быть с ней и никогда уже не расставаться». Он страстно притягивает женщину к себе и убирает поцелуями всю горечь расставания и тоску с ее щек, глаз, шеи и груди. Марыся в экстазе стягивает с него мокрую одежду и гладит тело мужчины. «Мы сейчас так близко друг к другу, оба нагие и укрытые темнотой, которую рассеивает только свет месяца, падающий через окно». Женщина закрывает глаза и отдается любовному ритму, желая, чтобы эта минута упоения страстью никогда не заканчивалась. Она хочет спрятаться в тело партнера, как в безопасную скорлупу, и уже ничего не бояться и перестать убегать, перестать скрываться от правды и ответственности, от его любви, которая в этот момент проявляется во всей своей красоте и силе. Хамид в упоении кричит, обнимает ее еще крепче. Душ заливает их тела. Вода дает успокоение и смывает с них зло этого мира.

– Поедем в Триполи к Муаиду или в Налут к твоей матери? – едва открыв глаза, спрашивает Хамид на рассвете следующего дня лежащую рядом жену, которая вперила в него ожидающий и нетерпеливый взгляд.

– Хочу к маме, – не колеблясь ни секунды, отвечает Марыся. Женщина не спрашивает, откуда муж знает, где находится ее семья, и знает ли он все подробности ее пребывания в Ливии. Она оставила выяснения на потом или, скорее, навсегда.

Больница в Налуте

– Мама? – Марыся вцепилась в трубку спутникового телефона и кричит в нее во все горло.

День уже в полном разгаре, и пара проезжает дорогой, которую вчера одолел Хамид. Мужчина знает тут каждый камень и каждый поворот. О чудо, они не натыкаются ни на один пост полиции, ни на один правительственный конвой. Им повезло не встретить и повстанцев. Сейчас они вообще не уверены, что были бы встречены по-дружески.

– Марыся? – До нее, будто сквозь вату, доносится голос любимой и соскучившейся по ней матери. – Столько времени мы не слышали друг друга!

– У нас не было связи!

– У нас тоже! И электричества, и воды, и еды. Свозим сейчас остатки запасов из окрестных селений, но даже горцам уже нечем поделиться.

– Тогда почему, черт возьми, ты не сбежала через границу в Тунис? – спрашивает Марыся, разозленная ситуацией матери и пришедшая в ужас.

– Все время идут бои, и неизвестно, попаду ли я под град ракет или нарвусь на мину. Можно также попасть в лапы наемников, а они не играются с такими беглецами. Пуля в лоб – и все дела, – объясняет она спокойно, как если бы это было вполне нормальным и понятным явлением. – Хорошо, что ты наконец-то вырвалась и плывешь в Катар. А может, ты уже в безопасности? – Марыся улавливает странные нотки в ее голосе.

– Откуда ты знаешь?

– Муаид звонил.

– Я не села на судно, – сообщает Марыся и ожидает лавины обвинений и упреков, но слышит только тишину. – Не хотела выезжать без тебя, извини. Повстанцы должны были подвезти меня до Налута, – врет она и не краснеет, хотя чувствует, что муж весь превратился в слух, стараясь выловить какое-нибудь слово или фразу, которые помогли бы понять бурную польскую речь. – Планы немного изменились, но я уже в безопасности и еду.

– Надеешься преодолеть половину охваченной войной Ливии?! – шепчет мать, но в ее голосе слышится напряжение и неодобрение. – Ты что, с ума сошла, моя неисправимая, придурковатая дочь?! – взрывается Дорота.

– Мы уже оставили за собой большую часть пути и теперь ближе, а не дальше от тебя, – спокойно объясняет Марыся, не обращая внимания на обидные слова матери.

– Добираешься автостопом или подговорила этого глупого Рашида, чтобы он что-нибудь организовал? Подобралась пара идиотов!

Дорота не выдерживает и решает основательно отчитать свою безрассудную дочь.

– Мне Муаид рассказал, как ты там хорошо проводила время! – добавляет она осуждающе. – Бедолага пытался объяснить, что, увы, не уследил!

– Родная моя, я еду с Хамидом! – Марыся повышает голос в надежде прервать свою расходившуюся не на шутку мать. От ужаса, что ее измена уже известна стольким людям, молодую женщину трясет. Хорошо, что она говорила по-польски и только что отыскавшийся муж не понимает ни одного слова обвинений в ее сторону. Марыся вздыхает с облегчением.

– Привет, Дорота. – Саудовец, слыша свое имя, берет трубку у расстроенной жены. – Надеюсь безопасно довезти твою дочь до Налута. – Он доброжелательно смеется. – Она упряма, как ослица, и ничего с этим не поделаешь. Если хочет к маме, то нужно добраться к маме, хоть вокруг все гремит и горит, – поясняет он. – Тебе же остается или любить, или относиться к этому как к должному. И только.

– Хамид, как приятно тебя слышать! – Дорота мгновенно успокаивается. – Позаботься об этой маленькой сумасшедшей. Я вас жду, но скажи мне, откуда вы едете, со стороны Зувары, Сурмана или с востока? Над Джефреном развевается уже новый флаг, и он свободен. Но не суйтесь на Зинтан. Оттуда регулярно поступает больше всего раненых. Буквально раз в неделю они делают из этого города военный полигон. Пожалуй, не успокоятся, пока полностью не сровняют его с землей.

– Мы забрались в отдаленный район Джаду, так что здесь относительно спокойно, – говорит довольный собой мужчина.

– Но не съезжайте с главной дороги! Не суйтесь ни на какие короткие дороги! Все тропки и высохшие русла рек заминированы. Вчера привезли к нам остатки транспорта с гуманитарной помощью, который въехал на один такой путь. Немного от него осталось. А от водителей только ошметки. Скорее всего, под медикаментами было снаряжение. Страшно! Сколько времени продлится разминирование этой большой страны? Сколько лет после войны дети будут гибнуть или терять руки и ноги на скрытых минах и невзорвавшихся снарядах?! – возмущается женщина. – У нас столько маленьких пациентов! Потому я и не могу спокойно говорить на эту тему, – поясняет она свое волнение.

– Я соскучилась, мама. – Марыся снова берет трубку. – Даже несмотря на то, что ты все время меня сволочишь.

Польское произношение Марыси по-прежнему немного неправильное, но ей удается выгрести из памяти противное словечко Дарьи.

– Ты маленькая скандалистка! – Дорота на этот раз не реагирует на грубое слово, хотя ей очень не нравится, когда ее дети используют в речи ругательства. – Ты так счастлива в жизни, просто в рубашке родилась! Я люблю тебя, доченька моя! – признается она дрожащим голосом. – Приезжай как можно быстрее, и мы уже никогда не расстанемся. Никогда-никогда…

– Обещай, – просит Марыся, но не дожидается ответа. Слышит только помехи на линии, а через минуту телефон уже не работает.

* * *

Дорота уже привыкла и к ежедневному труду, и к недостаткам горной местности, и к тяжелой работе в больнице. Женщину окружают любовь и уважение, чего в ее жизни до сих пор никогда не было. Для местных жителей и пациентов она европейская госпожа доктор и та, которая их не бросила. Ее украинская подруга Зина тут же по приезде поселила ее в брошенном польским доктором домике на территории больничного городка. Это, пожалуй, самое лучшее жилье. Но для избалованной судьбой Дороты это обычная консервная банка с высверленными отверстиями для вентиляции – окнами и дверью. И все же в ее распоряжении две уютные комнатки за высокой больничной стеной. Женщину охраняют иммунитет службы здравоохранения и Женевская конвенция.

Дорота чувствует себя здесь в безопасности, она удовлетворена и почти счастлива. Сама не понимает, как это возможно, ведь ее семья, любимый Лукаш, Дарья и Адаш, так далеко. Она беспокоится о них день и ночь. Редкие телефонные разговоры не приносят никому радости, подтверждают только, что она по-прежнему жива. К тому же Марыся в двух сотнях километров от матери, тоже в неоднозначной ситуации.

Больше всего Дорота волнуется именно за нее. Какая она еще инфантильная! Какая безответственная! И к тому же упрямая! Последнее нервирует Дороту больше всего. Уже давно могла бы покинуть Ливию или через границу с Тунисом, или пароходом. Если бы тогда села с ней в машину Ахмеда. Будь они вдвоем, ничего бы не случилось. И не пришлось бы участвовать в гражданской войне чужой им страны. Не смотрели бы на ужасы, которые тут творятся.

У женщины после происшествия с бывшим мужем и наемником, который хотел застрелить ее, фобия. Дорота старается вообще не покидать стен больницы. Она боится всего и всех. Если бы она захотела, то давно уже могла бы бежать через Вазин – ближайший переход границы, который от Налута всего в сорока километрах.

Когда была большая перевозка раненых, под белыми флагами с красным крестом и полумесяцем в сопровождении союзных воздушных сил, Зина, видя состояние подруги, попыталась уговорить ее. Но Дорота боялась переступить порог больницы. Женщина убедила себя в том, что она хорошо тут устроилась и выйдет из этого безопасного убежища только после того, когда смолкнут все выстрелы. Она уже достаточно подвергала свою жизнь опасности, часто рисковала и принимала глупые решения. Сейчас время думать. Ей не раз приходилось видеть горцев-связистов, которые доставляли им продовольствие с безопасных ферм. Они смеялись и шутили, полные сил и здоровья, а через минуту их привозили искалеченными, без рук или ног. Как она может решиться ехать по стране, территории которой переходят из рук в руки? Люди настолько обезумели, что готовы перегрызть горло, чтобы свести счеты. И этому не видно конца. Какая-то нездоровая ситуация! Паранойя! Что касается налетов НАТО, то, возможно, в Триполи или Бенгази это помогает, но только не здесь!

Женщина неоднократно приходила к выводу, что в горах Нафуса, как в Афганистане, слишком много тайных, мало известных тропок, пещер и тоннелей, в которых можно незаметно укрыться и поджидать врага. «Эта война будет тянуться бесконечно, – думает она, ежедневно сталкиваясь с реалиями противостояния. – Хорошо, что Марыся нашлась и находится под опекой рассудительного Хамида. С ним я поеду хоть на край света. Впрочем, нужно будет все спокойно спланировать и проверить. Мы не бросимся в сторону Туниса или Триполи, когда там будут идти тяжелые бои».

Она даже дрожит от страха. «Только если меня чем-нибудь накачают или наденут смирительную рубашку», – подытоживает Дорота, иронично улыбаясь себе под нос. «Какое же я трусло», – с удовольствием употребляет она выражение своей младшей дочки Дарьи, и ее большие голубые глаза наполняются слезами. «Не из-за чего расстраиваться, – отряхивается она. – Нужно быть сильной. Молодые с минуты на минуту могут быть здесь!»

– Ja sadiki[97], – обращается она к старому беззубому сторожу у ворот, и тот расплывается в улыбке. – Через минуту ко мне приедет дочка с мужем, поэтому без лишних церемоний впустите их внутрь. К доктору Bulandija[98], quejs?

– Ajwa. – Дедок согласно кивает, опираясь подбородком на приклад АК.

«Как они могли дать ему оружие?» Дорота недовольно крутит головой и бежит домой, чтобы немного прибраться. Уборка двух комнат занимает у нее полтора часа. Как только она выходит из душа и набрасывает на себя зеленый докторский комбинезон, раздается стук в дверь. Дорота бросается в прихожую и отворяет дверь настежь. Она видит похудевшую дочку, саудовского зятя, одетого в обноски ливийского феллаха, и торчащего за ними сторожа, который целится автоматом прямо им в спины.

– Опустите оружие, szabani[99]! – выкрикивает она в ужасе, а дедок невинно улыбается, показывая беззубые десны.

Затем он услужливо кланяется и уходит.

– Марыся, мой любимый ребенок! – Мать и дочь обнимаются и заливаются так долго копившимися слезами. Довольный собой, но смущенный ситуацией Хамид неуверенно переступает с ноги на ногу.

– Заходите внутрь, дети мои.

Дорота приходит в себя, берет мужчину за руку и, обняв дочку за талию, тянет их внутрь.

– Садитесь и рассказывайте. – В волнении она даже ломает себе пальцы. – Как хорошо, что вы нашлись! И как хорошо, что мы снова вместе!

Одна соленая слеза стекает по ее все еще мокрой щеке.

Молодые люди молчат. Они то опускают взгляд, то вопросительно смотрят друг на друга, не зная, с чего начать рассказ. Будут ли они вообще когда-нибудь в состоянии рассказать о себе все? Марыся даже не представляет, как это могло бы выглядеть; она истощена, лицо у нее бледное и измученное. От недосыпания у нее появились мешки под глазами. Но от зоркого глаза матери не скроешь тот факт, что, о чудо, она округлилась в бедрах и животе. «Это ливийская еда, – поясняет она себе. – Все время хобза и макароны». Хамид очень скован. Черты его лица заострились, щеки запали, из-за чего его нос выдается еще сильнее. Он худой, как кляча, и вонючая арабская одежда висит на нем, как на пугале.

– Ты изменила цвет волос, – дочь первой подает голос, дотрагиваясь до рыжей шевелюры матери. – И сменила прическу, – удивляется она.

– Не хотела слишком выделяться. Кроме того, нужно было закрасить седину, – поясняет Дорота. – Тут на рынке есть только хна, поэтому следую здешней моде.

Она грустно улыбается, а Марыся впервые в жизни замечает морщины на гладком до сих пор лице матери. На лбу неизвестно откуда появились глубокие вертикальные морщины, а в уголках глаз – «гусиные лапки». «Что это? – беспокоится Марыся. – Не больна ли она? И эта ее беленькая, почти бумажная кожа, – вздыхает дочь. – Неужели она совсем не выходит во двор? Ведь солнце палит в Ливии девяносто процентов в году и трудно, даже не желая этого, не загореть».

– Ты хорошо себя чувствуешь? – спрашивает она несмело.

– Да, несомненно, – отвечает мать, видя обеспокоенное выражение лица Марыси и ее внимательный взгляд. – Война – это время тревог и мучений, которые отражаются на лице, тем более у зрелого человека.

– Я не то имела в виду!

– Успокойся, мы ближайшая родня, а потому можем – и даже должны – говорить друг другу все, что считаем нужным.

– О’кей. Выглядишь плохо и как-то странно. – Марыся, которую попросили быть искренней, все же говорит о том, что ее волнует. – Как только мы отсюда вырвемся и вернемся домой, Лукаш должен будет проплатить тебе ботокс.

Она смеется. А Дорота, шокированная такой правдой, хмурится и делает большие глаза.

– Может, какой-нибудь небольшой лифтинг? – впервые с незапамятных времен шутит дочь.

– Что?! Ты маленькая ведьма! – Счастливая мать треплет волосы дочери. – Совсем не изменилась! Ну и хорошо.

Хамид добродушно улыбается, наблюдая семейную сценку.

– Ой! Какие же мы невоспитанные! – восклицает, опомнившись, Дорота и переходит на английский. – Извини, сынок.

Она хватает довольного мужчину за руку и поясняет:

– Марыся меня донимала, а я защищалась.

– В этом она вся.

Он смотрит на жену с любовью, но не дотрагивается до нее. Несмотря на вчерашний романтический вечер, дистанция между ними по-прежнему сохраняется. Он не говорит, каким чудом и почему оказался в Ливии и что везет в своей таинственной машине. А она не знает, с чего начать и стоит ли вообще, поскольку во всех минувших испытаниях участвовал Рашид.

– Может, вы устали? Хотите искупаться? Полежать? – заботится Дорота. – Вы голодны? Хорошая же из меня хозяйка!

Она встает и бросается в маленькую кухню.

– Я бы немного ополоснулся и, конечно, вздремнул, потому что пару дней не имел возможности спокойно отдохнуть.

Хамид встает и осматривается в поисках ванной.

– А мы, мама, пойдем куда-нибудь вместе и поболтаем, – говорит Марыся и, посерьезнев, спрашивает: – Тут безопасно? Можно выйти в город?

– Мы никуда за территорию больницы не выходим! – резко отвечает Дорота. – Сделаем это только тогда, когда сядем в безопасный транспорт, который нас отсюда вывезет.

– О’кей, о’кей, не нервничай.

– Не стесняйтесь, посплетничайте.

Мужчина входит в ванную, едва держась на ногах.

– Идем на лавочку снаружи, – тянет Марыся мать за собой.

– Там тоже небезопасно. Лучше пойдем со мной в больницу, – решает она.

– У тебя какая-то фобия?

– Да, – коротко отвечает Дорота. – Надеюсь, что, когда все закончится, я забуду о ней.

Женщины входят в здание клиники. Она большая, но выглядит вымершей. Они проходят белые, но запущенные и грязные коридоры, и их шаги отражаются эхом. «Страшное место, – думает девушка. – Как в фильмах ужасов, даже дрожь пробегает по спине». На втором этаже уже лучше, слышны разговоры в палатах, иногда стон или плач ребенка. Они стоят перед дверью палаты с табличкой «Д-р Адам Новак».

– Получила в наследство от него не только домик, но и кабинет, – улыбается мать.

– Почему здесь так пусто? Ведь учреждение это рассчитано на пару сотен людей.

– Больше, дитя мое. Это ведь центральная больница, региональная, что-то вроде того, как у нас в Польше воеводская. Но почти все доктора и медсестры сбежали, поэтому лечить больных некому. Сейчас мы принимаем только раненых, которых тоже множество, и бездомных детей. В этой ситуации местные женщины снова начали рожать дома. У нас только одна женщина-гинеколог, которая сейчас занимается ампутациями. Когда-то хотела быть хирургом, но слабое здоровье и силы не позволили ей этого. Бедняжка едва жива. Я не раз ассистировала ей при операциях, в частности, когда свозили изуродованных солдат и повстанцев с поля боя. Бойня! – Дорота закрывает глаза, словно не желая этого видеть. – Немного морщин и фобия – это побочные следствия страшных событий, – грустно признается она.

– Извини, мама. – Марыся прижимается к ней, как ребенок. – Не хотела тебя ранить, только повеселить. Я сама тоже не помню, когда смеялась.

– Сбрасывай эту гражданскую одежку, – мать меняет тему. – Пойдем делать обход, но уже как два доктора или как госпожа доктор и стажер.

Марыся, раздеваясь, поворачивается к матери спиной, но та подходит спереди и вручает ей зеленую униформу. Она бросает взгляд на слегка округлившийся живот дочери и набухшую грудь. Она уже все знает, но ничего не говорит, только поджимает губы. «Хорошо, что эта гинеколог еще осталась здесь», – думает она в бешенстве, но с облегчением. Едва они вышли, как слышится женский голос:

– Доктор Дора!

– Да? – «временный» доктор поворачивается.

– Мне уже нужно лететь, а я ведь не оставлю этого мальца без присмотра, – поясняет горянка, подбегая и путаясь в своей длинной широкой юбке. Марыся рассматривает ее и видит, что имеет дело с типичной представительницей берберов. Лицо у молодой женщины продолговатое, с оспинами, выдающимся узким носом, острым подбородком, тонкими губами и широким лбом. Но приятная искренняя улыбка смягчает резкие черты и вызывает симпатию.

– Могу я сегодня забрать этого бедного Мохамеда? – спрашивает она, вопросительно глядя на Дороту. – Он и так сирота, значит, будет лучше, если кто-нибудь сразу приютит его, чтобы он не попал в общественный приют. Он так хорошо играет с моим сыном.

– Как ты справишься с еще одним ребенком? У вас столько народу в одной хижине живет и бедность вопиющая. – Дорота остужает ее пыл.

– Госпожа, если у меня столько детей, то кому еще один помешает? Всегда лучше в семье.

– Завтра придешь?

Полька меняет тему, давая этим молчаливое согласие.

– Вижу, что у вас сейчас новая помощница. – Молодая женщина показывает пальцем на Марысю и касается ее длинных светлых волос. – Тоже bulandija?

– Моя дочь, – с гордостью сообщает Дорота.

– Что, такая старая? Когда ты успела ее родить? В детстве?

– Хорошо, хорошо, – смеется Дорота, довольная комплиментом. – Сматывайся уже, а то у тебя дорога длинная.

Не привыкшая к нежности ливийка быстро целует красивую женщину в щеку и подбирает юбку, выставляя на обозрение общественности длинные мускулистые ноги в черных леггинсах. Потом берет ждущего за дверью малыша под мышки и бежит к выходу. По дороге она ловко помещает на спину маленького карапуза, а другого, постарше, берет за руку.

– Отдохнем, посидим немного с нашими сиротками.

Мать приводит дочку в большую переполненную палату, где около тридцати ливийских детей, девочек и мальчиков в возрасте от двух до пяти лет, тихо лежат на матрасах на полу. «Как это возможно, чтобы дети не кричали и не баловались?» – размышляет Марыся, но, глядя в их грустные, иногда все еще испуганные глаза, все понимает. Они тоже слишком много видели на своем таком коротком веку и невинной жизни. Что за трагедия! Марысе хочется плакать. Она садится среди малышей и прижимает к себе ближайших из них. Через минуту к ней несмело подходят и другие. Марыся прислоняется к шкафчику и выжидательно смотрит на мать. Она знает, о чем та будет спрашивать, и для нее очень важно, что в этой деликатной ситуации посоветует Дорота. При виде этих сирот мать, пожалуй, не сможет назвать окончательный способ решения проблемы, над которой сама Марыся размышляет уже достаточно много времени. «Я давно не ребенок, – думает она. – Время взрослеть и брать ответственность за кого-то. И нужно платить за грехи молодости, которые я так бездумно множила».

– Когда ты встретила Хамида? – Дорота больше не выдерживает и решает узнать все напрямик.

– Ты имеешь в виду, когда была девушкой? – Марыся пытается шутить, но, видя суровый взгляд, меняет тон: – Вчера.

– А раньше так приятно проводила время в чьем обществе? – Дорота иронизирует, и уже понятно, что милой беседы матери с дочкой не получится.

– Знаешь ведь, мама. Зачем спрашиваешь?

– А как себя чувствует твой любимый Рашид? Как только до него дошло, что он слишком много натворил, парень решил бросить тебя? – вбивает она очередную шпильку.

– Он совсем меня оставил. – Марыся хочет наказать мать за ее черствость, пустить в малину, а затем вылить на нее кувшин холодной воды. «Какая же она прямолинейная! – думает она. – Ведь сама залетела, когда забеременела мной, а сейчас корчит из себя добропорядочную».

– Ну конечно! Такого рода типы во всем мире ведут себя одинаково. – Кажется, Дорота довольна, что и в этом случае ее теория подтвердилась.

– Снова обобщаешь. Не всегда такие ситуации экстремальны, как во время войны.

– Таких противных самцов это не оправдывает!

– Я тоже так считаю, – говорит Марыся, решая нанести удар. – Особенно тех, кто убивает невинных людей.

– Так он еще и убил?! От него всего можно было ожидать!

– Его убили, – глухо произносит Марыся, больше не желая играть горькими словами. – Вчера во второй половине дня. Была прекрасная погода.

– Что? – до Дороты не доходят произносимые без эмоций слова.

– То, что слышишь.

Они умолкают. После такой перебранки не хватает смелости смотреть друг на друга. Женщина упрекает себя в том, что напала на дочь, не зная, сколько той довелось пережить. Марыся не рассказала ей всего, и теперь Дорота чувствует жалость и боль в сердце. После долгой минуты мать протягивает руки, обнимает обиженную дочь и нежно прижимает к себе, гладя, как в детстве, по волосам. У Марыси нет слез, чтобы плакать. Она словно в тумане. Тем не менее мысль о том, что ее импульсивная и резкая мама займется ею, несмотря на критику, поддержит и наверняка поможет найти выход из патовой ситуации, действует на нее успокаивающе. «Уж она-то обязательно что-нибудь придумает», – повторяет Марыся мысленно, как мантру.

– У нас здесь очень неплохой гинеколог-болгарка, – говорит Дорота через пару минут.

– И что?

– Могла бы воспользоваться ее услугами.

– В каком смысле? – Марыся предпочитает сразу и немедленно услышать ужасную правду, а не завуалированные и недоговоренные слова. Однако она не надеялась на такое предложение, а потому разозлилась и расстроилась.

– Ты же такая сильная! – Дорота снова нервничает, потому что дочь прижала ее к стенке, требуя искренности, на которую в этот момент она явно не способна. – Если смогла забеременеть…

– То должна суметь эту беременность выскрести? – Марыся отодвигается и смотрит на мать испепеляющим взглядом. – Или ты можешь мне что-то возразить? Почему ты такая чертовски неискренняя, мама?!

– Ты думаешь, что мне это решение легко дается?

– Я, пожалуй, в немного худшей ситуации, разве не так?

– Ты не хочешь прерывать беременность? – спрашивает Дорота, сжимая губы, потому что ей страшно досадно, что разговор протекает в таком тоне. «Так же, как все мои разговоры с матерью… – Дорота судит объективно. – Она ведь тоже, когда я забеременела Марысей, в первую очередь предложила мне этот метод. Я такая же злобная, как она, и моя дочь имеет полное право ненавидеть меня».

Она опускает голову, ей хочется не столько плакать, сколько кричать. «Как я могла уподобиться моей матери, которую всю жизнь критиковала? – задает она себе горький вопрос. – Вся натура человека проявляется именно в таких трудных ситуациях. Я постоянно снимаю с себя ответственность», – со всей суровостью к себе констатирует она.

– Что говорила моя польская бабка, когда узнала о твоем залете более двадцати лет тому назад? – спрашивает Марыся, как будто прочитав ее мысли.

– Предложила мне то же самое, что я тебе сейчас.

Дорота сжимает зубы и сквозь них набирает воздуха, издавая шипение. Сидящий рядом малыш взрывается серебристым смехом.

– О’кей, скажи мне сейчас искренне, ты думаешь, что лучше было бы это сделать? Ты совершила возмутительную ошибку? Я отняла у тебя несколько прекрасных лет жизни. Все, что случилось у тебя плохого, – это из-за меня? Если бы ты тогда послушала мать, была бы другим человеком, счастливым и не имеющим понятия, что такое боль, мучение, убийства и зло. И обо всех темных сторонах арабской культуры…

– Я никогда об этом не жалела, Марыся, даже в худшие моменты моей жизни.

– Так почему ты мне предлагаешь совершить такой недостойный поступок? Потому что я по-прежнему балованный ребенок? Пришло время взрослеть, именно к этому я стремлюсь. Кроме того, последние два месяца, проведенные в Ливии, очень меня изменили. Я начала ценить счастье и покой, ценить человеческое достоинство, искренность и порядочность. Я научилась добросовестности, потому что тоже работала в клинике и помогала пострадавшим на войне людям. Я знаю сейчас, что такое отречение, боль и посвящение себя и своей жизни другим. Одного я не представляла: что в это страшное время люди нуждаются в любви и поддержке. Они словно убегают в это, – объясняет она. – Да, я ошиблась, но уже нет времени выбраться, и мне придется понести наказание за свой поступок.

– А что с Хамидом? Он знает? – спрашивает Дорота и тут же отвечает себе: – Глупый вопрос. Хочешь бросить доброго, любящего мужа и в будущем наверняка идеального отца?

– Приемного папочку моего ублюдка?

– Успокойся!

– Думаешь, что я должна ему обо всем рассказать, и надеешься, что он воспримет это как само собой разумеющееся и будет относиться к моему ребенку как к собственному?

Мать на эти слова отрицательно качает головой и машет руками.

– Рассказать саудовцу о супружеской измене – это подписать смертный приговор.

– Знаю, я тоже там живу. Какой месяц? – Дорота переходит к конкретике, и Марыся догадывается, что в ее голове зарождается какая-то мысль.

– Может, закончился первый? Я точно не знаю, – признается Марыся, немного подумав. – Мама, я хочу быть порядочной. Хочу без отвращения смотреть на свое отражение в зеркале и прямо – людям в глаза.

– Ты не любишь мужа? Ты ведь говорила, что вышла за него замуж по любви.

– Люблю, только с какой-то сердечной болью. Мы отдалились друг от друга, стали чужими, не можем искренне разговаривать…

– Я знаю, это все моя вина! – выкрикивает Дорота и от злости прижимает маленькие руки к груди. – Я все время настраивала тебя против него, все время твердила, что нет добрых и порядочных арабов. Лукаш был прав, я заразила тебя своей ненавистью!

– Не преувеличивай, – старается утешить ее Марыся, но должна признать, что в этом есть доля правды. После встречи с матерью она начала смотреть на мужа, как сквозь увеличительное стекло. А ведь даже в стопроцентном идеале можно найти изъян.

– Я все испортила, и я должна это исправить. – Дорота крепко хватает дочку за плечи. – Он тебя любит больше жизни, слепой и то увидит. Не лучше ли будет для вас троих, чтобы вы были вместе? Для тебя, как матери и женщины, для маленького ребенка, который всегда нуждается в отце, и для мужчины, который, если ты его так больно ранишь, никогда уже не сможет от этого оправиться. Пойми! В твоих руках сейчас счастье трех человек.

– Мы хотели с Хамидом иметь ребенка, – шепчет Марыся. – Мы пробовали больше года, но ничего из этого не получилось.

– Почему? Вы молодые и здоровые. Вы были вместе у доктора?

– Я была в Эр-Рияде у доктора Сингх.

– Я тоже к ней хожу. Это самый лучший гинеколог в Заливе.

– У меня рубцы на яичниках, и до этого времени я считала, что именно в этом причина, – признается она.

– Рубцы? Бактериологического происхождения? Они могли рассосаться после курса антибиотиков, – правильно мыслит мать.

– Нет, мама, это повреждения после неквалифицированно сделанного аборта, – выдает она свой самый большой секрет.

– Ага… – Дорота ошарашена. – Он знает об этом?

– Что ты! Тетя Малика заплатила еще за восстановление девственной плевы, поэтому я выходила замуж чистая, как слеза, – усмехается она горько.

– Тоже несчастная любовь? Ведь ты была воспитана в традиционной арабской семье, где нет и речи о сексе вне брака. А что об этом говорила твоя ливийская бабушка?

– Она, конечно, ничего не знала. Только тетя была посвящена и, как это всегда бывало, окружила меня своей заботой. Тогда не было другой возможности, как только прервать беременность тайно.

– Почему? – Мать расспрашивает с дрожью в сердце, потому что дочь и так очень много уже ей рассказала.

– Мне было неполных четырнадцать лет, когда меня изнасиловали. Это случилось в Гане.

Они умолкают, а Марыся встает и как ни в чем не бывало начинает играть в мяч с заскучавшими детьми. Малыши радуются, их рожицы светятся от счастья. Дорота выходит из палаты молча.

– Меньше чем через час будет ужин, – говорит она, вернувшись через десять минут, и Марыся улавливает исходящий от нее запах дешевых сигарет. – Позже придет Айша, сестра Манар с гор, с которой ты уже познакомилась. Эти девушки мечтают о том, чтобы закончить школу. Одна хочет учиться в начальной школе, а другая собирается стать учительницей. После войны я приеду сюда и постараюсь им помочь. У них, к счастью, очень прогрессивные мужья, которые считают, что если работа в хижине будет сделана, а дети обстираны, то девушки могут идти в науку. Она грустно улыбается, глядя на обиженную судьбой взрослую дочь. Она сама помнит, как это страшно – быть изнасилованной. А сейчас, к сожалению, узнае́т, что ее дочь тоже должна была испытать это. Как несправедлива судьба!

