Пэрри Тасмина

Прощальный поцелуй

Тасмина Пэрри

Прощальный поцелуй

Выражаем особую благодарность литературному агентству «Andrew Nurnberg Literary Agency» за помощь в приобретении прав на публикацию этой книги

Переведено по изданию:

Perry T. The Last Kiss Goodbye: A Novel / Tasmina Perry. – London: Headline Review, 2015. – 384 р.

© Tasmina Perry, 2015

© DepositРhotos.com / ryanking999, обложка, 2016

© Hemiro Ltd, издание на русском языке, 2016

© Книжный Клуб «Клуб Семейного Досуга», перевод и художественное оформление, 2016

* * *

Посвящается моей маме

Пролог

Бакингемшир, начало 1961 года

Разумеется, он опоздал. Доминик Блейк всегда опаздывал, он этим славился. Можно было с уверенностью сказать, что Доминик явится последним на любое мероприятие, будь то званый обед, карточная игра или даже венчание, а потом будет глуповато улыбаться, стараясь выпутаться из неловкого положения за счет своего обаяния. Это было наигранно, и тем не менее он постоянно так делал. Ему очень не хотелось расстраивать Ви, но сегодня вечером этого было не избежать.

– Проклятье! – буркнул он себе под нос, когда, резко поворачивая, наехал колесом на бордюр. – Этого еще не хватало! – проворчал он, выскакивая из своего «Стэга»[1] и бегом устремляясь по ступенькам крыльца Бэткомб-хауса.

– Добрый вечер, Коннорс, – сказал он пожилому мужчине, открывшему ему дверь. – Они еще за столом?

– Леди Виктория в столовой, сэр, – ответил дворецкий. – Хотя, думаю, с пудингом уже покончено.

– Чудесно, – бросил Доминик и, прежде чем толкнуть двойные двери в столовую, поправил свою бабочку.

Встретили его ироничными аплодисментами и присвистом.

– Ладно, я знаю, – сказал он, поднимая вверх руки. – Согласен: я, как всегда, в своем репертуаре, черт меня побери.

Он сразу направился через всю комнату к женщине, сидевшей во главе стола слева, и, наклонившись к ней, быстро поцеловал ее в щеку.

– Прости меня, Ви, – сказал он. – Даже не знаю, что ты обо мне думаешь.

– Тебе как раз прекрасно известно, что я о тебе думаю, Доминик Блейк, – сказала она, но ее строгий тон был смягчен неким намеком на улыбку, тронувшую ее алые губы. – Поскольку из-за тебя мой цивилизованный званый ужин получился каким-то скомканным, я рассчитываю на компенсацию в виде каких-нибудь скандальных сплетен.

– Я постараюсь загладить свою вину.

– Кофе подадут в гостиную, – вставая и обращаясь ко всем присутствующим, сказала она. – Во искупление своей провинности мистер Блейк будет танцевать фанданго.

Под одобрительные возгласы Доминик театрально поклонился, и все поднялись из-за стола. «Вот они, сливки общества», – разглядывая гостей, подумал он. Раскрасневшиеся от кларета мужчины в костюмах, сшитых на заказ портными, доставшимися им от отцов, и женщины с вечно бегающими глазами, все в шелках и жемчугах. Их манера двигаться, их смех, непоколебимая уверенность в том, что никакие невзгоды не могут коснуться их в принципе, – от всего этого просто разило деньгами.

– Ну ладно, можно приступать, – шепнула Виктория, вплотную подходя к нему.

– Приступать к чему?

– К твоим оправданиям, разумеется. Я знаю, у тебя наверняка что-то припасено. Что задержало тебя на этот раз? Скучнейшее заседание в адмиралтействе? Побег от мальтийских гангстеров? Внезапная болезнь бабушки?

Доминик рассмеялся:

– Нет, Виктория. Все намного проще – я проспал.

– Проспал? – Она усмехнулась и бросила взгляд на стоявшие на камине золотые часы тонкой работы. – Доминик, сейчас поздний вечер, без четверти десять. Ты что, вампир?

– Ладно, – шепнул он, склоняясь к ней. – В «Клариджес»[2] я познакомился в баре с одной молодой леди, и она была так настойчива, что я…

Виктория остановила его, положив руку ему на плечо:

– Нет-нет. Подумав немного, я решила, что ничего не хочу об этом знать. Просто буду довольствоваться тем, что сейчас ты здесь. К тому же, надеюсь, у тебя с той юной леди из «Клариджес» ничего серьезного. Сегодня я пригласила сюда парочку совершенно очаровательных женщин. Очень красивых и со связями… – драматическим тоном прошептала она.

– Любая женщина по сравнению с тобой – одно разочарование, и ты это прекрасно знаешь, – усмехнулся он, нежно приобняв ее за плечи.

В ответ Ви бросила ироничное «ха!», но Доминик видел, что его комплимент был ей приятен. Самое смешное, что с его стороны это не было пустой лестью: леди Виктория Харборд соединяла в себе практически все, что он искал в женщинах. Она была красива, элегантна и поразительно умна, и вдобавок была щедрой и обладала вкусом ко всему необычному, что проявлялось как в декоре ее комнат, так и том факте, что Доминик Блейк – редактор-шалопай-авантюрист – получал приглашения на ее вечера.

«Возможно, если бы все было по-другому…» – начал размышлять он, но в этот момент к ним подошел невысокий полный мужчина в смокинге и обнял Ви за талию.

– Доминик, ты все-таки успел, – пророкотал Тони Харборд со своим выраженным американским акцентом. – О чем ты сплетничаешь с моей женой на этот раз?

– Она пытается сосватать меня, – ухмыльнулся тот, подмигивая Виктории.

Она улыбнулась ему в ответ, а он уже не в первый раз задался вопросом, действительно ли его подруга любит этого богатого ньюйоркца. Конечно, женщины с безупречной родословной и титулами и раньше выходили замуж за деньги, но хотя Виктория и Тони, который был намного старше ее, со стороны казались довольно странной парой, их взаимные чувства часто трогали Доминика и вызывали в нем зависть.

– Это хорошо, – рассмеялся Тони, обрезая золотым резаком кончик сигары. – Чем быстрее ты найдешь кого-то, Блейк, тем лучше. Тебе необходимо остепениться, хотя бы для того, чтобы вы с моей женой сами не стали предметом сплетен.

* * *

Доминик должен был признать, что званый ужин удался на славу. Иногда шумные вечеринки, устраиваемые леди Викторией для высшего общества, несмотря на ее сверхъестественный талант собирать вместе интересных людей, получались невыносимо унылыми и предсказуемыми. Мужчины обсуждали одно и то же: политику и шансы удачно поохотиться в уик-энд, а женщины делились всякими забавными историями про своих детей, каждый из которых был или будущим Рахманиновым, или Пикассо, или Цицероном.

Однако сегодня он беседовал с одним поэтом, который верил, что растения могут разговаривать друг с другом, и известным представителем партии тори, намекнувшим о своем тайном пристрастии к натуризму[3].

– Вы не находите, что эти чопорные накрахмаленные сорочки очень стесняют движения? – сказал тот Доминику.

Потом он пригубил бренди с другом Тони, Джимом Френчем, промышленником из Техаса, которого до этого знал только как человека с репутацией безжалостного торговца оружием. Френч сразу же ему не понравился, но он вынужден был признать, что для журнала «Капитал», редактором которого он был, эта фигура – настоящая находка. Он намекнул на это Виктории, надеясь, что она могла бы устроить им еще одну встречу, но она сразу же предупредила его, что крайне неразумно заводить себе врагов из среды богатых и влиятельных людей.

Однако самый полезный разговор у него состоялся с одним библиотекарем из Оксфорда, который после минимальных побуждений с его стороны с радостью – и даже с облегчением, как показалось Доминику, – признался ему, что всю войну занимался разработкой химического оружия в каких-то конюшнях в Уилтшире.

– Знаете, – сказал этот старик, – а ведь то были лучшие пять лет моей жизни. Да, гибли люди – у меня самого брат подорвался под Арнемом, – но зато во всем этом был смысл, ты испытывал ощущение, что делаешь что-то важное, являешься частью чего-то намного большего, чем ты сам, если вы понимаете, о чем я говорю. Буду с вами откровенен, молодой человек: вся моя жизнь после этого воспринималась как спад и разочарование.

В конце концов Доминик извинился и отошел в сторонку, чтобы немного отвлечься. Обернувшись и глядя на толпу гостей, он улыбнулся, пряча улыбку за поднятым к губам бокалом с бренди. Забавно: о каждом из них он что-то знал. Необязательно скандальное, иногда просто нечто сокровенное. Но почему они рассказывали ему все это? Теоретически они должны были бы шарахаться от него как от прокаженного. Все знали, что он редактор «Капитала» – одного из не всегда серьезных, но при этом весьма влиятельных журналов, который был в широкой продаже. К тому же он слыл одним из главных сплетников и плейбоев в городе и с удовольствием поддерживал такую репутацию. Тем не менее люди неизменно открывались ему. «Возможно, это объясняется честным выражением моего лица», – снова улыбнувшись, подумал он.

На самом же деле все было намного проще: он просто получал ответы на задаваемые им вопросы. Англичане слишком тактичны, чтобы интересоваться чьими-то делами, и поэтому, когда ими все же интересуются, они обычно идут навстречу и все выкладывают сами.

Доминик заметил это в далекой юности, когда в их скромный домик в деревне приезжали друзья его родителей. Богатые люди любили поговорить. В их мире заправляли не деньги, а сплетни и слухи. И больше всего люди зажиточные любили поговорить о самих себе. Какой смысл сорвать большой куш на золотых крюгеррандах[4] или затащить в постель жену лучшего друга, если не перед кем будет этим похвастаться, верно?

Он прошел в библиотеку, где огромные французские окна выходили в благоухающий сад. Задержавшись у полки, он провел пальцами по корешкам принадлежащей Виктории прекрасной коллекции книг в кожаных переплетах. Услышав за спиной шорох, он обернулся. В дверях, картинно уперев руку в бедро, стояла красивая блондинка – настоящая роковая женщина из «черного фильма»[5].

– Снова прячешься от меня, Домми? – мурлыкающим голосом произнесла Изабелла Гамильтон, жена Джеральда Гамильтона, члена кабинета министров. – Ты приехал так поздно, и я уже решила, что ты избегаешь меня.

Она неторопливо подошла к нему, цокая каблучками по паркету библиотеки.

– Я никогда от тебя не прятался, Иззи, – отозвался он, и губы его изогнулись в чарующей улыбке. – Просто нам не нужны всякие неловкие ситуации. Тем более у всех на глазах.

– Ты можешь поставить меня в любую неловкую ситуацию, и даже в любую позицию, Доминик Блейк, – с улыбкой сказала она и, подняв руку, нежно провела пальцем по его щеке. – Ты же знаешь, что ради тебя я готова на все. Только попроси.

– Иззи, мы не можем так… – говоря это, он слегка отступил назад.

– Но почему же? – прошептала она. – Раньше нас это не останавливало.

В памяти его промелькнули соблазнительные воспоминания.

– Я хочу тебя, – шепнула она ему прямо в ухо.

– Иззи, прошу тебя! – Он понимал, что, если так пойдет дальше, ему будет трудно контролировать себя.

– Я хочу тебя прямо сейчас, – тихо выдохнула она, легонько касаясь губами его лица.

Испытывая укоры совести и раскаяние, он взял ее за руку и медленно покачал головой.

– Мы не должны этого делать, – уже более решительно сказал он.

– Но почему? – Она недовольно надула губы, отстраняясь от него.

– Не должны, и все.

Изабелла быстро взяла себя в руки, понимая, что настаивать на своем не стоит. В данной ситуации, по крайней мере.

– Ты в этом уверен? – спросила она.

– Уверен, – кивнул он.

– Тогда я лучше пойду, – обиженно поджав свои очаровательные губки, сказала она. – Ты же знаешь, Джеральд всегда очень скучает по мне.

– Меня это не удивляет, – совершенно искренне произнес он.

Выражение ее лица смягчилось, и она, поцеловав свой палец, нежно прикоснулась им к губам Доминика.

– Прощай, Доминик, – сказала она, а он закрыл глаза, наслаждаясь этим теплым и чувственным прикосновением и понимая, что это было в последний раз.

Он смотрел, как ее стройный силуэт скрывается в толпе шумных гостей, а потом закурил сигарету.

Отодвинув тяжелую штору из зеленого бархата, он открыл французское окно и, с удовольствием подставив лицо порывам холодного ветра, выпустил на улицу большое извивающееся кольцо сизого дыма.

Он был здесь, на одном из самых престижных приемов года, в окружении всего местного бомонда, но в душе чувствовал пустоту и неустроенность.

Наверное, Тони прав. Наверное, ему необходимо остепениться. Он уже предостаточно вкусил красот прекрасных молодых женщин вроде Изабеллы, а также множества блондинок, брюнеток и рыженьких, менявшихся, как в калейдоскопе. Вероятно, ему действительно нужно изменить свою жизнь, хотя это всегда было очень непросто. Нахмурившись, он смотрел, как дым сигареты растворяется в темноте ночи.