– Садись. – Марыся указывает матери на маленький детский стульчик, а сама тем временем строит с детьми домики из бревнышек.

После небольшой паузы дочь начинает рассказывать. Никогда в жизни никому не говорила об этом и понимает, что настало время сбросить это ужасное бремя. Перед ее глазами предстает густой зеленый буш.

– Школьная экскурсия в форт Аль-мина. Я так о ней хлопотала, так хотела поехать, а позже на многие годы это оказалось самой большой трагедией моей жизни. После этого выезда я уже никому не могла доверять. Боялась людей, а при виде парней или мужчин впадала в панику… – Она приглушает голос. – Мы ехали на большом пикапе по красивой африканской провинции. В группе было три парня – водитель Кофи, Мохамед, сын эритрейского жениха Малики, еще один неизвестный мне лицеист – и две девушки-ганки, о которых в школе все были наилучшего мнения.

Через полчаса тряски по типичной африканской дороге, которая вся была в выбоинах и ямах, мы свернули с нее и помчались как бешеные через густые заросли. Заехали в безлюдное место, достаточно темное, окруженное высокими деревьями и задымленное газами от аппаратуры, стоящей посреди площадки под крышей из волнистой жести. Я догадалась, что приехали за пивом. Пары алкоголя витали в воздухе, а мужчины, которые с нами поздоровались, выглядели сильно выпившими. Сделка произошла быстро. Парни дали стопку долларов в мелких купюрах, взамен получили ящик домашнего напитка и бумажный мешок с какой-то травой. Шептались и хохотали как-то странно, а в конце сделки похлопали с удовольствием друг друга по спинам.

«Сделаем ей номер?» – услышала я, но не поняла, кого это касалось. Я впервые видела Мохамеда, который всегда был настроен против меня, улыбающимся. Глупая коза, я пришла к выводу, что он удивительно красивый. Ганки тем временем слонялись вокруг, вовсю дымя сигаретами. Парень позвал меня, сказав, что производители пива продают какие-то интересные маски и амулеты. Я соблазнилась, хотела сделать презент тете Малике, и неуверенно отделилась от машины, к которой от страха почти приросла. Когда подошла к смердящим алкашам-туземцам, то услышала за собой смех и рев мотора. Я оглянулась и обалдела. Все приятели запрыгнули в машину и поехали, вздымая за собой облако пыли. Оставили меня одну в густом кустарнике с незнакомыми и опасными типами. Я бросилась за ними бегом. Но через минуту два сластолюбивых грязных типа преградили мне дорогу. Они смеялись, а меня едва не выворачивало наизнанку от вида их отвратительно желтых дырявых зубов. «Можем немного развлечься, а, малявка?» Они подошли ко мне еще ближе, так что я хорошо видела их непристойные взгляды. Я начала ругаться, но это, должно быть, выглядело достаточно смешно: маленькая худенькая девочка против больших ухмыляющихся мужчин.

Марыся кривится, глядя в побледневшее лицо матери. «Отвали, негритянский ублюдок, а то будешь иметь дело с моей семьей!» – кричала я, стараясь их запугать, но до пьяных и обкуренных парней мои угрозы не доходили. Как же не воспользоваться моментом, если тебе на подносе принесли свежий лакомый кусок! Самый смелый из них начал тянуть меня за руку к одной из глиняных хат. Я упиралась ногами сколько хватало сил, а потом упала на землю, воя от ужаса. Мужчина схватил меня поперек и бросил в лачугу на середину глиняного пола. Другие поспешили за нами.

Старший и наиболее рассудительный попытался объяснить приятелям, что я похожа на дамочку из хорошей семьи и поэтому лучше бы меня отпустить. Но остальные не хотели его слушать. Мохамед сказал им, что я просто хорошо одетая девка. «Мне еще никто в жизни не платил за траханье», – похотливо смеялся главарь живодеров. Я уже поняла, чему этот противный Мохамед так радовался. Он хотел отомстить тете Малике и выбрал меня в качестве орудия мести… Мужчины набились в темную душную лачугу и, став в круг, начали толкать меня, бросая из рук в руки. Дотрагиваясь до моего живота, проводили руками по голым ногам, которые выглядели достаточно провокационно, потому что я была в коротких джинсовых шортах. Позднее я уже никогда в жизни так не одевалась. Наконец главарь схватил меня за майку и разорвал ее. Мужчины начали неприлично выть и уже не справлялись со своим звериным инстинктом…

Когда первый негр наконец отпустил меня, я упала всем телом на грязный глиняный пол. После него за меня принялись остальные, но я уже ничего не чувствовала. В те мгновения, когда я приходила в себя, я только плакала, стонала и выла, как маленький бедный зверек. Из глаз у меня текли слезы, изо рта – слюна, из носа – сопли… Позже меня постоянно преследовал отвратительный запах, который я ощущала в тот момент. Только при Хамиде я узнала красоту и радость телесной любви. А тогда, в том проклятом буше, мне казалось, что я уже никогда не позволю, чтобы ко мне притронулся какой-нибудь мужчина, – признается Марыся, а мать по-прежнему сидит без движения, как статуя.

– Через какое-то время, – продолжает дочь страшный рассказ, – словно сквозь туман я услышала ворчливый женский голос. Женщина ругала своих сынков за то, что они не следят за аппаратурой и что сейчас все взорвется. Мужчины в панике выбежали из лачуги, оставив меня, их жертву, на утоптанной земле. Старая африканка заглянула внутрь и остановилась как вкопанная. Она ругалась, как извозчик, обзывала их, но мне это не могло вернуть утраченной невинности. Она выбежала во двор, схватила какую-то палку и бросила в испуганных парней. Женщина боялась, что за изнасилование белой девушки ее помощничков отправят в тюрьму на всю оставшуюся жизнь. Слыша доносящийся снаружи скандал, я с трудом поднялась на дрожащие ноги. Женщина подбежала ко мне, собрала разбросанную одежду и проводила меня к ближайшему источнику. Она оправдывала сыновей как могла и, видя кровь, стекающую по моим ногам, обещала дать мне снадобье из травы для таких случаев. Когда я кое-как привела себя в порядок и, измученная, сидела на деревянном стульчике, пила чай, во двор заехал знакомый мне пикап. За рулем сидел Мохамед, как всегда, со стиснутыми челюстями и злостью в глазах. Парень махнул мне рукой, чтобы я подошла. Старая ганка бросилась к нему и стала кричать, чтобы он свои счеты сводил у себя дома. Она была в бешенстве и угрожала ему кулаком.

– Но что я могла сделать? – Марыся, глядя на испуганную и оцепеневшую мать, задает риторический вопрос и разводит руками.

– Испачканная, я села в машину и как будто застыла на сиденье рядом с водителем. Я только тупо смотрела в темный лес. Подлец спросил меня, как я теперь себя чувствую. Хорошо ли мне… Я тогда не знала, что он имел в виду. Он рассказал о том, что пережила его мать, когда с ней сделали что-то подобное, – дрожащим голосом говорит Марыся. – Я, разумеется, не знала, кто и что с ней сделал… Я, или моя тетя Малика, или бабушка?.. А он имел в виду ливийцев, которые изнасиловали его мать в лагере для интернированных в Сурмане. Потом она трагически умерла. Это случилось во время этнических чисток в 2001 году. Представляешь себе?! Я была изнасилована, а Малику он убил. Любящий сын признавал коллективную ответственность и закон мести, – заканчивает Марыся, а Дорота вытирает холодный пот со лба.

– Если все так, как ты говоришь, Хамид был первым и единственным мужчиной, с которым ты почувствовала себя счастливой. Я сделаю все, чтобы спасти ваш брак. Ты еще скажешь мне спасибо, доченька, – говорит сдавленным голосом Дорота, осторожно убирая волосы со лба дочери. – После встречи в Ливии вы занимались любовью? – спрашивает она тихо.

– Да, – смутившись, признается Марыся.

– В таком случае нужно воздержаться хотя бы месяц. Пусть он едет в Триполи и улаживает свои дела. Может, к тому времени ситуация стабилизируется. Война закончится, он спокойно приедет за нами, и мы сможем покинуть эту несчастную страну. Месячную беременность от недельной отличишь, но двухмесячную от одномесячной уже не так легко.

Марыся пробует возразить, но успевает только раскрыть рот.

– К черту! Хоть раз послушай старших и более опытных! – взрывается Дорота. – Хочешь быть ответственной и зрелой, так научись слушать других. Если вдруг придешь к другому выводу и у тебя возникнет более удачная мысль о будущем твоего ребенка, то скажешь мне об этом и примешь такое решение, какое захочешь. Подумай о себе спокойно и взвешенно. Хорошо, упрямица?

Она успокаивается и встает, прислушиваясь к дребезжанию металлических каталок, горшочков и тарелок, везущих скверный ужин для пациентов больницы.

– Разве я что-нибудь говорю? – Марыся протягивает руку, прося помочь встать с пола. – Я тихая и покорная, как барашек.

* * *

Хамид, отдохнувший и посвежевший после нескольких часов сна, оглядывается в небольшом жилище Дороты. После событий с Марысей и на ливийском фронте его отношение к люксам поменялось на диаметрально противоположное. Он приходит к выводу, что место вполне милое. В кухне и холодильнике он находит скромный запас еды и жалеет, что большой грузовик с продуктами, которые он вез, взлетел на воздух. «Здесь действительно тяжело, – думает саудовец. – Нужно будет как можно быстрее вывезти девушек отсюда. Но вначале я должен узнать, как безопасно это сделать. По дороге к Триполи по-прежнему полно очагов конфликта и идут тяжелые бои. Хорошо, что на какое-то время угасают, у нас есть шанс вскочить в просвет». С этой мыслью он набирает номер, который, конечно, знает наизусть.

– Salam alejkum, said Муаид, – здоровается он с собеседником.

– И с тобой мир, – слышит он в ответ так хорошо, как будто мужчина сидит с ним на диване.

– Это посланник из Катара, Юсуф ибн-Мохамед, – представляется он своим псевдонимом, но знает, что через минуту должен будет назвать родственнику настоящее имя.

– Приветствую тебя. Как дорога? Как здоровье? – Обычные вопросы нужно задавать даже в тяжелые военные времена, а может, тем более сейчас. – Ты где?

– В Налуте, я решился на транспортировку гуманитарной помощи, но не повезло, – признается он.

– Знаю.

– У меня был не слишком умный провожатый, которому в срочном порядке понадобилось домой, – поясняет саудовец.

– Я тоже не проявил предусмотрительность, просто вылетело из головы, что здесь огромные пространства земли заминированы. Это преступление против человечества! Обычные люди, особенно любопытные, и вездесущие детишки могут там погибнуть! Но Каддафи на это наплевать, для него главное – удержать власть. Возвращаюсь к нашей теме. Самое важное, что ты здоров и цел.

– У меня еще есть нетронутая доставка для тебя. – Хамид вздыхает с облегчением, не уловив в голосе ливийца ни злости, ни явного недовольства. – И я хотел бы ее как можно быстрее доставить.

– По дороге в Триполи есть Зинтан, в котором идут постоянные бои. Зувара и Эз-Завия тоже то наши, то правительственные. Я дам тебе провожатого…

– Только надеюсь, что проводник будет немного опытнее, – прерывает его саудовец. – По крайней мере из местных, который знает не только дороги, но также поставленные на них ловушки.

– Это бербер, он прекрасно ориентируется на местности.

– Я могу передать ему немного средств и игрушек, чтобы поддержать борьбу в этом регионе? У меня этого вдоволь, но получатель должен быть надежным человеком.

– Сегодня уже слишком поздно, чтобы он спустился с гор. Он появится завтра около полудня. Днем наиболее безопасно, самое темное место под фонарем, – говорит Муаид, и слышно, что он улыбается.

– Сейчас хочешь не хочешь, но должен сказать тебе пару личных вещей. – Хамид переходит к сути.

– Да? – собеседник удивляется, ведь предложение посланца совершенно нетипично и даже недопустимо. В конце концов, должна быть конспирация!

– Со мной Мириам и Дорота.

– Что? – спокойного, как правило, Муаида охватывает гнев. Неужели этот приезжий подкуплен? Неужели собирается его шантажировать? Как ему удалось похитить этих бедных девушек? Тысячи вопросов роятся в его голове, но он молчит, ожидая пояснений.

– Меня на самом деле зовут Хамид бен Ладен, я муж Мириам. Я прибыл в Ливию в том числе для того, чтобы ее найти.

На другом конце линии царит тишина.

– Не знаю, что и думать, – через минуту отвечает Муаид. – Кто это подтвердит?

– Как это кто? – Саудовец взрывается искренним смехом. – Моя жена и теща. Они сейчас пошли куда-то поболтать, а я сижу в служебном помещении Дороты при больнице.

– Глупо, я очень разволновался… – Ливиец вздыхает с облегчением. – Дороту пару месяцев назад, сразу же по их прибытии, украл ее бывший муж, мой дядя. Честно говоря, я уже не знаю, чего можно ожидать от людей, хотя именно от него можно ожидать наихудшего. Что ж, самую важную доставку привозит в Ливию мой родственник… – Муаид на мгновение задумывается. – Ты встречал Рахмана и Рашида? – В его голосе слышится беспокойство.

– Да. К сожалению, оба мертвы. С Рахманом разделались свои, а с молодым – наемники. Тогда, собственно, я и нашел Мириам. Можно сказать, что я отбил ее и спас от позора или расстрела, а вероятнее всего, от того и другого.

– Боже мой, что эта девушка в своей жизни пережила! – восклицает расстроенный двоюродный брат. – А Рахман и Рашид – такие добрые, порядочные люди… Еще одна утрата, еще одно преступление, еще одна смерть! Все Салими и те, кто к ним примкнул, прокляты! Ты должен взять двух несчастных женщин и как можно быстрее вывезти из страны. Надеюсь, что, оказавшись подальше отсюда, они будут в безопасности.

– Не преувеличивай, – Хамид старается успокоить его. – Идет война, случаются страшные вещи. У каждой семьи есть хорошие и плохие дни, есть порядочные родственники и мерзавцы. Люди рождаются и умирают, смеются и плачут – такова жизнь.

– В нашей большой семье осталось так мало людей, как будто их уничтожило какое-то бедствие. Ну вот что! – Муаид встряхивается и переключается на другую тему. – Перейдем лучше к конкретике и закончим наше дело. Завтра к дому Дороты придет Хмеда Бербери. Дай ему, что считаешь нужным, и он сам определит время и путь вашей эвакуации с гор. А уже из Триполи я организую вашу переброску на Мальту или в Тунис. Будем думать позитивно, и все удастся, – произносит он это, однако мертвым голосом, как будто не верит в то, что говорит.

– Да, конечно. Наверняка все хорошо закончится. Если уж в такой большой стране я нашел жену и тещу, то считаю, что Аллах нам благоволит, – заканчивает Хамид на оптимистической ноте.

После разговора саудовец приходит к выводу, что Муаид в тяжелой депрессии. С таким настроением ливийцы эту войну не выиграют. Война несет с собой утраты, но борцы должны верить в лучшее завтра. А для этого человека оно как бы вообще не существует. «Нехорошо, – говорит он себе и думает, давать ли ему эти пару килограммов пластика, потому что один Бог знает, для чего он это использует. – А если придет к выводу, что будущее не имеет смысла, и взорвет себя и других в центре Триполи? – делает Хамид мрачные предположения. – У меня профдеформация! – с издевкой смеется он над собой. – Борьба с терроризмом меня полностью искривила. Это не Ближний Восток и «Аль-Каида», парень, думай!» – говорит он себе и выходит, направляясь к своему автобусу.

Он открывает люк в полу, находящийся сзади машины, и вытягивает оттуда продолговатую спортивную сумку. Берет с сиденья еще пару сеток, наполненных доверху пакетами с рисом, макаронами, кускусом и мукой. Банки с консервами тихо позвякивают. Шоколад, который выдержал такую длинную дорогу, растаял на жарком ливийском солнце. Хамид вообще не беспокоится, что женщин столько времени нет дома. Как арабский мужчина, он отдает себе отчет, что сплетни для них – самое важное. Он с детства привык, что это традиция и нельзя по этому поводу хмуриться. Он собирается готовить и даже не обращает внимания, что за окном уже начинает темнеть.

– Извини, что нас так долго не было! – Две красивые женщины влетают в дом с оправданиями на устах. – Заговорились! Нам пришлось заняться детьми из больницы, потому что нянечка уходила. Знаешь, сколько здесь маленьких бедных сирот? – восклицает взволнованная Марыся, обращаясь к мужу, а тот отрицательно мотает головой. – Это страшно! Какая ужасная эта война!

– Не проголодались во время всех этих забот? – удивляется Хамид.

– Этот прекрасный аромат, – принюхиваясь, говорит Марыся, – заставил меня почувствовать, насколько я голодна.

– Откуда ты это взял? – спрашивает Дорота, орудуя в кухне и от удивления поднимая красивые, правильной формы брови. – У меня почти ничего нет, за исключением кофе, чая, сухого печенья и макарон с червяками.

– Знаю, что плохо с едой, и был к этому готов. В моей машине много интересных вещей, – признается он. – Шоколад, правда, расплавился, и я положил его в холодильник.

– Шоколад, – закатив глаза, мечтательно шепчут дамы.

– Я связался с Муаидом, завтра появится связной с гор, который постарается проводить нас безопасной дорогой, – после сытного перекуса начинает серьезный разговор Хамид.

– Ты с ума сошел? – взрывается Дорота. – Здесь сейчас нет безопасных дорог. Я говорила тебе по телефону, что не далее как вчера на мину наехал транспорт, на который мы все так рассчитывали. От водителей остался мармелад, а медикаменты разлетелись на расстояние километра. Горные тропки кажутся безопасными, но, как показывает жизнь, не при ловком Каддафи и его технике уничтожения собственного народа, – прерывисто дыша, говорит она.

– Знаю, ведь это я вез ту доставку. Она приплыла из Катара.

У Дороты от удивления округляются глаза, но отступать она не собирается.

– Тем более не должен искушать судьбу, – настойчиво продолжает женщина. – Если один раз тебе удалось, то не рискуй в другой.

– И что это значит? Я должен сидеть тут как пришитый до конца войны и трясти портками? – Мужчина начинает нервничать.

– Ожидание – неплохой способ выжить, – включается Марыся в спор. – С меня тоже хватит храбрых и геройских поступков, я просто чертовски боюсь. У меня есть на это право? – Она вопросительно смотрит мужу в глаза.

– Я должен ехать, – глухо произносит Хамид. – У меня нет выхода, если сказал А, нужно говорить Б. Ваш транспорт не доставил, то хотя бы довезу оставшийся груз в Триполи.

Он поджимает губы и опускает взгляд. Женщины смотрят друг на друга с пониманием, потому что их план потихоньку начинает реализовываться.

– Не хотелось бы подвергать опасности Марысю, – говорит после паузы Дорота и умоляюще смотрит на зятя. – В последнее время она слишком много пережила. Может, ты устроишь свои дела, а мы подождем тебя здесь? Ты приехал бы потом на своей машине, и мы не бросались бы в глаза. Твой автобус просто прогибается, а пассажиров в нем нет.

– Да, ты права, – соглашается Хамид. Он знает, что смертельно рискует, сидя на таком количестве взрывчатки, гранат и патронов. Если бы автобус, а не грузовик, наехал на мину, то молниеносно полетел бы к Господу Богу. Сейчас он должен быть ответственным за двух слабых женщин.

– Мой автобус как пороховая бочка. Достаточно того, что я подвергаю опасности свою жизнь. Что правда, то правда.

– Как справишься, сразу возвращайся в Налут, – продолжает Дорота, неукоснительно следуя своему первоначальному плану. – Но более безопасным было бы, – приходит ей в голову новая идея, – если бы Муаид переправил тебя через границу с Тунисом в Рас-Джадир, а мы попробуем воспользоваться первой же возможностью, чтобы перебраться через Вазин, до которого только сорок километров, – заканчивает она свой довод. – Встретимся на Джербе, что ты на это скажешь?

– Как по мне, то как-то слишком запутано. – Хамид выглядит недовольным. – Все уже перемешалось у меня в голове. Езжу по Ливии туда-сюда, а здесь все же идет война, – говорит он с легким упреком в голосе.

Ему не хочется расставаться с Мириам, его сердце болезненно сжимается от осознания новой разлуки с ней. Но его молодая жена не возражает матери и вообще не горит желанием ехать. От этого ему еще больнее.

– Вам, конечно, добраться до Туниса проще и более безопасно, – стараясь быть объективным, признает он. – Может, если быстро все улажу, мне удастся еще раз приехать в Налут, и тогда мы вместе эвакуируемся. Если нет, то увидимся на Джербе, остров небольшой, как-то отыщем друг друга. – Хамид грустно вздыхает. – А теперь время спать, потому что завтра у меня тяжелый день.

Он встает, лицо его сосредоточенно.

– Я здесь лягу, а вы укладывайтесь вместе в спальне.

Он поворачивается спиной и выходит в маленькую кухоньку, и это означает, что решение женщин принято. Муж не хочет смотреть жене в глаза. Он не знает, что в них увидит. Может, холодность, неприязнь или печаль? «Да, действительно лучше будет сейчас выехать и дать себе еще немного времени», – решает он.

– Позвони, когда доедешь до Триполи, – с печалью в голосе произносит Марыся, и у мужчины на сердце становится легче, оттого что, возможно, еще не все потеряно.

Обычные ливийцы – герои

– Мы на твоей улице, – сообщает Муаиду по телефону провожатый с гор Нафуса.

Когда они подъезжают на маленьком автобусе под ворота виллы, те уже отворены.

– Мир с тобой, саудовский посланник. – Хозяин раскрывает объятия незнакомому гостю.

– И с тобой, ливийский родственник, – получает он теплый ответ.

С минуту мужчины рассматривают друг друга и, почувствовав симпатию и доверие, искренне обнимаются.

– А мне пора, – говорит горец и направляется к калитке.

– Как это? Останься на ужин! Останься на ночь! – старается задержать уходящего хозяин дома.

– Нет, – отбивается тот. – Мне сегодня ночью еще до Туниса за оружием ехать.

У него даже глаза блестят, и видно, что ему это дело по душе.

– Получили денежки от господина – и сразу нужно заказать. – Он старается говорить на ливийском диалекте правильно, но местное наречие берет верх.

– А как же ты доберешься? – беспокоится Хамид, которому очень нравится этот храбрый парень.

– Уж там фура меня на улице ждать, не успеть оглянуться, как буду дома.

Он машет на прощание рукой, и только его и видели.

– Входи на мой скромный порог. Машину разгрузим, когда стемнеет. – Худой, изможденный ливиец приглашает гостя в пустой дом. – Места у меня хватает. Жена с дочкой выехали сразу же в начале войны. Бабка, мать и ее самая старшая сестра мертвы. Последняя тетка – в Катаре, но по дороге у нее убили жениха…

– Да, знаю, я встретил ее на пароме. – Хамид старается прервать страшный траурный перечень.

– Поэтому в моем доме царит пустота. Но ду́хи не пугают, – иронично говорит хозяин, видя ужас в глазах приезжего, и взрывается нервным смехом. – Хорошо, что ты нашел Дороту и Мириам, sza Allah. Просто удивительно, что вы все же встретились в нашей большой Ливии и ты нашел жену! – не может надивиться он. – Значит, вы предназначены друг другу…

– Я тоже так думаю, – соглашается гость и приходит к выводу, что этот милый, чуткий мужчина полностью сломан. – Могу я вымыть руки и лицо? – спрашивает он, желая освежиться и на минуту вырваться из депрессивно воздействующего общества. – Я чувствую себя грязным после того, как преодолел несколько сот километров.

– Ну конечно! Какой же я негостеприимный хам! – Муаид срывается с места и почти бежит к лестнице. – Я приготовил для тебя наверху комнату, в которой когда-то давно жила Дорота со своим мужем, а пару месяцев назад и обе девушки. Ты найдешь там даже их чемоданы, которые они оставили на хранение. Не хотели бежать с большим багажом. Чувствуй себя как дома, – сейчас уже повеселевший, Муаид говорит, радостно улыбаясь. – Дать тебе какие-нибудь шмотки переодеться? Я, правда, ниже тебя на целых двадцать сантиметров, но, может, найду какие-нибудь спортивные брюки и рубашку?

– У меня есть нормальная одежда в машине, сейчас принесу. – Хамид машет рукой и с отвращением дотрагивается до пропитавшейся потом галабии.

– Прекрасно. А потом приглашаю на ливийскую шорбу и кускус – наши национальные блюда.

– Еще один вопрос. Не вижу нигде указаний или знаков, показывающих направление на Киблу[100]…

– Там. – Шокированный Муаид показывает пальцем на восток.

«Ох уж этот саудовец, – думает он, поджимая губы. – Бедная Мириам! Не удивляюсь ей! Парень везет килограммы смертоносных материалов и будет молить Бога? О чем? Чтобы подействовали? Чтобы как можно больше убили людей? О джихаде? Не понимаю этих ортодоксов».

Хамид входит в комнату на втором этаже, и у него появляется ощущение, словно кто-то здесь совсем недавно рыскал. Везде видны следы Дороты и Марыси, которые, судя по всему, покидали это место спешно. В углу стоят два больших чемодана, один из них очень хорошо ему знаком, потому что он сам его покупал. Хамид не решается до них дотронуться, как будто это проникновение в чье-то частное владение. А может, Мириам спрятала тут какие-то вещи, которых он не хотел бы видеть? Может, фотографии, компрометирующие памятки? Мужчина тяжело вздыхает и недоверчиво крутит головой. «Я должен доверять ей! – приказывает он себе. – Она не сделала ничего, чтобы я сомневался в ее порядочности и супружеской верности. Я неисправим», – отчитывает он себя.

Он ставит сумки в большой встроенный шкаф и идет в ванную. После того как Хамид долго принимал горячий душ, выбрил заросшее лицо, побрызгался духами и надел свежую одежду, он был готов к молитве. Он садится на пятки, но не может сосредоточиться. От него не укрылось мимолетное выражение на лице Муаида, когда он спросил его, в каком направлении находится Мекка. Полное неодобрения и презрения. Почему? Разве не легче идти по жизни с Аллахом?

Уже сейчас он понимает критическое отношение Мириам к его религиозности. Она никогда этого не испытывала, не была воспитана в духе ислама. В ее семье почти все атеисты. Хамид же только несколько лет не выказывал Богу боязни, но он впитал ее с молоком матери. Сейчас он иронично улыбается, вспоминая их паломничество в Мекку. Его жена в Большой мечети чувствовала себя, как на турецкой казни! Но он предложил ей испытание, и она согласилась. Пожалуй, Мириам сделала это для него. «Если мы едины во всем, то нужно поступать соответственно», – приходит мужчина к однозначному выводу. Он встает, не сделав ни одного поклона, и сбегает вниз, откуда доносится аппетитный аромат ливийских блюд.

После прекрасного ужина мужчины закуривают сигареты и выходят на крыльцо, наслаждаясь дымом, запахом жасмина и цветущих в саду роз. На землю уже опустились сумерки, и оба знают, что время разгружать машину. Но ни один из них после сытной еды не торопится выполнять тяжелую работу. Разговор у них не клеится, они смотрят исподлобья, изучая друг друга. Они оба арабы, исповедуют одну и ту же религию, а разделяет их так много. Они из разных стран, у них разные ответвления веры, различный общественный статус. Ни один из них не может сломать барьер.

– Время приниматься за работу. – Хамид, которому надоела тягостная тишина, решает сократить мучение. – Завтра, с самого утра, я хочу вернуться в Налут, поэтому лучше все закончить сегодня. Я должен купить машину, потому что мне уже больше не хочется изображать из себя фермера. – Он улыбается при воспоминании о своей одежде.

– С этим возвращением может выйти плохо. – Муаид отрицательно качает головой. – Когда ты молился, мне позвонили: в Зуваре и Зинтане снова начались бои. Если хочешь их объехать, то должен двигаться напрямик на внедорожнике. Я этого решительно не рекомендую. Каддафи заминировал половину Ливии. Кроме того, на безлюдье скрываются не только партизаны, но и лоялисты. Ты можешь получить пулю как от одних, так и от других. Придется тебе, мой друг, со мной посидеть. – Он иронично улыбается.

– Я позвоню Мириам. – Недовольный Хамид хватает телефон.

– Снова нет связи.

– Черт возьми! – Саудовец в бешенстве выходит из дома, переодевается в спортивный костюм и через минуту уже возвращается. – Выгружаем этот кокс. Поставим автобус у ограды, чтобы соседи не видели. Или к самому входу? Второй вариант более легкий, но более рискованный – могут увидеть. Я все свободные места забросал, чтобы больше поместилось, – поясняет он.

– Пойду за сумками и баулами. Хорошо, что прислуга уже ушла.

Мужчины с жаром и энтузиазмом принимаются за работу. Хамид откручивает болты, они вдвоем поднимают один ряд сидений вместе с полом, и их глазам открывается пещера Али-Бабы.

– Черт побери! – Муаид с изумлением смотрит на доставку. – И ты все это перевез через пол-Ливии? – хихикает он.

– Даже больше, ведь я отправился из Мисураты в Налут. Потом вернулся из-под Джефрена, где остальной транспорт взлетел на воздух. Снова подался в Мисурату, отбил Мириам у наемников, а она захотела поехать к маме. Поэтому вперед – и я снова преодолел тот же путь и оказался в Налуте. Удалось.

– Ты все это время сидел на материалах, так скажу, легко взрывающихся.

– Вроде так. Поэтому мы решили, что девушки сейчас со мной не поедут и что вскоре я вернусь за ними на безопасном автомобиле.

– Ну да, правильное решение, – признает ливиец. – Не нервничай, наверняка со дня на день все успокоится и дорога будет безопасна. – Он с пониманием смотрит на Хамида и похлопывает его по плечу. – Давай заберем эти бревна в дом, позже поговорим.

Через полчаса уставшие, но довольные мужчины падают на софу в зале. Они чувствуют себя как в неплохо оборудованном арсенале. На полу лежат мешки из-под сахара, набитые автоматами, взрывателями гранат и ракетницами, разобранными на первичные составляющие. В коробке из-под томатного соуса находятся гранаты, на кофейных же столиках отдыхает пара мин. На скамье перед ними центральное место занимает большой пакет взрывчатки, обычно называемой «пластиком».

– Сколько же ты его привез?! – Муаид показывает на пакет пальцем.

– Пять кило.

– Зачем столько? Я ведь просил килограмм.

– А на что можно использовать кило семтекса? На жилет? – Хамид внимательно оглядывает собеседника. Что-то здесь не сходится.

– Ну да! Вы, саудовцы, повернуты на терактах. – Хозяин не обращает внимания на слова Хамида и переводит ответ в шутку.