– Доминик!

Голос этот он не сразу узнал. В первый момент он даже подумал, что это Джеральд Гамильтон захотел с ним пообщаться, но затем уловил акцент и понял, кто это.

– Евгений! – Он улыбнулся, испытав облегчение, и погасил окурок о подошву своей туфли.

Он познакомился с этим русским военным атташе на Рождество, когда тот появился в посольстве своей страны в Кенсингтоне, и он очень понравился Доминику. Сначала его удивляло, что Евгения приглашали на приемы и званые обеды вроде этого, так как люди относились к Советам с подозрением – холодная война была в разгаре. Однако на самом деле все загадочное и запрещенное – в том числе и этот красивый советский военный атташе – вызывало интерес в салонах высшего общества по тем же самым причинам, по которым в них был вхож и сам Доминик.

– Как поживаешь, дружище? – сказал он, кладя руку русскому на плечо.

Евгений просто кивнул в ответ.

– Мы можем поговорить? – спросил он.

Слушать Доминик был готов всегда. Он вынул из кармана портсигар, открыл его и предложил приятелю темно-коричневую сигарету «Собрание».

– Конечно можем, – сказал он, и они вышли в сад.

Воздух был насыщен сладковатым ароматом нарциссов и влажной травы, и все вокруг заливала мягким кремовым светом лениво взирающая с неба полная луна.

Они присели на каменную скамью, и, когда Евгений начал говорить, Доминик, скрестив ноги, закурил, выпустил очередное кольцо дыма и приготовился слушать, даже не догадываясь, что этому разговору суждено полностью изменить ход его жизни.

Глава 1

Лондон, наши дни

Эбби Гордон с горестным видом взглянула на красновато-коричневую карту с заворачивающимися краями, которая была расстелена перед ней на дубовом столе, и вздохнула. В голове мелькнула мятежная мысль: действительно, ну кому какое дело, где находится этот самый Самарканд? На миг она ощутила острое желание скомкать эту карту и швырнуть в огонь. Она даже представила себе, как старую бумагу лижут языки пламени и она начинает обугливаться. Впрочем, она тут же замотала головой и быстро оглянулась: не видел ли кто-нибудь, что она покраснела? Но, к счастью, поблизости не было никого, кроме мистера Брамли, пожилого профессора, склонившегося над материалами исследований по другую сторону стеклянной двери.

Мистер Брамли, определенно, очень дорожил этой картой. Пожалуй, он даже полез бы в огонь, чтобы спасти ее.

«Держи себя в руках, Эбби», – сказала она себе, представив бедного мистера Брамли, сующего руки в огонь.

А ведь еще совсем недавно она любила свою работу архивариуса в Королевском картографическом институте, ККИ. Ну да, это, конечно, не галерея Тейт и не Институт искусства Курто. И она целыми днями не занималась каталогизацией бесценных шедевров, как кое-кто из ее друзей, с которыми она вместе училась на факультете истории искусств. Она не работала в модной галерее или престижном аукционном доме, не ассистировала знаменитому фотохудожнику. Правда, про архив ККИ с благоговейным придыханием говорили разные фанаты старинных карт и энтузиасты географии по всему миру. Хотя сама Эбби к их числу не относилась, все же она не могла не приходить в восторг при виде тех сокровищ, которые ей удавалось находить среди архивного хаоса. Конечно, там были карты, тысячи карт, которые хранились в специальных помещениях с климат-контролем (и это означало, что без колготок там реально холодно). Там были атласы, как общедоступные, так и очень редкие и ценные, включая атлас, принадлежавший самой Марии-Антуанетте, – тяжеленный том в кожаном переплете, к которому было запрещено прикасаться всем, включая и начальника Эбби, Стивена. Были тут и другие артефакты – старинный сапог, кислородный баллон, потускневший бронзовый компас и т. п., – которые в основном были беспорядочно рассованы по картонным ящикам, стоявшим рядом с рабочим столом Эбби. С виду все это была просто всякая всячина, оставшаяся после давно забытых экспедиций. Но у каждого из этих предметов была своя история – компас капитана Скотта[6], тропический пробковый шлем Стенли[7], ледоруб, которым пользовались при первом восхождении на Эверест.

Но самым удивительным для организации, специализирующейся на картах, была громадная подборка снимков. Это были сотни тысяч негативов и слайдов, остававшихся после каждой экспедиции, начиная с момента изобретения фотоаппарата. Проблема заключалась в том, что большинство этих пленок никогда не покидали своих футляров; Эбби поэтому и взяли сюда на работу восемнадцать месяцев назад – чтобы каталогизировать их и наконец-то понять, что они собой представляют. Работа эта, казалось, не имела ни конца ни края.

Сделав глубокий вдох, она свернула карту в трубочку и аккуратно уложила обратно в тубус, довольная тем, что выполнила хотя бы один пункт из списка намеченного на сегодня.

Русская степь, отпечатано и раскрашено от руки Морганом Джонсоном примерно в 1789 г. Эбби понимала, что, попади эта карта на аукцион, за нее предлагали бы тысячи фунтов. Только этого никогда не случится, потому что она застряла здесь, в пыльном цокольном этаже Королевского картографического института, терпеливо дожидаясь на полке, когда кто-нибудь заинтересуется ею и позаботится о ней.

Что ж, это чувство было хорошо знакомо Эбби.

Зазвонил телефон.

– Архив, слушаю вас, – сказала она своим самым подходящим для телефонных разговоров голосом. – Алло?

В трубке было слышно чье-то тяжелое дыхание, приглушенная болтовня и смех. Она догадалась, что звонит ее босс, который, понимая, что ланч затянулся, хочет проявить заинтересованность делами на работе.

– Эбигейл, это Стивен. Ты меня слышишь?

Эбби удалось улыбнуться. Стивен Картер, директор архива ККИ, в телефонных разговорах был безнадежен и всегда вел себя как джентльмен викторианской эпохи, впервые пользующийся этим диковинным аппаратом.

– У нас там все в порядке?

Эбби оглянулась на шаткую гору картонных ящиков.

– Ничего такого, с чем бы я не справилась самостоятельно.

– Это хорошо, хорошо, – торопливо сказал Стивен. – Я просто хотел тебе сказать, что вряд ли появлюсь сегодня, – сама знаешь, как проходят эти совещания.

Да, это она знала хорошо. Язык у него уже немного заплетался.

– Впрочем, у нас тут отличные новости, – продолжал он. – У Кристины есть потрясающая информация насчет выставки, и мне уже не терпится тебе об этом рассказать.

Сегодня Стивен отправился на свою ежемесячную встречу за ланчем с директором коллекций Кристиной Вей – напыщенной дамой, которую ККИ не интересовал совершенно, зато очень интересовало собственное продвижение по карьерной лестнице. Грандиозные планы Кристины всегда вызывали у Эбби чувство неловкости и никогда не сулили ничего хорошего сотрудникам института.

– Меня это как-то касается? – спросила она.

– Поговорим об этом завтра, – ушел от прямого ответа Стивен. – Мы должны знать, каково положение дел на сегодня. Кристина хочет получить полный обновленный отчет в письменном виде. Она действительно очень рисковала, соглашаясь на эту выставку, так что мы не должны ее подвести. Мы с тобой поняли друг друга?

– Конечно, – пробормотала Эбби, одновременно быстро печатая общий имейл трем своим лучшим подругам – Анне, Джинни и Сьюз, чтобы они были готовы вечером отправиться куда-нибудь выпить.

– Завтра утром мы первым делом пройдемся по окончательной подборке картинок, а затем ты сможешь отнести слайды и негативы в лабораторию, – продолжал тараторить Стивен, явно торопясь побыстрее закончить разговор. – Все, я должен лететь. Ох, а можешь подготовить того Джонсона 1789 года для мистера Брамли? Ты же знаешь, как он по-особому к этому относится.

– Уже подготовила, – сказала она, читая мгновенно пришедший ответный имейл от Сьюз.

Увидимся в баре. Очень рада, что у тебя наконец появилось настроение для этого.

– Замечательно, ты просто сокровище!

И в трубке раздались короткие гудки.

Эбби положила трубку на аппарат и взглянула на часы. Не было еще и половины пятого – целая вечность до того момента, когда она сможет безболезненно уйти с работы, даже если Стивен до конца дня так и не появится.

Кроме того, нужно было подготовиться к отчету. Стивен Картер был неплохим начальником, но большим педантом в отношении всяких мелочей и очень любил угодить сильным мира сего, и Эбби понимала: несмотря на то, что она была временным работником, за любые просчеты, ошибки или несоответствия в архиве козлом отпущения сделают именно ее.

Теперь, когда она была одна, без поддержки родственников или любимого человека, она могла рассчитывать только на себя; в этой ситуации даже думать не хотелось о том, что будет, если она потеряет работу.

Почувствовав, что на глаза наворачиваются слезы, Эбби быстро заморгала, чтобы прогнать их, и прошла в фотокомнату, к длинным рядам синевато-серых металлических полок, на которых стояли десятки картотечных ящиков с негативами, слайдами и оттисками.

Она двинулась вдоль ряда, проводя пальцами по торцам деревянных ящиков. Собственно говоря, эту часть своей работы она любила больше всего. Карты особых чувств в ней не вызывали: ну кого может завести, скажем, плохо выполненное схематичное изображение Ланкашира? Но с фотографиями все было по-другому. В них ощущалась какая-то особая магия. Это были сокровенные свидетельства тех давних времен, когда о мире было известно не так много, но находились люди, которые отваживались отправляться в неизведанные уголки дикой природы. Она села в офисное кресло и выдвинула ящик. Если в общих чертах, в ее обязанности входила каталогизация всего архива. Она должна была описать, что находится в каждом ящике: экспедиция, год, часть света, имена участников и достижения – такие вещи, которые потом можно было внести в компьютер, а впоследствии находить по ссылкам.

Но была у нее и другая задача: ей предстояло заставить эти призраки прошлого заговорить. Ее пригласили и для того, чтобы она курировала выставки экспонатов из хранилищ и представляла эти давно забытые снимки публике.

Первая такая выставка, посвященная двухсотлетию института, должна была состояться через три недели, и у Эбби не было полной уверенности, что они к ней готовы. Выбрать снимки для показа было легко. Называлась экспозиция «Великие британские путешественники», и выбирать можно было из весьма впечатляющих экспедиций: покорение Эвереста и К2[8], освоение обоих полюсов, даже путешествие Левенгука вверх по Нилу. Но чего-то все-таки не хватало, так что в центре экспозиции, образно говоря, оставалась дыра. Эбби до сих пор плохо себе представляла, что бы это могло быть, и только надеялась, что поймет это, если оно попадется ей на глаза.

Набрав побольше воздуха в легкие, она потянула на себя узкий ящик и открыла его. Внутри лежала подборка слайдов. Она взяла первый и посмотрела его на свет. Несколько маленьких фигурок на фоне снежных вершин. Взяла следующий: снятая с небольшого расстояния группа носильщиков, улыбающихся невидимому фотографу. Она взглянула на надпись на боковой стенке ящика. Там значилось: Экспедиция Мортимера, Непал, 1948. Эбби подъехала на своем кресле к специальному столу для просмотра слайдов, включила подсветку и взяла лупу – это хваленое увеличительное стекло, позволяющее разглядеть кадр, не печатая фотографию.

Монохромное изображение зазубренных пиков Гималаев производило сильное впечатление, но не слишком отличалось от десятков других подобных снимков снежных вершин, которые Эбби уже отобрала. В этом и была проблема: экспозиция выглядела очень уж снежной, очень горной и очень белой. Все в одном ключе.

Она надула щеки и подумала, что хорошо бы сейчас выпить чашку чаю. Но брать чай в это вызывающее клаустрофобию помещение, чем-то напоминающее внутренности подводной лодки из старого кинофильма, запрещалось.

«Похоже, только без неунывающих морских волков», – угрюмо подумала Эбби.

Она пожалела, что работает в таком мрачном и уединенном месте. Когда она ушла из Музея Виктории и Альберта, где работала полный день, ее друзья наверняка решили, что она сошла с ума. Но никто не знал истинных причин ее ухода и даже не догадывался, почему она предпочла должность внештатного сотрудника в ККИ.

Эбби и Ник Гордон никогда не афишировали свое стремление иметь ребенка. Несмотря на то, что из их компании они поженились первыми, никто у них не спрашивал, почему в их доме все еще не слышен топот детских ножек. Им обоим было за тридцать, жили они в Лондоне, развлекались и все силы отдавали карьере. Для них это стало запретной темой. И даже, пожалуй, их интимной тайной. Если ты подозреваешь, что у друга проблемы с потомством, ты же не спрашиваешь его об этом! Разве что он сам решит с тобой поделиться наболевшим.

Эбби и Ника предупредили, что ЭКО – экстракорпоральное оплодотворение – дело непростое. Но она не подозревала, сколько эмоциональных и физических сил для этого потребуется. Именно поэтому она устроилась в институт на должность с гибким графиком работы. Но ребенка все не было. А потом не стало и мужа.

Она вытащила следующий ящик, на этот раз с черно-белыми фотографиями. Надпись на нем гласила: Перу, Амазонка, 1961.

Она попыталась сосредоточиться и отогнать образ Ника, время от времени возникавший в ее сознании.

Сев, она поставила ящик на колени и начала осторожно перебирать фотографии.

На первой был изображен мужчина, присматривающий за несколькими мулами, на фоне длинной долины, покрытой буйными зарослями влажного тропического леса. Вторым оказался прекрасный снимок колибри крупным планом; на третьем была запечатлена группа носильщиков с усталыми обветренными лицами, которые тащили на себе громадные корзины.

«По крайней мере тут хоть снега нет», – подумала она, чувствуя, что может найти здесь что-нибудь подходящее.

Она стала быстро просматривать старые снимки, пока один из них не привлек ее внимание. На нем были запечатлены мужчина и женщина, стоявшие вплотную друг к другу. Он касался пальцами ее щеки, она положила ладонь на его руку, и со стороны это выглядело как сцена нежного прощания. У Эбби перехватило дыхание, и она от неожиданности прижала пальцы к губам. Все это было так красиво и трогательно, хотя она не смогла бы толком объяснить, почему именно. Вроде бы ничего такого уж необычного, нечто подобное каждый день можно увидеть на вокзалах и в аэропортах.

И все же здесь было что-то другое, чувствовались напряжение и душевная боль. Женщина, казалось, потеряла голову от горя. Но почему? Кто был этот мужчина и кем была его возлюбленная?

Она быстро перевернула фото. На обратной стороне было написано: Экспедиция Блейка, Перу, август 1961.

Судя по остальным фотографиям, мужчина собирался отправиться в джунгли. Может быть, она умоляла его остаться, но он все равно туда пошел? «Интересно, – подумала Эбби, – сколько лет этим влюбленным сегодня, живы ли они и не расстались ли?»

Она снова посмотрела на снимок. Господи, он был действительно хорошим! Эбби была уверена, что он будет прекрасно смотреться в экспозиции. У нее было достаточно впечатляющих, ударных снимков, от которых у зрителя отвисала челюсть, – крошечные фигурки, карабкающиеся по высоченной отвесной стене, или увешанные сосульками корабли, зажатые льдами посреди бескрайних белых полей. Но этот был совсем другим. В нем чувствовались эмоции, он наводил на мысль, что отправиться в опасное путешествие – это не просто встать и пойти. В реальном мире это граничило с геройским поступком, что заставляло задуматься: «А что, если бы идти нужно было мне? Что бы я чувствовал при этом? И что чувствовал бы тот, кто оставался ждать?» Эта фотография красноречивее любых слов говорила о силе любви и страхе потери.

То, что она плачет, Эбби сообразила, только когда на стекло проектора упала крупная слеза.

«Недопустимо заливать своими слезами бесценные артефакты!» – отчитала она себя, выскакивая из фотокомнаты за салфеткой.

– Эбигейл, с вами все в порядке?

Обернувшись, она увидела, что на нее пристально смотрит мистер Брамли. Кристофер Брамли был одним из их постоянных клиентов, и он часто спускался в архив за дополнительными материалами для своих исследований. Седовласый и сгорбленный, он редко заговаривал с ней, разве что просил найти какой-нибудь документ или карту.

– Да, спасибо, все в порядке, – быстро ответила Эбби, вытирая мокрые щеки.

Старик поднял брови.

– Надеюсь, что это действительно так, – мягким тоном произнес он.

Она подумала, что он знает о ее жизни. Может быть, что-то слышал о ней.

– Вам сюда. Карты, за которыми вы пришли, здесь, – уже более бодро сказала она.

– Думаю, на сегодня я ваш последний посетитель. В институте уже давно пусто, – улыбнулся мистер Брамли; порывшись в кармане, он вытащил салфетку и протянул ей. – Я уверен, что мистер Картер не имел бы ничего против того, чтобы вы сегодня заперли тут все пораньше и пошли домой.

Она кивнула, подумав, что именно так она и поступит, после чего вернулась в фотокомнату, чтобы закончить начатое.

Фотографию Блейка она сунула в конверт из плотной бумаги, решив, что завтра спросит насчет нее у Стивена. В конце концов, он проработал в хранилище более десяти лет и обладает энциклопедическими знаниями обо всех путешественниках и составителях карт за последние три сотни лет.

Она выключила свет и, убедившись, что все заперто, надела жакет и набросила ремешок сумочки на плечо.

– Увидимся завтра, мистер Брамли, – сказала она, проходя через комнату, где он работал.

– О, я этому не удивлюсь, – отозвался старик. – Собираетесь куда-то сегодня?

– Собственно, да. Хотим с подругами немного выпить где-нибудь.

Он улыбнулся:

– Желаю вам хорошо провести время, Эбигейл. Вы это заслужили.

Она усмехнулась в ответ. До сих пор она не особенно ждала вечера, который намеревалась провести с подругами, но теперь поняла, что это как раз то, что ей сейчас необходимо. Она взбежала по ступенькам из полуподвала на первый этаж, в залитый светом атриум института. «Назад, в цивилизацию!» – подумала она и, взглянув на экран своего мобильного, обнаружила, что пропустила один звонок – в цокольном этаже сигнал был слабым.

Она набрала номер голосовой почты, чтобы прослушать сообщение, и почувствовала, как у нее тоскливо засосало под ложечкой, когда услышала знакомый голос:

– Эбс, это я, Ник. Перезвони мне. Нужно поговорить.

Глава 2

– Нет, вы представляете – он поговорить хочет! – возмущалась Эбби, сидевшая на высоком табурете возле стойки в «Коктейль-баре Хемингуэя» в Уимблдон-Виллидж. Хоть пробыла она здесь всего двадцать минут, ее язык уже немного заплетался.

– Как думаешь, что он скажет в свое оправдание? – спросила Сьюз, накалывая зубочисткой ярко-зеленую оливку.

– Ничего такого, что я хотела бы услышать, – ответила Эбби, которая из-за звонка своего мужа распалялась все больше и больше.

– Смотрите, администратор нашел нам свободную кабинку! – воскликнула Анна, соскакивая с табурета и хватая свой стакан с «Пиммс»[9]. – Побежали, пока нас не обскакала толпа теннисистов. Они все такие сексуальные!

– Такой шанс не стоит упускать, – улыбнулась Эбби, хотя на душе у нее было отнюдь не весело.

Поскольку две недели бал в этом районе Лондона с почтовым индексом SW19 правил один из самых престижных теннисных турниров мира, после окончания игрового дня на кортах Всеанглийского клуба лаун-тенниса и крокета здесь всегда можно было встретить каких-нибудь знаменитостей или спортивных звезд.

Три ближайшие подруги Эбби, Анна, Сьюз и Джинни, дружно решили, что она и так уже слишком долго бездействовала и что вечер, проведенный в одном из заведений в разгар «Уимблдона», может стать отличным шансом для реанимации ее личной жизни.

В обычных условиях она бы согласилась с этим. В обычных условиях это было ее самое любимое время года, время, когда можно было сидеть в уличных кафе, беззаботно перешучиваться с подругами и наблюдать за тем, как мимо тебя проходит весь мир. Но этим вечером у нее было сильное искушение, выйдя из метро, отправиться прямиком домой, в свой маленький коттедж ленточной застройки, находившийся у подножия холма по дороге в Виллидж, – как она делала каждый день в течение последних шести недель.

Уходя с работы, Эбби еще испытывала энтузиазм по поводу сегодняшнего выхода в свет с подругами, но, оказавшись тут, поняла, что у нее нет настроения смеяться, пить коктейли и изображать безмятежность. Она никого не хотела видеть, ни с кем не хотела разговаривать. Конечно, в глубине души она соглашалась с тем, что нельзя вечно оставаться затворницей. Нужно возвращаться в большой мир и принимать какие-то решения. Также было ясно, что она должна собраться с духом и поговорить все-таки со своим мужем, потому что нельзя бесконечно игнорировать его послания. Но, если время выяснить отношения с Ником Гордоном на самом деле пришло, она все равно не знала, что ему сказать, и очень надеялась, что общение с подругами поможет дать какие-то ответы на ее вопросы.

– А вот и Джинни, – заметила подругу Сьюз, когда они проскользнули в кабинку, отделанную кожей кремового цвета.

Увидев входящую в бар высокую брюнетку, Эбби мысленно застонала. В другой раз она была бы очень рада увидеть свою старинную подругу. Анна, юрист высокого полета, и Джинни, серьезный и успешный финансист, были ее главной опорой, людьми, которых в период кризиса лучше иметь в своей команде. Однако Джинни была сестрой Ника, и, хотя после происшедшего она постоянно и заслуженно поносила своего «идиота братишку», звонила Эбби минимум раз в два-три дня, сообщала координаты разных адвокатов и психологов, а также присылала ей небольшие упаковки миндального печенья и бисквитов, у Эбби не было уверенности, что та всецело на ее стороне.

– Что я пропустила? – спросила Джинни, усаживаясь рядом с Анной.

– Ник звонил, – сказала Сьюз, поднимая глаза от своего коктейля.

– Ты говорила с ним? – суровым тоном поинтересовалась Джинни, как будто обращалась к совету директоров.

Эбби вжалась в стул и отрицательно помотала головой.

– На этой неделе он звонил уже шесть раз. Я с ним не говорила, но он просто так не отстанет. На данном этапе мне не развод нужен, а постановление суда, чтобы он оставил меня в покое.

Подружки начали было вежливо хихикать, но произнесенное вслух слово «развод» произвело эффект разорвавшейся гранаты.

– Ты говорила хоть с кем-нибудь из тех консультантов, которых я тебе рекомендовала? Особенно хороша в таких вопросах Мелани Нейлор, – сказала Джинни тоном, не терпящим возражений. – У нее очень высокопоставленные клиенты.

– Если бы я обратилась за консультацией, это означало бы, что я хочу сохранить наш брак.

– Ты должна была хотя бы попытаться, – резко отозвалась Джинни.

– Я не говорю, что ты повела себя слишком грубо, Эбби… – начала Сьюз, наливая «Пиммс» в свой бокал, пока до края не остался миллиметр.

– Но на самом деле именно это ты и хочешь сказать, – огрызнулась Эбби, чувствуя себя загнанной в угол.

– Ты не можешь всю жизнь бегать от него, – более мягко произнесла Анна. – Если ты не будешь отвечать на его звонки, это не значит, что так ты сможешь стереть из памяти все, что произошло.

– Разве я смогу когда-нибудь забыть такое? – воскликнула Эбби, в очередной раз вспоминая момент, взорвавший всю ее жизнь.

О том, что муж изменяет ей, она узнала благодаря СМС. Они ехали на машине на обед к друзьям и остановились на заправке, чтобы залить в бак бензин. Ник побежал платить, оставив свой телефон на сиденье; ее сотовый разрядился, и она минут десять назад звонила с его телефона их друзьям, чтобы предупредить, что они задерживаются. Когда же на него пришло сообщение, Эбби ожидала прочесть какую-то банальность от ждущих их хозяев, что-нибудь вроде Не переживайте! Курица еще в духовке! Можете не спешить ☺.

Но это оказалось послание от какой-то женщины, имя которой Эбби не было известно. Несколько слов, взорвавших их семейную жизнь, как ядерный заряд.

Прошу тебя, давай увидимся снова. Я знаю, что это опасно, но, думаю, нам будет хорошо. Целую.

Из-за вероломства этих фраз и удушливых испарений бензина ее едва не вырвало прямо в салоне автомобиля. Подняв глаза, она увидела Ника, бегущего к машине с двумя ее любимыми шоколадными батончиками в руке и улыбающегося, несмотря на хлещущий весенний дождь. На миг она подумала, что, может быть, ей нужно сделать вид, будто она не видела СМС. Что нужно просто продолжать жить дальше, невзирая на то, что она прочла.

Выбор был сделан в считаные секунды, и, как только он сел в машину, она тут же протянула ему его телефон.

– Тебе пришло сообщение, – просто сказала она, заметив тень паники, промелькнувшую на его лице; еще до того, как он прочел СМС, она уже знала, что все в их жизни безвозвратно изменилось.

Прочтя послание, он даже не пытался что-то отрицать. Когда он хрипло выдавил из себя:

– Прости, Эбс, – она, пошатываясь, выбралась из машины; взгляд затуманился от слез, в ушах звенели гудки сигналящих ей автомобилей.

Своим широким шагом Ник быстро догнал ее и схватил за плечи. Немного позже Эбби подумала, что со стороны они должны были выглядеть в этот момент, как влюбленная пара с рекламного плаката какой-нибудь мелодрамы Николаса Спаркса за миг до страстных объятий под проливным дождем.