– Чтобы ты знал, не только у нас есть эти проблемы. Поэтому скажи, для чего тебе нужен килограмм? – не отстает он.

– Мы запланировали маленькую, но действенную акцию, – таинственно говорит ливиец, но не дает волю языку.

Однако с Хамидом такие номера не проходят. Он слишком долго имеет с этим дело и замечает какой-то нехороший блеск в глазах мужчины.

– Ты уже сейчас знаешь, что действенную? – допытывается Хамид. – У вас есть высококвалифицированные специалисты? Что можно развалить таким количеством? Ведь не мост, не аэродром, не склад с оружием? А?

– Ты в этом так хорошо разбираешься? Ты военный?

– По образованию я инженер-архитектор, но также опытный член антитеррористической бригады, – искренне признается он, заставая врасплох Муаида.

– Анти-… не террористических? – спрашивает ливиец, пытаясь шутить. – Твое имя могло бы указывать на другую деятельность…

– Не будь таким противным, родственник! – Саудовец бледнеет, садится, выпрямив спину, и стискивает кулаки.

– Sorry, но я не люблю, когда кто-то, общаясь со мной, в душе считает меня дерьмом! – Муаид тоже повышает голос.

– Я вижу, что ты затеваешь что-то нехорошее. Еще до того, как сюда приехать, я почувствовал это по твоему голосу. От желающих совершить самоубийство веет за километр.

– Откуда у тебя этот навык? Твои бригады разрушают все на расстоянии. Ты же не сможешь переброситься с самоубийцей и словом! Ведь с такими не договариваются! Стараешься мне вбить в голову какую-то психоаналитическую кашу!

– Я когда-то участвовал в подготовке одного молодого человека к покушению, – не выдерживает Хамид и приоткрывает завесу своей самой большой тайны. В комнате воцаряется мертвая тишина. Мужчины смотрят друг другу прямо в глаза.

– Что ты выдумываешь?! Если бы тебе попался в руки такой, ты тут же бросил бы его в кутузку или даже пустил пулю в лоб.

– Необязательно. Это политика, а не дворовая потасовка. Он был нам нужен, только оборудование не сработало с такой силой, как этого бы хотели организаторы предприятия. Мы минимизировали риск. Двадцативосьмилетний парень брызгами разлетелся по стенам. Тогда был подставлен двойник человека, которого он хотел убить, а у правительства были развязаны руки для антитеррористических чисток.

– Неплохо.

Муаид переваривает сильнодействующее описание ситуации. Его лоб покрывается капельками пота, а лицо становится пепельным.

– Ты хорошенько все обдумай. Лучше использовать этот материал, чтобы, например, подорвать подземные бункеры в Триполи. Говорят, они тянутся под всем городом.

Не желая больше муссировать деликатную тему, гость встает и, помахав на прощание рукой, идет отдыхать.

После такого нервного спора Хамид не может уснуть и переворачивается с боку на бок. «Что за времена! – думает он. – Я убежден, что Муаид хочет кого-то убить лично. Почему так происходит? Ведь он милый, чуткий и образованный человек. К тому же богатый. А мы объясняем все теракты недостатком образования и нищетой. Откуда у этого ливийца такая решительность и кто должен стать его жертвой?» Саудовец слышит какие-то голоса, доносящиеся с первого этажа. Он решает подслушать. Может, ему удастся разузнать что-нибудь о планируемой акции?

– Хасан, друг мой! – говорит Муаид театральным шепотом, который разносится эхом по всему пустому дому. – Даже не думай об этом! Ты никогда в жизни до него не доберешься! Вряд ли получится подойти к нему так близко. А у меня, милый, пропуск.

В разговоре наступает пауза, видимо, собеседник на другой стороне линии излагает свои аргументы. «Неужели это известный мне вождь революции, тот самый, который приказал мне снять трусы из микрофибры, считая, что они выдадут меня как шпиона?» – думает Хамид. «Следующий в рай!» – тяжело вздыхает он.

– Ты должен остаться в живых ради нашего дела! Должен защищать нашу страну от твердолобых и основать новое правительство! Да, да…

Снова воцаряется молчание.

– Я никому не нужен! У меня нет семьи, жена подала на развод. И вообще… Хасан! Не пытайся с ними связаться, потому что наши могут это позже использовать против тебя. Оставь это дело мне, только я на него гожусь. По крайней мере на это способен. – Вздох хозяина долетает даже до второго этажа и проникает в душу Хамида. «Значит, я не ошибся, – удовлетворенно, но вместе с тем с грустью думает саудовец. – Черт возьми! Wallahi! Почему именно таким способом? Почему лично, почему нужно лишать себя жизни? Ведь наверняка есть тысячи других способов. Можно, например, застрелить, отравить преступника… Что он задумал? Принесет жертве торт на день рождения не из теста, а из пластика? Кто это может быть? Неужели Каддафи? Нет, это невозможно!»

Хамид потихоньку уходит из коридора и, вернувшись в комнату, ложится в кровать. Он не может успокоиться. Тысячи мыслей роятся у него в голове. Возвращаются страшные йеменские воспоминания. Под утро, вместе с призывом муэдзина на первую молитву, он засыпает, удрученный ночными размышлениями.

– Старик, выпьешь со мной кофе? – Стук в дверь будит чуткого Хамида, и он вскакивает с кровати.

– Уже лечу! – кричит он, несмотря на то, что еще не пришел в себя и у него кружится голова.

– Хочешь сегодня отдохнуть и увидеть часть Триполи? – Улыбающийся и довольный Муаид ведет себя так, как будто они вчера не обменивались резкими репликами и ночью он сладко спал, а не планировал самоубийственный теракт.

– Не хочу напрягать тебя. Может, немного поваляюсь, а потом сам пройдусь по окрестностям…

– Не советовал бы. – Ливиец выразительно качает головой и недовольно кривит губы.

– А почему? Все еще идут бои? НАТО стреляет в гражданских? Или что? – нервничает Хамид.

– Парень, ты как будто с другой планеты! – Муаид взрывается искренним смехом.

– Не понимаю.

– Сразу видно, что ты чужой, иностранец, вроде араб, но не свой. Первый же патруль выловит тебя, как только выйдешь на улицу.

Хамид вытаращивает глаза.

– Ну да, ты этого не видишь, но сейчас я тебе объясню, в чем дело.

Он делает глоток кофе.

– Во-первых, твои самые худшие тряпки лучше, чем наши на выход. Все фирменное, а у нас преобладают made in China или Turkey. Во-вторых, твой перстень блестит, как у пса яйца, – фыркает он от смеха, – и просит, чтобы тебе отрезали палец. Еще одно. Твой арабский – это чистая fusza[101], ты говоришь так, словно книжки читаешь. Этот язык вообще не похож на наш ливийский диалект. Ты даже изменяешь слова иначе. Видно, там, на Арабском полуострове, все такие образованные, – отпускает он шуточку.

– Вот, значит, как… – Хамид задумывается и после паузы поясняет: – Этот перстень я получил как бонус, когда покупал Мириам колечко на день рождения.

– Немало, должно быть, стоило то колечко, если тебе еще другое подарили, – усмехается ливиец, который до сих пор считал себя достаточно богатым.

– Гм… – Хамид разводит руки.

– Хорошо, собирайся. – Муаид смотрит на часы и встает. – Я должен, по крайней мере, на минуту забежать в мою клинику, а потом уже весь к твоим услугам. В конце концов, мне приятно находиться в таком обществе, так что не чувствуй себя обязанным.

– О’кей, раз уж ты так говоришь.

Через пять минут Хамид выходит из своей комнаты и прислушивается. Внизу царит тишина, только из-за приоткрытой двери слышен грохот передвигаемых предметов.

– Ты здесь? – Хамид неуверенно стучит и всовывает голову внутрь. Он видит Муаида, вытягивающего больших размеров коробку из дна тяжелого деревянного шкафа.

– Это спальня моей умершей матери, – объясняет он. Лицо его перепачкано пылью. – Она всегда собирала разные памятки, поэтому я хотел показать тебе пару давних фотографий Дороты и Мириам. У меня не было случая им это показать, потому что практически сразу после их приезда началась война.

Хамид оглядывается вокруг и, несмотря на царящий полумрак, видит традиционную арабскую комнату в старом добром стиле. Мебель из цельного дерева, тяжелая и богато украшенная золотым орнаментом. Восточные растительные узоры на каждом подлокотнике и изголовьях. Кровать прикрыта шелковым покрывалом синего и пурпурного цветов, а стены оклеены темными обоями. «Мириам тоже любит такой стиль», – Хамид постоянно вспоминает жену и старается представить ее юной девушкой в этом опустевшем сейчас доме. Он замечает красивый туалетный столик, на котором по-прежнему стоят флаконы с парфюмом, некоторые в виде лампы Аладдина. Кажется, что хозяйка комнаты вышла из нее только на минуту, хотя, как ему известно, Малика умерла много лет назад. И вдруг на мужчину, который немало повидал в жизни, накатывает волна страха. Он поднимает глаза и видит приколотую к раме зеркала старую фотографию.

– Моя мама, – говорит Муаид, который следит за его взглядом. – Красивая, да? – В его голосе звучит гордость.

– Да, очень.

Хамид не может не заметить большого старого черно-белого фото рядом со снимком женщины. Все знают лицо вождя, ведь оно месяцами не сходит с первых страниц газет. Здесь он молодой, очень красивый и широко улыбается. Из-за этого фото виднеется другая, как бы скрытая фотография. Хамид бросает взгляд на хозяина и, видя, что тот не возражает, осторожно берет ее двумя пальцами. Кто-то захватил в кадр влюбленного вождя, который обнимает Малику. Мужчины внимательно смотрят друг на друга. Хамид еще раз вглядывается в снимок с изображением молодого Муаммара и поворачивается к родственнику. Что за разительное сходство! Все время Хамид ловил себя на мысли, что Муаид кого-то напоминает ему. Сейчас он уже точно знает, кому предназначен семтекс, который он вез в Ливию из Саудовской Аравии.

* * *

После того как Хамид уехал, мать и дочь организуют совместную жизнь, которая вращается вокруг больницы и помощи пострадавшим. Дорота возвращается к своим ежедневным обязанностям и помогает раненым. Дочь занимается осиротевшими детьми. Военных действий стало меньше, поэтому есть связь и электричество. Может, вскоре буря утихнет и снова воцарится мир? Все на это надеются. Хамид звонит регулярно, однако пока не собирается возвращаться. Он объясняет, что его все время что-то задерживает в Триполи. Он должен помочь Муаиду в одном деле. Какое это дело, Марыся не спрашивает, да и он не сообщает. Они разговаривают обо всем и ни о чем. Однако она знает своего мужчину и чувствует в его голосе знакомое ей напряжение. Такому стрессу он подвергался в Йемене во время ужасной акции с террористом-самоубийцей. Но ведь в Ливии это невозможно, утешает она себя.

Когда Хамид не звонит, Марысе грустно, она не может найти себе места. Внимательно наблюдающая за ней мать очень довольна развитием событий. Марыся подружилась с двумя сестрами, Манар и Айшой, которые регулярно приходят с гор. Они подменяют немногочисленный персонал клиники, если дело касается ухода за пациентами, особенно охотно следят за осиротевшими или покалеченными малышами. Несмотря на юный возраст, сестры уже несколько лет замужем, и, конечно, у них есть свои чада.

– Слушай, ты не можешь так, как твоя мама, закрыться в этом здании и никуда не выходить, – говорит Марысе Манар, которая не понимает такого поведения. – Ты молодая и здоровая и нуждаешься в пространстве.

Марыся согласно кивает. После двух недель она уже чувствует легкую клаустрофобию.

– А куда я могу пойти? – спрашивает она.

– В гости. – Собеседницы улыбаются. – Мы приглашаем тебя к нам. В пятницу помолвка нашей самой младшей сестры. Она немного глуповатая, но красивая, поэтому кандидат нашелся. Семья устраивает прием. Твоя мама, разумеется, отказалась, но я верю, что ты не такая затворница, как она.

Марысе действительно очень хочется отсюда вырваться.

– А что будем делать с детьми? – беспокоится она.

– Если Дорота не собирается идти, пусть с ними останется. – Айша хитро улыбается.

– Она согласилась? – Марыся удивляется, зная отношение матери к выходу за территорию больницы и ее заботу о ней.

– Ну, нет, мы ей этого не предлагали. Это уже твоя забота – убедить ее.

Сестры радуются визиту светской девушки в их скромный дом.

– Разве она тебе откажет?

– Какая ты безрассудная, безответственная, глупая!

Первая реакция Дороты очень нервная. Взрослая дочь не возражает, только спокойно слушает ее. Какое-то время тому назад она сообразила, что это прекрасный метод.

– Почему ты ничего не говоришь?

– Жду. – Марыся доброжелательно смотрит на мать.

– Чего?

– Пока ты скажешь мне, что взять в подарок.

Пораженная, но уже в хорошем настроении, мать дает себя обнять.

– Ты по-прежнему упрямая, как ослица, только выбрала другую тактику, хитрюга.

Она отвешивает дочери легкий шлепок.

– Тут везде страшно опасно, – шепчет она, а ее голубые глаза становятся огромными.

– Мама, девушки ежедневно, уж не знаю как давно, преодолевают этот путь и, слава Богу, живы. Может, один раз мне тоже удастся?

– Я с тобой поседею!

Дорота с напускным неодобрением кивает и входит в прохладную спальню. Она подходит к туалетному столику и ищет что-то в ящичке.

– Это подойдет. Как презент от adżnabii в самый раз.

Она машет у дочери перед носом красивой подвеской с небольшим бриллиантиком на витой, достаточно толстой цепочке.

– Это слишком дорого, что ты! – восклицает Марыся. – Хоть я и не скупая иностранка, а ливийка, которая уже бегло разговаривает даже на их горском диалекте, мне кажется, что подарок должен быть поскромнее. Зачем такой девушке бриллиант?

– Что ж ты такая жадина?! Для меня это ничего не значит, еще один брелок в коллекции. А для нее такая цацка может иметь огромное значение. Продаст и купит множество вещей для своего будущего хозяйства или будет хранить как самое большое сокровище. Где твоя щедрость, моя ты ливийская мусульманка?

– Принялась за меня. Разве я сквалыга? Но я не хочу лишать тебя такой красивой вещи.

Марыся чувствует себя глупо.

– Вот именно, для меня это всего лишь вещь.

Дорота за многие годы научилась сочувствовать убогим и страждущим. Помощь им доставляет ей большее удовольствие, чем когда она тратит деньги на себя. Она испытала в жизни столько горя и нужды, мучений и боли, что в благодарность за счастливую судьбу старается, как только может, облегчить жизнь другим.

– Хамид оставил мне немного долларов, так я от себя доложу, – решает она реабилитироваться.

– Так держать! – Мать, довольная, гладит дочь по голове, словно маленького ребенка. – И береги себя, я тебя прошу!

Пятница приходит чудесная, солнечная и безоблачная, не слишком жаркая, но приятно теплая, полная запахов земли и окружающих город деревьев и кустарников. От возбуждения Марыся в шесть утра уже на ногах. Она вытягивает из шкафа небольшой рюкзачок и решает взять немного еды. Первоначальные приступы тошноты прошли, как будто их и не было. Может, они действительно возникали больше от нервов и стресса. Сейчас ее охватывают только приступы голода. Если в этот момент чего-нибудь не съест, хотя бы маленький кусочек, ей становится нехорошо, чувствуется слабость или наступает мигрень. Странные симптомы, но гинеколог, с которой дружит мать, утверждает, что это случается достаточно часто.

Сначала у Марыси немного выдавался всегда впавший живот, но сейчас он перестал увеличиваться в таком устрашающем темпе. Те, кто ее не знает, в жизни бы не сказали, что она беременна. Вечерами мама рассказывала ей многочисленные истории из своей жизни, в том числе и о Польше, когда она жила там в девичестве и в начале ее связи с отцом Марыси. Дочь смеялась до упаду, когда узнала, что ее героическая мать оканчивала школу на шестом месяце беременности. И никто об этом не догадался. Марыся надеется, что ей как можно дольше удастся скрывать ее интересное положение, тогда легче будет немного приврать о сроке беременности.

Марыся снова сближается с мужем до такой степени, что признает: жаль, что Хамида с ними нет. Он наверняка соблазнился бы экскурсией в горы. С ним она чувствовала бы себя спокойнее: таскаться по бездорожью во время войны – не самое безопасное занятие. Сейчас, перед самым уходом, Марыся признается себе, что немного рассчитывала на решительный отказ матери. Разве это ответственно – лазить по незнакомой, возможно, заминированной территории с ребенком под сердцем? «Может, все же повернуть назад»? – размышляет она, сидя по-турецки и поедая крошечные печенья, которые должна взять с собой.

– Мириам, Мириам, – слышит она тихий стук в окно и свое имя, произносимое шепотом.

– Если не хочешь, то не иди. – Мать стоит в двери спальни, внимательно за ней наблюдая. – Изменить решение не стыдно, ты всегда можешь сказать им, что я тебя не отпустила.

– Нет! – Марыся даже подскакивает от звука ее голоса. – Все ведь говорят, что стороны будут вести переговоры и война вот-вот закончится. Уже много дней в больницу не привозят ни одного раненого.

Молодая женщина не хочет признаться в трусости. «Я ведь всегда была отважной и такой должна остаться».

– Увидишь, я прекрасно проведу время, а ты пожалеешь, что не выбралась с нами.

– Делай что хочешь, – отвечает Дорота. – Я желаю вам хорошо развлечься.

Она открывает дверь и впускает двух сестер внутрь.

– Я моей обжоре должна положить что-нибудь в дорогу, – смеется она, вынимая из рук Марыси рюкзачок и впихивая внутрь небольшие пачечки с обычным печеньем и соки в картонной упаковке с трубочкой.

– Возьмешь с собой собственную еду?! – Манар, держащая двухлетнего ребенка на бедре, а второго, постарше, за руку, возмущается и смотрит неодобрительно. – Ты думаешь, что мы не дадим тебе поесть? – Она делает шаг вперед, как будто хочет ее шлепнуть.

– Ты, сестра, проваливай!

Айша беспардонно отпихивает девушку и берет у ошеломленной Марыси сладости для своей маленькой дочки, которая сразу протягивает за ними толстенькие ручки.

– У меня тоже такое было сначала, если поем, то блюю, – улыбается она обаятельно.

– А я ничего не знала. – Берберка так же быстро, как и взбесилась, приходит в хорошее настроение и скалит неровные желтые зубы. – Mabruk!

Уже без малейшей обиды она удобно усаживается в комнатке.

– Дорога займет у нас самое большее два часа, а в доме еды будет как грязи. Парни пригнали стадо баранов с гор: и нам нужно, и для больницы что-то урву. А тебе, Дорота, принесем уже приготовленное.

– Спасибо. – Хозяйка слегка улыбается, она знает вспыльчивый характер здешних людей. По ее мнению, только они могут выиграть и закончить эту войну, но находиться с ними не всегда приятно и безопасно.

– Пора! Идем, а то сейчас стемнеет.

Манар шутя подгоняет девушек, а сама, обвешанная детьми, встает в двери, готовая к походу.

Марыся оделась так же, как и подруги, и внешне ничем не отличается от местных. Мать достала ей тяжелые ботинки до щиколоток, на толстой подошве, защищающие от укусов скорпионов и змей. Их в этом районе достаточно много. Свободная цветастая одежда защищает ее от солнца и жадных взглядов проходящих мужчин. Молодая женщина чувствует себя легко и комфортно. Покинув территорию больницы, она вдыхает полной грудью. «Хорошо, что не отказалась, – думает Марыся, – а то, как моя мама, начну страдать от разных фобий. Это, конечно, заразно», – улыбается она и бодро марширует за провожатыми.

Они быстро минуют город, затем сворачивают с главной дороги и сбегают с небольшого холма на каменистую дорогу. Перед ними простирается открытая местность, заканчивающаяся зеленым лесом, к которому они направляются. Деревья растут на взгорье, и им не видно конца. Со временем эвкалипты уступают место дурманяще пахнущим соснам и карликовым лиственным деревцам. Тут уже местность совсем пустынная. Порывистый ветер носит по земле мелкие камешки и большие шары высохших трав. По пути изредка встречаются рощи диких оливок. Но чем выше девушки поднимаются, тем территория более заросшая и недоступная. Не раз они вынуждены были наклонять головы или идти, согнувшись пополам, протискиваясь между скалами. Горянки не принимают во внимание положение Марыси, считая, что любому под силу пройти этот путь. Молодая женщина уже через полчаса истекает потом, едва дышит и чувствует колющие боли в животе.

– Мы можем минутку отдохнуть? – Она в конце концов останавливается, потому что не может больше идти.

– Вы, городские, – слабые люди.

Манар – не самая приятная девушка. Но когда Марыся подходит к провожатым, она видит пот, выступивший у них на лбу. Пожалуй, ни одна из сестер первой не хотела признаться в слабости и предложить сделать перерыв в походе.

– Мы что, в гонках участвуем? – спрашивает Марыся, присаживаясь на нагретую солнцем скалу.

– Нет, но если тебя в задницу скорпион укусит, то придется.

Девушка тянет приезжую за руку, ставит ее вертикально, а сама пинает камень и стучит по нему палкой, которую всю дорогу держит в руке.

– Теперь садись, – довольно говорит она.

– Живете среди деревьев? – Марыся хочет что-то узнать. – Это деревушка или поселок? Сколько там домов? Только ваша семья или есть еще какие-то другие? – забрасывает она их вопросами.

– Сейчас мы живем во временном лагере, – поясняет Айша. – Безопасней, ведь наши парни пошли в партизаны.

– Мой старик твоего проводил в Триполи, – гордо сообщает Манар.

– Как тесен мир! – удивляется Марыся.

– А ты думала, что тут одни деревенские простаки живут? – Старшая сестра очень раздражена. – Хмеда закончил школу в Налуте, на механика выучился и в армии служил. Все знает. Уже разминировал всю территорию. Большое вади, где твой красавчик подорвал транспорт для нас. Конечно, помогали специалисты из Туниса и Франции, но наши тоже ни в чем им не уступают. У них еще есть руки и ноги, они хорошие минеры.

– Представляешь, там были не только противопехотные мины, но и большие, как тарелки, противотанковые! – включается в разговор Айша. – Какое-то бразильское и китайское дерьмо, – нервно произносит она. – А если б туда кто-нибудь пошел: ребенок, выпасающий овец или коз, женщины, собирающие ягоды? Это безобразие! А было их там триста штук, одна рядом с другой!

Девушки встают и идут уже прогулочным шагом, поддерживая разговор.

– Эта война – страшное хамство, – с досадой высказывает свое мнение Манар. – Должны сражаться солдаты с солдатами, а не безоружные женщины и дети.

Она останавливается.

– Меня это бесит! – Она топает ногой. – Мой старик сегодня ночью снова через границу с Тунисом протаскивал оружие.

В ее черных как уголь глазах появляются слезы.

– Когда-нибудь его сцапают, или убьют, или то и другое разом. А у нас такие прекрасные планы…

– Все будет хорошо, наверняка он уже дома, не беспокойся, – говорит Айша и обнимает сестру.

– Мы хотели жить по-человечески. Перед самой войной Хмеда устроил для нас и для них, – она показывает пальцем на младшую сестру, – пай земли с новехонькими фермами. Никто не хотел брать: место безлюдное, у черта на куличках.

Она иронично улыбается, краем юбки осушая глаза.

– Но для нас это привычное дело. Мы тут родились и здесь наверняка умрем.

– Чудесные дома. – Восемнадцатилетняя девушка поднимается. – Слушай, внизу зал… зал!

Она даже подскакивает на месте, а ее спящая на руке доченька даже не просыпается.

– К тому же кухня и две комнаты. На первом этаже три большие спальни. Ванная внизу и наверху. Снаружи дома – еще один сортир. С первого этажа выход во двор. А мы сидели один на одном, поэтому для нас это такой простор! – сбивчиво рассказывает она в возбуждении.

– Может, улучим минутку и еще сегодня подскочим и покажем тебе, что это за чудо.

Манар приходит в голову прекрасная идея, и у обеих сестер сразу светлеют лица.

– Там нет никого, поэтому ничего не бойся. Только открытая плоская местность, но мы хотели высадить деревья. Давно там не были, да?

– Никогда не хватает времени, – жалуется Айша. – Или работа по дому, или в больнице, или что-то для наших партизан нужно пронести под юбкой…

– Или дать что-то из-под юбки, – смеется старшая, а младшая краснеет, как девчонка.

– Так поспешим, еще солнце не в зените – до пяти у нас много времени.

Желая следовать своему плану, они бросаются вперед почти бегом.

– Нам осталось, может, с полчаса ходьбы, в деревню поедем на осликах, – сообщает она, даже не спрашивая у Марыси, умеет ли та и хочет ли оседлать строптивое животное.

Но, несмотря на трудности путешествия, девушка хочет осмотреть дома мечты ливийских ровесниц. «Если бы они увидели мою виллу в Эр-Рияде, то, пожалуй, умерли бы от восхищения», – думает она без хвастовства, а больше с грустью. «Для чего одному такое состояние и роскошь? – размышляет Марыся. – Пожалуй, только для того, чтобы другие страдали в тесноте. Мама права, нужно помогать людям. Что нам это богатство, если мы набьем им только собственные животы? Попрошу Хамида. Он и его семья такие благополучные». Марыся прекрасно помнит о благотворительной деятельности Хамида в Йемене. «Стольким людям можно помочь, – вдруг доходит до нее, – нужно лишь смотреть сердцем».

Девушки входят в поселок. Приезжая встает как вкопанная посередине, у колодца, и не может оторвать глаз от окружающей ее красоты. Котловина выглядит как в сказке. Со всех сторон ее окружают холмы, покрытые густым кустарником. С одной стороны слышен шум небольшого водопада – бьющего из скалы источника. С другой же видны созданные самой природой ворота из растительности, которые ведут на открытую площадку. Темная зелень пальм прекрасно сочетается с салатным цветом сосен, окаймляющих это место.

Растительность здесь такая буйная, что забываешь о простирающейся не так далеко, наступающей Сахаре. Дома или построены из камня, или в нем выдолблены. Вход закрывают тяжелые деревянные двери, а окна маленькие, расположенные прямо под потолком. Только часть из них застеклена, большинство же служит для проветривания. К каждому маленькому домику пристроен сарайчик или загородка, сооруженная из прутиков, связанных проволокой. Между домами – небольшие садики, засаженные рачительными хозяйками не декоративными растениями, а овощами. Оживляют картину красная паприка, помидоры, пикантный чили и желтые дозревающие цукини.

– Что ты застыла, как статуя?

Манар шлепает Марысю по спине.

– Примитивизм, да? – кривит она губы. – Нет спутникового телевидения, нет ни сотовых, ни обычных телефонов, не говоря уже об Интернете.

– Здесь так красиво, что у меня дух перехватило.

– Вот видишь!

Женщина постарше, с татуировками на лбу и подбородке, закутанная в длинный кусок ткани с бордово-синим поясом, подходит, искренне улыбается, показывая при этом только один зуб.

– А вот ей не нравится. Да еще ее подбивают младшая сестра и ее парень, чтобы отсюда выехать. Где тебе будет так хорошо и безопасно? – Она хочет дотронуться до плеча дочки, но та просто негодует.

– Не дури, мама! – отвечает Манар грубо. – Нужно идти в ногу с прогрессом. Говори, что нужно делать, а то мы еще хотим туристке кое-что показать.

Хозяйка лишь пожимает плечами, отворачивается и идет к самому большому дому, а дочери вместе с гостьей следуют за ней.

– Сегодня день гуффы[102], значит, молодая радуется.

Айша подходит к улыбающейся от уха до уха сестре, которая сидит в середине комнаты на высоком стуле и послушно дает красить себе хной кисти и стопы.

– Столько подарков, как сегодня, я не получу уже, пожалуй, никогда в жизни.

Айша целует невесту в щеку.

– Ahlan, я Басма, а ты Мириам?

– Да, именно. – Марыся наклоняется к девушке и вручает ей футляр из замши, который дала Дорота.

– Не сейчас, позже!

Манар выбивает маленькую коробочку из рук сестры.

– Сейчас не время для этого! – раздраженно повторяет она.

– Может, девушка захочет это надеть на торжество?

Марыся сильно нервничает из-за грубого поведения Манар и поднимает подарок с утрамбованного земляного пола.

– Что ж ты такая злая сегодня, еще хуже, чем всегда, – критикует сестру Айша. Видно, что ей тоже тяжело выдерживать сестру.

– Мой не берет телефон, и никто его нигде не видел, – признается молодая женщина, дрожа всем телом. – Твой-то сидит себе безвыездно в Тунисе, оружие только подвозит к границе. А мой весь риск на себя берет.

– Нужно было учиться! – выкрикивает уже разнервничавшаяся сестра. – Абдулла знает французский, значит, способный. А у Хмеды проблемы с пониманием даже арабского, на котором он только говорит. Такова правда! Ты это хотела услышать?

– У меня плохое предчувствие, – шепчет Манар и отходит в сторону, снова пытаясь связаться с мужем.

– Басма, хочешь подарок сейчас или позднее? – Марыся наконец обращается к невесте.

– Конечно, сейчас.

От любопытства невеста привстает. Видно, какая она еще маленькая, крошечная. «Ей не больше тринадцати лет, – замечает приезжая. – Права человека сюда не добираются, хотя сам Каддафи определил минимальный возраст девушек, выходящих замуж, – шестнадцать лет! Что ж, не буду вмешиваться, – решает она. – Не мое это дело, к тому же девочка выглядит счастливой».

– Но перед тем как я тебе его дам, ты должна мне кое-что сказать, только искренне, – все-таки не выдерживает Марыся и спрашивает: – Ты счастлива?

– Ну конечно, – смеется Басма, но при этом, как и говорили ее сестры, производит впечатление не очень умной.

– Знаешь жениха?

– Ага! Мы баранов вместе пасли.

– Сколько ему лет?

– А кто его знает.

– Любишь его?

– Хи, – смеется Басма в кулак.

– Она не имеет понятия, что это значит, – говорит Айша, услышав вопрос, и улыбается иронически. – Мы здесь, в поселке, и в нашем племени живем нормально, девушки с парнями, женщины с мужчинами. Никто никого не отделяет, не отодвигает, ничего не скрывает. Все мы знаем будущих мужей и сами себе их выбираем. Наша жизнь достаточно тяжелая, чтобы еще больше ее затруднять. Я слышала об обычаях в других арабских странах, в Саудовской Аравии или Йемене, но этого у нас не встретишь.

– А она не слишком молодая? – задает Марыся волнующий ее вопрос.

– Главное, что не старая. Будет рожать здоровых детей, – выражает она здешнее мнение, и на этом неловкий разговор заканчивается. Марыся, как и обещала, вручает Басме презент. Та, увидев кулон, от удивления и радости кричит и визжит вместе с окружающими ее женщинами семьи.

– Я сразу его надену и уже никогда в жизни не сниму, – обещает она, стараясь застегнуть цепочку трясущимися от волнения руками. – Если мой парень его увидит, то будет знать, что берет себе не абы какую жену, а элегантную даму.