Вместо этого он объяснил, что она – его клиентка, что однажды он напился на одном из многочисленных деловых ужинов и очнулся у нее в постели. Это было случайно и всего один раз. Она ничего для него не значит, он просто здорово набрался тогда и был в подавленном состоянии. Но для Эбби находиться рядом с ним после этого стало невыносимо. Невыносимы были его прикосновения. Она поймала такси, и к моменту, когда он добрался домой, она уже собрала все его вещи – включая великолепный розовый кашемировый шарф, который он подарил ей на день рождения, и билеты на кинопремьеру, – в большие мешки для мусора и выставила их в коридор, крича, чтобы он убирался, и выкрикивая все оскорбления, какие только приходили в голову.

Эбби рассеянно покручивала свой бокал с коктейлем, держа его за ножку.

– Спасибо, что пришли сегодня.

Девушки ободряюще закивали.

– Я не могла упустить шанс увидеть здесь Федерера[10], – улыбнулась Анна, стараясь шуткой снять напряжение.

– Ладно, у кого какие новости? – уже более бодро сказала Эбби. Ей меньше всего хотелось сейчас зацикливаться на собственных проблемах.

– Работа, работа и еще раз работа, – простонала Джинни. – Я впряглась так, что это, похоже, не закончится никогда.

– А я, по-моему, стала противоположностью капризной невесты, – сказала Анна.

– Анна, у тебя свадьба через шесть недель. По идее, ты сейчас должна доводить до истерики флористов и вовсю ругаться с поставщиками кексов для банкета, всякие такие вещи, – саркастически заметила Джинни.

– На моей свадьбе не будет никаких кексов, – рассмеялась Анна.

– Зануда! – ухмыльнулась Джинни.

– Ну а я ходила к ясновидящей, и она сказала, что у меня будет бурный роман, – сообщила Сьюз, которая была одна с тех пор, как оставила своего бойфренда, спортивного агента Терри, изменявшего ей.

– О, я бы очень хотела бурный роман! – с чувством произнесла Джинни. – И не потому, что я настолько занята, что у меня нет времени на вялотекущие отношения. Просто я обожаю всякие безумства типа неожиданно смыться вдвоем в Париж или Рим.

– Как Михаил Барышников с Кэрри в последнем сезоне «Секса в большом городе», – вставила Эбби.

– Вы лучше вспомните, что из этого получилось, – цинично заметила Анна.

– Он ударил ее, – сказала Сьюз. – В смысле Петровский дал Кэрри пощечину.

– Это да, но она все равно была влюблена в Бига. Из этого в любом случае ничего бы не вышло, – заявила Эбби, помнившая свой любимый сериал до мельчайших подробностей. – А потом Биг прилетел в Париж, чтобы спасти ее.

– Вот это действительно был широкий жест! – закивала Сьюз.

Официантка принесла из бара закуски, и Эбби принялась грызть куриное крылышко.

– Ну а что касается широких жестов, – сказала Анна, переключая свое внимание на Сьюз, – мне кажется, они могут быть пустыми. Тратить деньги или громко кричать легко. Но есть мелочи, которые могут значить очень много. Я, например, обожаю, когда Мэтт бросает свои дела, чтобы помочь мне, даже если я его не прошу. Или когда он покупает мне книгу, о которой я вскользь упоминала сто лет назад.

Джинни вынула из сумочки зазвонивший мобильный.

– Черт бы тебя подрал! – воскликнула она и, пробормотав: – Это Нью-Йорк, – извинилась и выскочила из бара, чтобы поговорить по телефону.

Эбби почувствовала, как ее напряженные плечи расслабляются.

– Она сестра Ника, но она желает тебе добра, – подметив это, сказала Анна.

Эбби взглянула на подругу.

– Добра – это как?

Повисло неловкое молчание.

– И что ты собираешься делать, Эбс? – наконец спросила Анна.

– Найму адвоката. Заполню бумаги. Запущу процесс. Подам на развод. Это ведь, по-моему, так делается, нет? – Голос ее дрогнул, и она, пытаясь успокоиться, сделала долгий глоток «Пиммс».

– Ты уверена, что хочешь именно этого?

– А какие могут быть другие варианты? Чтобы я простила его? Не могу. Я много думала над этим. Он спал с кем-то еще, и я не могу проигнорировать это. Измена, ложь… Потеряно доверие. А если оно ушло, его уже не вернуть. И наши отношения никогда не будут прежними.

– Но это не означает, что он не любит тебя, – задумчиво произнесла Анна. – Мужчины слабы. Если у них есть что-то перед носом, они это возьмут. Вспомни хотя бы Тайгера Вудса[11].

– Его как раз лучше не вспоминать, – закатила глаза Сьюз. – У него любовниц было хоть отбавляй.

– Та женщина не была любовницей Ника, – резко прервала ее Эбби.

Сьюз сочувственно взглянула на нее:

– Не нужно тебе так его защищать.

– Я не его защищаю, а себя, – ответила Эбби.

– Заранее, пока это не случилось, никогда не знаешь, сможешь ты простить или нет. Я на работе с этим все время сталкиваюсь, – сказала Анна. Она как юрист специализировалась на взаимодействии со СМИ и в основном занималась тем, что обеспечивала судебные запреты на освещение в прессе всяких опрометчивых шагов своих богатых клиентов. – Эти люди совершают массу глупых, эгоистичных поступков – снимают секс на видео, спят с другими известными людьми. А их жены или мужья время от времени все им прощают.

– Возможно, у знаменитостей все по-другому, – заметила Эбби.

– Просто стерпеть и простить легче, – сказала Сьюз, пожимая плечами. – Мой Терри был полной скотиной. Я много раз делала вид, что не заметила следов помады на его воротнике, просто потому, что в противном случае это означало бы, что нужно куда-то съезжать, искать себе квартиру и, оставшись одной, возвращаться к нудной процедуре поисков кого-то другого. Иногда проще промолчать, хотя каждый раз, когда я его прощала, я теряла частичку уважения к себе.

– Не смотри сразу в ту сторону, Эбс, – вдруг переходя на шепот, сказала Анна. – По-моему, тот блондин у стойки на тебя запал.

Эбби уже очень давно не чувствовала себя сексуальной или привлекательной и занервничала при мысли, что кто-то глазеет на нее. Бросив рассеянный взгляд в том направлении, куда смотрела ее подруга, она увидела красивого молодого парня, который с радостной полуулыбкой действительно рассматривал ее.

– Черт возьми, Эбс, он такой классный! – прошипела Сьюз.

Эбби схватила свой бокал, надеясь, что никто у барной стойки не заметил, как она покраснела. Впрочем, ее пылающие щеки, похоже, были видны даже из космоса.

– Он меня не интересует, – твердо сказала она. – Меня мужчины вообще больше не интересуют. С этого момента буду заниматься котами и выпечкой.

Сьюз схватила кувшин с «Пиммс» и вылила себе в бокал все, что там оставалось.

– Ты уверена, что не хочешь попробовать с ним замутить?

Эбби улыбнулась и кивнула.

– В таком случае я собираюсь добавить еще немного и заняться им. Как знать, Анна, может, я приведу к тебе на свадьбу еще одного гостя.

С этими словами Сьюз двинулась в сторону симпатичного незнакомца, и Эбби, глядя на нее, в очередной раз восхитилась подругой, не терявшей надежды встретить настоящую любовь.

Сидевшая напротив нее Анна скрестила руки на груди.

– Людям свойственно совершать ошибки, Эбби. Думаю, что уметь прощать – это не так уж плохо, – тихо произнесла она.

– А ты, вообще, на чьей стороне? – огрызнулась Эбби, но тут же одернула себя: она не хотела быть резкой с Анной, которая в эти дни стала для нее самым близким человеком, с ней у нее было больше всего общего, и именно к Анне она могла обратиться в кризисной ситуации. И на самом деле обратилась вскоре после разрыва с Ником, и Анна часами говорила с ней по телефону, не осуждая, а просто выслушивая.

– Я на твоей стороне, Эбс, – сказала Анна, подаваясь вперед и кладя ладонь на ее руку. – Просто я знаю, как ты любишь Ника, как он любит тебя и как хорошо вам было вместе.

– До того, как он разбил мне сердце, – тихо произнесла Эбби.

Анна полезла в свою сумочку и что-то достала из нее.

– Вот тебе визитка моего Мэтта, – сказала она, подталкивая к ней по столу белую карточку с красивым тиснением.

Жених Анны был одним из самых известных в Лондоне адвокатов по бракоразводным процессам. Эбби знала и с десяток других способов связаться с ним – например, через Facebook, по электронной почте, с помощью сервиса LinkedIn[12], к которому она подключилась не так давно и в этой связи чувствовала себя очень продвинутой. В конце концов, Мэтт был ее приятелем, так что она могла просто позвонить ему, если бы захотела с ним поговорить. Но была в этом жесте Анны некая торжественность, заставившая Эбби прочувствовать, что речь идет о всей ее дальнейшей жизни.

– Ты сама знаешь, какой он молодец в таких вопросах, – добавила Анна. – А если ты сочтешь неудобным просить его об этом, у него есть пара замечательных коллег, которые тоже могут тебе помочь… если только ты уверена, что на самом деле хочешь этого.

При одной мысли о том, что за этим последует, Эбби стало дурно. Продавать дом, делить имущество, никогда больше не видеть Ника…

Она закрыла глаза и представила, как ей будет не хватать его; это будет так ужасно, что она снова задумалась, не попытаться ли забыть это ужасное сообщение по телефону. Возможно, Ник Гордон и разбил ей сердце, но он был любовью всей ее жизни, и мысль, что она больше никогда не увидит его, не услышит его голоса, была для нее невыносима.

– Так что же ты все-таки собираешься делать дальше? – спросила Анна, допивая содержимое своего бокала.

– Я должна обо всем хорошенько подумать, – тихо ответила Эбби.

Это, по сути, было подтекстом всей ее жизни.

Глава 3

Настроение у Эбби было нерабочее. Вообще-то желание работать пропало у нее уже некоторое время назад, но сегодня утром, когда она, выйдя из метро, шла по Эксибишн-роуд, страх перед надвигающимся рабочим днем ощущался сильнее обычного. Она сделала глоток кофе латте из стаканчика, который несла в руке, надеясь таким образом просветлить мозги, однако это, похоже, не сработало. Яркие солнечные лучи отражались от ветровых стекол проезжающих автомобилей, и, несмотря на огромные темные очки, из-за этого слепящего света, уличного шума и отголосков вчерашнего бурного вечера голова ее гудела, как барабан. Черт ее дернул идти выпивать среди недели! Ей же не девятнадцать, в конце концов, и приходить в себя после похмелья стало намного тяжелее, чем в университетские годы.

Когда она переходила улицу, ее едва не сбил белый фургон. Водитель отчаянно просигналил и в открытое окно крикнул что-то обидное.

– Хорошо погуляла накануне?

Она чуть не уронила свой кофе на тротуар.

– Лорен! Меня едва инфаркт не хватил с перепугу! – сказала она, глядя на сияющее лицо подруги.

– Прости, но ты витала где-то очень далеко. Наверное, пересчитывала коктейли, выпитые вчера вечером?

Эбби была поражена точностью оценки ситуации своей приятельницей. Вокруг Лорен Стоун, институтской библиотекарши, всегда витала какая-то мистическая атмосфера, хотя по большей части она создавалась преднамеренно. Богемные блузки и фиолетовые колготки, эксцентричные очки и страстное увлечение часовым делом – все это было тщательно продумано, чтобы отвлечь внимание от того факта, что Лорен была и красива, и очень умна.

– Солнце мешает? – спросила она, кивком указывая на темные очки Эбби.

– Неважно себя чувствую.

– Так что у тебя за повод был накануне?

– Просто немного погуляли с подругами. Обсуждая, какие сволочи все мужики, выпили больше «Пиммс», чем позволяли здоровье и здравый смысл.

– Молодцы, – сказала Лорен и, сунув руку в сумку, извлекла оттуда банан. – Это как раз то, что тебе сейчас нужно. Калий.

– Ты уверена?

– Конечно. Не волнуйся, у меня их там целая связка. – Лорен ухмыльнулась. – У самой дикое похмелье.

– Серьезно?

– Ходила на свидание.

– Ну-ка расскажи! Кто-то интересный? Я его знаю?

– Даже очень интересный. Алекс Скотт из музея Виктории и Альберта.

– Ух ты! – Эбби, знавшая этого красавчика, рассмеялась. – Расскажи подробнее.

– Потом как-нибудь, – сказала Лорен, махнув рукой. – Пусть сначала позвонит.

Они прошли через ворота ККИ и помахали своими пропусками перед лицом мистера Смита, престарелого охранника, довольно прямо сидевшего за своим столом на проходной. Эбби частенько задумывалась, зачем все это делается, учитывая, что запомнить старику нужно было всего несколько женских лиц, да и крайне сомнительно, что он сорвется с места, чтобы кого-то задержать; просто это уже стало своего рода привычным ритуалом.

– Так что там вырисовывается с выставкой? – спросила Лорен, прежде чем они разошлись по рабочим местам.

– Ну, мы участвуем вроде бы, но наши со Стивеном представления о том, каким должен быть центральный кадр, очень редко совпадают.

Лорен фыркнула.

– Неудивительно, если вспомнить, как он одевается: вкус явно не относится к его достоинствам. Что ж, если тебе понадобится моя помощь, свистни мне. Нельзя сказать, что я сейчас сбиваюсь с ног на работе, так что время у меня найдется.

– Тогда ты можешь отправить мне длинный и смачный имейл про свое свидание с Алексом Скоттом, – ухмыльнулась Эбби.

Она неохотно рассталась с Лорен и, спустившись в свой полуподвал по старым каменным ступеням, набрала побольше воздуха в легкие, прежде чем переступить порог архива.

– Доброе утро, Эбигейл, – сказал Стивен и бросил взгляд на висевшие над дверью часы. – Опоздала на две минуты.

Это был еще один их маленький ритуал. Эбби практически каждый день задерживалась на работе, часто приходила туда в выходные, если кому-то из сотрудников срочно нужно было получить что-то из архива, и тем не менее Стивен считал своим долгом указывать ей даже на секундные опоздания.

– Итак. Наша вчерашняя встреча с Кристиной многое прояснила, – сказал он, когда Эбби села.

На лице его блуждала самодовольная улыбка. Эбби старалась не думать о сексуальности своего босса – до недавнего времени она даже не знала, кого он, собственно, предпочитает в этом плане – мужчин или женщин. Такое ее неведение длилось до момента, когда в ККИ появилась Кристина Вей. Теперь же Стивен приходил в телячий восторг при одном лишь упоминании ее имени.

– Итак, – повторил он, цепляя на нос очки, – хорошая новость состоит в том, что Кристина пригласила на открытие выставки представителей прессы, и многие из них приняли приглашение.

– Фантастика! – сказала Эбби, приходя в радостное возбуждение от мысли, что ее усилия могут быть по достоинству оценены в какой-нибудь центральной газете.

– Более того, – продолжил он, подняв руку, – «Кроникл» посылает к нам одного из своих лучших журналистов, чтобы он сделал репортаж. И если они сочтут наши снимки впечатляющими, под этот материал дадут четыре страницы в воскресном выпуске.

– Тогда лучше, чтобы у нас все было классно, – сказала Эбби, чувствуя, как к возбуждению подмешивается нервозность.

– Верно. На самом деле будет правильно, если я сегодня попозже сам посмотрю твой шорт-лист, чтобы мы уже могли сделать окончательный выбор фотографий. Если к нам идет пресса, экспозиция эта должна быть волнующей. Она должна петь, моя дорогая Эбигейл.

Эти слова ей кое о чем напомнили.

– Кстати, – сказала она, роясь у себя на столе, – я хотела попросить тебя помочь мне разобраться с одним снимком.

– Валяй, – снисходительно произнес Стивен.

Она взяла конверт и, вынув оттуда фотографию, протянула ее боссу.

– Я нашла это в хранилище вчера вечером, – сказала она, наклоняясь вперед. – Перу, 1961 год. Экспедиция Блейка… Тебе это о чем-нибудь говорит?

– Доминик Блейк, – кивнул Стивен. – Он составлял карту отдаленной части амазонских джунглей – по крайней мере это было заявленной целью его экспедиции. Конечно, ходили всякие слухи…

– Слухи?

– Ну да. Слухи о том, что на самом деле он искал Пайтити – затерянный город, предположительно напичканный сокровищами. – Он мельком взглянул на фотографию и вернул ее Эбби. – Полная чушь. Разумеется, это что-то вроде Эльдорадо, одна из бабушкиных сказок, которые быстро превращаются в легенды просто потому, что людям очень хочется во все это верить.

– Так он не нашел его?

– Он вообще ничего не нашел, – сказал Стивен. – Более того, он так и не вернулся.

Эбби тихонько охнула.

– Он погиб?

– Так считается, – пожал плечами Стивен. – Я полагаю, что это был последний официальный снимок, сделанный в той экспедиции. Потом он углубился в джунгли и больше его никто не видел.

Эбби почувствовала, как у нее начали дрожать руки. Она сама не могла понять, почему это ее так шокировало и почему ей вдруг стало так грустно.

– В чем дело? – спросил Стивен.

– Ни в чем, – тихо ответила она. – Мне кажется, что это обстоятельство делает фотографию более впечатляющей и более подходящей.

– Подходящей – для чего? – строго спросил Стивен.

– Для нашей выставки.

– Не смеши меня! – фыркнул он. – Это больше похоже на иллюстрацию из журнала «Джеки».

Но Эбби была намерена отстаивать свою точку зрения.

– Мы признали, что экспозицию нужно сделать как можно более убедительной, и это как раз такой кадр, которой мог бы стать самой ее сердцевиной.

– Эбби, как путешественник Блейк ничего собой не представлял – по общему мнению, он был скорее плейбоем. Надеюсь, тебе не нужно напоминать, что выставка наша называется «Великие британские путешественники». И наша с тобой задача состоит в том, чтобы отметить лучших. Самых лучших.

Поддаться уверенности Стивена было очень легко, но Эбби внезапно стало обидно за эту фотографию Блейка.

– У нас есть масса снимков, запечатлевших триумф исследователей и первопроходцев: Эверест, Северный и Южный полюсы, Бартон на озере Танганьика, Северо-Западный проход[13]. Но лично мне кажется, что человеку с улицы трудно понять, сколько мужества и стойкости требуется для таких вещей. Покорение Эвереста пятьдесят лет тому назад имело совсем не тот резонанс, что сейчас, когда каждый встречный-поперечный знает кого-нибудь, кто пробегал марафонскую дистанцию или поднимался на вершину Килиманджаро в благотворительных целях. Это поколение навигаторов и GPS, Стивен. Путешественники никого больше не впечатляют. Люди их просто не понимают. В отличие от тебя.

Поколение GPS. Эбби самой понравилось это выражение, и она отметила, что попала в точку. Стивен выглядел угрюмым и приунывшим.

– Это депрессивный взгляд на вещи. Но, полагаю, в этом есть резон, – наконец сказал он, задумчиво потирая подбородок.

Эбби кивнула.

– Эта выставка не должна быть посвящена только победам и триумфам, только первым. Она также должна рассказывать о потерях, о мужестве, о горячих сердцах. – Она порывисто прижала ладонь к груди, сама удивившись, сколько чувства вложила в этот жест.

Стивен молча размышлял, а потом кивнул.

– Хмм… – Склонив голову, он разглядывал фото. – Думаю, этот экспонат мы могли бы поместить рядом с письмом жены капитана Скотта.

– Да, мне кажется, ты все очень тонко уловил, – затаив дыхание, подхватила Эбби. Опыт подсказывал ей, что хрупкому эго Стивена необходима была уверенность в том, что каждая удачная идея принадлежит ему.

– Хорошо. Добавь фотографию Блейка в раздел, касающийся исследований Южного полушария, и попробуй побольше узнать о женщине на этом снимке.

Улыбнувшись, Эбби подняла трубку телефона и набрала внутренний номер.

– Алло? – послышался сиплый голос.

– Вот я тебя и поймала, сексуальная ты наша, – рассмеялась Эбби.

– А, это ты, – угрюмо отозвалась Лорен.

– А ты рассчитывала, что это Джордж Клуни срочно разыскивает карту плато Дарфур?

– Просто надеялась, что это может быть Алекс.

– Прости, что разочаровала. Я подумала, не могла бы ты помочь мне найти что-нибудь про Доминика Блейка. Путешественник шестидесятых годов двадцатого века. Особенно меня интересует, был ли он женат.

– Я тут сижу себе, валяю дурака и втихомолку почитываю журнал мод, – уже более радостно отозвалась Лорен.

– Стивен хочет получить эти материалы как можно скорее.

– Ладно, ладно. Загляни ко мне попозже, а я пока посмотрю, что можно для тебя накопать об этом Блейке.

– Познакомься, – сказала Лорен, открывая том Питера Мэя «Три столетия исследований» – библии материалов о разных экспедициях. Положив книгу на стол Эбби, она показала ей фото красивого мужчины в куртке с капюшоном. – Наверное, неправильно симпатизировать умершему, как думаешь?

– Он был очень привлекательным, – заметила Эбби, читая текст комментария.

– Живи он в наши дни, у него было бы уже свое шоу и линия по изготовлению, к примеру, спальных мешков, – сказала Лорен. – Ты о нем что-нибудь знаешь? Это по-настоящему грустная история.

Доминик Блейк позировал фотографу с мотком веревки на плече, на склоне горы на фоне сваленного в кучу оборудования. Поза его была несколько напряженной, но он явно рисовался, глядя прямо в объектив, словно хотел сказать: «Я-то да. А как насчет вас?» На губах его даже была заметна тень улыбки.

– Где это он? – спросила Эбби.

– Каракорумский перевал, – сказала Лорен, прочитав подпись под фото.

– Он был известной личностью.

– Ты себе даже не представляешь насколько. Я звонила своей маме, она у меня в шестидесятых вращалась в обществе сильных мира сего. Так вот, по ее словам, он переспал с половиной дамочек из высшего общества. А откуда такой интерес к его персоне?

– Мне хотелось бы использовать его фотографию в нашей экспозиции.

– Позвоню-ка я своей мамочке. Возможно, приведу к вам еще одну его почитательницу.

– А как насчет его жены? Нам нужен какой-то сопроводительный текст к фото.

– О ней мне ничего не удалось найти. Про Доминика есть страница в Википедии, но там мало информации. Учился в Кембридже, издавал давно умерший журнал «Капитал», написал несколько книжек, путешествовал по миру. Похоже, женат он не был.

– Здесь он выглядит очень даже влюбленным, – сказала Эбби, показывая Лорен фотографию, которую принесла с собой.

Взглянув на нее, Лорен шумно вздохнула:

– Вау! Многое бы я отдала за то, чтобы мужчина вот так смотрел на меня. Повезло тетке.

Эбби молча с ней согласилась.

– Вот еще несколько фото из архива, – сказала она. – На этой лицо женщины можно рассмотреть получше.

– Давай проверим, сможем ли отследить ее другим способом, – сказала Лорен, выходя на начальную страницу Google и вбивая в строку поиска «Доминик Блейк», «журнал “Капитал”» и «подруга».

На экране появилось несколько картинок. На них был изображен тот самый Доминик Блейк.

– У нас тут есть подшивка старых светских журналов. Можно еще посмотреть в Интернете архив «Спектейтора»[14].

Эбби пошла в хранилище библиотеки. Это было впечатляющее место, где тянувшиеся от пола до потолка стеллажи были забиты всевозможными книгами обо всем, что могло бы заинтересовать партнеров или сотрудников института, от геологии до птиц, населяющих арктическую тундру.

Взяв один из аккуратно переплетенных томов подшивки, на котором было написано «Журнал «Байстендер», 1958–1962», она положила его на рабочий стол для чтения. На губах ее появилась улыбка: люди, о которых говорилось в этом светском журнале, были, вероятно, друзьями и родственниками многих родовитых клиентов их института. Она открыла номер за январь 1961 года и нашла в нем множество фотографий развлекающихся сливок общества. Если не обращать внимания на давно вышедшие из моды наряды и крупное зерно снимков, их вполне можно было принять за взятые из светской хроники сегодняшнего «Татлера». Те же самые сияющие лица, те же коктейли, те же роскошные особняки на заднем плане. Она просмотрела номер за февраль, потом за март, апрель, май, июнь и июль. Красивое мужественное лицо, которое искала, обнаружилось в последнем из материалов репортажа о Гран-при Монако 1961 года. Это, без сомнения, был тот самый Доминик Блейк, он сидел с сигаретой, закинув руку на спинку дивана. Рядом с ним сидела смеющаяся женщина. Эбби замерла. Это была она. Под снимком имелась подпись: «Путешественник Доминик Блейк и Розамунда Бейли. 14 мая 1961 г.»

Она принесла подшивку Лорен.

– Ее звали Розамунда Бейли.

– Я уже где-то слышала это имя, – отозвалась подруга, впечатывая его в строку поиска.

Глаза Эбби округлились от удивления, когда поисковик выдал тысячи ссылок.

– Так она была еще более знаменита, чем Блейк! – пробормотала Лорен, начиная читать статью в Википедии.

Розамунда Бейли – британская журналистка и политический деятель. Вела полемическую колонку «Взгляд из галереи» в газете «Обзервер», участвовала в создании движения за экологию «Гринскрин» и организации ФемКо – благотворительного фонда, добивавшегося изменений международного права в отношении эксплуатации женщин в странах третьего мира.

Вау. Эбби ожидала, что Розамунда окажется какой-нибудь домохозяйкой из провинции, а столкнулась с настоящей Супервумен.