Она бросается Марысе на шею и целует ее.

– Сейчас-то я, моя добродетельница, точно счастлива! Ой, как счастлива!

Она танцует вокруг табурета. Окружающие невесту берберки тоже пускаются в пляс. Одна из них начинает хриплым голосом напевать печальную ритмичную песню о влюбленных, а остальные бормочут слова под нос. Праздничная атмосфера охватывает весь небольшой поселок.

Повеселившись, девушки начинают готовиться к встрече гостей. В пять вечера с женихом должны прийти человек двенадцать мужчин и столько же женщин из его семьи. Некоторые родственницы уже пару дней помогают, как это испокон веков бывает в арабских странах. Запахи, доносящиеся из каменных топок, печек и гриля, прекрасные. Все ко времени. Блюдо медленно доходит в больших котлах. Девушки должны только красиво украсить столы, скамьи, стулья и возвышение для пары молодых. Для этого они используют рулон белого полотна и зеленые ветки, которых здесь в достатке. Балдахин уже с утра прикрепили мужчины, которых сейчас в поселке вообще не видно.

– Ну что? Проветримся? – все еще нервничая, Манар хочет вырваться из-под зоркого взгляда матери. – Тетка Фарида следит за детьми, так что мы свободны.

– Ну, я не знаю. – Айша не уверена, подходящий ли это момент для прогулки.

– Как хотите! Я иду! – заявляет старшая. У двух оставшихся девушек нет выхода, и они присоединяются к ней.

Путешествие на осликах оказывается не таким трудным, хотя, конечно, они едут из-под палки. Марысе досталась старая кляча, упитанная и послушная, полностью противоречащая мнению об этих животных. «Я более упрямая, чем она», – думает Марыся, смеясь в душе. Сначала каменисто-песчаная широкая дорога ведет через лес. Позже она становится менее приятной: с одной стороны появляются скалы, с другой – заросший зарослями обрыв. Любительница отрабатывать езду верхом, если б могла, то прижалась бы к стене и не сделала бы ни одного шага. Но ее животное привязано к ослу Манар, который лениво тянет ее вперед. Нет выхода. Марыся должна подчиниться судьбе. Иногда камни сыплются из-под копыт и долго летят вниз.

– Глубокая эта пропасть? – испуганно ищет утешения Марыся.

– Нет, не так чтоб уж очень, – слышит за собой веселый голос. – Потом будет большой обрыв, но мы туда не едем.

– Ничего не бойся, – говорит старшая сестра, выказывая понимание взмокшей от страха городской девушке. – Уже близко.

– Но мы же не будем возвращаться этой дорогой! – кричит от ужаса Марыся, потому что только сейчас до нее доходит, что потом будет с горки…

Горянки дружно смеются.

Едва девушки взбираются на холм, лес редеет. Их глазам предстает плато, полностью из монолитной скалы и песка. Взгляд должен привыкнуть к недостатку зелени и заливающему это пространство ярко-бежевому и рыжему оттенку. Шок. В отдалении, метрах в двухстах, расположился поселок из десяти свободно стоящих домов фисташкового цвета. Каждый огорожен и с большим двором, но, кроме этого, ничего здесь нет. Марыся сомневается, сможет ли выразить свое восхищение домом, о котором мечтают девушки. Для нее это только безлюдье, пустыня и глухомань.

– Эй, там кто-то ходит! – У Манар зрение, как у сокола.

– Кто это может быть? Ведь вся семья дома, – беспокоится Айша.

– Ходу! – Старшая сестра поворачивает послушного осла, и они мчат сломя голову к линии леса.

– Солдаты, – шепчут сестры, укрывшись в лесу. – Что они ищут в наших домах?

– Нужно было сидеть тихо в поселке, как я и говорила! – злится Айша. – И не подвергать опасности нашу гостью! Что за стыд! Возвращаемся!

– Вы езжайте, а я проверю, что тут происходит. – Отважная Манар вытягивает спрятанный под шерстяным седлом обрез. – Может, там мой старый…

– Я понимаю, что ты за ним света белого не видишь. Твой мир такой маленький и узенький! Но нельзя же быть полной идиоткой!

Младшая решительно умнее и рассудительнее всех из их семьи.

– Парни придут сюда только ночью. Если ты сейчас выйдешь из леса, военные сразу увидят тебя, ведь ты как на ладони! Как в тире!

Манар машет рукой, как будто отгоняет назойливую муху, вскакивает на осла и погоняет послушное животное вперед.

– Sorry, но я к ней не присоединюсь.

Марыся решительно отказывается, хотя отдает себе отчет, что сама не в состоянии ни на осле, ни пешком вернуться в поселок. Она не помнит дороги, потому что все ее внимание было сосредоточено на езде и подстерегающих ее опасностях, а не поворотах влево или вправо.

– Я не позволю обидеть беременную женщину. Ты под моей защитой, – успокаивает ее подруга. – Ничего не бойся! Я не буду рисковать твоей жизнью ради капризов сумасбродной сестрички. Подождем только минутку, может, вернется, а если нет, то двинемся бегом вниз. Она всегда со всем справляется. Надеюсь, что и на этот раз ей это удастся. Порядок?

– Порядок.

Манар исчезает из виду, когда въезжает за высокую ограду первого дома. Через минуту с другой стороны поселка выезжает военная машина и как ни в чем не бывало направляется по асфальтированной дороге вдоль холма. Не слышно ни выстрелов, ни крика, ни даже свиста ветра среди песка и камня. Девушки смотрят друг на друга с пониманием и медленно возвращаются. Каждая размышляет, порядочно ли они поступили, оставив Манар в странной ситуации. Дорога неимоверно долгая, потому что вниз они должны ехать намного медленнее.

Уже перед поселком до их ушей доносятся крики, одиночные выстрелы и визг женщин. Айша встает как вкопанная, ссаживается с ослика, помогает Марысе и привязывает животных к растущему рядом высохшему деревцу. Они крадутся, согнувшись пополам, и выглядывают из-за большой скалы, которая скрывает их небольшие фигурки. От картины, представшей их глазам, стынет в жилах кровь. Посередине торжественно украшенной площадки стоит грузовик, накрытый брезентом цвета хаки, ее пассажиры, в основном черные наемники в форме ливийской армии, бегают по хутору, ловя, как цыплят, убегающих от них женщин, девушек и девочек. Если кто-нибудь из них пытается убежать в лес, в том направлении раздается очередь из автомата. Солдаты даже не утруждаются проверить, задержали ли строптивую ливийку. Не видно ни одного берберского мужчины. А может, они уже мертвы?

Басма в длинном розовом платье из тюля сидит привязанная к трону для невесты. Мать стоит у нее в ногах на коленях, цепко держась за кресло. Возбужденные мужчины сгоняют горянок в небольшой сарай, освобожденный от животных, которые сейчас мычат и блеют в кузове грузовика. Куры выловлены и по две связаны за лапы, а потом вброшены в машину. На еще не так давно украшенном свадебном столе царит страшный бардак. В больших мисках стоят дымящиеся блюда, которые поедает какой-то военный, заляпывая при этом белую скатерть.

Закончив грабеж, наемники решили позабавиться. Они пьют домашнее финиковое вино просто из кувшинов, потом направляются к перепуганным женщинам. Самый высокий, здоровенный негр, который руководит всем, подходит к Басме. Мать пытается отогнать его, но тот одним пинком лишает ее сознания.

Тринадцатилетняя щуплая девочка верещит, как кошка. У нее связаны руки, и она может только брыкаться, чтобы защитить себя. У насильника тоже трудное задание. Он задирает юбку пышного свадебного платья, но путается в многочисленных оборках. Невеста извивается, как уж, пиная агрессора то в ногу, то в грудь и, наконец, промеж ног. О, это, пожалуй, сработало. Однако же, несмотря на то что наемник едва дышит, согнувшись пополам, Басма не в состоянии высвободиться. Девочка почти выламывает себе запястья, но ничего не получается.

На минуту ослабевший солдат приходит в себя, перерезает путы, стаскивает с невесты юбку и бросает маленькую девочку на свадебный стол. Басма пронзительно кричит. Ее черные глаза заливаются вначале слезами, а потом затягиваются пеленой. Она теряет сознание и безвольно падает, ударяясь украшенной венком головой о глиняную миску, полную еще горячего кускуса. Когда насильник получает то, что хотел, он хватает девочку и швыряет ее на свадебный трон. Голова невесты безвольно падает на открытую грудь. Подол розового платья окрашивается красным. Наблюдательницы видят, как наемник наклоняется к невесте и что-то шепчет ей в ухо, при этом дотрагиваясь до ее крошечного тела огромными грязными лапищами. Айша закрывает глаза, не желая видеть унижение семьи. Не зная, что делать, она неуверенно кружится на месте.

– Ты никак не можешь им помочь, – говорит Марыся и обнимает бедную девушку. – Если мы туда пойдем, то лишь присоединимся к группе опозоренных женщин.

– Знаю, но это так страшно! Я чувствую себя хорьком, прячущимся в норе, – шепчет Айша. – Манар бы не пряталась, Манар бы так себя не вела.

– Сейчас нужно только молиться, чтобы не пришли ваши мужчины. Тогда непременно дойдет до резни.

Испуганная Марыся прижимает ладонь ко рту, боясь накликать беду, еще более страшную.

В этот момент в чистом горном воздухе раздается вначале слабый, а через минуту все более громкий звук пищалок, трубок и бубенцов. Девушки смотрят на часы. Пять, и жених приходит с кортежем гостей, везя на спине наряженного ослика пару больших разноцветных корзин с подарками. Его уже видно на краю поселка. Он шагает, гордо выпрямившись, в новехонькой белой галабии и шароварах, а его кудрявая голова украшена венком из всевозможных полевых цветов. Солдаты останавливаются как вкопанные. По своей наивности и глупости они не рассчитывали встретить непрошеных гостей и думали, что будут одни забавляться на этой деревенской свадьбе. Первым тянется к оружию главный, тот, который изнасиловал невесту, а за ним сразу же остальные. Раздаются короткие очереди, и прибывшие гости один за другим падают на землю. Даже осел получил пулю, отчаянно ревет сейчас и бьется в смертельных конвульсиях, а цветные корзины ломаются и падают с его спины. Эта сцена доставляет палачам несказанную радость. Они весело смеются, похлопывая при этом себя по бедрам и показывая друг другу пальцами на умирающее животное.

– Неплохое развлечение. – Айша и Мириам шокированы видом резни и не слышат за собой шагов. – Веселый у вас театрик.

Манар с распущенными волосами и в расхристанной на груди цветастой рубашке смотрит перед собой прищуренными глазами. Бешенство проявляется и в ее сжатых в ниточку губах.

– Сестричка! Что делать? Придумай что-нибудь!

– Хорошо вы спрятались, а я этим сучьим детям не прощу.

В эту минуту солдаты начинают зачищать территорию. Они поднимают с утоптанной земли двора мать девушек, убитую одним выстрелом в голову, а в сторону сбившихся в кучку опозоренных горянок делают несколько выстрелов. Образовался холм из тел. Упавшие женщины, держась за руки, сжимаются от ужаса. Некоторые все же шевелятся. Одна, схватившись за живот, воет от боли, а легко раненная молодая двоюродная сестра, оказавшись более сообразительной, стискивает зубы и притворяется мертвой. Басма, почти в бессознательном состоянии, тихо сидит на свадебном троне и тупо наблюдает за происходящим.

– Где дети? – спрашивает боевая революционерка, но перепуганные девушки только отрицательно качают головами, показывая, что не знают.

– Айша, если что, позаботься о моих, – просит Манар сестру, доставая из фалд юбки оружие.

– Подожди, наверняка сейчас придут парни! Ты сама не справишься! – просит Айша старшую сестру. – Они – для борьбы, а мы – для рождения. Не будь такой геройской, сдержи себя!

– Ни один парень из семьи уже не появится, никто нас не спасет, – говорит Манар помертвевшим голосом. – Все убиты в наших чудесных домах.

– Что? – Марыся не может поверить собственным ушам.

– Это было тайное место партизан. Если я не могла вычислить моего старого, то всегда находила его там.

– Он тоже? – шепотом спрашивает Айша.

– Да.

– А мой? – Ее голос дрожит.

– Должен быть за границей. Застрелили отца, наших братьев, зарубали даже младшего, десятилетнего, который всегда только оружие чистил. И еще двух двоюродных братьев, – добавляет она. – Все лежали в куче во дворе со связанными шнуром руками. Получили пулю в затылок.

В эту минуту слышен звук заводимого мотора, и грузовик, лавируя, выезжает. Но не все наемники в кузове. Двое самых здоровых вбегают в центральный дом и выносят из него маленьких плачущих детей, держа их за ноги головами вниз. «Что им дети сделали? Ведь они никому ничего не расскажут!» – в отчаянии думают девушки. Захватчики вбрасывают пятерых детей в клетку для животных. Матери вздыхают с облегчением. «Не тронут их», – радуются они в душе. Но по-прежнему стоят напряженные, как пантеры перед прыжком, готовые защищать своих малышей. Наконец солдат бросает окурок в сарай, а сам быстро бежит к грузовику, который рванул с места.

– Мы там храним в канистрах бензин! И машинное масло в большой емкости!

Манар уже на тропке, а две отважные подруги бегом бросаются за ней.

Огонь лижет сухое сено, но постепенно охватывает остальную часть сарая. Слышен писк детей. Двоюродная сестра, которая притворялась мертвой, бежит к ним. Манар стягивает со спины автомат и дает очередь по кабине. Водитель и двое солдат падают лицом на деревянный борт. Пара наемников высовывается из-за брезента, и жаждущая мести женщина стреляет по ним, как по уткам. Марыся, не обращая внимания на опасность, вваливается в сарай и хватает на руки двух малышей. Айша крепко обнимает доченьку и тихо всхлипывает. Непонятно почему она стоит на месте, тупо таращится в угол и не убегает. Другая девушка из их семьи возвращается еще раз и выпихивает из соседнего сарая оставшихся в живых женщин.

Марыся бежит сломя голову к крытому возвышению с троном. Укладывает детей на деревянную площадку для танцев и трясет сомлевшую Басму. В эту минуту Манар, понимая, что семья находится на достаточном отдалении, и видя, что у нее одной есть шанс, бросает в кузов грузовика небольшую гранату и запрыгивает внутрь каменного дома. «Где Айша?» – оглядывается Марыся с беспокойством, ища взглядом девушку.

С помощью пришедшей в себя несостоявшейся невесты они переносят детей и размещают их на подстилке за большой пальмой. Взрыв гранаты оглушает, хотя военный транспорт успел отдалиться на значительное расстояние от центра поселка. К счастью, ни одна из жительниц не пострадала. Проблема же с наемниками окончательно решена: их тела вылетают из разорвавшегося автомобиля, некоторые уже мертвы, другие же, охваченные огнем, – в конвульсиях. Оставшихся в живых солдат, обожженных и верещащих, как животные, добивают пострадавшие женщины во главе с Басмой. Девочка бросается на своего стонущего в агонии насильника и одним движением отрубает ему голову. Остатки розового свадебного платья приобретают сейчас кровавый цвет. Невеста выглядит как в фильмах ужасов.

Наблюдая за всем этим, Марыся по-прежнему стоит у дерева, но через минуту чувствует слабость в ногах и медленно садится среди собравшихся там деревенских детей. Она прижимает детишек к себе, ища в них тепла и спокойствия. Ее большие янтарные глаза потемнели от ужаса, во рту пересохло, а в голове – шум и биение пульса. «Как можно быть такими жестокими? Я снова оказалась в центре резни, а могла бы сейчас удобно сидеть на диване у мамы и смотреть старые фильмы на DVD. Что я здесь делаю? У меня больше нет сил видеть эти ужасы! – кричит она в душе. – Одни притесняют других, потом пострадавшие мстят, а чуть позже из лагеря противника вновь придут мстители. Какой-то порочный круг», – пролетают у нее в голове нескладные мысли. Она все еще не в состоянии двинуться, хотя очень хотела бы сбежать отсюда. Ее пугает только слабый взрыв, который звучит как фейерверк. От взрыва упало временное ограждение из досок, и теперь видна одна из сестер, Айша, о которой все забыли. Низ ее юбки горит. Не обращая на это внимания, она по-прежнему держит на руке своего годовалого ребенка и старается что-то вытянуть из угла сарая, но не видно что. Дым от пылающего сена затянул все. Она оглядывается и видит, что не справится, пускается бегом, но бежать уже слишком поздно. Следующей взрывается большая емкость с горючим и выбрасывает тело девушки на середину площадки. Манар подбегает к ней первой и тушит пламя на ее одежде.

– Что ж ты там делала? – удивляется она. – Почему столько времени возилась?

Айша молча шевелит искривленными от боли губами. С ее ребенком, не считая нескольких царапин, ничего не случилось. Он сидит сейчас рядом с матерью, радостно агукая.

– Нужно ее быстро осмотреть.

Марыся приобрела этот опыт в больнице Муаида в Триполи.

– Нужно остановить кровотечение и обработать телесные повреждения. Потом поговорите!

Она резко отодвигает героическую берберку и приникает к раненой.

– Я тебе помогу, – шепчет она. – Довезем тебя до больницы, а там уже окажут тебе профессиональную помощь.

Марыся поворачивает двадцатилетнюю девушку на бок, желая увидеть, в каком она состоянии, и впивается взглядом в девичью спину. На спине нет и миллиметра неповрежденной кожи, а голое тело на некоторых участках обожжено до черноты. Одно ребро торчит из-под тонкого слоя ткани и пугает желтизной кости.

– Воды, – Марыся едва выдавливает из себя, а у остальных девушек перехватывает дыхание. – Холодной воды из колодца, – говорит она уже громче.

– На компрессы, – поясняет она.

– С оливковым маслом, – добавляет Манар, обретая способность трезво мыслить.

– На бинты порежем скатерти и украшение трона.

Басма бежит реализовывать план, но перед этим успевает заскочить в дом и молниеносно переодеться в повседневную одежду.

– Лечу за детьми. Я приготовлю также ослов в дорогу, нужно немедленно двигаться. Следующего вторжения военных мы не выдержим. Кроме того, начинает темнеть. – Молодая, легко раненная в плечо двоюродная сестра показывает головой на бордовый шар солнца, быстро приближающийся к западу.

– Мы идем в горы, не будем вас задерживать.

Уцелевшие горянки с узелками на спинах направляются в сторону потемневших уже зарослей.

– Кроме того, большая группа больше бросается в глаза. Ее легче выследить. Прощайте, – говорит она уходящим.

– С Богом, – отвечают четыре девушки, которые должны доставить раненую в больницу в Налуте.

После осмотра они прикрепляют тонкий коврик между двумя ослами и кладут на него, как в гамак, раненую Айшу. Девушка стонет. Температура у нее поднимается с каждой минутой, ослабляя при этом организм.

– Я знаю одно тайное место по дороге, – сообщает Манар через час, когда они движутся слишком медленно в почти полной темноте. – Большая пещера, животные тоже войдут, мы там держим на всякий случай даже запасы еды и воды.

– Она может не дожить до утра, – говорит шепотом Марыся, забыв, что пострадавшая бредит в горячке и не слышит ее.

– У нас пятеро детей, которых мы не имеем права убить на скалах. Осел – глупое животное, в пропасть шагнет без страха. У них нет такого инстинкта, как у лошадей или верблюдов.

– Так, может, разделимся? – подает голос молчащая с самого начала пути Басма. – Вы с Суриной и детьми останетесь, а я с Мириам и Айшой медленно пойдем в больницу.

– А я знаю? – Старшей сестре не хочется доверять самостоятельное путешествие неопытной девушке.

– Я ориентируюсь в этих горах так же хорошо, как и ты. – Юная провожатая уверенно держит покорное животное за узду и тянет в направлении города.

– Пусть вас Аллах провожает. – Они прощаются. – Insz Allah, чуть свет к вам присоединимся.

Не оглядываясь, они продолжают медленно двигаться.

Впереди идет маленькая худенькая горянка. За ней – послушные ослы с раненой женщиной, а сзади, почти держась за хвосты животных, – Марыся. Через какое-то время, когда глаза привыкли к темноте, она уже замечает скалы, кусты, колючие опунции и опасные канавы. Через пару часов они останавливаются на отдых, дают больной холодной воды из источника и сами утоляют жажду.

– Скажи мне, ты ведь старше и наверняка более умная, чем я. – Басма на минуту подсаживается к Марысе. – Что этот большой черный парень имел в виду, когда сказал мне после этого… ну знаешь… – Девочка конфузится, не желая произносить слово «изнасилование». – Он сказал, что сделал… это в наказание за то, что мы являемся женами, сестрами и дочерьми мятежников. Каких мятежников? Мы простые горцы, наши парни хотели чего-то большего от жизни, но я-то уж вообще ни о чем понятия не имею, – грустно признается она. – Весь последний год я всего лишь хотела выйти замуж, чтобы наконец-то, как и у сестер, у меня был бутуз и свой парень.

– Ты так сильно этого хотела? А ты не слишком молода? – Марыся удивляется, что у девчонки могут быть такие взрослые мечты. «Она должна еще играть с куклами», – делает вывод Марыся.

– У нас жизнь тяжелая, не такая, как у вас, городских. Мы быстрее взрослеем и быстрее умираем. Так зачем долго ждать счастья и терять время?

– Ну да, – соглашается собеседница, в очередной раз убеждаясь, что это совершенно иной мир. «Ходим по той же самой земле, но, пожалуй, в другой обуви. Мы не должны стремиться изменить друг друга. Может, для нее раннее замужество – это благословение и заполнение пустых дней? Может, благодаря этому она чувствовала бы себя более ценной и нужной?»

– Больше всего мне жаль твой кулон, – говорит Басма, вставая. – Этот разбойник сорвал его с меня и забрал. Потом, мерзавец, потерял! Эх!

– А тебе не жаль жениха, матери, родственников?

Хорошо, что в темноте не видно возмущенного выражения лица Марыси.

– Такого кулона у меня уже никогда не будет.

* * *

До возвышающегося перед городом холма девушки добираются на рассвете.

– Никуда не двигайся, – в трубке телефона едва слышен голос Хамида. – На сегодня запланировано большое наступление на Налут.

– Почему ты раньше не позвонил? – Марыся оглядывается в панике, но погруженный в туман город спит спокойно.

– Пробовал, но не было связи. Дорота рассказывала мне, что ты на какой-то свадьбе в горах. Удалось развлечься? – спрашивает он с интересом.

– Да уж, сногсшибательно, – иронизирует она, не желая вдаваться в подробности.

– Ты уже, конечно, дома? – беспокоится заботливый муж.

– До больницы еще полчаса пути. Если бегом, то, может, даже меньше.

Вместо ответа – тишина и подавленный вздох, потому что Хамид старается не упрекать жену за необдуманные действия.

– Я по-прежнему должен оставаться в Триполи, – сообщает он, – чтобы помочь Муаиду в реализации одного достаточно важного предприятия. Может, до этого времени война закончится, а если нет, то благодаря его планам наверняка, – признается Хамид. – Ты уже не двигайся из больницы никуда: только там безопасно… – Он приглушает голос, словно на что-то решается. – Мириам, любимая, было бы лучше, если бы ты больше не делала таких дальних походов, – наконец осторожно советует он жене.

– Поверь, это было мое первое и последнее путешествие в Налуте! – сообщает она вдруг, впервые с незапамятных времен полностью соглашаясь с мужем.

Слышны треск и шум, и телефон в одну минуту глохнет.

– Басма, мы должны поспешить! – кричит Марыся подруге, которая, кажется, спит стоя.

– А? Что? – спрашивает та глуповато.

– Бегом к больнице!

На горизонте с севера появляется самолет, тут же за ним другой, третий. Слышны первые выстрелы и падающие бомбы. Девушки мчатся сломя голову, не обращая внимания на камни, неровности и пыль, набивающуюся им в глаза и рот. Сейчас они держат ослов с обеих сторон и тянут их за собой.

В мгновение ока они оказываются на узком шоссе, вьющемся среди деревьев и ведущем с гор к городу. Ослики стучат копытцами, девушки грохочут ботинками, а больная издает то тихие, то громкие стоны. Город словно вымер: никто в такой ситуации не выходит из дому.

Марыся держится одной рукой за живот, потому что снова чувствует разрывающую боль в паху. «Если я не потеряю ребенка, это будет чудо», – вертится в ее голове. Но сейчас плохой момент для того, чтобы беречься. Будущая мама должна спасти не только себя, но и маленькую жизнь, которая растет и хочет видеть дневной свет. «Клянусь, клянусь, если только доберусь до этой чертовой больницы, – говорит она себе мысленно, – уже никогда из нее даже носа не высуну. Боже, помоги!» Она надеется на то, что натовцы не будут бомбить учреждение службы здоровья. Ливийцы делают это редко. В Мисурате это было исключением, которое только подтверждает правило. «Мама, любимая, – шепчет Марыся, – молись за меня. Как жаль, что я не умею этого делать ни в одной религии, а ведь была воспитана даже в двух вероисповеданиях. Ради Аллаха, если только переживу, то начну с мужем ходить в мечеть, – обещает она в панике. – Или с матерью в костел, – подключает она и другого Бога. – Или, по крайней мере, начну читать Коран и Библию». Марыся едва дышит, от усталости у нее подкашиваются ноги. Басма тихо сопит, но эта крошечная девочка сильна, как бык. Обстрел идет на окраинах города. Видимо, там находятся позиции лоялистов или их склады с оружием. Девушки наконец добегают до больницы и заходят за опущенный шлагбаум. Даже сторож спрятался: ему неохота выполнять работу в таких опасных условиях.

– Марыся! – слышится крик, и через минуту взрослая дочь падает в объятия ждущей ее матери.

– Мамуля, мамуля! – всхлипывает она. – Я снова вляпалась в страшное дело. Почему мне так не везет?!

После доставки обожженной и раненой при взрыве Айши в реанимацию мать и дочь уходят из больницы, намереваясь по меньшей мере хотя бы несколько минут провести в домашнем уюте. Марыся сбрасывает с себя пропотевшую и запыленную одежду и идет под душ. Молодая женщина становится под струю теплой воды и старается смыть с себя все зло и мерзость окружающего мира. Дорота начинает возиться на кухне, но вскоре не выдерживает и осторожно стучит в дверь ванной.

– Я могу войти, милая?

– Конечно, я не закрыла.

Марыся думала, что любимая мама тут же захочет узнать, не пострадала ли она.

– Что там случилось? – спрашивает Дорота с беспокойством. – Не причинил ли тебе кто-нибудь что-нибудь плохое? – Голос ее дрожит.

– На этот раз не мне, но только благодаря тому, что у меня было больше везения, чем ума, – признается она, приседая на пятки и поливая водой склеившиеся от пота и пыли волосы.

– Что там случилось? Можешь мне рассказать?

– Мне неприятно снова погружаться в трагедию, которая там произошла, но думаю, что ты должна знать. Это касается в основном твоих милых сотрудниц, моих новых подруг.

– Да? – Дорота задерживает дыхание. Ей жаль добрых, благожелательных и невинных людей.

– Значит…

Марыся откидывает локон с лица, выжимает полотенце, набрасывает халат, и они вместе идут в комнату.

Женщины тяжело валятся в старые продавленные кресла.

– Ну?

– Манар потеряла мужа, отца, братьев, в том числе и двоюродных, и не знаю кого еще, но, пожалуй, почти всех представителей мужского пола. Ее мать убили на наших глазах.

Марыся глубоко вздыхает при воспоминании об ужасах, которые видела только вчера, и продолжает:

– Басму изнасиловали…

– Боже мой! – вскрикивает Дорота. – Она была так счастлива и так мечтала о замужестве!

– Ее будущего мужа застрелили, когда он, ни о чем не подозревая, шел в поселок на празднование помолвки.

Дорота хватается за голову, опускает лицо, пряча его в колени поджатых ног, и тихо плачет.

– Многих родственниц, неизвестных мне, и знакомых нам девушек убили при попытке к бегству, трудно перечесть. Тех, что остались, изнасиловали, убили, замучили. Бедная Айша очень сильно изранена. Ей досталось не только от взрыва, но и опалившего ее пламени. В сарайчике, в котором она неизвестно почему задержалась так долго, они хранили емкости с бензином и горючим. Один из наемников их поджег, бросив окурок сигареты на высохшую подстилку.

– Это не люди, это зверье! – Глаза Дороты мечут искры. – С каких пор можно во время военных действий истязать безоружных женщин и детей? Как же вам удалось бежать? – поражается она.

– Манар отомстила за убитых.

Марыся все еще не может осознать геройский поступок этой обычной женщины-горянки.

– Это на нее похоже, – говорит Дорота, которая лучше знает Манар и понимает, чего от нее можно ожидать. – А что с ней? Погибла геройской смертью?

– Нет, выбралась. Она убила всех захватчиков, и мы вместе возвращались в город. Но она оказалась очень ответственным человеком и не захотела рисковать жизнью доверенных ей детей. Ночью в горах пропасти, ущелья и скользкие от бьющих из земли невидимых родников камни очень опасны. Она вскоре должна появиться здесь.

– Бой-баба! – радуется Дорота окончанию страшной истории. – Как только ее увижу, обниму изо всех сил! И постараюсь ей помочь, чтобы исполнились ее мечты об образовании. Жаль ее мужа, это был добрый и отважный человек.

– Знаешь ли ты, что он был провожатым Хамида на пути в Триполи? – добавляет Марыся. – Мама, что за жизнь?! Почему мы всегда оказываемся в плохое время в плохом месте? Скажи мне!

– Не знаю, любимая, но сейчас я чувствую себя обязанной позаботиться об Айше. Я очень ее люблю. Это умная девушка, которая по большей части получает знания из жизненного опыта. Ты тут отдохни, отоспись, а я вскоре вернусь.

Она нежно гладит дочь по голове, но Марыся вдруг вскакивает и набрасывает на себя зеленую докторскую униформу.

– Ты думаешь, что я останусь дома, когда там моя подруга мучится? Может, я и не могу ей помочь с точки зрения медицинских знаний, но в плане психологическом и чисто человеческом – наверняка. Когда болит, всегда лучше сжимать ладонь близкого и преданного тебе человека, которому ты не безразличен, а не только молить о морфине равнодушных докторов.

– Откуда ты знаешь? – улыбается Дорота, гордая тем, что дочь вправду начинает взрослеть, думать и чувствовать, как зрелый человек, а не балованный ребенок.

– Эта война многому меня научила, мама. – Марыся уже стоит в дверях и подгоняет мать взглядом. – Говорила же тебе.

Женщины быстро идут по сонной, будто вымершей больнице. Дорота отправляется в реанимацию, где видно какое-то движение. Оказывается, Айшу перенесли из реанимации в обычное родильное отделение, зато в отдельную палату.

– Зачем, черт возьми?! – Марыся нервничает, ругаясь при этом по-польски, а немного понимающая этот язык Зина подходит к ней и выпроваживает наружу.