Она прочла несколько написанных этой женщиной статей, которые удалось найти в архиве: «Какова цена жизни?», «Консервативный подход к вопросу о бедности», «Должны ли мы бряцать перед Ними американским оружием?» Эбби поняла, что автор придерживалась левых взглядов. Далее следовали новые вехи бурной биографии: участие в маршах за запрет атомной бомбы и ядерное разоружение, демонстрации на Даунинг-стрит, акции против войны во Вьетнаме. В течение последующих десятилетий Розамунда принимала участие в деятельности целого ряда «мозговых центров», созданных правительством, и успела засветиться в нескольких программах центрального телевидения и радио. Теперь уже Эбби удивлялась, как она могла не слышать о ней до этого.

– Вот это сочетаньице: плейбой-путешественник и ярая феминистка! – задумчиво произнесла она.

– Думаешь, она еще жива?

– Возможно – она не такая уж и старая, – сказала Эбби, проводя вычисления в уме. – Середина 60-х, говоришь?

– Ты должна ее разыскать. И пригласить на свою выставку.

Возвращаясь в свой цоколь, Эбби остановилась возле мистера Смита, который держал в руках громадный букет цветов.

– Это только что принесли для вас, мисс Гордон, – не в силах скрыть изумления, сказал он и протянул цветы ей. Поскольку она как-то не торопилась восторженно прижимать их к груди, он неуверенно добавил: – Там есть записка.

Она занервничала, и у нее тоскливо засосало под ложечкой. Открыв конверт, она прочла:

Я буду любить тебя всегда.

Она печально посмотрела на букет. Он был прекрасен: изысканное сочетание пионов и лилий от ее любимого – но зачастую слишком дорогого для них – флориста из Южного Кенсингтона.

Закрыв глаза, она старалась успокоиться, чтобы принять решение. Это была уловка, взятка, ничего не значащий льстивый жест… И она на это не поведется. Сегодня, по крайней мере.

Забрав записку, она протянула букет мистеру Смиту:

– Думаю, произошла какая-то ошибка. Это для Лорен Стоун из библиотеки.

– Но тот мужчина четко сказал, что… – смущенно начал было охранник.

– Прошу вас, – мягко произнесла она, и мистер Смит кивнул, как будто все понял.

Ко времени, когда она добралась в архив, Лорен уже звонила ей по внутреннему телефону.

– Я получила цветы! – учащенно дыша, словно захлебываясь, воскликнула она. – Алекс прислал мне цветы.

Эбби выругала себя за то, что ей не пришла в голову очевидная мысль: теперь ее подруга наверняка позвонит Алексу Скотту, чтобы поблагодарить за букет, который он не посылал. Она запаниковала.

Ее так и подмывало выложить всю правду, но она сдержалась, вспомнив, каким радостным и возбужденным был голос Лорен.

Если Лорен позвонит Алексу и он в ней действительно заинтересован, эта ситуация утрясется сама собой. Если же романтические намерения у него отсутствуют, то благодаря этим цветам Лорен, по крайней мере, будет выглядеть востребованной. «Ситуация беспроигрышная», – подумала Эбби, решив держать язык за зубами: пусть этот букет осчастливит хоть кого-то.

Взглянув на наручные часы, она поняла, что наступило время обеда. Полуподвал снова стал казаться ей душным и безжизненным. Нужно было выбраться отсюда, подышать свежим воздухом, увидеть зеленые деревья, людей и…

Она узнала его мгновенно, даже еще не пройдя вращающиеся входные двери института. Она едва не бросилась обратно в здание, но было поздно. Ничего не поделаешь: пришло время выяснить отношения.

– Привет, Ник, – отрывисто бросила она.

– С годовщиной тебя, Эбби!

Глава 4

Он был так же красив, как и всегда.

В душе Эбби надеялась, что за последние шесть недель он состарился лет на десять. Что его густые темные волосы поредели и стали седыми, что его глубокие зеленые глаза утратили блеск. Но ничего подобного. Он по-прежнему выглядел чертовски привлекательным. Лицо, возможно, немного осунулось, но зато на нем появился загар.

– Эбби, прошу тебя, давай поговорим, – сказал Ник, ускоряя шаг, чтобы догнать ее. – Мы должны это сделать.

– Я ничего тебе не должна, – сказала она, даже не взглянув на него.

Язвительность и злоба в собственном голосе удивили ее саму – она и не подозревала, что способна на такое.

Эбби заставила себя сохранять спокойствие. Рано или поздно ей пришлось бы поговорить с Ником. «Нужно оставаться рассудительной и собранной, деловой», – решила она. Да, нужно рассматривать это как деловой разговор. Как будто она звонит в фотолабораторию, чтобы заказать комплект серебряно-желатиновых отпечатков, или договаривается о месте проведения выставки экспонатов.

– Ты получила мои цветы?

– Спасибо, – сказала она, останавливаясь наконец посреди тротуара.

– Шесть лет. А на самом деле – двенадцать. Двенадцать лет вместе.

Эбби сдержанно кивнула, вспомнив жаркое ленивое лето в тот год, когда они окончили первый курс Университета Глазго. Экзамены были сданы, и она решила съездить с друзьями в Гластонбери[15]. Гластонбери, подумать только! Ей до сих пор с трудом верилось, что она тогда согласилась поехать туда со всеми. Тихая и чувствительная Эбби Бредли, чья коллекция CD состояла исключительно из саундтреков к романтическим комедиям, а личное потребление наркотиков за первую треть студенческой жизни составляло четверть таблетки «экстези» во время Недели первокурсника.

Но после долгих месяцев упорной учебы, когда она занималась практически во все выходные и праздники, она твердо решила как следует развлечься и, будучи человеком организованным, подготовилась соответствующим образом. Палатка в бело-розовые цветочки была приобретена в магазине туристического снаряжения, водонепроницаемую обувь и плащ она одолжила у друзей, ходивших в походы. Она также купила запасные носки, флягу, походную печку и сначала опешила, когда соседки по комнате в общежитии сунули ей в рюкзак пачку папиросной бумаги для сигарет и упаковку презервативов. Но потом она поняла, что они правы: нужно быть готовой к любым случайностям.

С Ником Гордоном она познакомилась за час до того, как они добрались до фермы Уорси. Он, тоже студент Университета Глазго, родом из Лидса, был приятелем приятеля ее соседки по комнате. Ник приехал в Гластонбери без палатки. Девушкам, с которыми он только что познакомился, он объяснил, что ее у него украли на Центральном вокзале, и большинство из них сразу же предложили этому сексапильному и остроумному парню место в своей палатке на уик-энд.

Потом как-то так случилось, что Эбби осталась с ним наедине. Его друзья и ее подруги отправились слушать какую-то группу, о которой ей ничего не было известно, а она потеряла счет времени, попивая сидр, смеясь и разговаривая с ним. Эбби удивлялась, что у них столько общего, а осознание того, что этот симпатичный юноша с суховатым, как у всех северян, чувством юмора уделяет ей столько внимания, заставляло ее трепетать.

– Так почему ты все-таки поехал в Гластонбери без палатки? – спросила она, когда они отошли подальше от людей и шума.

– Жалко было, что пропадет дорогой билет, – ответил он.

Они нашли укромное местечко недалеко от фермы, с видом на горы Сомерсета и сцену «Пирамида».

– Я бы на твоем месте решила, что сама судьба подсказывает мне, что никуда не надо ехать. – Попивая теплый сидр, она улыбалась и думала, что ей нравится сидеть вот тут с ним.

– Не знаю. Думаю, что как раз судьба привела меня в этом году в Гластонбери, – сказал он, а потом поцеловал ее.

С тех пор она не помнила себя без него. Ник помог ей стать лучше, превратиться в более счастливую и более спонтанную версию Эбби, покинувшей родительский дом в городке Портри на островке Скай.

В Глазго они вернулись вместе, нашли там квартиру и жили в ней начиная со второго курса. Эбби не особенно переживала из-за того, что это было все же поспешное и легкомысленное решение. Они прекрасно ладили. Им было легко друг с другом, секс был потрясающим, и они не уставали общаться. После окончания университета они уехали в Лондон, купили там квартиру, даже не рассматривая вариант раздельного проживания, а в двадцать пять лет поженились – первыми из их компании. Нику не у кого было просить ее руки – у Эбби не было родных. Ни одного близкого человека, никого, кто по-настоящему переживал бы за нее. Поэтому перед алтарем церкви Святой Агаты, где-то в глубинке графства Йоркшир, через шесть лет после того памятного уик-энда в Гластонбери Ник Гордон стал ее мужем, ее семьей и вообще всем в ее жизни.

– Может, прогуляемся к Серпантину[16]?

– Хорошо, – сказала она, заметив, как после ее ответа расслабились мышцы его лица.

От людской суеты и потока машин в Южном Кенсингтоне они ушли на зеленые лужайки Гайд-парка.

– Как ты? – спросил он, потирая заросший щетиной подбородок.

– Ты имеешь в виду, как я справляюсь с последствиями неверности своего мужа?

– Ну сколько еще раз я должен повторять, что сожалею об этом, Эбс? – сказал он, нервно убирая упавшую на лоб прядь волос.

– А ты снова повтори, – резко бросила она.

Повисло неловкое молчание.

– Я очень люблю тебя, Эбби.

– Думаю, ты наглядно это продемонстрировал.

– Я скучаю по тебе.

Ей не хотелось говорить ему, что и она по нему очень скучает. Что она еще никогда в жизни не чувствовала себя такой одинокой, как в ту первую ночь, которую провела в постели одна. Что шесть недель показались ей вечностью, все дни слились в один бесконечный день, и с каждым часом усиливалось ощущение пустоты и надломленности. Как будто она застряла в каких-то удушающих сумерках или наступила полярная ночь, когда солнце не поднимается над горизонтом, а мысль о том, что она когда-нибудь снова ощутит тепло его лучей на своем лице, казалась ей несбыточной мечтой. Да, она очень скучала по нему. Это чувство заслоняло для нее все, но она не была готова признаться ему в этом сейчас.

– Я тут подумал, может, нам уехать на пару дней? Я позвонил в «Бабингтон Хаус», у них есть свободный номер на следующий уик-энд. Мы с тобой могли бы поехать туда. Там и поговорим.

– А там что будет, по-твоему? Короткий отпуск в дорогом отеле, со страстными поцелуями и примиряющим сексом на кровати с балдахином? Так дальше по твоему сценарию, Ник? Ты думаешь, это так должно решаться?

– Просто ты сама всегда хотела поехать в «Бабингтон».

– Но не при таких обстоятельствах, черт побери!

Она присела на лавочку и почувствовала, что злость в ней постепенно сменяется усталостью и печальным смирением.

– Как мы до этого докатились, Ник? – наконец сказала она.

Повернувшись к нему, она посмотрела ему в лицо и тут заметила бледно-лиловые круги у него под глазами.

– Я был идиотом.

– Да уж, иначе и не скажешь.

Он несколько секунд молчал.

– Получается, мы оба что-то упустили?

Она, шокированная, снова повернулась и посмотрела на него.

– Все это время, с той самой секунды, когда я узнала про тебя и ту женщину, я мучила себя вопросами. Может, я была недостаточно красивой для тебя, недостаточно веселой, недостаточно умной? Анна, Джинни и Сьюз твердили мне, что я говорю глупости, что все это не так. Это у тебя проблемы, у тебя ищущий взгляд и сверхактивное либидо – не у меня. А теперь ты говоришь, что в этом есть и моя вина. Мы это упустили.

– Эбби, я никогда в жизни не встречал такую замечательную женщину, как ты. И уже не встречу.

Присущая ему уверенность, беспечное красноречие и обаяние – все это куда-то испарилось.

– Я совершил ошибку, изменив тебе, и я этого себе никогда не прощу. Но последние два года… Эти бесконечные тесты на овуляцию, секс по расписанию, клиники, доктора, иглотерапевты… Все они обращались со мной просто как с донором спермы. Все это стало таким механическим, Эбби! Таким безрадостным. Мы так упорно старались завести ребенка, что при этом забыли о себе. Ты потеряла из виду нас.

– Поэтому ты и прыгнул в постель с первой же шлюхой, которая в баре, глядя на тебя, взмахнула своими длинными ресницами.

Приятный ветерок дул в лицо, и она закрыла глаза, но, вместо того чтобы представить своего мужа в постели с другой женщиной, она могла думать только о его предложении. Канун Рождества в Нью-Йорк Сити. Тогда она впервые была в Городе большого яблока. Ей всегда хотелось попасть туда на Рождество, и когда молодая IT-компания Ника подписала контракт с богатым клиентом, он решил устроить им короткий отпуск на праздники. Они сняли номер в отеле с видом на Манхэттен и парк, и тут пошел снег. Он стоял у нее за спиной, обхватив ее руками за талию и положив подбородок ей на макушку, и они молча смотрели, как за большим окном тихо падают хлопья снега.

– Ты моя девушка на всю жизнь, – шепнул он ей на ухо.

И у нее никогда не было оснований усомниться в правдивости его слов. Ник и Эбс. Эбби и Ник. Все говорили, что они идеальная пара, и ей хотелось в это верить. Но так было до недавнего времени. Его «ты моя девушка на всю жизнь» оказалось ложью.

– Я должна идти. Нужно еще где-нибудь перекусить.

– Я купил тебе сэндвич, – сказал он, протягивая ей фирменный бумажный пакет «Прет-а-манже».

– Широкий жест, – пробормотала она, вспомнив разговор с подругами накануне.

– Эбби, прошу тебя! Дай мне еще один шанс.

– Шанс? Шанс на что?

– На то, чтобы исправить ситуацию, чтобы все изменить, чтобы показать тебе, как я тебя люблю.

– Ты моя девушка на всю жизнь, – тихо произнесла она.

– Что?

– Ты этого даже не помнишь, – сказала она, сокрушенно качая головой.

К глазам начали подбираться слезы, но она не хотела, чтобы он видел, как она плачет.

– Ты должен знать, что я консультировалась у адвоката, – сказала она, стараясь не уронить достоинства.

Строго говоря, это было не так, но визитка Мэтта Донована действительно лежала у нее в сумочке.

– Так ты этого хочешь? – медленно произнес он.

«Сражайся за меня!» – мысленно сказала она ему; ей очень хотелось, чтобы он что-то сделал, хоть что-нибудь, чтобы осознал, что это критический момент, что они оказались на развилке дорог и от его выбора зависело их будущее. Это не могло закончиться так просто. В Гайд-парке с сэндвичем в руке.

Казалось, что время остановилось. Она смотрела на него, такого красивого и невыносимо несчастного, но в конце концов кивнула.

Глава 5

Улыбка. К такому выражению лица Стивена Эбби не привыкла. Обычно на лице его отражалось отсутствие интереса к происходящему, либо хмурое недовольство, либо нечто вроде чопорной заносчивости, в зависимости от того, приходилось ли ему в тот момент иметь дело с миром современным – прессой, общественностью, заказом деловых обедов – или же с миром, составлявшим содержание архива института.

– Хорошо получилось, правда? – сказал он, и рука его нервно дернулась к воротничку сорочки, чтобы поправить его.

Стивен тщательно обдумывал, что надеть на открытие выставки, и Эбби подозревала, что процесс этот вызывал у него нечто вроде паники. Она никогда не видела на нем ничего, кроме комплекта из удобных вельветовых брюк и кардигана, однако сегодня он выглядел, как Оскар Уайльд. На нем были бархатный пиджак бутылочно-зеленого цвета, вязаный фиолетовый галстук в ярко-красный рубчик и замшевые ботинки: он явно воображал себя романтическим поэтом или художником-классицистом. Эбби была очень рада увидеть его в хорошем расположении духа.

– Да, думаю, ты отлично поработал, Стивен, – улыбнулась она.

– О, не нужно скромничать, Эбби, это была командная работа, – ответил тот.

«Так он сегодня еще и великодушен? – подумала Эбби. – Чего же ожидать от него еще? Групповых объятий?»

И все же Эбби испытывала гордость оттого, что ей это удалось. Галерея MINA, расположенная на шумном правом берегу, на первом этаже Редстоун Тауэр, была не очень просторной, но зато современной и гламурной, со стеклянными стенами в противоположных концах зала, в котором побелка сочеталась с отделкой планками из натурального дуба. Эбби знала, что Стивен предпочел бы более традиционную галерею, с деревянными панелями и скрипучими полами, но она все же настояла на своем. Главной целью экспозиции было показать эти давно забытые фотографии широкой публике, а если выставить их в каком-нибудь старомодном учреждении где-то в Мейфэр, они так и останутся забытыми.

Она терпеливо и настойчиво подводила Стивена к выбору галереи MINA. Она обратила его внимание на то, что это похожее на башню здание стоит на месте Испанской пристани, откуда в плаванье отправлялись быстроходные клиперы и суда с прямыми парусами и куда они возвращались с грузом чая и специй. Они также привозили карты, зарисовки, артефакты и всевозможные истории о далеких странах. «В Лондоне – да и во всей Англии – нет такого места, которое бы в большей степени было проникнуто духом путешествий и вызывало желание отправиться в неведомое и вернуться оттуда с уникальными знаниями», – говорила она Стивену.

Впоследствии она десятки раз слышала, как он повторял эти ее слова в телефонных разговорах, которые он вел, чтобы возбудить интерес коллекционеров, ученых и, самое главное, – она представляла, как Стивена передергивает при этом слове, – прессы. Однако оно того стоило.

Галерея уже заполнялась народом, а было всего 19.30. Мужчины в костюмах и рубашках апаш, женщины в коротких юбках и на шпильках – все они смеялись, попивали бесплатное вино и пялились на артефакты и фотографии в красивых рамках.

– Это и есть тот человек из «Кроникл»? – не размыкая губ, спросил у нее Стивен.

– Я не уверена, – честно призналась Эбби. – Лорен стоит на входе, и я сказала ей, чтобы она сразу предупредила меня, как только он появится. Но женщина из «Таймс» уже на месте, а двадцать минут назад мне позвонили и сообщили, что «Вог» тоже пришлет своего фотографа.

– «Вог»? Правда? – переспросил Стивен и приосанился.

– Я должна пойти свериться со списком приглашенных, – сказала Эбби, которой хотелось что-то делать.

Она чувствовала себя не слишком комфортно на разных общественных мероприятиях и была неискушенной в светских беседах, на которые ее подбивал Стивен.

– Пойди поговори с ним, – шептал он ей, как только видел, что кто-то из посетителей задержался у одной из фотографий дольше чем на тридцать секунд.

При мысли о том, что та или иная фотография теперь будет принадлежать кому-либо из этих утонченных с виду гостей, Эбби даже подташнивало, хотя они уже продали больше десятка снимков и она была занята тем, что наклеивала на эти экспонаты оранжевые кружочки стикеров.

Оглядывая зал, она удовлетворенно улыбалась. Последние несколько недель она была с головой погружена в организацию этой выставки, и это помогало ей справляться со своей печалью. А теперь полный успех «Великих британских путешественников» стал для нее источником истинного наслаждения.

Она знала, что фотографии имеют свойство будить воображение, но тут люди действительно внимательно разглядывали их, порой наклоняясь вперед, чтобы получше рассмотреть лица или какие-то детали. Обычно на такие мероприятия приходят из-за бесплатной выпивки, но сегодня зрители явно получали удовольствие, рассматривая экспозицию.

– Эбби, Эбби! – воскликнула Лорен, подбегая к ней. – Он здесь. Тот парень из «Кроникл». Вот он, – сказала она, указывая на стоявшего спиной к ним мужчину.

Эбби оглянулась на Стивена, но тот как раз отошел поговорить с директором галереи.

– Иди представься ему, – сказала Лорен, слегка подталкивая подругу вперед.

– А это точно нужно? – прошептала Эбби, чувствуя, что ее охватывает паника.

– Ты мне потом еще спасибо скажешь, – ухмыльнулась Лорен и стремительно направилась обратно на свой пост у входа.

Мужчина склонился над застекленным стендом, где были разложены письма жены капитана Скотта, но Эбби это не помешало отметить, что он высокий, белокурый, с короткой стрижкой и элегантно одет – на нем были темные брюки и бледно-голубая рубашка с открытым воротом. Она набрала побольше воздуха в легкие.

– Мистер Холл? – произнесла она.

Он поднял на нее глаза – и оказалось, что он очень хорош собой. Эбби это застало врасплох.

– Да, – сказал он. – Простите, я задумался, и меня унесло далеко-далеко – возможно, даже в Антарктику. – Он усмехнулся, и в его глазах, почти таких же голубых, как его рубашка, сверкнули озорные искорки.

– Эбби Гордон, – представилась она, протягивая ему руку. – Мы с вами общались по телефону, помните?

– Конечно, Эбби, – сказал он, беря бокал с вином в левую руку. – Эллиот Холл из «Кроникл», но вы это, разумеется, знаете, не так ли? Простите, я, должно быть, произвожу ужасное первое впечатление.

«Ну, я бы так не сказала, – подумала Эбби, но тут же постаралась прогнать эту шальную мысль. – Он красив, конечно, но у него внешность первого ученика привилегированной частной школы для мальчиков; может, кому-то это и нравится, но только не мне», – одернула она себя.

– Похоже, ваша выставка имеет успех.

– Пока рано это утверждать, но да, судя по всему, люди в восторге от наших фотографий. – Она внутренне поморщилась: эта фраза была такой же формальной, как сообщение, оставленное на автоответчике.

– Ну, это меня не удивляет. Потрясающий кадр, – сказал Холл, кивнув в сторону фотографии Доминика Блейка и Розамунды Бейли. – Обычно такие подборки абсолютно сухие, как пески пустыни Гоби, но этот снимок наполняет экспозицию жизнью, тем более что вы поместили его рядом с письмами жены Скотта. Меня чуть слеза не прошибла.

Эбби внимательно посмотрела на него, пытаясь понять, не подшучивает ли он над ней. «Типичные понты матерого журналюги, – подумала она, – который высмеивает что угодно. Но если он хорошо о нас напишет, то уж ладно…»

– Я раскопала это фото в нашем архиве. И подумала, что такой трогательный снимок нельзя не включить в экспозицию.

Они двинулись вдоль стенда, и Эллиот провел пальцем по каждой из шести оранжевых наклеек.

– Продается хорошо. Ваша интуиция вас не подвела.

– За этим снимком скрывается удивительная история, – затараторила Эбби. Она нервничала; мимо них проходил официант, и она, взяв у него стакан с апельсиновым соком, быстро сделала глоток. – Здесь запечатлен момент, когда они виделись в последний раз. Он пропал во время своей экспедиции, предположительно погиб. И никто никогда так и не узнал, что с ним случилось.

– Последнее прощание… – тихо произнес Эллиот.

– Именно так, – подтвердила Эбби, восхищаясь тем, с каким чувством это было сказано.

– Собственно говоря, я собрала информацию об изображенной здесь женщине. Мы не упомянули о ней в наших комментариях, поскольку мой босс посчитал, что нужно сосредоточить внимание на путешественниках и первооткрывателях, хотя она тоже очень интересная фигура. Это Розамунда Бейли, известная в семидесятые и восьмидесятые годы журналистка. Впрочем, впоследствии она, похоже, исчезла с радаров.

– Розамунда Бейли? – удивленно переспросил Эллиот.

– Да, а вы ее знаете?

Холл пожал плечами:

– Ну, не совсем, все-таки я из другого времени, но ее у нас дома частенько поливали грязью. Мой отец с ней не ладил, что, собственно, неудивительно. Она была ведущим обозревателем одной из конкурирующих газет, и ей доставляло особое удовольствие подвергать его нападкам.

– Ваш отец, вы сказали?

– Эндрю Шах.

– Лорд Шах? Тот самый барон прессы? То есть я имела в виду медиамагнат. Уф…

Эллиот рассмеялся:

– Ладно, не переживайте, мне приходилось слышать, как о нем говорили намного более обидные вещи. По-моему, в те времена у него было прозвище Мясник с Флит-стрит[17]. Так что образцовым папашей он определенно не был, но это уже совершенно другая история.

– Простите, – пробормотала Эбби. – Я не хотела… Мне надо бы знать.

– Нет, серьезно, все нормально, – сказал Эллиот.

Он задержал взгляд на ней на мгновение дольше, чем следовало бы, и Эбби почувствовала, что краснеет.

– Именно по этой причине в качестве литературного псевдонима я и взял фамилию матери. Отец всегда тяготел к поляризации мнений, что, как вы сами понимаете, может быть как благословением, так и проклятием в моем бизнесе.

– Так, значит, вы тоже лорд? – спросила она. – Или будете им, когда?..

Ну что за вопрос, черт побери!

Эллиот покачал головой:

– Боюсь, что нет. Титул он получил во времена Тэтчер по политическим мотивам, и он только пожизненный. Кроме того, у меня есть старший брат, который и унаследует поместье, громадные долги и двух тайных любовниц.

– Что, правда?

Эллиот расхохотался.

– Нет, Эбби, неправда. По крайней мере что касается любовниц. Мой отец слишком занят игрой в эту свою «монополию», чтобы тратить время на такие реальные вещи, как чувства.

– Я пригласила на открытие выставки и Розамунду Бейли, – сказала Эбби, почувствовав, что их теперь что-то связывает, как заговорщиков.

– Так она придет? – спросил Эллиот, и глаза его загорелись.

Эбби пожала плечами:

– Поскольку она мне не ответила, то полагаю, что нет.

– Или она просто не любит отвечать на приглашения. Знаете что? Давайте пойдем поищем ее. – Он прикоснулся рукой к ее талии, и она вздрогнула.

– Мне нужно пообщаться с ней, – сказала она, как можно более деликатно отступая в сторону.