– Нечего тут кричать и беситься, – говорит она, добродушно улыбаясь. – Доктора сделали все, что удалось, даже дали антибиотик и обезболивающее, хотя сама знаешь, как у нас с этим туго.

– Но почему…

– Атака, к нам вот-вот начнут свозить тяжелораненых. Хорошо, что вы доставили ее до этого. Через минуту здесь будет наплыв. Для девушки, которая находится в таком тяжелом состоянии, лучше лежать в тишине и спокойствии, а не в отделении, где такое движение, как в дворцовой приемной. Военные отважны только на поле битвы, а в больнице часто ревут, как животные, которых режут.

– Может, ты права, – соглашается с ней молодая горячая женщина, понимая, что врачи приняли правильное решение.

– Скажи мне только одно, Мириам, – после паузы спрашивает украинка. – Где это случилось? Ее спина всего лишь за неполные сутки начала гнить, и воспаление охватило весь организм.

– Взрыв был в сарае, значит, раны грязные, – поясняет Марыся. – А потом она упала спиной на утоптанную землю двора, на котором было немало помета животных. Мы старались ее обмыть, но знаешь, как бывает, когда близкий человек кричит и стонет от боли. Ты не делаешь это тщательно, потому что сочувствуешь и не хочешь причинять еще бо́льшую боль.

– Понимаю, – соглашается Зина, кивая в ответ. – Как будто в дерьмо попала, поэтому будет крайне тяжело! Остается только рассчитывать на ее крепкий организм. Я тут антибиотики стащила, – при этих словах она с таинственным видом прикладывает палец к губам и оглядывается вокруг, – но хватит всего на три дня. Должны помочь.

– Может, внимательно поискать среди остатков той доставки, что на мине подорвалась? – приходит Марысе в голову гениальная мысль. Она во что бы то ни стало хочет спасти подруге жизнь. – Ведь было же там оборудование для больницы и медикаменты.

– Да, да. – Зина горько улыбается. – Все уже разграбили на всякий пожарный случай. Нам привезли две коробки с медикаментами, названия которых и применения не знают. А там ничего существенного нет, вот как!

– А кто это сделал? – Дорота и Марыся не могут не удивляться. – Наемники?

– Свои, горцы. Хотят быть независимыми, изумляются, что когда привозят кого-нибудь из своих в клинику, то он почти всегда уже холодный. Вот какая жизнь, – вздыхает опытная медсестра. – Доротка, перед войной выпьем водки, а закусим огурцом? – предлагает она польской подруге по-русски.

– Ну давай, – элегантная женщина, грустно улыбаясь, соглашается, а у дочки отваливается челюсть. Ее мама тоже изменилась под влиянием экстремальных испытаний.

– Так я пойду к больной и посижу с ней. Встретимся дома.

Марыся направляется в родильное отделение.

Она без труда находит маленькую отдельную палату, видимо предназначенную для женщин из элиты этого региона. В ней есть и телевизор, и ванная. Нетипично для общественной ливийской больницы в провинции. Голая Айша лежит на животе под шатром из марли. Немыслимо было бы одеть ее во что-нибудь. Лодыжки, бедра, ягодицы и вся спина у девушки представляют живую рану. Кое-где торчат швы, а девяносто процентов поверхности обожжено. Обгоревшие струпья сняли, и все продезинфицировали антисептическим средством. Резкая вонь щиплет глаза. Под шатром страшно душно и воняет потом и гнилью, которая медленно охватывает все ее молодое и еще вчера такое сильное тело. Марыся старается охладить пылающее жаром тело подруги, протирая его каждую минуту влажным полотенцем, смоченным в прохладной воде. У самой уже окоченели руки, но Айша горит от высокой температуры. На улице смеркается. Состояние больной ухудшается. Когда волонтерка тихонечко встает и решает идти за помощью и выпросить какое-нибудь лекарство, беспомощно лежащая больная широко открывает глаза. Вначале бессмысленно смотрит вокруг, но через минуту сосредоточивается на лице подруги.

– Не уходи, – шепчет она. – Останься! – Она на удивление сильно хватает подругу за руку. – Там была бабушка…

Ее голос прерывается, но Айша во что бы то ни стало хочет что-то рассказать.

– Старая думала, что спрячется в сарае, и все время сидела на корточках в углу… прямо около канистр, – она едва улыбается. – Я ее убеждала… просила… наконец хотела вытянуть силой, но было уже слишком поздно.

Айша громко вздыхает.

– Слишком поздно… – последнее дыхание выходит из молодого горла со свистом. Глаза Айши затягиваются пеленой, пожатие руки слабеет. Девушка безвольно вытягивается на пропитавшейся потом белой простыне.

Марыся тщательнее задергивает края шатра, открывает окно и на цыпочках, как будто не хочет разбудить спящую, выходит из палаты. Она направляется к реанимации, желая найти мать. Она знает, что Дорота наверняка там и помогает немногочисленным докторам и медсестрам. За самопожертвование и старания ее здесь все очень ценят. Марыся открывает широкую двустворчатую дверь и входит в отделение, как если бы отворяла ворота ада. Раненые солдаты Каддафи и оппозиционеры лежат друг подле друга, кричат и стонут, одинаково мучаясь от полученных ран. Оказавшись в этой больнице после братоубийственной борьбы, они снова становятся братьями. Мать сразу ее замечает и бежит к ней. Она в зеленой униформе, волосы подобраны в чепец, руки в резиновых перчатках. Пятна крови на всей одежде.

– Не входи, доченька, это не лучшее место для беременной женщины.

Она крепко стискивает ее плечо и выпроваживает из этих ливийских Содома и Гоморры.

– Но, мама…

– Не добавляй переживаний к своей и так уже богатой коллекции. Иди домой.

Она целует дочь в щечку и осторожно подталкивает ее к выходу. Под ее красивыми голубыми глазами появились черные тени. Лицо покрыто холодным потом. Ее кожа такая бледная, что кажется почти прозрачной. Дорота крепко сжимает зубы, и видно, что если бы могла, то заплакала бы. Стресс и отчаяние – во всей ее фигурке, но Марыся знает, что, несмотря на хрупкость тела, ее мама – стойкая женщина, которая наверняка выстоит и до конца будет служить больным. Она выполняет свой долг не как доктор, но как человек.

– А ты когда придешь? – задает дочь глупый вопрос.

– У меня хорошая новость. – Дорота улыбается, избегая точного ответа. – Манар звонила. Говорила, что, как только увидела атаку на город и боевые самолеты, решила пойти в горы. Там дети будут в безопасности.

– Это прекрасно!

– Просила передать Айше, что ее дочка чувствует себя хорошо и, как всегда, объедается печеньем. Расскажешь ей? Может, услышит и, несмотря на горячку, ее это поддержит в борьбе с болезнью?

– Слишком поздно.

Марыся вздыхает, задерживает воздух и закрывает глаза, а из-под век, как горох, медленно текут одинокие соленые слезы.

– Не говори, не…

Мать прижимает дочь. Они стоят обнявшись и не произносят ни слова.

– Сейчас ты не должна сидеть одна, – после паузы говорит Дорота. – Иди к нашим сироткам и покорми малышей, которые пока с этим еще не справляются.

– Хорошая мысль.

– Я через какое-то время приду к тебе. Может, посмотрим какой-нибудь фильм?

– Да.

– Ты хорошо себя чувствуешь?

– Да, да, без проблем.

У Марыси пусто в голове, душа ее изранена и кровоточит.

– Может, позвонить Хамиду? – неуверенно спрашивает она.

– Прекрасная идея!

Дорота радуется, что ее растерянная дочь ищет поддержки у мужа.

Молодая женщина отправляется домой, моет руки и лицо холодной водой, потом садится на скамью под зеленой акацией. В ветвях дерева – цикады. Они поют так громко, что она едва улавливает сигнал подключения в телефоне.

Горькая победа

Убийца – внебрачный сын

Неделя в Триполи пролетает для Хамида в мгновение ока. Муаид – прекрасный хозяин и гид. Видно, что мужчина оживает в обществе: он смеется и шутит, даже начал что-то есть и выглядит намного здоровее. Он не торопится отпускать гостя, хоть по спутниковому телевидению «Аль-Джазира» сообщили, что бои в Ливии ослабели. Политики и журналисты утверждают, что стороны готовятся к завершающей атаке. Саудовец отдает себе отчет, что настал идеальный момент, чтобы поехать за женой и тещей и бежать. Когда ситуация снова обострится, неизвестно, как быстро закончится война и сколько еще жертв за собой потянет. Хамид решается на важный разговор с родственником, чтобы представить ему свои доводы.

Услышав тихие шаги на лестнице, он выбегает из комнаты и хватает хозяина за рукав:

– Слушай, Муаид, мы должны поговорить, я…

– Да, непременно, – соглашается ливиец. – Вечером у нас будут гости, может, тогда, а? Сейчас надо лететь в магазин, чтобы купить что-нибудь к ужину. Хочешь пойти со мной?

– Хорошо, будет возможность для конкретного разговора. Это наше семейное дело, поэтому не будем обсуждать это при посторонних.

– Какие чужие? Будет Хасан, которого ты знаешь и который с удовольствием о тебе вспоминает. Он приезжает прямо из Бенгази. Другой приглашенный – друг семьи Абдулла. Все свои. Сначала выслушай их, а потом примешь решение, хочешь ли нас покинуть.

Муаид, конечно, догадывается о теме, которую хочет затронуть посланник.

– Что ты затеваешь, а? – Хамид заглядывает собеседнику в глаза.

– С некоторого времени кое-что планирую, и, как мне кажется, сейчас появился шанс для осуществления плана. Только нужно не упустить момент.

– Даже боюсь.

– Тебе нечего бояться, а я… – Он пренебрежительно машет рукой. – Я готов.

Вечер настает быстро. Несмотря на теплую солнечную погоду, уже, в конце концов, осень. Мужчины здороваются, быстро и неохотно перекидываются парой фраз и садятся к столу. Двое прибывших, скорее всего, знают что-то такое, о чем Хамид не имеет понятия, а может только догадываться. Они скованы, а их лица полны грусти. Только Муаид цветет, смеется и наливает виски стаканами. Через несколько минут, опорожнив первую бутылку, мужчины, раскрасневшись от алкоголя, начинают наконец разговор. Но говорят они односложно.

– Жаль, Хамид, что тот транспорт взлетел на воздух. – Хасан качает головой и недовольно цокает языком. – Столько медикаментов! Как же они пригодились бы в больнице в Налуте, особенно перед последним наступлением.

– Я знаю, тоже нервничал, но твой провожатый был безответственным и легкомысленным. Или, как я уже говорил тебе, ему очень хотелось поскорее вернуться домой.

– Да, к сожалению, он был круглым дураком, – признает военный. – После того как ты дал им деньги, они привезли из Туниса не только оружие, но и немного антибиотиков.

– Я слышал, что тот транспорт перехвачен, – включается Муаид. – Бедный Хмеда вместе с отцом и братьями убит.

– О нет… – Саудовец вспоминает улыбающееся лицо горца. – Такой милый молодой человек.

– Его семью казнили. Наемники ограбили их селение, изнасиловали женщин и девушек, а кто сопротивлялся, убили. Им недостаточно лишить семью имущества, они должны еще опозорить ливийский народ! Что за собаки! И кто их стянул на наши земли?! Кто платит им по десять тысяч долларов в месяц за такие поступки?!

– Всем известно. – Абдулла, успокаивая, похлопывает мужчину по руке.

– Слыхали сплетню? Говорят, что эти псевдосолдаты получают в свои аптечки виагру! – Хасан иронично улыбается.

– Ну нет! Что ты? Зачем им средства для эрекции? – удивляются собравшиеся. – Ведь у этих африканцев стоит день и ночь.

– Видимо, так, на всякий случай, если уработаются. – Военный поджимает губы и, смущенный затронутой темой, чешет кудрявую голову.

Хамид прислушивается к разговору и мысленно благодарит Бога, что в его стране царит мир. Война несет с собой одно зло.

Все окончательно потеряли аппетит и переходят в зал на кофе. Повисает неловкая тишина.

– Некоторые знают, для чего мы здесь собрались, а некоторые нет, – серьезно начинает хозяин. Прибывшие согласно кивают, и Хамид приходит к выводу, что только он не посвящен в тайну. «Именно сейчас наступит самый важный момент этой встречи», – думает он и, не говоря ни слова, со страхом ждет признания.

– Я еще раз выражу мнение, что это глупая идея. – Обычно спокойный Абдулла нервно сжимает кулаки. – Нонсенс! Нельзя так поступать! Это грех!

– Старик, ты меня пеклом хочешь напугать? – шутливо спрашивает Муаид. – Даже сильно верующие люди, когда не видят иного пути, решаются на такой поступок или приветствуют его.

Он многозначительно смотрит на Хамида.

– Не знаю, что ты имеешь в виду. – В голове гостя загорелась красная лампочка. Сделав определенный вывод, он стискивает зубы.

– Прекрасно знаешь, коллега. Почему ты принимал участие в подготовке террориста-самоубийцы? Потому что поддерживал? Нет! Потому что его смерть была нужна, чтобы выиграть битву. Была необходима, чтобы очистить твою страну от «Аль-Каиды». Я же хочу избавить мой народ от мучений и убрать тирана, который готов на все, только бы удержать власть. В нашей большой стране живет шесть миллионов человек, а он угробил уже тысячи. Он сделал это в честной борьбе? Нет! Коварством и интригами, используя наше народное богатство. Нефть дает ему средства для физического уничтожения, а должна питать мою родную страну молоком и медом.

Все молчат, потому что в словах отчаявшегося человека много правды.

– Что вы задумали и для чего я вам нужен? – Хамид ставит чашку с кофе на скамью. – Я доставил вам взрывчатку. Сейчас жду информации, кто и как ее использует.

– Муаид задумал сумасшедший план, – начинает Хасан. – Не хватает только деталей, о которых именно тебя он собирается просить как специалиста из антитеррористической бригады. Без обид, ты ведь был в такой группе и невольно стал спецом по «мокрой» работе. Борешься против этого или организуешь, а значит, знаешь, как это делать.

– Я по-прежнему считаю, что так не следует поступать! – Абдулла снова злится, в глазах у него слезы. Видно, что он любит Муаида как сына и не хочет его потерять. Сам не знает, как его переубедить, чтобы тот отказался. Ему не хватает аргументов.

– Успокойся! – Военный нервничает, видимо, не хочет тратить время на бесплодные дискуссии. – Если человек принял такое решение, то его не изменит. Можешь только помочь или помешать в его реализации. Определись, на чьей ты стороне! – бросает Хасан резкие слова. – Если с нами, то перестань ныть, а если нет, то иди домой.

– У твоего террориста взрывчатка была в заднем проходе, правда? – Муаид задает риторический вопрос, потому что знает эту историю, а Хамид только поддакивает.

– Я тоже должен иметь это в себе, поскольку в поясе с взрывчаткой я не смогу приблизиться к Каддафи. Торт мне тоже не удастся пронести, – иронизирует он.

– Чтобы вставить взрывчатку в зад, нужны специалисты и время. Должен быть доктор и обезболивающие средства. На меня не рассчитывай. После той акции у меня была такая депрессия, что пришлось лечиться в психиатрическом отделении.

Мужчины смотрят на собеседника с пониманием.

– Может, хотя бы специалист убедит, что это не для тебя! – не сдается Абдулла, но под критическими взглядами организаторов замолкает и опускает глаза.

– Как-то давно, много лет тому назад, когда я еще употреблял наркоту, мне довелось перевозить из Англии в Ливию марихуану. Не хотелось рисковать и покупать здесь, это карается смертью.

Все согласно кивают и слушают, затаив дыхание. Хамид догадался, каким образом и куда мужчина собирается поместить капсулы с семтексом.

– Я проглотил ее в герметическом мешочке, а через два дня у меня был свеженький и ароматный товар.

Он улыбается, как мальчишка, который что-то натворил.

– Легко, да?

– То, что ты сейчас хочешь проглотить, уже не удалишь, – мрачно произносит саудовец.

– Как это нет? Бабах – и все дела.

Муаид хватается за живот, а потом выбрасывает руки перед собой.

– Ты сможешь сделать эту цацку? – Он становится серьезным и задает конкретный вопрос.

– Да, конечно. Но детонатор не может находиться ни в мобильном телефоне, ни в часах. Это уже избитые методы, о которых каждый ребенок знает.

– А в этом? – Ловкий ливиец хватается за мусульманские четки, с которыми, особенно в стрессовых и экстремальных ситуациях, религиозный саудовец не расстается. Муаид сжимает их некоторое время в ладони и перебирает бусины.

– Неплохо соображаешь, – признает Хамид. – А кто поместит тебе пластик в капсулы или упаковку, которую ты сможешь проглотить?

После этих слов совершенно убитый Абдулла подхватывается и выбегает из комнаты.

– Я что-то не то сказал? Чем я его расстроил?

– Он фармацевт и спец по приготовлению порошков.

– А каково твое место в мозаике? – Хамид обращается к Хасану.

– Я скажу вам, когда НАТО начнет массированные атаки на подземные бункеры Каддафи. Это может произойти каждую минуту.

– Не понимаю. Если Муаммара убьют, то зачем тебе пластик в животе?

– Я в это не верю. Он хитрый, как лис. Подземный город под Триполи огромен. Чтобы до него добраться, мы должны будем сровнять нашу столицу с землей, – скептически произносит организатор.

– А если?.. Что тогда? Взорвешься от радости?

– Я на самом деле уже продал клинику, но у меня там по-прежнему есть друзья. Прекрасный египетский хирург вытянет из меня это говно, – представляет Муаид запасной вариант. – Я не сумасшедший и не хочу покончить с собой, потому что таков мой каприз. Я хочу убить преступника Муаммара. Если же кто-то выручит меня с этим, буду себе жить как обычно, по-божески, долгие годы. У меня ферма, осяду на ней и буду работать в собственном саду и выращивать баранов.

– Хоть бы так и было, – шепчет Абдулла, стоящий у двери в кухню. – Хоть бы милосердный Бог так и сделал.

* * *

– Как я и говорил, не попали в скотину, – Муаид отодвигает трубку от уха и включает телевизор. «Аль-Джазира» с места событий показывает разрушения, совершенные в Триполи натовскими массированными атаками с воздуха.

– Сожалею. – Хамид поджимает губы, понимая, что их сейчас ждет.

– Абдулла, уже время, – сообщает террорист по телефону своему другу. – Я готов.

– Как ты собираешься туда попасть? У тебя есть связи? Что ты им скажешь? Что после стольких лет истосковался по папочке, хочешь обнять его и узнать, как у него дела? – говорит саудовец, не церемонясь.

– У меня есть его личный номер, частная отдельная линия, – гордо сообщает Муаид. – А это для меня достаточный предлог. – Муаид показывает пальцем на экран и делает звук громче.

– Соболезнование – это удобный случай, чтобы увидеться после тридцатилетнего перерыва или даже первый раз в жизни. Ни один человек, а тем более араб, не откажется принять выражения соболезнования после утраты близких. Хоть бы и от внебрачного сына. – Он широко улыбается.

– Жаль, что так должно быть. – Хамид обнимает мужчину. – Обдумай все еще раз. Неужели ты так ненавидишь его, что готов пожертвовать собственной жизнью?

Вопрос остается без ответа, потому что в комнату входит бледный Абдулла, лицо его вспотело. В бумажной аптечной коробочке он несет пилюли.

– Я должен позвонить в одно место, а потом можем приступить к делу.

Муаид идет на первый этаж в свою спальню, оставляя мужчин одних.

– Не знаю, как его отговорить от этого коварного плана, – жалуется пожилой человек. – Я так его люблю, он для меня как сын… – Голос его дрожит. – Может, ты попробуешь, вижу, что ты тоже не поддерживаешь это дело.

– Боюсь, что уже никто не в состоянии вправить ему мозги. Ты знаешь его дольше и наверняка согласишься, что он очень упрямый человек. Если уж что вбил себе в голову, то обязательно должен реализовать. Сейчас нам только остается помочь другу, чтобы он не погиб напрасно.

– Если бы рядом с ним была жена… – Обеспокоенный Абдулла потирает лоб. – Если бы тут была его доченька… – Он тихо всхлипывает. – У Муаида всегда была навязчивая идея по поводу этого парня, и чем старше он становился и все больше походил на него, тем его фобия все более закреплялась. Он мучился от чувства вины за все несчастья, которые случились в его семье. Он считает, что из-за Муаммара над ними висит проклятие, которое он, и только он, его внебрачный сын, может снять. Haram! Haram!

– Что ж. Sza’Allah. – Хамид предается воле Аллаха и мирится с ситуацией, но менее верующий ливиец такого отношения к жизни вообще не приемлет.

– Чушь! – выкрикивает он. – Мы сами хозяева своей судьбы!

– Что с вами, господа? – В комнате появляется довольный Муаид. – Встреча назначена на восемь вечера, так что, пожалуй, пора приниматься за работу. И очень прошу… давайте обойдемся без ненужных споров и претензий. Sza’a Allah. Не так ли, мой саудовский друг?

Хамид поднимается к себе на этаж, где находится комната, которую он занимает. На столике, стоящем у окна, уже все приготовлено. Оборудование он получил от знакомого ювелира, поэтому с монтированием детонатора не должно быть никаких проблем. Но предусмотрительный организатор на всякий случай прикупил еще два экземпляра четок. Саудовец должен успокоиться и сконцентрироваться. Он выходит на балкон и закуривает сигарету. Он чувствует тяжесть в желудке, как будто там камень: знает, что через минуту родственник внутри себя будет иметь кое-что намного хуже. «Почему Бог наказывает меня такой судьбой? – задается вопросом Хамид. – Почему я снова должен пройти через такой ад? На этот раз еще худший, потому что я знаю этого человека, уважаю его и понимаю, почему моя жена его любит. Если она узнает, что я помогаю ему в подготовке к теракту, она уже никогда не захочет меня видеть. И у меня снова будет от нее очередная никчемная тайна, – вздыхает саудовец. – Мириам, Мириам, любимая моя, как мне тяжело и плохо, – разговаривает он с ней мысленно. – Мне так хочется положить голову на твою грудь и забыть об ужасах этого мира. Бог мой, если нам только удастся выбраться из этого ада, то, клянусь тебе, что уже никогда не буду ввязываться в такие дела. Пусть это делают другие, более выдержанные и твердые. Я хочу вести нормальную жизнь, может, удастся в конце концов увеличить семью и спокойно ею заняться. Я буду простым обывателем и ничего больше не попрошу у Господа, – признается он себе и, проведя рукой по заросшей щетиной щеке, мысленно обращается к Богу: – Wallahi, Господь милосердный, дай мне силы, чтобы с честью выдержать это испытание».

Он тушит окурок и входит внутрь. Надевает лупу для увеличения, берет пальцами щипцы и монтирует детонатор в самой большой бусине в мусульманских четках. Через минуту он спускается вниз. В зале видит заплаканного Абдуллу, который обнимает грустного Муаида.

– Жаль, что ты не мой отец, – слышен шепот. – Но я благодарю Бога за такого хорошего друга.

– Готово. – Хамид кладет четки на скамью.

– Время перекусить, – шутит террорист, желая развеселить товарищей, но им вообще не до смеха. – Промочу только горло.

Он берет запотевший стакан и делает один маленький глоток холодной воды. Сейчас уже видно, как у него трясутся руки.

– Хорошие сардельки ты приготовил, спасибо тебе, мой друг.

Мужчина пару раз делает паузу, глубоко вдыхает, но после третьей порции его начинает тошнить. Однако ему удается сдержать себя – и взрывчатка остается на своем месте. Он поминутно тянется за мякишем хобзы, жует его, чтобы поместить туда капсулы, и глотает.

– Хороший из меня гусь, да? – Муаид не сбивается с шутливого тона, хотя лицо его побледнело и покрылось холодным потом. – Сейчас мне нужно быть предельно внимательным, чтобы случайно не нажать детонатор.

– Он на предохранителе, – поясняет Хамид. – Здесь не может быть ошибок.

– Ага.

Мужчина, проглотив более двухсот граммов семтекса, осторожно обнимает свой живот и ложится на софу. Он закрывает глаза. «Это конец, – думает он. – Я принял правильное решение, и теперь осталось только довести дело до конца. Я не трушу. По крайней мере одно дело в моей жизни я хочу сделать хорошо. До сих пор мне удавалось только все испортить». Из-под прикрытых век он смотрит на товарищей. Лица у них пепельные, взгляд бессмысленный, они в волнении сжимают руки. «Надеюсь, они придут в себя после всего этого, – думает он. – Я нанес им серьезную травму». Он дышит неглубоко, чувствуя, как заряд словно разбухает у него в животе. «Нужно думать, что до вечера он не растворится», – Муаид демонически улыбается себе под нос. Он чувствует холодную потную ладонь на своей руке. Это Абдулла грустно смотрит ему в глаза.

– Прощай, мой дорогой. Вам уже пора, доброго пути.

Муаид обнимает своего задушевного друга за шею, а потом отталкивает от себя.

– Я сейчас взрывной парень, лучше не находиться так близко ко мне. – Он еще пытается перевести страшную ситуацию в шутку. Видно, этот способ превратить в пустяк все предприятие помогает ему продержаться. Пожилой мужчина поворачивается и выбегает из дома, громко хлопая входной дверью. Хамиду тоже нужно приготовить багаж, и он должен идти, но под конец саудовец хочет получить ответ на волнующий его в течение многих месяцев вопрос.

– Скажи мне, глядя в глаза смерти, дорогой друг, – наклоняется он над бледным, мокрым от пота мужчиной, – ради Аллаха, достойно ли себя вела моя жена Мириам в твоем доме? – Он выжидательно смотрит Муаиду в глаза.

– Бог милостив… – Муаид говорит тихо, потому что ему не хватает духа, а в полном желудке он чувствует жжение. – Может, немного воды? – Он старается оттянуть момент ответа, глубоко задумываясь над смыслом правды и вранья.

«Я уже одной ногой на том свете, – думает он. – Если Аллах милостив, то он простит мне мою маленькую вину, а у моей безрассудной двоюродной сестры вся жизнь впереди. Сейчас все в моих руках. Пройдет ли она через нее счастливой, с добрым человеком рядом или будет брошенной и отвергнутой как опозоренная женщина? Нечего и думать, sza Allah», – решает он.

– Дорогой эмиссар мира, – начинает он после паузы. – Твоя жена, красивая женщина, во время пребывания в Ливии жила все время под моей крышей и была под моей опекой. Я в твое отсутствие был ее махрамом и гарантирую тебе, что ее поведение всегда было безупречным, – врет Муаид, даже глазом не моргнув. А еще он доволен принятым решением, потому что видит, как светлеет лицо Хамида.

– Спасибо тебе за все. – Молодой мужчина вздыхает с облегчением. – Я верю твоим словам. Желаю тебе закончить геройскую миссию, и пусть она принесет тебе такие результаты, на какие ты рассчитываешь.

– Тебе пора, мой саудовский друг, и пусть Аллах направляет твои стопы.

Потомок проклятого рода Салими осторожно пожимает ему руку.

Хамид покидает большую виллу, оглядывается, зная, что уже никогда не увидит это место. И его хозяина тоже. Он чувствует огромное сожаление и грусть, оттого что такой добрый человек решился на страшную смерть. «Неужели нельзя было этого избежать?» – постоянно задает он себе вопрос. Хамид садится в машину Абдуллы и направляется в Тунис. Он ощущает вибрацию звонящего телефона и радуется, видя высветившееся имя собеседницы.

– Мириам? Это ты? Очень рад тебя слышать.

– Я тоже, но, о чудо, несмотря на штурм, есть связь.

– Надеюсь, что больница – это безопасное место. Что там у тебя? Как дела?

– Что ж… – подает голос жена. – Минуту назад умерла от ран моя подруга.

Она тихо всхлипывает.

– Сочувствую. – Хамид грустнеет. – Я хотел бы сейчас быть рядом и утешить тебя.

– А что у тебя? Как долго ты еще будешь в Триполи?

– Собственно, я еду в Тунис, – сообщает он. – Моя миссия закончена, и война тоже должна закончиться с минуты на минуту.

– Не хочу даже спрашивать, что это было за задание. Даже страшно.

– Надеюсь, что совершил доброе дело. По крайней мере у меня были добрые намерения, – говорит Хамид, не сообщая, разумеется, подробностей.

– Была ли ливийская операция так же страшна, как в Йемене? – Марыся вспоминает о покушении террориста-самоубийцы, в подготовке которого участвовал ее муж.

– Хуже, но об этом, если захочешь, я расскажу тебе когда-нибудь лично.

– Где мы встретимся? Хамид, мир не маленькая деревенька! То, что ты нашел меня в большой Ливии, было чудом, а чудеса два раза не случаются.

– Каждый день с пяти до семи вечера я буду ждать вас в Рас-Джадир. Конечно, уже на стороне Туниса.

– Как в старом фильме, только там свидание было на мосту.

Молодая женщина улыбается при мысли о романтическом сценарии.

– Да, затем договоримся о переходе границы, и надеюсь, что самое позднее через два дня вы ко мне присоединитесь, – говорит мужчина с радостью в голосе.

В этот момент вблизи больницы раздается взрыв, позже второй и третий. Марыся бегом бросается к клинике.

* * *

Муаид подъезжает к типичному государственному дому торговли из волнистой жести. В окнах не светится ни один огонек, вокруг не видно ни одной живой души. Муаид не понимает, почему должен ждать у выхода с тыльной стороны, но и спорить с вождем-деспотом он не может. «А вдруг пришлет сюда кого-нибудь, чтобы меня убить? – размышляет он. – Впрочем, судя по голосу, он был рад и хотел со мной увидеться. Может, чувствует, что его конец близок?» Мужчина нетвердым шагом приближается к зданию и в неверном свете лампочки видит кого-то у двери. Ему машут рукой. У террориста сердце ушло в пятки, он едва дышит. «Помещенное в теле устройство – это самый лучший метод, чтобы доброволец не передумал, – улыбается он иронично. – Я ношу в себе смерть, и ее не избежать. Я обречен, даже если бы захотел отступить: после стольких часов мне вряд ли удалось бы избавиться от этого дерьма».

Высокий ливиец у ворот, наверное, работает охранником: он крепко сложен, оружие оттопыривает полу пиджака. Рядом с ним Муаид чувствует себя заморышем. Парень кивнул, чтобы прибывший направлялся за ним. Они переступают порог торгового центра и идут в сторону туалетов. «Это конец. – Террорист стискивает зубы и видит, что все старания напрасны. – Какой же я был наивный, думая, что этот урод захочет со мной увидеться!» Он в бешенстве кусает губы. «Мать была права, что дала ему под зад. Даже соболезнований не хочет принять от внебрачного сына. Я для него просто не существую. Так, собственно, было все тридцать восемь лет моей жизни».

Здоровяк открывает ключом дверь туалета для персонала, идущий за ним человек не собирается бежать. Он идет на смерть с достоинством. Через минуту Муаид в изумлении округляет глаза. Это помещение – только узкий коридор, оканчивающийся люком с шифровым кодом.

– Руки в стороны.

Сейчас охранник встает напротив и профессионально ощупывает тело и одежду гостя, проверяя, нет ли у того, часом, какого-нибудь оружия.

– Получишь на выходе. – Он беспардонно забирает у Муаида мобильный телефон и часы. «Хамид знает свою работу», – с благодарностью думает Муаид, оценив опыт саудовца.

– Будешь молиться? – Удивленный служащий поджимает губы, не зная, может ли забрать у богобоязненного мусульманина четки.

– Да, – без колебания отвечает конспиратор. – Я никогда с ними не расстаюсь. Ведь это не бомба, – говорит он иронично, а в душе смеется своему коварству.

– Хорошо, хорошо. – Охранник нетерпеливо машет рукой.

После того как открылась железная дверь, парень показывает вход в лифт, который отвозит их на два этажа вниз. Они выходят из него и дальше идут по едва освещенным извилистым коридорам в прославленных подземных бункерах Каддафи. Дорога, иногда широкая, в два метра, через минуту переходит в узкий тоннель. «Не для толстяков», – мысленно шутит террорист, уже немного расслабившись: он уверен, что совершит большое дело.

Еще какое-то время они идут мимо входов в помещения, скрытых за бетонными стенами. Большинство невидимы. Но огромный зал вождя светится огоньками от множества мониторов за большим бронированным стеклом.

После как минимум пятнадцатиминутного путешествия провожатый набирает код и открывает большую двустворчатую дверь. Мужчины входят в красиво оборудованный коридор, который выглядит так, как будто он находится в доме, а не под землей. Мягкие ковры глушат шаги. На стенах, оклеенных обоями нежных пастельных тонов, висят таблички с фрагментами из Корана, перемежающиеся фотографиями Муаммара времен всего его правления. Ливийский вождь встречался и обнимался, пожалуй, со всеми великими мира сего. В том числе с теми, которые сейчас пытаются лишить его власти и даже жизни.

«Политика – это самая большая проститутка всех времен», – приходит к выводу Муаид, замечая только некоторые, выхваченные глазом сцены. Он входит в большой красивый зал, полы которого застелены роскошными коврами, а на стенах висят вышитые занавеси и богатые тяжелые шторы, чтобы создать впечатление, будто за ними есть окна. В центре стоят мягкие удобные софы и кресла, расставленные вокруг низкого деревянного столика, покрытого толстым стеклом. Под ним – восточные орнаменты с растительными мотивами, выполненные из меди. В одном кресле отдыхает старый мужчина в традиционной арабской одежде. Сегодня, в знак траура, она золотого и черного цветов. Он замечает гостя и пробует подняться, но тот останавливает его рукой.

– Во имя Аллаха Милосердного, Милостивого… – приветствует его прибывший словами из Корана. – Мои самые искренние и глубокие соболезнования по поводу невосполнимой утраты… сына, невестки и внуков.

Муаид наклоняется и осторожно похлопывает сломленного человека по спине, прижимая вспотевший лоб к его лбу. Мужчина протягивает к нему руки, как к любимому, истосковавшемуся ребенку, с которым давно не виделся.

– Садись рядом со мной, сынок мой, – говорит он хриплым голосом, тяжело встает, делает два шага и падает измученно на диван рядом. Он показывает на место рядом с собой, похлопывая рукой по мягкой обивке. Затем взглядом выгоняет охранников, которые, обеспокоенные появлением чужака, не хотят выходить. Старый советник вождя, всегда бывший его тенью, просто берет их за грудки и выбрасывает из комнаты. Сам же возвращается и садится в углу у небольшого круглого столика, на котором стоит переполненная пепельница. Он закуривает сигарету и отводит взгляд, демонстрируя тем самым, что его как будто нет здесь.

– Откуда у тебя мой личный номер телефона? – Муаммар прежде всего должен расспросить прибывшего.

– Нашел в старой записной книжке мамы, – признается Муаид. – И еще ты, господин, оставил его в сейфе в Швейцарии. Обе записи совпадали, поэтому я не сомневался.

– Жаль, что ты раньше не позвонил. – Отец похлопывает его по ноге. – Я много раз о тебе думал, но не хотел портить тебе жизнь, – говорит он. – Мои дети, те, что живут при мне, страшно избалованы. А ты нормальный, добрый, настоящий человек. Я так рад.

Сильный и неустрашимый тиран наклоняется к Муаиду и обнимает его за талию, доверчиво кладет ему голову на плечо.

– Ты очень похож на меня в молодости… – задумчиво произносит он.

– Спасибо… отец, – выдавливает сквозь стиснутые от волнения зубы внебрачный сын, а сам в этот момент слушает волшебный хор ангелов. Никогда ни к одному мужчине он так не обращался. «Всю свою детскую и взрослую жизнь я мечтал о папе и хотел, чтобы он у меня был. Но его не было. Я жаждал, чтобы именно этот человек хотел быть моим отцом».

Он весь дрожит, двигая пальцами бусины четок. «Боже, помоги мне, – молит он о силе для реализации своего предприятия. – Сейчас бок о бок с этим мужчиной я слаб и беззащитен, как ребенок. Ведь я должен помнить, что он чудовище! – кричит он себе. – Этот человек убивает собственный народ, насылает на нас, ливийцев, наемников! Стянул чужих людей в нашу страну, чтобы сводить личные счеты! Как же это подло! А еще хуже то, что он их созвал насиловать женщин и девочек из мести за участие в революции и дает добро на поругание сотен матерей и сестер! Это страшно и свидетельствует о нем однозначно. Муаммар Каддафи, мой отец, в состоянии сделать все, только бы победить и по-прежнему сидеть на своем троне, дающем нефть. У него нет сердца, и я, только я могу прекратить его преступные деяния. Я спасу тем самым сотни, может, тысячи человеческих жизней», – убеждает Муаид самого себя.

– Знаешь, у меня есть несколько снимков с давних времен, я покажу тебе. – Муаммар поворачивается к советнику и машет нетерпеливо рукой. – На них твоя мама и ты. Я иногда видел тебя. Хотел знать, как мой сынок растет, что делает, учтив ли, не… – Он умолкает.

– Я тоже принес один. – Муаид вынимает небольшую фотографию из нагрудного кармана.

– Помню, мы снимали это вместе!

Каддафи смотрит и искренне смеется.

– Как она тогда дурачилась, какие мы были беззаботные и веселые. Красивая она была девушка.

– Да, да, именно.

Молодой мужчина, чувствуя себя все более раскованно, почти вырывает фотографию из рук отца.

– Она не ходит по земле, потому что ты испортил ей жизнь, пресытился ею смолоду. Потом она уже не знала, какой дорогой должна идти. Ты сорвал молодой невинный цветок, чтобы его запачкать! – шипит Муаид сквозь зубы. – А сейчас отбираешь жизнь у своих родственников и делаешь это, не моргнув глазом. С твоего негласного одобрения красивых ливийских женщин и их молоденьких дочерей насилуют.

Он наклоняется близко к уху собеседника:

– Нет в тебе для нас, твоих детей, милости, отец.

– Как это? – Старик удивляется резкой перемене в поведении сына и старается отодвинуться на безопасное расстояние. Однако худой, но сильный сын держит его, как в клещах.

– Ты тиран и убийца! Тебе кто-нибудь уже говорил это? – Муаид смотрит прямо в слезящиеся глаза Каддафи, в которых видит страх.

– Что ты? Сынок мой! – стонет старик со слезами в голосе.

– Прощай навеки, и надеюсь, что мы никогда не встретимся у ворот ада.

Муаид обнимает отца за шею и прижимается к нему всем телом. Он чувствует, как толстый живот старика дрожит и волнуется от судорожного дыхания. Он слышит ускоренное биение его и своего сердца. Он закрывает глаза и находит пальцами бусину, соединяющую две стороны четок. И нажимает на край.

* * *

Саиф аль-Ислам, услышав взрыв, вваливается в зал отца и останавливается на пороге как вкопанный. Все помещение разрушено взрывом, наибольшее опустошение видно там, где когда-то стояли удобные красивые софы и низкий кофейный столик. Советник отца стоит на другой стороне комнаты. Вся его фигура покрыта кровью. На испуганном лице видны только большие черные, пылающие гневом глаза.

– А-а-а-а-а! – Сын вождя делает небольшой шаг вперед, но останавливается в беспомощности и хватается за голову. – А-а-а-а-а! – кричит он, не владея собой.

– Не время сейчас отчаиваться!

Семейный ментор пытается остановить истерический припадок. Саиф отворачивается от него и направляется к двери, как если бы хотел выйти из комнаты. Сделав пару глубоких вдохов, он все же возвращается и становится у человеческих останков.

Самоубийца лежит на его отце и по-прежнему одной рукой держит того за плечо. С руки его свисают мусульманские четки, в которых, скорее всего, был детонатор. Саиф отбрасывает их туфлей. Его глазам открывается весь ужас трагедии. От молодого мужчины осталась только верхняя часть туловища.

Сын смотрит на отца. Тот не в таком ужасающем состоянии, но от близости взрыва в его теле тоже большие повреждения.

После осмотра останков любимого отца Саиф становится бледным как полотно, отворачивается, внезапно наклоняется и его выворачивает. Потом становится на колени в остатки переваренной пищи и старается вдохнуть.

– Кто это был? – хрипит он, поворачивая лицо к старому другу, который с грустью наблюдает отчаяние и борьбу мужчины.

– Сын Муаммара, – говорит он шепотом, а собеседник поднимает на него удивленные глаза.

– Как это? Я его не знаю!

– Внебрачный. Твой отец очень хотел жениться на его матери, но та поставила условия.

– Что это значит?

– Хотела быть его единственной женой, а не одной из множества.

– Идиотка! – возмущается он. – Это значит, что отец должен был развестись с моей матерью?

– Он женился на ней только тогда, когда получил отказ от Малики, – без обиняков признается друг семьи.

Саид грозно хмурится. Еще раз, уже с бо́льшим почтением, он смотрит на мертвого незнакомого брата и замечает окровавленный кусок бумаги в его руке. Двумя пальцами он тянется к нему.

– Красивая женщина, ничего не скажу, – кивает он с пониманием, внимательно глядя на фотографию.

– Кроме этого, у нее было много других достоинств. Она умерла.

– Что ж, какая же огромная должна быть ненависть у этого человека, что он поступил таким образом! – признает Саиф, снова кивая, как если бы хорошо понимал поступок самоубийцы.

– Не время бередить раны. Нужно действовать! – Старик подходит к Саифу и кладет ему окровавленную руку на плечо.

– Что? – возмущается сын.

– Думай! Твой отец не может так погибнуть. Он должен стать легендой. Он должен погибнуть как мученик, несправедливо обиженный гнилым Западом и своим одураченным народом!

Мужчина поднимает на него удивленные глаза.

– Власть сейчас, может, и утратим, но нужно мыслить на перспективу. Это новое правительство пастухов и мятежников не протянет долго, у него нет шансов. Когда же оно падет, мы будем поблизости. Народ попросит потомков мученика Муаммара, чтобы они снова заботились о нем и препроводили в светлое будущее. Твой необыкновенный отец не умрет ничтожной смертью, взорванный собственным внебрачным ребенком. Мы никому не доставим такого удовольствия!

Саиф, успокоившись и собравшись, неуверенно встает, вытирает лицо от слез и пота, отряхивает брюки и длинными туннелями направляется к выходу. Снаружи все время стоит специально приготовленный «мерседес», который только названием напоминает этот немецкий автомобиль. Набитая по самую крышу оружием машина рвет с места. За ней – две машины без номеров с охранниками. Они погружаются в темную ночь Триполи, покидают город и направляются в сторону гор Гарьяна. Через два часа они подъезжают к Мизде и останавливаются перед красивой неосвещенной виллой из белого песчаника. Сотрудники органов безопасности в гражданской одежде. Через минуту они вытягивают из виллы пожилого мужчину под семьдесят, двигающегося бодрым шагом. Он одет по-домашнему. У него на голове надетый набекрень тюрбан с одним концом, свисающим на лицо. Видны только его глаза. Охранники грубо впихивают его в автомобиль. Водитель, не ожидая, пока захлопнется дверь, трогается с места.

– Как вы? – Саиф задает классический арабский вопрос вместо приветствия. – Как жена?

Мужчина с трудом сглатывает слюну и таращит глаза во все стороны, как будто ищет пути к бегству.

– Говорят, противоопухолевое лечение в Швейцарии помогло. Гляди-ка, медицина сейчас творит чудеса.

– Спасибо, о господин… – говорит хриплым от страха голосом старик.

– Да, да… – Саиф не дает ему закончить, только нетерпеливо машет рукой. – А как дети? Разбросаны по всему миру, – он сам отвечает на вопрос. – Очень хорошо, очень мудро. Дочери в Лондоне, а единственный сын, говорят, начал работать в какой-то еврейской адвокатской конторе в Нью-Йорке. Ну-ну, мои господа! Вот это счастливчик!

Мужчина сидит выпрямившись и не пытается отвечать. Он уже все знает.

– Пришло время, ja said Мохамед, платить долг. – С этими словами Саиф аль-Ислам Каддафи грубо сдирает с головы мужчины грязный тюрбан. В неверном свете приборной доски и полной луны он видит, как настоящее, лицо отца.

Новое правительство

Высокого ранга офицер Хасан Назин, одетый в гражданское – повседневные голубые джинсы, вытертые на коленях, рубашку в клетку и поношенный пиджак, – едет на старой машине на место встречи в отель «Тибести» в центре Бенгази. Он не рад, что увидит своих друзей, иностранных представителей и ливийских диссидентов, которые под конец войны толпой возвратились в лоно Отчизны. Совсем не то, что вначале. Все идеи и запал куда-то пропали, улетели в неизвестность. Сейчас начинается обычная политическая возня. В прошлый раз, когда он попытался убедить товарищей в том, что следует как можно быстрее закончить братоубийственную борьбу, на него закричали, не дав сказать и слова. У них на уме не благополучие Ливии и ее жителей, которые страдают от военных действий, а то, как бы отхватить кусок победного пирога, да побольше. Они думают только о себе и о власти. Власть, власть, власть и, конечно же, деньги. Огромное количество нефтедолларов, которые Каддафи до сих пор тратил только на себя, свою семью и пособников. Узнав, о какой сумме идет речь, и пережив первый шок, люди захотели получить – заметьте, справедливо – причитающуюся им долю. В Ливии каждый житель должен быть богачом. Но почему нужно медлить с окончанием войны, когда сам диктатор обращается к ним с предложением подписать соглашение? Для чего нужна эта борьба?

Хасан хотел посоветоваться с Муаидом, но почти неделю ни один из его телефонов не отвечает. Даже спутниковый. Может, он все же совершил сумасшедший поступок, который планировал? Хотя ничего ведь не изменилось, нет об этом никакой информации. Если бы он реализовал план, об этом было бы известно. Газеты всего мира поместили бы такой сенсационный материал на первых страницах. Может, вынужден был в последнюю минуту отказаться? Тогда не исключено, что выехал за границу. «И хорошо, – думает Хасан. – В будущем Ливия будет нуждаться в таких честных, благородных и преданных стране людях».

Хасан едет очень медленно по правой стороне автострады. Все машины обгоняют его, мчатся, как это всегда бывает в Ливии, как на пожар. Он не спешит, он хочет тщательно обдумать тактику. Сегодня он представит свое окончательное предложение, предусматривающее примирение сторон конфликта. Если временное правительство не примет его, то он должен будет отказаться от дальнейшего участия в деле. «Может, мне выехать отсюда? Старшая дочка, Мириам, много раз звонила и приглашала. Мог бы спокойно сидеть в Дюссельдорфе и растить внуков, – фантазирует он, мечтательно улыбаясь сам себе. Даже сумасшедшая Маджда предлагала ему эмигрировать и обещала найти работу в Тоскании. – Хорошие у меня дочери, любящие. Для чего мне беспокоиться, рисковать жизнью и постоянно раздирать старые раны? Может, для меня лучше было бы ответить сегодня, упаковать чемоданы и вырваться наконец из этого болота? Здесь никогда не будет лучше! – приходит к выводу он. – Такой народ и такая проклятая страна!» От злости и горечи он закусывает губы. Его лицо становится пепельным. «Столько погубленных человеческих жизней! Мой Адам…» – Хасан тяжело вздыхает при воспоминании о любимом сыне.

Он решает припарковать машину у тротуара и немного проветриться перед совещанием. У него еще есть с полчаса, поэтому он неспешно идет по набережной. «Красиво тут, – думает Хасан, садясь на каменную скамью, и, расслабившись, глубоко дышит. – Как-то будет, – подытоживает он мысленно. – Я человек чести, военный и, когда говорю А, должен сказать и Б. Не могу, да и не получится удрать с поджатым хвостом, как какой-нибудь Бурек. Я бы очень хотел, но не прощу себе этого до конца жизни. Таким поступком я бы опозорил дочерей. Пусть гордятся отцом, – говорит он сам себе. – Я должен поступить достойно, как поступал всю жизнь. Что бы потом ни произошло, я хочу честно смотреть в глаза людям, – решает Хасан и, укрепившись психологически, твердым шагом направляется к небольшому отелю. Вскоре он видит, что площадка у отеля заполнена толпой.

Хасан благодарит Бога, что припарковал автомобиль подальше от этого места, и внимательно оглядывает идущих мимо людей. «Что за горючая смесь», – скептически замечает он, улыбаясь себе под нос. Мужчину поздравляют военные, одетые как в гражданскую одежду, так и в военную форму. Некоторые прикладывают руку к козырьку. Заграничные наблюдатели, репортеры и дипломатические представители уступают ему дорогу, иногда кивают, глядя на него с почтением. Представители землячеств или племен, воспитанные в простоте среди природы, не чувствуют чрезмерного уважения и подходят запросто, похлопывая земляка по плечу или пожимают ему руку.

Хасан Назим прославился во время войны, и сегодня его все знают. Каждый хотел бы переброситься с ним несколькими словами, а журналисты были бы счастливы взять у него короткое интервью. «Люди, я обычный арабский парень, не делайте из меня звезду», – мысленно произносит смущенный вождь, обращаясь к окружающим его людям. Он мило улыбается и приглашает всех в почти заполненный конференц-зал. Там уже находятся только что прибывшие из Катара, Бахрейна, Арабских Эмиратов или Саудовской Аравии ливийские диссиденты. Они смотрят на вождя исподлобья. У них бледнеют лица, когда они видят, каким почетом пользуется скромная персона Хасана среди всех собравшихся. «Они сегодня будут стараться разорвать меня на куски, – читает вождь по глазам эмигрантов. – Будет нелегко, но я не поддамся этим бородатым политическим дуроломам», – решает он, сладко им улыбаясь, чем вызывает овации в зрительном зале, приветствующем его стоя. Он идет на трибуну, где среди ливийских ортодоксов оставлен один стул и для него. Он находится в самом конце конференционного стола, поставленного для лучшей видимости на невысокий подиум.

– Поздравляем! Да здравствует Хасан! Браво, Назим! – слышны приветствия ливийских патриотов.

– Welcome! – доносятся голоса иностранцев. – Разрешите взять у вас интервью? Ответите на несколько вопросов, касающихся будущего ливийского правительства? Какие у вас планы? – журналисты сразу засыпают только что прибывшего вопросами. – Присоединяетесь ли вы к соглашению?

Сверкают вспышки, вокруг слышен звук фотоаппаратов.

– Конечно! – тяжело вставая, подает голос оппозиционер, прибывший через пятнадцать лет из Катара.

– А может, на этот вопрос ответит главнокомандующий? – Отважный американский репортер не имеет желания слушать человека, который вообще не знает ситуации в охваченной войной стране.

– Нужно честно признаться себе, что наш временный совет ни к чему. – Старый ливиец не отдает Хасану микрофон, а продолжает говорить со своего места. Его утверждение вызывает стон разочарования, некоторые даже машут руками в знак протеста.

– Такова правда! Мы слабы, разобщены и неэффективны. Революция длится слишком долго, потому что бои ведутся неумело. Сколько месяцев мы боролись за Мисурату? Это немыслимо! Сейчас в наших руках только руины и заминированная земля.

– Так почему же вы не хотите послушать совета опытных людей и начать договариваться? – У Хасана, как у военного, громкий голос, и его прекрасно слышно даже без электроаппаратуры.

– Измена! – возмущаются сидящие у стола и даже некоторые патриоты в зале. – Затеваешь измену!

– Почему это? В цивилизованных странах так заканчиваются войны.

Вождь театрально кланяется в сторону иностранных представителей, а те согласно кивают в ответ.

– Или вы хотите полностью уничтожить наш и так немногочисленный народ? Страдают женщины, старики, дети! Или вы этого не видите?

– Если бы лучше организовывали бои, то уже давно воцарился бы мир, – подает голос другой политик-ортодокс. – При такой поддержке с воздуха ты не в состоянии выиграть простейшего боя. Какой из тебя главнокомандующий? Какой стратег?

– Извините, что? – Хасан разозлился не на шутку. Вена, идущая через середину его высокого лба, набухла, мускулы на щеках дергаются, лицо становится темно-бордовым. – Как ты смеешь! Ты в жизни хоть раз выстрелил?! Твоя борьба заключается в сидении в мечети и молитвах пять раз на день. Но Аллах ни за кого не пойдет в бой! – Он наносит удар по богобоязненности собеседника, чем вызывает в зале шум неодобрения. «Переборщил, – думает Хасан, – сдали нервы. Но сказанных слов не воротишь, и я должен идти дальше, – решает он. – Хорошо будет напугать собравшихся исламским фундаментализмом, «Аль-Каидой» или братьями-мусульманами». – И он продолжает: – А может, вы считаете, что лучше всего закончить нашу войну несколькими терактами? А что? Стянуть добровольцев со всего Ближнего Востока вам не составит труда. В конце концов, вы жили там все последние двадцать лет.

Он выразительно смотрит на земляков, на их побледневшие лица.

– Что за наглость! – слышны возмущенные голоса противников. – Это клевета!

– Я настаиваю на том, – Хасан вновь повышает голос, – что нужно договариваться с Каддафи, если уж он первым выступил с таким предложением. Таково мое мнение, – закончил он и тяжело опустился на деревянный стул.

– Ты наладил с ним контакт? Лично?.. – Один из возбужденных изгнанников задает вопрос, приглушая голос, чтобы собравшиеся могли обдумать сказанные им слова. – Так ты, именно ты, наш главнокомандующий, представитель новой власти, тайно вел (а может, по-прежнему ведешь) разговоры с правительством в Триполи? Без консультации с остальными?!

– Измена! – раздаются в зале крики. – Предатель! – начинает реветь толпа, а иностранцы с ужасом оглядываются вокруг, ища взглядом охранников. Здоровенные солдаты, стоящие в дверях, не торопятся действовать и тупо смотрят перед собой. Пожалуй, ждут какого-то сигнала, но неизвестно, с какой стороны он должен поступить.

– Моя измена состоит в том, что я желаю пощадить людей, моих земляков. Ты же планируешь основать свободную, современную, независимую Ливию на ортодоксальных устоях, руководствуясь старым, традиционалистским каноном и правом шариата! – Хасан перекрикивает остальных своих бывших сторонников, которые сегодня под влиянием оговоров и высосанных из пальца обвинений охотнее всего разодрали бы его на куски и свершили бы самосуд.

– Мы арабская страна, и у нас непременно должны быть мусульманские законы.

Шокированные журналисты говорят, еле дыша, на их лицах читается изумление.

– Ты не меняй тему! – подключается другой оппозиционер, словоохотливый писатель, который двадцать лет находился в Саудовской Аравии и на своих политических взглядах сколотил неплохой капитал. – С тебя сорвали маску. Мы выявили в наших рядах группу военных, которые предательски сотрудничают с правительством Каддафи, составляют так называемую «пятую колонну» освободительной ливийской армии. Сейчас становится ясно, кто их предводитель и почему мы не взяли город Марса-аль-Бурейка.

Хасан хватается за свою кудрявую голову и с изумлением оглядывается вокруг. На такую клевету он не может найти ответа. В зале становится так тихо, что слышно, как муха пролетит. Иностранные гости покрываются испариной от страха и дрожат, боясь за свою жизнь. Ливийцы же стискивают зубы, хмурятся, переминаются с ноги на ногу и не знают, как должны сейчас реагировать. Известно: если один отважный двинется, за ним пойдет целая волна. Вдруг со стуком открывается большая дверь конференц-зала и внутрь входит широко улыбающийся представитель НАТО.

– Sorry. I am late? – извиняется он. – У нас было по горло работы, но очередная битва нами окончательно выиграна.

Хасан Назим мгновенно использует минуту невнимания к своей персоне.

Быстро, по-военному чеканя шаг, он идет к боковому выходу. Сейчас он радуется, что сидел в конце стола. Он выходит с тыльной стороны отеля и решает скрыться на какое-то время в ресторане у знакомого турка. Там никто его не будет искать. «Я должен подумать, что дальше делать», – вздыхает он с облегчением, садясь за деревянной ширмой в углу небольшого зала. Хозяин, не спрашивая, приносит его любимый суп из чечевицы и турецкую пиццу с сыром и мясом. Беглец бездумно ест впервые за сегодняшний день, и в голове у него по-прежнему пусто. Ему звонят и говорят, нет, выкрикивают оскорбления. «Предатель, предатель, предатель!» – отзывается эхом. «Сегодняшнее посещение временного совета было моим смертным приговором, – делает он вывод, глотая обжигающий черный чай. – Если меня не убьют на улице побратимы или бывшие сослуживцы, то сцапают органы безопасности. Мы, ливийцы, расширили систему наблюдения и слежки до границ возможного. Они могут найти человека везде. – Он вытирает холодный пот со лба. – Что хотели, то и получили, – подытоживает удрученный Хасан. – Геройский конец почтенной жизни. Нет, нет, скорее позорный финал. – Мужчина поджимает губы. Его пробирает дрожь. – Что ж, сейчас нужно поехать домой, забрать пару семейных реликвий и бежать как можно дальше. Может, пока еще не узнали, что я живу у моего друга Карима? Может, их раньше это не интересовало?» – утешает он сам себя.

– Salam alejkum, sadiki, – переступая порог, он натыкается на старого приятеля со студенческих времен. – Куда-то выбираешься? Едешь в отпуск? – с иронией спрашивает Хасан, потому что ответ читает по испуганным глазам мужчины и заплаканному лицу женщины.

– Ты еще имеешь наглость шутить? – возмущается товарищ. – Как ты смеешь?!

– Судя по всему, с тобой уже связались… – Хасан делает правильный вывод.

– Разумеется. А ты как думал? Ты что, невидимый?

– Как ты можешь подвергать нашу семью такой опасности?! – включается в разговор расстроенная женщина. – И ты называешь моего мужа своим другом?

Она делает шаг вперед и, кажется, хочет ударить его.

– Ты все еще неисправимый наивный глупец!

Затем она толкает в бок своего мужчину.

– И это после того, что мы вдвоем пережили в Польше в студенческие времена? Ты ведь знаешь меня и понимаешь, что предательство не в моем характере! Зачем клеветать на меня? – Хасан, оскорбленный и обиженный, пытается защищаться.

– То старые дела, а сейчас ты просто использовал меня. – Лицо Карима становится грустным.

– Неправда! Ты не принимаешь во внимание, что меня оклеветали!

– Для своей чертовой тайной деятельности ты изменил адрес и три месяца тому назад переехал к нам, – перебивает его товарищ. – Именно с того времени мы начали проигрывать почти все битвы. Ты сговорился с тираном Каддафи! У него еще много бабла, чтобы подкупать людей.

– Кто вбил тебе в голову эти глупости? И ты в это веришь? Ты тоже военный и прекрасно знаешь, что иногда со щитом, а иногда на щите. На войне речь идет о ключевых позициях, а они в наших руках.

– Не нужно здесь лозунгов! Я уже не верю ни одному твоему слову!

– Пошли. Если хочешь, можешь у нас жить, как долго тебе это удастся. – Ливийка хватает один из чемоданов и подгоняет мужа. – Мы больше не будем прятать тебя, не будем помогать предателю!

– Джамиля права. Ты нас обманул, и ты мне не друг. – Карим смотрит в пол и следует за женой.

– Вы позволяете манипулировать собой! – Хасан еще пробует переубедить их, но видит, что старый товарищ уже не прислушается ни к каким аргументам.

Карим садится в машину, заводит мотор и тянется за мобильным телефоном. Он говорит несколько слов, еще раз бросает бешеный взгляд на бывшего друга и трогается с места.

«Он на меня донес! – мысленно кричит Хасан. – Сейчас тут будут службисты! Понимаю, что его шантажировали, но как он мог! Я бы так не поступил. Что ему наговорили, что ему вбили в его глупую голову?»

Он мчится в свою комнату на первом этаже. Решает взять пару самых необходимых вещей. Если ему удастся бежать, что равносильно чуду, то он уже никогда не вернется в Ливию. Хасан вытягивает из шкафа небольшую дорожную сумку и бросает в нее фотографии, стоящие в ряд на тумбочке. Одна – в старой деревянной раме – самая дорогая. На ней мужчина дольше задерживает взгляд. На старой пожелтевшей черно-белой фотографии он и его молоденькая худенькая Баська в Гданьске. Как же они тогда были влюблены! Хасан обнимает ее рукой, а она счастливо улыбается. «Что ж, – думает он, – все прошло, миновало». На другом фото дочь Мириам с мужем. «Хоть это немецкий турок, а не араб, но хорошо, что мусульманин, – радуется он. – Внуки будут воспитаны в духе ислама, как все испокон века в моей семье. Я ведь добрый правоверный магометанин. Сегодня я критиковал не нашу веру, а чрезмерность и ортодоксов. Как же я мог позволить себе осуждать дочерей и не уважать их взгляды и выбранную ими дорогу в жизни? Разве Маджда будет носить абайю и не дай бог закрывать лицо?» – Он иронично улыбается, глядя на вырезку из журнала, на которой его красивая дочь-модель запечатлена во время показа в Риме, а под ней надпись большими буквами: «Новая звезда “Вог”». Время для мужчины как бы остановилось, он мысленно улетел на тысячи километров из комнатки, в которой находится.

Из забытья вырывает его визг колес машины перед домом. Он хватает сложенные вещи и бежит к черному ходу. Хватает ручку. Закрыто. Ощупывает рукой замок, в котором всегда был ключ, но ничего не находит. «Мерзавцы! Я в ловушке!» Он наклоняет голову и медленно поворачивается, чувствуя за спиной присутствие незваного гостя. Как из-под земли в полумраке вырастает здоровяк, которого Хасан запомнил в конференц-зале. Там он изображал охранника. Сейчас же со злобным блеском в глазах тот быстро шагает к мужчине, которого они загнали в угол.

– Спокойно, приятель, я не буду ни убегать, ни драться, – усмехается Хасан, опытный военный, которому довелось немало испытать во время войны. Несмотря на щуплое телосложение, он без малейших усилий смог бы свалить эту гору мяса. «Нужно закончить жизнь с честью и не дать этим преступникам спровоцировать себя», – твердит он себе мысленно.

– Пройдемте с нами.

В кухню входит хорошо известный во всем Бенгази и окрестностях палач. С незапамятных времен он работает в Министерстве внутренних дел и является пугалом как для почтенных обывателей, так и для ловкачей. Испокон веку он служил Каддафи, но, вероятно, новое правительство забыло обо всех его преступлениях и восстановило в должности. «Очевидно, он хорошо знает это дело», – иронизирует Хасан.

– Спокойно идем к машине. – Мужчина приглашающим жестом указывает на выход.

У двери стоят двое других шпионов в гражданском, но с первого взгляда видно, что это военные. Полы их длинных кашемировых плащей оттопырены от спрятанного оружия.

Черный лимузин марки BMW с затененными стеклами тихо трогается от красивой виллы, расположенной в спокойном районе. На улице нет ни одной живой души, но Хасан знает, что в Ливии дома имеют глаза. Он замечает, как кое-где шевелятся гардины или выключается свет. Если кто-то видит машину этой марки и таких габаритов, без номеров, то сразу знает, что это службы. А добрые или злые – это уж все равно. Люди, увозимые на таких машинах, не возвращаются в свои дома.

– Прежде всего проедемся по городу, – сообщает специалист, который знает, как расслабить подозреваемого. – Нравится тебе наш Бенгази? – задает он вежливый вопрос.

– Да, – глухо отвечает Хасан, а в душе старается приготовиться к самому худшему.

– Это хорошо, – мило улыбается собеседник, показывая при этом неровные желтые зубы. – Набережная у моря прекрасна, особенно ночью, – продолжает он. Ему нужно отвлечь внимание задержанного. – Ты, кажется, любишь по ней прогуливаться? – Службист замолкает, как будто ждет ответа.

– Да, – повторяет арестованный. «Чего он от меня хочет? – лихорадочно думает он. Его мозг работает на полных оборотах. – Что они могут вытянуть из меня? Я никогда не хитрил и не выкручивался. Всегда был порядочным человеком. Но важно ли это в данной ситуации? Знаю! Сцапали Муаида, вот о чем речь! Сейчас, сейчас, но в таком случае и мой друг из Триполи, и я должны получить скорее медаль, а не пулю в лоб. Все перемешалось. – Измученный, он вытирает влажный от пота лоб. – Что будет, то будет, ничего уже не придумаю. Пусть их черти возьмут!» – вспоминает он любимое проклятие любимой жены Баськи и улыбается себе в усы.

– Тебе так весело?! – Даже мимолетная гримаса на лице Хасана не ускользает от внимания следователя.

– Я вспомнил один забавный случай, – поясняет Хасан. – А я должен уже нервничать? Или сразу рыдать? – Он выразительно смотрит в глаза мужчины.

– Как хочешь. Можешь еще посмеяться и позабавиться, но только при условии, что во всем признаешься, как на исповеди.

– Разумеется! А что вы хотите знать? Я ничего не скрываю.

– Да ты что? Ты в этом уверен?

– Да.

– Так расскажи мне, что вы затевали с властями в Триполи, когда ты окончательно собирался предать нас? – переходит он к сути дела.

– Я никогда не готовил заговоры против ливийского освободительного движения, а при Каддафи два года сидел в тюрьме. Если бы они хотели с кем-нибудь договориться и искали предателя в наших рядах, то скорее выбрали бы не меня, их злейшего врага.

– Хорошо, хорошо, – говорит шпик неуверенно, из чего видно, что – о чудо! – этих сведений у него не было. Это немного сбило его с толку. Минуту он сидит молча, внимательно наблюдая за движением на улице. Создается впечатление, что службист собирается с мыслями.

– Большинство революционных активистов отходят от старой власти во время революции, а я это сделал задолго до известных событий. – Хасан кует железо, пока горячо, и хватается за свою оппозиционную деятельность, как утопающий за соломинку.

– А я тебе не верю.

– Это засвидетельствовано в документах, а ты наверняка их проштудировал.

– Я ничего такого там не нашел, а впрочем, какое это имеет значение?

Хасан в шоке и недовольно кривит рот, потому что после этих слов уже не сомневается, что ему вынесен смертный приговор. И сейчас этот преступник только должен привести его в исполнение.

– Как это не имеет значения? – все же пытается защищаться Хасан.

– Так это! Говори, собака, с кем ты контактировал? С кем обговаривал условия? Это сам Каддафи или его сынок Саиф купил твою тощую задницу? А может, кто-то пониже рангом, только ими посланный?

– Это чушь и клевета! – Хасан с изумлением крутит головой. – Ужас! О чем вы говорите? Что вам даст мой уход? Если уж очень этого хотите, то я сам уйду, выеду из страны.

– Ты хотел бы! Слишком много ты натворил, и теперь нужно расплачиваться за это, мой друг.

– Значит, так, – говорит Хасан, отдавая себе отчет, что эта поездка – всего лишь прелюдия, рассчитанная на то, чтобы расшатать обвиняемого. Потом, когда изменятся условия и место дознания, от ужаса и боли он начнет сыпать сведениями, как из рукава. – Ты прекрасно знаешь, что я вам ни в чем не могу признаться. Мне просто нечего рассказать. Я не сделал ничего, в чем вы меня обвиняете! Убей меня сразу и не заморачивайся!

– Я только исполняю свои обязанности перед народом.

Сыщик дает водителю знак рукой, чтобы тот свернул вправо.

Они съезжают с автострады и вскоре оказываются перед хорошо известным всем в Бенгази зданием Министерства внутренних дел. Однако машина останавливается на парковке возле соседнего четырехэтажного здания. Хасана грубо вытаскивают из машины, надевают наручники, на голову накидывают черный мешок для мусора, который потом крепко завязывают шнурком на горле. Хасан едва дышит. Два здоровяка ведут его под руки к слабо освещенному входу. Они переступают ворота ада и быстро шагают в неизвестном мужчине направлении. Вдруг он теряет почву под ногами и только через минуту нащупывает стопами ступеньки лестницы, ведущие в подвал. Тяжелые сапожищи мерзавцев громко бухают по бетонному полу. До ушей Хасана доносится едва слышные стон и плач. С каждым шагом его напряжение растет. Палачи останавливаются, грубо срывают с него мешок, и в слабом свете лампочки глазам задержанного открывается ужасное зрелище. Привязанный за руки толстым шнуром к металлической трубе висит его товарищ Карим. «Боже мой, если бы я мог предположить такое развитие событий, никогда бы не обрек его на такие мучения», – сожалеет Хасан. Он грустно вздыхает и отводит взгляд от окровавленного, покрытого синяками тела друга. Затем его взгляд натыкается на труп, лежащий в углу мрачного помещения. Это женщина, потому что на ней длинная широкая юбка синего цвета с красными розами. В такой же была сегодня Джамиля, когда вечером они с мужем покидали свой дом. Ее голову плотно охватывает черный пакет. «Застрелили невинную. А я хотел закончить войну, чтобы уберечь женщин и детей!» Он наклоняется и блюет на грязный пол. Суровый военный, который видел в жизни не один труп, не в состоянии вынести вида замученной женщины. «Стыдно выказывать слабость!» – злится он на себя, быстро выпрямляется и гордо поднимает голову.

– У тебя есть шанс выбраться из этого, – сообщает главный следователь и подталкивает мужчину к железному стулу.

– Значит, если я начну говорить, вы меня выпустите? – задает он глупый вопрос, потому что прекрасно знает, что это невозможно.

– Не преувеличивай! – гогочет живодер. – Просто у тебя есть возможность недолго мучиться. Разве не хороший уговор?

– Да, очень хороший. Но не знаю, что я могу рассказать. Обратились не по адресу.

Первый удар Хасан получает неожиданно и падает на пол. «Позже уже не будет так больно, – радуется он. – Так меня учили в армии. Я выдержу пытки и даже сдам это на пятерку». Лежа на холодном утоптанном полу, он кривит окровавленный рот в ухмылке, чем доводит функционера до бешенства, и сразу получает серию ударов ногой.

– Ты сучий сын! Ты сын осла! Будешь над нами смеяться?! – выкрикивает палач. – Оттяните его туда! – показывает он пальцем на изувеченное тело Карима. – От того уже никакого толку не будет. Пусть последует за своей глупой бабой.

Шнур, которым привязан замученный и потерявший сознание Карим, обрезают, и несчастный падает. При ударе о бетон он издает слабый стон. Он еще жив. Помощники перебрасывают его поближе к жене, обвязывают голову фольгой и стреляют. «Какие чистюли! – думает Хасан. – Не хотят запачкать ботинки».

– Наверх его! Если он такой шутник, посмотрим, как он будет смеяться через минуту.

С офицера грубо срывают одежду, и Хасан занимает место старого друга. «Я должен думать обо всем, только не о том, что они будут делать, – вспоминает он один из постулатов студенческих времен. – Нужно вспоминать самые счастливые или трагические случаи из жизни. Или такие, что приводят в бешенство. Лучше все же радостные, – решает он и уплывает в далекое прошлое, когда учился в Польше и узнал Баську – любовь всей жизни.

– Говори, с кем встречался и где? – раздается вопрос, подкрепляемый сильным ударом бейсбольной биты.

Хасан издает пронзительный вопль. «Над криком труднее совладать, чем над эмоциями, – проносится в голове мученика. – Никто не совершенен».

– Фамилии, телефоны, адреса! Вы, военные, знаете, что их нельзя записывать, и всегда все запоминаете. Говори, дурак!

Тишина. В огромном зале, предназначенном для пыток, стоит такая тишина, что слышно, как мухи летают. До слуха Хасана доносится шорох, который, наверное, издают крысы. «Побои не так страшны, как рассказывают, – приходит к выводу офицер. – Увидим, что будет дальше. Но что бы это ни было, я должен вынести пытки с честью и умереть достойно. Если избиение до смерти может быть достойным… Меня ждет Адам, и уже вскоре мы с ним встретимся. Мы будем вместе бегать в саду аль-Джанна[103] и купаться в реках с кристально чистой водой, вином, медом и молоком. Интересно, есть ли там велосипеды, мой маленький сынок так любил на них ездить».

Ему на память приходят события, связанные с покупкой первого велосипеда, тогда трехколесного, который он подарил Адаму в четыре года. Какая была радость в доме! Они поставили его под елочку, потому что в те дни как раз отмечали праздник Айд аль-Фитр – окончание Рамадана – и Сочельник. «Я всегда твердил, что Бог один. Кто знает, может, общий для мусульман и христиан. Поэтому каждый год мы отмечали все религиозные праздники и одной, и другой религии, – вспоминает Хасан. – Я позволил крестить Басе детей и ходить с ними каждое воскресенье в костел. Каждую пятницу надевал на себя и на своего сынка галабии и ходил с мальцом на молитву в мечеть. Малыш еще не мог решить, где ему лучше, чем смешил всех толерантных родственников».

Вдруг, будто кнутом, Хасана ударяет струя холодной воды. Его худое тело качается, как на аттракционах. «Приятно, – думает он, стараясь заглушить распространяющуюся боль в запястьях, за которые он привязан. – Это охладит мое разгоряченное тело, я не буду потеть, как крыса, и выказывать этим слабость. Они еще могут подумать, что это от страха, а до этого мне очень далеко. Немного холодно. Я так же замерз, когда мы ездили сто лет назад с трехлетней Мириам в Закопане. Помню, как заказал себе в корчме рульку и сто граммов водки. Через минуту ко мне подошел незнакомый араб, начал проклинать и под конец наплевал мне в еду. Когда он наконец убрался, хозяин принес мне свежую еду, а водку заказали все вокруг. Кому вредит еда, кому мешает, если раз в год я съем свинину? А как запретный плод сладок! Превосходен!» Кровь во рту – о чудо! – напоминает ему вкус польского блюда.

– Начнешь в конце концов говорить, идиот, или отнимешь у нас всю ночь?

Живодер уже измучился.

– Это молчание ничего не даст! Слышишь меня?! Может, прочистить тебе уши?

При этих словах он бьет Хасана металлической трубой по голове. Но делает это все же с осторожностью. Он не хочет убивать военного, пока тот не скажет всю правду. Или, по крайней мере, ее часть.

Хасан вначале слышит шум, который переходит в резкий свист, а затем чувствует тупую боль и теряет слух. Мужчина уже не может открыть опухшие глаза, но наблюдает сквозь щелки за дальнейшими приготовлениями палачей. Они выдвигают в центр помещения ящик, напоминающий большой аккумулятор. У него есть провода и клеммы для подключения. «Наверное, какой-то автомобиль не заводится, – иронизирует Хасан, зная, что его палач намерен использовать «тяжелую артиллерию». – Что ж, уже недолго, справлюсь, – радуется он. – У меня тоже когда-то машина не хотела…»

Он не успел додумать мысль: к его груди подключили металлические скобы. Ток проходит по его слабому телу. Его трясет, а потом, вконец измученный, он теряет сознание. Мгновенно, чтобы Хасан не умер слишком быстро, один из помощников снова обливает его холодной водой. Сейчас он смотрит на Хасана без презрения. Честно говоря, этот парень начал ему нравиться. Несмотря на щуплое телосложение, у него есть характер. «Никто так долго не выдерживал, – констатирует он, опираясь на свой опыт дознания. – Интересно, как бы вел себя наш шеф на его месте?» Он опускает взгляд, чтобы не выказать почтения истязаемому офицеру. Не дай бог, еще обвинят в соучастии.

Несмотря на маленький стаж, он знает, как действует машина: доносы, сплетни и окончательное решение проблемы по-тихому.

– Скажи, по крайней мере, одну фамилию! Что ты можешь сказать о Муаиде? Муаид Салими. Это имя о чем-то тебе говорит?

Палач нервничает. Он не любит работать по ночам, сверхурочные ему никто не оплатит. Он получает деньги за выполненное дело. Но если не будет результата и информации, а только холодный труп, то он в конце концов сам может оказаться на этом колу.

– Не будешь же ты втирать, что не знаешь его?! А? – вопит он, вспотев от бешенства.

– Знаю, – говорит Хасан. Это его первый ответ на заданный во время дознания вопрос. – Муаид – очень добрый, порядочный и честный человек, – шепчет он, и от усилия, которое ему приходится делать, чтобы произнести хотя бы слово, голова падает на грудь.

– Наверняка! Внебрачный сын Каддафи от мамочки-суки! Все об этом знают! Может, он хотел купить расположение папочки, чтобы тот помог ему выскользнуть из Ливии? Отвечай!

Но он уже не в состоянии ни криком, ни битьем, ни током заставить обвиняемого говорить. Сломанные ребра пробили Хасану легкое. Ток усугубил внутренние повреждения…

– Снимите ублюдка! – верещит палач исполнителям приговора. – Пусть присоединится к своим камрадам. – Он показывает на два холодных трупа, лежащих неподвижно в углу помещения.

В три часа, перед рассветом, машина без номеров останавливается на окраине Бенгази. Из нее выбрасывают большой пакет, и автомобиль отъезжает, визжа колесами. На второй день утром мальчик, пасущий овец на этом месте, находит изувеченное тело ливийского героя и борца за независимость. Многочасовые пытки милостиво закончились выстрелом в затылок.

Народный праздник

Победа наступает внезапно и почти так же быстро, как предсказывал Хамид. Никто на это уже не надеялся, все привыкли к войне и постоянной угрозе, и сейчас, пребывая в шоке и огромной радости, мужчины и женщины непрерывно салютуют на улицах Налута. Раздаются выстрелы в воздух и восторженные возгласы, звучат новые солдатские песни. Оказывается, что у бойцов еще слишком много амуниции и огромное количество оружия. Правда, до сих пор не удалось сцапать павшего тирана Муаммара Каддафи, его недостойных сыновей и приспешников. Но это никого не волнует, поскольку известно, что в Ливии они уже не скроются. Рано или поздно их передадут в руки правосудия или, скорее, жаждущего их крови народа. Это всего лишь дело времени.

– Мы должны еще увидеться с Муаидом. Это последний член моей семьи, мама, – убеждает Марыся. – Весь род Салими вымер.

– Ошибаешься, любимая. – Дорота, видя грусть в глазах дочери, обнимает ее и притягивает к себе. – Есть ты, все еще живая и сильная, и еще кто-то маленький под твоим сердцем… – Она замолкает.

– Поэтому я считаю, что мы не должны туда лезть, а должны спокойно эвакуироваться через границу с Тунисом. Это всего сорок километров по безопасной территории. Сколько же бедный Хамид может ждать?! В конце концов разнервничается и уедет. И что тогда будем делать? Сядем в какой-нибудь автомобиль и… – Дорота прерывается, потому что к ним в домик, как буря, без стука влетает улыбающаяся от уха до уха Зина.

– Вы тоже с нами едете?

– А куда? – спрашивает Марыся.

– Ну, ясно, в Триполи! – Счастливая, она хлопает в ладоши. – Все валим. Если наши деловые парни, горцы из Нафуса, брали штурмом город за городом, помогая победе революции, так нужно сейчас хотя бы на пару дней поехать и отпраздновать со всеми. Да?

– Не знаю… – Дорота по-прежнему вся в сомнениях. – Мы уже должны возвращаться домой, а то мой муж с ума сойдет. Выехала на две недели, а задержалась на полгода…

– Манар приехала! – Медсестра использует последний аргумент, потому что знает, как полька любит девушку. – Сейчас она настоящая солдатка в форме и, конечно же, тоже едет с нами. Наконец хочет увидеть столицу, за которую столько людей из ее племени пролили кровь. Что ты скажешь на это, дамочка? Не заставляй себя упрашивать. – Зина обнимает Дороту за талию и игриво заглядывает ей в глаза.

– А как долго эта поездка может продлиться? – колеблется она.

– Туда и назад. Одна ночь в Триполи – и возвращаемся домой.

Украинка выразительно смотрит на Марысю.

– В таком случае мы должны забрать с собой вещи, ведь в Ливии все может случиться и рассчитывать на легкое решение проблем не приходится. Мы можем сюда не вернуться. – Дорота решает действовать: она видит, что одна не переубедит девушек, да ей и самой хочется увидеть, какой урон нанесла война столице.

– Это неполных два дня. Не бойся, ничего плохого не случится.

Обрадованная Марыся просто подскакивает на месте.

– Так когда мы отправляемся?

Дорота с Марысей высаживаются из полугрузовой машины «мицубиси» первыми, не ожидая, пока подставят деревянные ящики для менее ловких участников поездки.

Это было самое долгое и самое плохое путешествие в их жизни. Они едва не задохнулись в кузове машины, несмотря на обвевающий их воздух.

– Не знаю, когда они последний раз мылись, – с перекошенным лицом обращается Дорота к дочери.

– А я-то думала, что мне так плохо из-за беременности, – смеется Марыся, положив голову на плечо матери. – Ванну или тазик с водой они видели до войны, – сообщает она.

– Это смрад прокисшего пота! – Дорота кривится, как будто ее вот-вот стошнит. – Особенно воняло, когда они поднимали руку для салюта. А салютовали они каждые десять километров, и им это не надоедало.

– А для меня противнее всего была вонь от их ног, – выражает Марыся свое мнение. – Почему они не носят высокие военные ботинки на шнурках?

– Потому что эти парни – горцы, фермеры и бедуины, а не солдаты, моя дорогая.

Они отошли от машины, из которой высыпаются на Зеленую площадь почти с полсотни счастливых людей.

Неуверенно, с ужасом женщины оглядываются по сторонам. Центр Триполи сегодня – главное место праздника, и тут находятся тысячи людей.

– Ковальскому никогда бы не удалось собрать сюда такие толпы, даже на народное гуляние, – приходит к выводу Марыся, называя павшего лидера польским прозвищем: сейчас лучше не произносить его настоящей фамилии.

– Да, сейчас его приверженцы могли бы здесь собрать неплохую жатву. – Заботливая мать берет дочь за руку и вытягивает из окружающей ее толпы зевак. – Едем быстро к Муаиду, поздороваемся с ним, попрощаемся – и бежим отсюда.

Над головами раздаются очереди из автоматов и одиночные выстрелы. Салютующие мужчины стреляют от радости в небо и ни о чем не беспокоятся, устрашающе при этом вереща. Женщины же издают крики захарид, словно находятся на свадьбе. Одни собираются в группки, хлопают и напевают патриотические революционные песни, которые сочинили во время повстанческой борьбы, другие танцуют. Торжество обещает быть бурным.

– Девушки, девушки! – кричит Зина из кузова грузовика, но мать и дочь не слышат ее. – Dorcia! Masza!

– А… Зинка. – Дорота, услышав свое имя, поворачивается и ищет взглядом подругу. – Что такое?

– Возвращаемся insz Allah завтра, поэтому будьте здесь уже в полдень, – сообщает она. – Может, захотите к нам присоединиться сегодня вечером на общественном пляже? – кричит Зина во все горло. – Разожжем костры, будем жарить мясо, – радуется она, как ребенок. – Наши огни будут видны на Мальте!

– Нет, спасибо, – пробует выкрутиться Дорота. – Мы говорим по телефону, – бросает она на ходу, показывая жестами, что беседует, и прижимает ладонь к уху.

– Хорошо! – Украинка, разумеется, поняла. – Пока!

– Откуда она возьмет мясо для гриля, чтобы угостить сотни людей? – Марыся поняла пятое через десятое, но ее волнует главная проблема последних месяцев войны. – Ведь запасы еды везде уже исчерпаны, особенно в столице.

– Поедут на какую-нибудь окрестную ферму и «одолжат».

– Ну да, как все просто. До этого грабили те, из правительства, и брали, что им нравилось, а теперь эти…

– Так всегда. Ливийский вождь тоже сначала обещал им благополучие и достаток, равноправие, свободу, братство… – Дорота цитирует коммунистические лозунги. – А потом об этом забыл.

– Так же, как Мубарак в Египте, Али Салех в Йемене и Бен Али в Тунисе. Везде одна и та же песня, – соглашается с матерью Марыся, которая знает арабские реалии.

– Нечего разговаривать! – Дорота машет рукой. – О, свободное такси, поймаем!

– На Бен Ашур, пожалуйста.

– А деньги есть? – спрашивает водитель, у которого на одном глазу бельмо.

– А как же иначе?

– Сейчас эти новые приказывают везти, а денег не дают. А если человек об этом заговаривает, то пистолет к голове – и все. Нужно радоваться, что жив.

– Оружия у нас нет, и мы заплатим, не бойтесь.

– Видно, вы не здешние. Ну и хорошо, повезло, заработаю на хобзу и лебен для детей.

Женщины выскакивают из машины на углу главной улицы с односторонним движением, ведущей к их дому, и оставляют таксисту сто динаров, за что тот кланяется им в пояс. На всякий случай он дает им номер своего мобильного телефона, который Марыся тотчас же хочет выбросить – он им уже не пригодится. Муаид сам их довезет или обеспечит машиной.

– Никогда ничего не известно, доченька. – Дорота кладет помятую визитку в сумочку. – Телефон Муаида не отвечает уже почти две недели. Откуда нам знать, не решил ли он, часом, выехать. А может, он в Египте с женой и дочерью? – выдвигает она предположения. – Это был бы умный поступок с его стороны.

Как всегда, в их районе царят тишина и спокойствие. Никто не стреляет, никто не кричит, машины не сигналят и не ездят, визжа колесами. Под стенами ограды проскальзывают два или три человека, главным образом женщины с детьми на руках, которые идут за покупками в ближайший магазинчик или с малышом на детскую площадку. Жизнь лениво течет дальше. Здесь войны не видно и все выглядит, как раньше. Однако когда женщины прошли сто метров, они встают как вкопанные и смотрят на руины красивого семейного дома. Ограда уничтожена частично, в ней попросту зияет дыра. Но дом, скорее всего, разрушен преднамеренно. Нет ни воронки после бомбы, ни каких-либо разрушений вокруг. Даже два дерева и красные бугенвиллеи целы. В стене дома со стороны улицы – большое отверстие, через которое видны внутренние разрушения. Часть фронтона отпала, часть завалилась. Только со стороны сада стоит высокий, в два этажа, бок здания, пугая торчащей арматурой и оббитым кирпичом. Умывальник и ванна висят, как на шнурке, прикрепленные гидравлическими соединениями, и грозят в любой момент сорваться, потянув за собой остаток стены. Вокруг подъезда лежат сломанные предметы, фрагменты красивой деревянной мебели из зала, грязные куски обивки или одежды. В углу свиты запыленные шторы и гардины. Удивительно, что никто до сих пор не разграбил полуразрушенный дом.

– Муаид, должно быть, кому-то помешал, – шепчет Дорота, обнимая расстроенную дочь за плечи. – Кому-то из правительства Каддафи. Они таким способом много лет сводили счеты.

– Как это?

– Во время моего пребывания здесь я видела красивые каменные дома, даже в центре города, которые за ночь разрушались именно так. Семья же исчезала, как будто растворялась в тумане. Будем надеяться, что Муаид остался жив, – утешает она дочку. – Наверняка сбежал, ведь он умный человек. Ни о чем не беспокойся, – прибавляет она, видя, что Марыся вот-вот заплачет.

– Я не понимаю, каким чудом ничего не разграблено.

– Такие места всегда обходят стороной, – объясняет мать, просвещенная в этом вопросе еще Маликой. – Каждый боится, что его могут обвинить в соучастии с наказанным хозяином руин.

– Мама, но мы-то туда войдем? – плачущим голосом спрашивает Марыся. – Я должна! – Она нервничает и снова начинает вести себя как ребенок. Не хватает только, чтобы она топнула ножкой.

– Женщины! – Стоя у самой ограды, они слышат за спиной чей-то голос, но, не надеясь встретить здесь знакомых, не реагируют.

– Saida! Ja saida! – Голос звучит все более настойчиво.

– Ajwa? – Дорота поворачивает голову и видит продавца из маркета на углу, который призывно машет им руками. – Что такое?

Она подходит к испуганному сгорбленному мужчине.

– Женщины, не входите туда. Только не днем, – предостерегает он. – Кто-то заметит и донесет.

– Но кому это сейчас нужно?

– Кому-нибудь, – говорит продавец, от страха переминаясь с ноги на ногу. – Знаешь, моя дорогая, что у наших домов есть глаза, а у стен – уши. Даже, может, у лестниц есть глаза. Люди подглядывают и сплетничают, а молва распространяется со скоростью звука… – Он горько смеется. – Сейчас, милая, то одни, то другие делают чистки. Повстанцы – официально, потому что они здесь правят, им это можно, хотя новая власть просит и молит, чтобы все успокоились с вендеттой. Но что это дает? У нас извечная традиция – мстить, и за один день ничего не изменить. А прихлебатели Каддафи попрятались в подвалах, но по-прежнему здесь. Они действуют и только ждут, когда их вождь вернется. Это временно, но опасно. Неизвестно, с какой стороны человек получит свое.

Он сплевывает, показывая отношение к такой ситуации.

– Кто это сделал? – спрашивает взволнованная Марыся. – Одни или другие? Кому такой порядочный и милый человек помешал?

– Это было еще во время последних, но самых сильных налетов, когда говорили, что то ли вождя с сыновьями убили, то ли арестовали, то ли ему удалось сбежать. Приехали, когда я закрывал магазин, около десяти вечера, поставили ту большую машину с таким железным шаром, раскачали – и бабах. Половины дома нет. А какой был эскорт, боже мой! Несколько десятков солдат приехало на «хаммерах» и больших таких танкетках, все оснащены оружием! Я тогда забаррикадировался в моем магазинчике, потушил свет, опустил жалюзи и всю ночь просидел в углу под прилавком.

– А что вы еще видели? – Дорота уверена, что мужчина не простил бы себе, если б не посмотрел на такое представление.

– Закончили со всем этим на раз-два, может, минут за пятнадцать или полчаса, я не засекал время.

– Муаида арестовали? – Для заботливой двоюродной сестры это сейчас самое важное из того, что она хотела бы узнать.

– Госпожа, перед этим происшествием я его уже долгое время не видел. Утром он всегда забегал ко мне за свежим печеньем. А тогда, пожалуй, с неделю от него не было ни слуху, ни духу. Дом тоже стоял как вымерший. Никаких огней, никакого движения – ничего. Может, ему удалось сбежать до этого? – говорит мужчина, тяжело вздыхая. – Надеюсь. Он был хороший парень, я всю семью его много лет знаю. Как-то ее несчастья выкосили.

– Кого выкосили? – Марыся отвлеклась на минуту и сейчас стала бледной как стена.

– Род Салими, девушка. – Мужчина грустно кивает. – Ты осталась, слава Богу, красивая и здоровая женщина. А, еще одно! Я слышал, будто тот неприятный и неотесанный Ахмед, твой отец, бесследно исчез в начале революции. Его противная ливийская жена с кучей детей живет сейчас по той стороне улицы, на вашей другой вилле.

Женщины смотрят друг другу в глаза со значением.

– Как это? Дематериализовался, что ли? – тихо спрашивает Марыся.

– Черт его знает, может, снова, как много лет тому назад, ввязался в какие-то террористические разборки, – говорит мужчина. – Его жена на всю округу орала, что Ахмеда убили наемники, когда он отвозил двух иностранок на границу с Тунисом. – На лице продавца нет и тени подозрения, хотя Дорота убеждена, что мужчина знает, кто были эти иностранки.

– Да? – Марыся от удивления поднимает брови и смотрит на побледневшую мать.

– А позже кричала, что это были повстанцы, поскольку он случайно попал в западню, рассчитанную на военных. Эта баба говорит, что ей сорока на хвосте принесла. Ей хочется из него сделать мученика, любящего мужа и отца кучи голодных карапузов, чтобы выбить возмещение или даже пожизненную ренту от революционного правительства, которое должно перед ней извиниться за убийство невинного гражданского. А я в его порядочность никогда не верил. Он с детства был преступником, воровал у меня конфеты прямо с прилавка, – жалуется мужчина и бросается бегом к своему магазинчику, так как замечает на пороге клиента.

– Погиб, что-то неслыханное… – Марыся, раскрасневшаяся от волнения, смотрит на мать, но та опускает взгляд.

– Расскажешь мне? – спрашивает Марыся после довольно продолжительной паузы.

– Я была бы очень благодарна тебе, если бы мы никогда больше не возвращались к этой теме, – говорит Дорота сквозь стиснутые зубы и выглядит так, словно вот-вот упадет в обморок.

– Как по мне, то это единственный положительный результат ливийской революции. – Дочь, у которой тоже много тайн, знает, как больно расцарапывать старые раны. – Посмотрим, нет ли чего-нибудь нашего в доме, а потом подумаем, где можно переночевать.

– Я никогда не любила это место, а ночь в руинах намного превышает даже мои возможности, – иронично произносит Дорота.

Женщины осторожно проходят в полуразрушенные ворота и сразу прячутся за их остатками. Каждая идет в том направлении, где глаз выхватил какие-то знакомые очертания или предмет. Марыся опасно приближается к выщербленной стене, которая в каждую минуту грозит обрушиться.

– Доченька, осторожнее! – предостерегает мать с заботой в голосе, хотя знает, что это ничего не даст: ее дочь упряма, как осел.

Дорота перескакивает к главному входу в виллу. Она видит какую-то яркую пластиковую коробку. Да это же ее бордовый чемодан, присыпанный штукатуркой, который она оставила на сохранение перед глупой поездкой с Ахмедом к границе с Тунисом! Раня ладони, она стряхивает с него камешки и осколки стекла, а потом тянет к себе.

– Есть! – выкрикивает она и сразу зажимает себе рот.

– Что у тебя? – спрашивает театральным шепотом Марыся.

– Мой несессер.

Довольная, она машет поднятыми над головой руками.

– Тут все мои сокровища! А как у тебя?

Она откладывает сокровище в сторону и идет к дочери. Руины со скрежетом опасно разъезжаются у нее под ногами.

– Там что-то есть, – говорит Марыся и показывает пальцем. – Какая-то металлическая коробка.

– А это что? – Дорота наклоняется и из мелкого гравия осторожно вытаскивает презент от бывшей свекрови – маленькую скамейку и деревце с янтарной листвой.

– Эта безделушка никак не хочет покидать меня, – смеется она довольно.

Женщины копаются в ворохе уничтоженных книг по медицине, арабских и английских романов и наконец обнаруживают красивый экземпляр Корана в кожаной обложке с дарственной надписью на первой странице.

– Прочитай, – просит мать. – Я рукописного шрифта не понимаю.

– «Любимой Малике, чтобы Аллах направлял ее шаги к святости. Вечно любящий Муаммар», – шепчет Марыся и решает забрать с собой эту святую книгу.

– Что за трагедия! Пойдем уже, тут ничего нет для нас. Это все равно, как если бы мы разоряли могилу. Чувствуешь себя кладбищенским мародером.

– Но это наша могила, могила моей несчастной семьи, – со слезами на глазах говорит молодая, но умудренная тяжким опытом женщина. – Дай мне еще полчаса. Солнце уже заходит, скоро опустятся сумерки и мы уйдем.

Дорота, подобрав старого плюшевого мишку Дарьи, которого кто-то хранил до сих пор, отходит в сторону. Ее сердце рвется на части. Она прекрасно понимает чувства дочери. У ворот лежит большая горка приготовленных вещей. Как они это заберут и где остановятся? Об отеле нечего и мечтать. При таком количестве прибывших со всей страны повстанцев, иностранных наблюдателей, журналистов и политиков иголку некуда ткнуть. Бессмысленно даже пытаться.

Женщина напряженно думает, перебирая имена бывших подруг. Умная Божена выехала из Ливии до начала революции. Баська со своим немцем упорхнула на самолете для эвакуации. Остальные девушки изменили адреса и номера телефонов, а Дорота не смогла их получить перед разразившейся войной. Они думали, что у них еще много времени. Зоська, только она остается!» – делает вывод женщина. Наименее любимая ею подруга наверняка по-прежнему в Триполи. Ей некуда возвращаться, некуда пойти. «Только к бывшему мужу и его новой украинской жене», – думает она с иронией. Дорота несколько раз набирает номер ее телефона, но никто не поднимает трубку. В памяти находит домашний номер, по которому тоже никто не отвечает. «Может, празднует со всеми в центре и среди крика победителей, салютующих очередями из автоматов, не в состоянии что-либо услышать? – объясняет она себе ситуацию. – Вечером наверняка возвратится домой», – надеется все же Дорота.

– Мама!

В последних лучах заходящего красного солнца она видит, что ее дочь стоит на задворках разрушенной усадьбы и манит ее рукой к себе.

– Иду, иду, только тише, не кричи, – напоминает она, прикладывая палец к губам.

– Это сейф из кабинета Муаида, – торжественно сообщает Марыся.

– Как ты его хочешь открыть?

– Когда он упал, замок треснул, смотри. – Она показывает пальцем на приоткрытые стальные дверцы. – Может, там то самое письмо от бабушки Нади, о котором в конце я забыла спросить.

– Может, но этот шкаф весит полтонны и привален другой половиной тонны. Мы не сдвинем это, – рассудительно говорит старшая и более опытная женщина. – Нужен лом или небольшая лебедка.

– Просто помоги мне, – просит Марыся и смахивает щебень с металлических дверей. Но остался еще один большой кусок стены, который она сама пытается убрать.

– Черт возьми, Марыся! – верещит Дорота. – Тебе нельзя поднимать такие тяжести! Еще выкидыш будет! – Она грубо отстраняет дочь и хватает камень обеими руками.

– Ни один отец не заплачет по этому ребенку, что уж тут поделаешь, – с грустью говорит дочь.

– Какая же ты глупая! Иногда и материнской любви хватает! К тому же подключатся бабушка и приемный дедушка, тетка и маленький двухлетний дядя. Поэтому не жалуйся! Ты не одна на этом свете! – В запале произнося эти слова, Дорота отодвигает кусок стены и сбрасывает его с бронированного сейфа.

– Сезам, откройся!

Радостная Марыся смеется, а по ее запыленному лицу струятся теплые слезы счастья.

– Я люблю тебя, мамуля, – шепчет она Дороте на ухо слова, которые мать все годы так жаждала услышать.

– Забираем, что там есть, и сматываемся! – Дорота выпрямляется, притягивает дочку к себе и нежно целует в грязную щеку. – Не искушай судьбу, мой дорогой ребенок. Давай твой рюкзачок, пакуемся по-быстрому, а потом уже будем рассматривать. О’кей?

– Есть, пан генерал! – отвечает дочь, но, когда открываются металлические дверцы, она едва не лишается дара речи. – Черт возьми! – шепчет Марыся, приседая на корточки.

– Черт побери! – присоединяется к дочери мать.

Они сидят вдвоем, как две квочки на насесте, уставившись затуманенным взглядом на содержимое сейфа.

– Ну что? Видала! – Молодая очнулась первой. – А я на самом деле рассчитывала только письмо бабушки прочитать, а не хапнуть такой кусок, – говорит она, хихикая себе под нос.

– Мы не можем это взять! – довольно резко реагирует Дорота. – Это уже будет кража!

– Что ты мелешь, мама?! У тебя что, мозги набекрень?! Хочешь оставить это здесь, чтобы наше семейное гнездо какие-то воры разграбили? Или, может, террористы, которые отдадут это, например, на «Аль-Каиду»?!

Дорота молча качает головой и по-прежнему не в состоянии сделать ни одного движения.

– Не исключено, что вдова твоего бывшего мужа, а моего отца Ахмеда, однажды придет сюда ночью порыскать-поискать что-нибудь ценное, считая, что это принадлежит ей, – говорит Марыся, приглушая голос. – Или ты хочешь, чтобы эта сучка порадовалась честно заработанным деньгам нашего родственника?

– Не болтай много, пакуй! – Похоже, последний аргумент подействовал на Дороту, как удар молнии. – Но что мы с этим будем делать?

– Отдадим в благотворительную организацию или сами такую откроем, создадим сиротский дом, дом ребенка, будем помогать голодающим в Африке. – У Марыси тысячи идей.

– Только как мы это ввезем в Саудовскую Аравию?

– Думай. – Марыся смеется, впихивая последнюю пачку перепоясанных банковской лентой долларов. – Заглянем еще в ящик.

Дорота тянет ее изо всей силы, но дочь не поддается.

– Подожди, вижу ключик. – Марыся ложится на округлившийся живот и тянется внутрь.

– Вот твое письмо. – Мать вручает ей пожелтевший конверт.

– Прочитаем позже, – резко бросает Марыся, вытягивая из тайника запыленный и поблекший, некогда, наверное, синий футляр.

– Что это? Какие-то драгоценности?

– Мне знакома эта коробочка, – шепчет Марыся. – Это самая красивая цацка под солнцем. Я всегда хотела ее иметь, а тетя Малика говорила, что когда-нибудь она будет моей.

С этими словами она открывает футляр, и перед глазами очарованных женщин в последнем блеске заходящего солнца предстает комплект украшений, выполненный из золота трех цветов с большими камнями бирюзы и лазурита, окруженными мелкими бриллиантами.

– А вот сейчас пора убегать отсюда! – Полностью удовлетворенная, дочь берет дело в свои руки. – Вызывай этого слепого на один глаз таксиста.

– Мы еще должны умыться и немного привести себя в порядок, – говорит мать, придя в себя. – И прежде всего нужно отдалиться от этого места, иначе парень либо завезет нас в полицейский участок как преступниц, либо сам нас зарежет и ограбит.

Они с трудом доносят находки на угол улицы. В принципе, все тащит Дорота, а Марыся несет рюкзачок и старого мишку сестры. Ей нельзя таскать тяжести. «Малыш должен родиться. У него есть любящая семья, которая его приголубит. А насчет отца я еще подумаю», – приходит к выводу будущая мама. «Хамид – добрый человек и очень меня любит, – думает Марыся, которая сейчас уже отдает себе в этом отчет. – Нужно только понимать, что мы разные. Если он примет меня такой, какая я есть, то я тоже не вижу препятствий. Черт возьми, я тоскую о нем! – Она загадочно улыбается, а сердце в ее молодой груди трепещет от волнения. – Но должна ли я рассказать ему правду или соврать?» – задается она вопросом, который волнует ее уже больше месяца. «Соврать!» – кричит ее арабская женская натура. «Соврать!» – гремит у нее в голове.

– А вот и я! – Таксист здоровается с ними как со старыми клиентками. – Хорошо все же, что я дал вам мой номер телефона, да?

– Да, да, мы вам доверяем, – льстит Дорота мужчине, а тот просто сияет от радости.

– Куда теперь?

– На Гаргареш, – решает Дорота. – Поедем к моей подруге Зоське, – сообщает она дочери. – Она, правда, не берет трубку телефона, но наверняка здесь, – убеждает себя женщина.

– Стой, стой! – выкрикивает Марыся, когда машина проезжает аптеку Муаида на Бен Ашур. – Подождите меня минутку! – похлопывает она по плечу водителя.

– Зачем? – удивленно спрашивает мать.

– Я плохо себя чувствую, должна купить лекарство, – врет она и не покраснеет, хватает рюкзак и тянет Дороту наружу.

– Это аптека нашей семьи, – говорит девушка шепотом, – а фармацевт, который там работает, – лучший друг Муаида. Абдулла помогал нам во время эвакуации пациентов на ферме, поставлял лекарства. Он наверняка знает, что случилось.

– Прекрасно.

– Добрый день! – Марыся уверенно входит внутрь. – Как у вас дела? Как здоровье? Как семья? – здоровается она с известным ей мужчиной, а тот растерянно смотрит большими глазами на девушку.

– Что ты тут делаешь? – отчитывает он приезжую. – Ведь у тебя было место на эвакуационном судне в Катар! Почему ты не села, глупышка?

– А откуда вы об этом знаете?

– Мы все планировали вместе с Муаидом, – поясняет он. – Ведь мы были лучшими друзьями.

– Как это были? Уже не друзья?

– Нет… – Шестидесятилетний мужчина горбится и в отчаянии смотрит на прибывших. – Видели, что сделали с вашим домом?

– Да, собственно, мы оттуда возвращаемся. – Марыся выжидательно смотрит на мужчину. – Что случилось? Где Муаид? Говорите уже!

– К сожалению, он посвятил меня в… это и сделал участником его сумасшедшего теракта. И мне не удалось отговорить его, – поясняет мужчина. – Сядем, это достаточно долгая и страшная история. Лучше не слушать ее стоя, особенно в вашем положении.

Он смотрит на небольшой животик Марыси зорким глазом медика.

– Он жив, нет? – включается Дорота, потому что не может дольше вынести этого путаного арабского стиля разговора.

– Так вы не хотите слышать об этом деле с самого начала?

– Да, хотим, но я предпочитаю сразу знать, чем оно закончилось, – не отстает от него женщина.

– Что ж, думаю, что его нет уже на этом свете. Хотя подробности указывают на то, что он не достиг своей цели. Может, его убили до того, как он это осуществил. Так или иначе, он не мог выжить.

– Однако… – Женщины опускают взгляд, но после всех трагедий, которые с ними случились, у них уже нет слез, чтобы оплакивать родственника.

– Расскажите нам, что же такое запланировал двоюродный брат. – У Марыси тяжело на сердце. Она вздыхает, но, несмотря ни на что, хочет узнать всю правду.

– Он задумал сумасшедшую вещь! – выкрикивает аптекарь, хватаясь руками за редкие вьющиеся волосы. – Вам, наверное, известно, что у него была навязчивая идея по поводу его биологического отца. Чем больше он становился похож на него внешне, тем больше она не давала ему покоя.

Девушки согласно кивают.

– В последнее время, видя растущую силу Каддафи, что могло послужить поражению революции, он решил убить его.

Слушательницы ойкают.

– Что? Нонсенс? Невозможно! – выкрикивают они дружно.

– Что ж, у Муаида было много тайных связей, знакомств… – Аптекарь приглушает голос и хмурится, словно хочет точно вспомнить каждую подробность. – К нашему Хасану, которого позорно убили, обращались представители стран и частные лица, желающие помочь нашему делу. Весь мир ненавидит Каддафи, это было искренне и естественно. Связался с ним один парень из Саудовской Аравии с известной всем фамилией бен Ладен.

Марыся бледнеет, а мать озабоченно смотрит на нее.

– Не бойтесь, это не Усама, которого в конце концов застрелили в Пакистане, убийца и самый большой в мире террорист. Это порядочный человек, который борется с исламским фундаментализмом и всеми тиранскими режимами в мире, несмотря на то, что у него такая запачканная кровью невинных фамилия. Я познакомился с ним лично, – кивает он. – Хамид – это отзывчивый человек с голубиным сердцем, но суровый и сильный борец. Он приплыл на том же самом судне из Катара, на которое ты, милая, не села.

Марыся надеется только на то, что Муаид не рассказал другу, какую фамилию по мужу она носит.

– Он лично привез в Триполи гору денег для покупки оружия, медикаментов, еды и всех других необходимых вещей и наилучший, самый действенный взрывчатый материал. Именно он, саудовский разведчик, еще раньше участвовал в подготовке террориста-самоубийцы в Йемене. Разумеется, чтобы свести на нет его намерения. Тогда молодой фундаменталист поместил пластик в задний проход.

Мужчина от стеснения чешет голову.

– Хамид минимизировал результаты покушения и тем самым спас саудовского короля. Благодаря опыту, который Хамид приобрел в американских антитеррористических бригадах и после той акции, он прекрасно знал, как это делается, как подключить запал и детонатор.

Абдулла задумался.

– Знаете, что они, Муаид и Хасан, спорили, кто это должен сделать?! – выкрикивает он вдруг. – Немыслимо! Хасан пробовал наладить контакт, чтобы иметь возможность подобраться поближе к Каддафи. Но это не так-то просто. Конечно, выиграл Муаид. Он мог войти в любое помещение, где скрывается Каддафи, – иронизирует мужчина, но ему не до смеха.

– Неужели Хасан хотел бросить повстанцев и убить себя? – удивляется Дорота. – Как по мне, так в этом нет смысла!

– Для Муаида тоже, но наш народный герой решил, что, если уберет тирана, революция победит быстрее. Он дальше не имел намерения играть в политику. Его мучили потасовки и интриги в новом правительстве, и он не верил в будущее Ливии. Сделал, что было в его силах. Поскольку его семья распалась, а любимого сына убили, он твердил, что ему незачем больше жить.

– Этого можно было ожидать, – подводит итог Дорота.

– А я думала, что он так быстро восстановился после трагедии, которая его коснулась, – грустит Марыся. – Это даже казалось странным.

– Хасан только на какое-то время отодвинул личные дела на второй план и посвятил себя стране. Когда довел практически все до конца, он мог уже уйти, – рассказывает собеседник приезжим женщинам.

– Что ж, его люди отплатили ему сполна, – с сарказмом говорит Дорота и недовольно поджимает губы. – Что за сволочи!

– А этот Хамид участвовал в подготовке? – дрожащим голосом спрашивает жена саудовского разведчика-боевика.

– Да. – Мужчина медлит, ему тяжело рассказывать о деталях этой истории.

– Куда были заложены заряды взрывчатки? – выдавливает из себя Дорота.

– К сожалению, я, как фармацевт, получил задание приготовить капсулки с пластиком в виде небольших сарделек, которые потом Муаид с трудом проглотил.

Друг вытирает стекающую по щекам одинокую слезу.

– Wallahi. – Марыся закрывает лицо трясущимися руками, а Дорота нежно гладит ее по волосам.

– После этого я его не видел, – закончил мужчина. – Я любил его как сына, а он вынудил меня участвовать в подготовке самоубийства.

Лицо его посерело.

– Это самый страшный кошмар, который можно себе представить. Он будет преследовать меня наяву и во сне до конца моих дней, – признается аптекарь и уже не сдерживает рыданий, сжимающих его горло.

У женщин тоже выступают слезы на глазах.

– А все могло сложиться совсем иначе, – решает он открыть свою тайну. – Вместе с Маликой мы изучали фармацевтику. Я влюбился в нее с первого взгляда. Но она только играла со мной и использовала, никогда серьезно ко мне не относилась. Я был слишком ничтожен, чтобы стать ее мужем и защищать. У нее были большие амбиции, она жаждала славы, власти, богатства. Любовь и счастье – эти понятия были ей неизвестны. До определенного времени. Она безоглядно влюбилась в Муаммара, и тогда это стало настоящей драмой. Она полюбила человека, не принимая во внимание тот факт, что он – чудовище. Таких, как она, наивных девушек, у него было множество. Рассчитывала, глупая, что он разведется с первой женой и женится на ней. Да еще ставила условия! Топала ногами! Но ничего из этого не вышло. В руках избалованного вождя большой нефтедобывающей державы Малика была всего лишь дешевой игрушкой. Ха! Представьте, что я должен был ее утешать в том, что он так к ней относился. Мне было искренне жаль ее, и я по-прежнему, как дурак, любил эту женщину. Ах, Малика, Малика… Какая женщина! Вождь и то ее выделял среди остальных своих любовниц. Он много дал ей и еще позволил играть в дипломатию. Называл ее госпожой послом. Для женщины это было большим достижением. Когда они вернулись из посольства, Муаид был еще маленький, и я снова предложил ей выйти за меня замуж. Если бы у парня был отец, нормальный дом, любящая семья, он не ощущал бы себя непослушным брошенным ребенком. Но Малика в очередной раз отказала мне. Не хотела. Тогда у нее был период учебы, докторантура, обучение за границей. Ребенок рос без присмотра и родительской заботы. Я его любил, как собственного сына. Но сколько же можно было боготворить и молить женщину, которая постоянно тебя отшвыривает? С Муаидом я снова встретился, только когда тот вернулся из Лондона уже взрослым женатым мужчиной. Недолго радовались мы нашей дружбе, и под конец я должен был готовить его к смерти. Не думаю, что Бог мне это простит, но еще хуже то, что я сам никогда себе этого не прощу. Никогда! – выкрикивает он дрожащим голосом и, рыдая, выбегает в заднюю часть аптеки.

Женщины, напуганные рассказом, сидят неподвижно. Но, не слыша шагов возвращающегося аптекаря, тихо встают и идут к выходу. Таксист по-прежнему их ждет, но нервно поглядывает на часы.

– Сейчас уже на Гаргареш, – обращается к нему Дорота сдавленным голосом: ее горло сжато от боли.

Всю дорогу, более получаса, обе женщины погружены в собственные страшные мысли и не перебрасываются друг с другом ни словом. Когда они подъезжают к вилле Зоськи, сразу видят, что дома нет ни единой живой души. Ни одно окно не светится. Сад тонет в темноте, которую едва рассеивает единственная лампочка у входа в дом. Дорота три раза набирает номер телефона подруги, но по-прежнему никто не берет трубку.

– Вы здесь выходите? – нетерпеливо интересуется водитель. – Это будет вам слишком дорого стоить, поэтому решайтесь, мои милые.

– Хорошо, хорошо, мы заплатим сколько нужно, не беспокойтесь, – говорит Марыся мужчине на диалекте Триполи и видит, что тот успокаивается, понимая, что имеет дело с землячкой.

– Выйдем наружу немного проветриться и решим с дочкой, что и как. Добавьте это к стоимости, quejs?

Дорота открывает дверь и выходит из машины.

– Дай мобильный телефон, – протягивает она руку к Марысе, которая не расстается с набитым рюкзаком.

– Какой план? – спрашивает девушка, подавая телефон.

– Единственно возможный. Едем с этим парнем в Тунис, – сообщает мать. – Сейчас уже бои не идут и граница открыта. Может, придется немного подождать, но что нам от этого. У нас времени полно, мы никуда не спешим.

– Да? И что дальше?

– Потом… – Дорота прерывается. Сейчас она звонит по телефону. – Привет, Лукаш! Я быстренько расскажу тебе, где встретимся! – кричит она в трубку. – Прилетай в Тунис, мы тебя там будем ждать.

Марыся вытаращивает глаза.

– Перед этим забронируй для нас четверых места на паром. Но такой, который довез бы нас до Джидды. Ты хорошо слышишь? Мы хотим приплыть в Джидду! Не хотим самолетом, знаю, что быстрее, но мы…

Она прерывается, делает глубокий вздох.

– Черт возьми! – повышает она голос. – Можешь сейчас меня не расспрашивать, не спорить, только сделать то, о чем я прошу?! Спасибо, – заканчивает Дорота уже значительно спокойнее.

– Неужели есть план? – Марыся облегченно вздыхает, осознавая гениальность проекта. – На паромах намного меньше контролируют и даже не досматривают багаж.

– Особенно на арабских. А как в Саудовской Аравии, увидим. У нас будет много времени, чтобы все обдумать. Кроме того, с нами будет разведчик Хамид, который при его связях наверняка все утрясет. Сегодня уже не застанем его при переходе границы, потому что доберемся туда ночью. Но завтра, без сомнений, он снова будет ждать нас. Не понимаю только, почему его телефон не работает? – беспокоится она. – Хочется верить, что его просто украли, а не что-нибудь другое…

– Наверняка так и случилось. – Марыся с дрожью в сердце утешает не столько мать, сколько себя. – Не выдумывай снова черных сценариев. Я уверена, что уже завтра увидимся.

– В таком случае должна сказать тебе еще кое-что.

Дорота крепко сжимает руку дочери и смотрит ей прямо в глаза.

– Хорошо и рассудительно подумай насчет своих отношений с Хамидом и своего брака. Ты слышала историю Муаида, и пусть она будет для тебя предостережением. Ребенок нуждается в отце, особенно таком порядочном, как Хамид. Я не советовала бы тебе отказываться от него.

После месяцев скитаний, полных тревог и опасности, женщины садятся в такси, которое увозит их из Ливии. Мать и дочь делают смелый шаг в будущее, где их ждут новые неизвестные испытания.

Примечания

1

Abaja – традиционная накидка в мусульманских странах; широкий, свободный плащ, который носят женщины и мужчины; в Саудовской Аравии женщины носят абайи черного цвета. (Здесь и далее примеч. автора, если не указано иное.)

2

Insz Allah – как Бог даст (араб.).

3

Bukra – завтра (араб.).

4

Ja’ani – значит; связка, часто употребляемая в разговорной речи (араб.).

5

Махрам – мужчина-опекун (араб.).

6

Ahlan wa sahlan – привет (араб.).

7

Keifa haleki? – Как дела? (араб.)

8

Kullu quejs, tamam? – Все в порядке, хорошо? (араб. лив.)

9

Сауб – вид длинной, до пят, мужской рубашки, с традиционным воротничком или стойкой и манжетами, застегивается на пуговицы только до пояса (араб.).

10

Шорба ливийская – ливийский суп; бараний бульон с макаронами в виде риса и чечевицей (араб.).

11

Джамбия – нож, который традиционно носят за поясом мужчины в Йемене (араб.).

12

Джидда – местность в Саудовской Аравии у Красного моря, второй по величине город, бывшая столица.

13

Хадж – паломничество в Мекку (араб.).

14

Haram – запрет (араб.).

15

Мутавва – служащий полиции нравов (араб.).

16

Хиджаб – квадратный платок, закрывающий волосы, уши и шею, но не руки и лицо, который носят мусульманские женщины. Может быть цветным, но в Саудовской Аравии обязательно черный (араб.).

17

Mafi muszkila – нет проблем (араб.).

18

Mabruk – на счастье (араб.).

19

Carpe diem – лови момент, буквально «лови день» (лат.).

20

Sza Allah – Бог даст (араб.).

21

В Саудовской Аравии женщины не могут водить автомобиль и не имеют права голоса.

22

Галабия (джалабия) – мужская одежда в виде длинного платья-плаща с разрезом у шеи (араб.).

23

Fisa – быстро (араб.).

24

Лебен – вид йогурта или кислого молока (араб.).

25

Ифтар – вечерний прием пищи в месяц Рамадан (араб.).

26

Умра – небольшое паломничество (араб.).

27

Кааба – шестигранник, куб; святыня и алтарь в Мекке, самое священное место ислама (араб.).

28

Медина – город, здесь: старый город (араб.).

29

Ихрам – состояние духовной чистоты паломника перед большим паломничеством (хадж) и перед малым (умра) (араб.).

30

Eid al-Adha – праздник жертвоприношения (араб.).

31

Игама – удостоверение личности (араб.).

32

GCC (Gulf Cooperation Council) – Совет сотрудничества арабских государств Персидского залива создан в 1981 г. в Эр-Рияде, в его состав входят шесть государств региона.

33

Silki (долма) – маленькие голубцы в виноградных листьях (араб.).

34

«Джамбо Джет» – «Боинг-747». (Примеч. пер.)

35

Бакшиш – плата за услугу (иногда гостинец, взятка, чаевые) (араб.).

36

Stettin – город Штеттин (нем.).

37

Золза – жена (араб. лив.).

38

Madżnuna – сумасшедшая (араб.).

39

Imszi barra – уматывай, убирайся, выметайся (араб.).

40

Barra hnek – проваливай (груб. араб.)

41

Szinu – А то что? (араб.)

42

Afłan, ja ustaz, ja’ani afłan – извините, господа, очень виновата (араб.).

43

Ummi, ummi, szuf! – Мама, мама, смотри! (араб.)

44

Подгалье – предгорье. (Примеч. пер.)

45

Хобза – хлеб (араб.).

46

Уборная в турецком стиле – состоит из алюминевой или пластиковой подставки для ног и дыры, преимущественно смонтированной на уровне пола или на невысоком возвышении; на него не садятся.

47

Никаб – традиционная мусульманская завеса, закрывающая лицо женщины и оставляющая только глаза, иногда часть лба; носится в основном в Саудовской Аравии и Йемене.

48

Ислам не признает разделения жизни на светскую и религиозную и поэтому регулирует как религиозные обычаи, организацию религиозной власти, так и ежедневную жизнь мусульманина.

49

Аджнабия – иностранка (араб.).

50

Бурик – пирожок, преимущественно с мясом (араб.).

51

Бриоша – дрожжевая сладкая булка, часто без начинки, только с сахаром наверху (фр.).

52

Jalla – пойдем, отправляйся в дорогу (араб.).

53

Лебнех – кисломолочный напиток (араб.).

54

Asap (сокращенное as soon as possible) – так быстро, насколько возможно (англ.).

55

Prayer time – время молитвы; в Саудовской Аравии все магазины и учреждения закрываются пять раз в день на время молитвы (англ.).

56

Ja saida – госпожа (обращ.) (араб.).

57

Binti – девушка (араб.).

58

Сук – рынок, базар (араб.).

59

Битака – удостоверение (араб.).

60

Asma – эй, ты (араб. лив.).

61

Dżamila dżiddan – очень красивая (араб.).

62

Chalas – хватит (араб.).

63

Шорта – посты полиции (араб.).

64

Ordnung muss sein – должен быть порядок (нем.).

65

Харисса – красная паприка чили и паста из нее (араб.).

66

Ja habibti – моя любимая (обращ.) (араб.).

67

Фатва – проклятие (араб.).

68

Хобза мисрия – тонкий хлеб в виде лепешек, напоминающий питу (араб.).

69

Фалафель – лепешки с бобами (араб.).

70

Амаретто – в этом случае речь идет о миндальной лапше.

71

Какавийя – земляные орешки (лапша из них) (араб.).

72

Quejs – хорошо (араб.).

73

Ahlan – привет (араб.).

74

Баладия – правительство города (араб.).

75

Baba – папа (араб.).

76

Ширшаф абьяд – саван; белая ткань, в которую заворачивают трупы перед похоронами; никакого гроба, хоронят только в саване непосредственно в землю (араб.).

77

Allahu azzamek – пусть Бог помогает (араб. лив.).

78

Mudir – начальник, директор (араб.).

79

Salat al-azza – молитва за умерших (араб.).

80

Ja achi – мой брат (араб.).

81

Salamtek – мир с тобой (араб.).

82

Коран, сура LVII, стих 1–7, перев. Йозефа Белявского, PIW, 1986.

83

Закон талиона (лат. talio – возмездие) – исторический принцип отплаты тем же самым.

84

Коран, Сура 5, стих 45, перев. Йозефа Белявского, PIW, 1986.

85

Арабы традиционно моются после каждого визита в туалет; делают это левой рукой, потому что не нужно ею брать еду.

86

Hadaja – подарок (араб.).

87

Mija-mija – отлично (араб.).

88

Вади – русло высохшей реки (араб.).

89

Szukran dzazilan – большое спасибо (араб.)

90

Коран, Сура III, стих 159–160, пер. Йозефа Белявского, PIW, 1986.

91

Баб аль-Йемен – ворота Йемена, название древних ворот, ведущих в старый город в Сане в Йемене (араб.).

92

Гхутра – головной платок для мужчин (араб.).

93

Игал – также иквал; обруч, плетенный из черного шнура, который оборачивается вокруг головы, чтобы придерживать платок (араб.).

94

Захарид – выкрики женщин, напоминающие йодль (араб.).

95

Salamu alejkum, ja sadiki – Мир с тобой, мой друг (араб.).

96

Salat – молитва (араб.).

97

Ja sadiki – мой друг (обращ.) (араб.).

98

Bulandija – полька, Польша (араб.).

99

Szabani – старик (араб.).

100

Кибла – направление, в котором мусульмане должны обращаться во время молитвы; мусульмане всего мира молятся в направлении святыни Кааба в Мекке (араб.).

101

Fusza – литературный арабский язык (араб.).

102

Гуффа – корзина (араб. лив.).

103

Аль-Джанна – мусульманский рай (араб.).

Content

Таня Валько
Арабская кровь

Предисловие

Встреча с матерью

Арабская Мириам, или Польская Марыся

Рамадан и паломничество в Мекку

Христианские праздники в Эр-Рияде

Посещение ливийской семьи

Двоюродный брат – большой филантроп

Польско-ливийские семьи

Ежедневное счастье Хадиджи

Грешные чувства

Ливийская народная весна

Пребывание на пляже в Таджуре

Дороги бегства

Поиски

Трагедия в Эз-Завии

Буря революции

Военная жатва

Беженцы

Игра в кошки-мышки

Эвакуация на судне

Миссия

Бен Ладен в Ливии

Больница в Налуте

Обычные ливийцы – герои

Горькая победа

Убийца – внебрачный сын

Новое правительство

Народный праздник

Примечания