– А давайте будем вместе общаться с ней, – с полуулыбкой сказал Эллиот. – Если Розамунда Бейли здесь, то нас ждет потрясающе интересная история человеческой жизни.

Эбби выдержала паузу, потом кивнула. Стивен настаивал на том, что следует добиться как можно более широкого освещения в прессе. «Материалы в прессе – это осведомленность. Осведомленность – это продажи. А продажи – это будущее института», – подчеркивал он, давая установку персоналу перед началом выставки.

Она уже хотела предложить Эллиоту спросить у Лорен, отметила ли та Розамунду Бейли в списке приглашенных, но тут увидела, как в зал входит очень элегантная, немолодая, но хорошо сохранившаяся женщина. Она была со вкусом одета: серое платье и бежевый плащ, на ногах – туфли-лодочки на низком каблуке, на шее – нитка крупных бус. Ее каштановые волосы с живым блеском были аккуратно заправлены за уши. Стряхнув капли дождя со своего зонтика, она оставила его в углу и протянула Лорен свое приглашение.

– Это она, – прошипела Эбби. – Я нашла ролик о ней в «Ньюснайт».

– Тогда чего мы ждем? – отозвался Эллиот, делая шаг вперед.

– Нет, погодите минутку, – сказала она, коснувшись его руки.

Они оба наблюдали за тем, как Розамунда обходила зал. Она двигалась медленно, но грациозно, приостановившись, чтобы надеть очки, прежде чем осматривать экспозицию. Эбби и Эллиот смотрели на нее и молчали. Розамунда с большим интересом разглядывала каждый снимок, и по мере приближения к месту, где стояли они, возбуждение ее, похоже, нарастало.

В конце концов она остановилась перед фото, где была запечатлена с Домиником, и у Эбби перехватило дыхание. Ей показалось, что она услышала тяжелый вздох. Звук этот был едва различим за веселым смехом гостей и звоном бокалов. Затем Розамунда склонила голову и на миг закрыла глаза.

– Экспедиция Доминика Блейка, – мягко произнес Эллиот, делая шаг вперед.

Эбби смотрела на него, поражаясь его такой естественной уверенности. У нее на то, чтобы собраться с духом и решиться заговорить с Розамундой, ушло бы минут пять, если не больше.

– Один из великих путешественников шестидесятых, – со знанием дела добавил он.

– Да, действительно, – отозвалась Розамунда, не в силах оторвать взгляд от фото.

– Думаю, что в этом снимке заключено практически все, что нужно знать об этой экспедиции, – приключения, героизм, любовь.

Она обернулась к нему, и Эбби заметила, что в глазах ее блеснули слезы.

– С вами все в порядке? – озабоченно спросил Эллиот.

Розамунда часто заморгала, скрывая проявление своих эмоций, и губы ее изогнулись в слабой улыбке.

– Все хорошо. Просто женщина на снимке – это я.

Эбби понимала, что больше уже нельзя просто стоять рядом столбом.

– Мисс Бейли? Я Эбби Гордон из ККИ. Это я посылала вам приглашение.

Розамунда протянула ей руку.

– Спасибо, что подумали обо мне. Как вам удалось меня вычислить, черт побери?

Эбби только улыбнулась, не желая раскрывать цепочку своих ухищрений: журнал «Байстендер», интернет-поиск, поиски по спискам избирателей.

– Шампанского? – спросила она и, не дожидаясь ответа, взяла бокал у проходившего мимо официанта и протянула ей.

– Замечательная выставка, – сказала Розамунда, обводя рукой галерею. – Вы включили сюда материалы об экспедиции Клейтона. Какая трагедия! – произнесла она, указывая на группу людей в нижней части еще одного снимка. – Из них трое погибли. Причем вершины они даже не видели.

Эбби была удивлена. Она выбрала это фото, потому что об этой экспедиции мало что было известно. В целом она считалась неудачной, но у нее была интересная история: капитан Арчи Клейтон, руководитель экспедиции, пожертвовал подъемом на вершину, до которой было уже рукой подать, когда одному из носильщиков-шерпов стало плохо. Он принял решение немедленно спускать заболевшего человека вниз, из-за чего стал посмешищем после возвращения в Англию. Очень немногие знатоки альпинизма могли бы распознать только по одному снимку, о какой экспедиции идет речь.

– Вы хорошо владеете материалом.

– Я любила человека, который любил приключения, – просто сказала Розамунда.

– Эллиот Холл из «Кроникл», – представила ей Эбби своего нового знакомого.

Пожилая женщина понимающе кивнула, глядя на него.

– Полагаю, вы и есть самый младший из Шахов? У вас скулы вашего отца.

– Мои… скулы? – растерянно произнес Эллиот, явно застигнутый врасплох.

– Ах, Эндрю – полное дерьмо. Думаю, что вы и сами это знаете, не хуже всех остальных. Однако он был очень красивым дерьмом. Надеюсь, что от него вы унаследовали только первое из этих качеств, его внешность, – лукаво закончила она.

– Боюсь, что я стал для вас разочарованием по обоим пунктам, мисс Бейли, – сказал Эллиот, немного придя в себя.

– Вы обаятельны и знаете это, но, хочу заметить, вам это идет.

– Мисс Бейли… Розамунда, – запинаясь, заговорила Эбби. – У меня не было уверенности, что вы придете.

– Я и сама не была в этом уверена, – сказала женщина, и улыбка исчезла с ее лица. – Но я была заинтригована, прочтя вашу записку, в которой вы упомянули эту фотографию. Знаете, я ведь ее никогда не видела. Именно эту. Виллем, парнишка, который нас снимал, прислал мне другое замечательное фото, когда Дом пропал, но этот снимок… – Она умолкла, не в силах справиться с захлестнувшими ее эмоциями.

– А где это было снято, Розамунда? Если, конечно, позволительно задать вам такой вопрос, – сказал Эллиот.

Она ответила не сразу, как будто воспоминания причиняли ей боль.

– Дом направлялся в самое сердце Амазонки, – наконец сказала она. – Он планировал одиночное путешествие, но для его подготовки ему нужна была команда. Это было в деревне Кутуба, последнем населенном пункте на его пути.

– Я не знал, что это было одиночное путешествие.

Розамунда печально кивнула.

– Возможно, если бы с ним был кто-нибудь еще, нам хоть что-то было бы известно о его судьбе.

– Что вы ощущаете, глядя на это фото?

Пожилая женщина повернулась к Эллиоту так резко, что это удивило Эбби.

– Даже не надейтесь на то, что вам удастся взять эксклюзивное интервью у рыдающей безутешной невесты, мистер Холл.

– Я и не думал об этом, – быстро ответил он.

– Я проработала на Флит-стрит более пятидесяти лет. И мне известно, зачем вы здесь и чего хотите. Я, конечно же, имею в виду не бесплатное вино и общество привлекательных дам.

Она бросила взгляд на Эбби; эта ворчливая тирада была произнесена с добродушием человека старшего и более мудрого.

– Я знаю, как легко рассматривать все на свете просто как сюжет для репортажа, но не забывайте, что за каждым заголовком или фотографией скрываются жизни живых людей.

– Я не знал, что он был вашим женихом.

Розамунда кивнула:

– Да, был. Все это происходило невероятно давно, но сейчас, в этом зале, мне кажется, будто все было только вчера.

Она внимательно посмотрела на ярлык со стоимостью снимка.

– Ничего себе! – тихо произнесла она, как будто сумма испугала ее. – Полагаю, тиражи этих снимков ограничены.

– Да.

– Тогда, думаю, мне стоит подсуетиться и заказать себе один.

– В этом нет необходимости. Я позабочусь о том, чтобы вам прислали один экземпляр, – сказала Эбби, понимая, что Стивен одобрит такой жест.

– Очень мило с вашей стороны, – улыбнулась Розамунда, заметно смягчившись.

– А как насчет вашего комментария? – спросил Эллиот, не желая упустить свой шанс.

– Думаю, эта фотография красноречиво говорит сама за себя, – сказала она, перед уходом снимая очки и пряча их в карман. – Она рассказывает о силе и бессилии любви.

Глава 6

Февраль 1961 года

– Это просто возмутительно! – воскликнула Розамунда, швыряя журнал на заваленный бумагами рабочий стол.

Хорошенькая девушка поправила очки в роговой оправе на своем несколько длинноватом носу и из другого конца комнаты бросила взгляд на обложку.

– «Капитал»? Я вообще не понимаю, почему ты читаешь эту дешевку. Этот рупор истеблишмента.

– Вот именно – истеблишмента! – сказала Розамунда. – Именно поэтому я его читаю, Сэм, читаю каждую неделю, с завидной регулярностью. А как еще мы можем узнать, о чем думает враг?

У нее за спиной кто-то фыркнул. Это был Брайан – высокий и худой молодой человек в «униформе» битника – джинсы-дудочки и мешковатый потрепанный джемпер серовато-желтого цвета.

– Враг? – насмешливо бросил он и, обведя циничным взглядом офис, убрал длинные волосы, упавшие на лоб. – Если это война, то, должен заметить, мы ее проигрываем.

Розамунда хотела было что-то возразить, но, подумав, решила, что он прав. Их Группа прямого действия, ГПД, обосновалась на Брюер-стрит, в лондонском районе Сохо, в маленькой комнатке на втором этаже, за дверью с облупившейся краской. В зависимости от настроения обстановку здесь можно было бы назвать интимной или угнетающей: четыре заваленных бумагами стола, единственное окошко с желтоватыми грязными стеклами и лампочка без абажура, болтавшаяся под потолком на частично оголенном проводе. Шкаф с картотекой нельзя было открыть, потому что весь пол был заставлен стопками книг и газет, коробками с плакатами и листовками с протестами, описанием выгод перемен или призывами к сбору средств для тех или иных целей. Но еще больше угнетало то, что любые претензии ГПД на респектабельность и профессионализм оказывались несостоятельными из-за того, что парадный вход офиса им приходилось делить с уличными «моделями», которые расположились на первом этаже.

Брайан вывесил на лестничной клетке плакат, гласивший, что ГПД поддерживает «работников эротических услуг», а молчание девушек воспринял как ироничное подтверждение его теории насчет того, что «всех нас в итоге имеют – в том или ином смысле».

– И что же, Роз, заставило твою кровь вскипеть на этот раз? – спросила Сэм, протянув руку за журналом.

Ее подчеркнуто высокопарная речь выдавала в ней воспитанницу Челтнемского женского колледжа, но при этом она была искренне преданна делу, за что бы их группа ни сражалась, преданна настолько, что оплачивала аренду этого помещения из наследства, полученного по достижении совершеннолетия.

– Авторская статья на пятнадцатой странице, – ответила Розамунда. – Под заголовком «Конец здравого смысла».

– О чем там написано? – спросил Брайан.

– О, ничего нового. Очередная снисходительно-высокомерная болтовня про то, что расовый вопрос можно решить, выслав всех иммигрантов на их родину.

Брайан прищелкнул языком:

– Чушь, типичная для всех правых! Почему никто из них не видит, что империя умерла вместе с королевой Викторией?

– Вот именно! – воскликнула Роз – это была ее излюбленная тема. – А этот тип имеет смелость утверждать, что индусам лучше у них дома. Но почему бы не позволить им самим решать, что для них лучше? Если они хотят в поисках лучшей судьбы приехать в Соединенное королевство, кто мы такие, чтобы отказывать им в достойных условиях жизни?

– Согласна, согласна, – сказала Сэм.

– Кто написал эту статью? – спросил Брайан.

Сэм поправила очки на носу.

– Доминик Блейк, – сообщила она, пробежав текст до конца.

– Ничего о нем не слыхал.

– Очевидно, это их редактор.

– Издает журнал, имея взгляды привилегированного буржуа, – кисло заметил Брайан.

– Что ж, кем бы он ни был, мы не должны спускать ему этого, – решительно заявила Сэм. – Давайте немедленно им напишем!

– Можно подумать, что они напечатают наше послание.

– Ты права, – сказала Роз, забирая у Сэм номер журнала. – Мы ведь Группа прямого действия. Так и давайте действовать прямо.

– Каким это образом?

– А таким. Пойдем в офис этого «Капитала» в… – она быстро посмотрела на адрес редакции, – в Холборне, пристыдим их и заставим отказаться от своих слов.

Брайан горько усмехнулся:

– Ты действительно думаешь, что они изменят свое мнение после того, как мы откроем им глаза?

Возмущенная Розамунда резко повернулась к нему. Иногда она задавалась вопросом, за что ему платит, но тут же вспоминала, что на самом деле не платит, и уже давно. Бюджета ГПД хватало только на оплату телефона, а жалованье казалось несбыточной мечтой. Поэтому персонал состоял из таких людей, как Сэм, имеющей связи и деньги на офис, и таких, как Брайан, который настолько проникся чувством долга перед историей, что отсутствие средств считал одним из стимулов продолжать борьбу.

– Возможно, ты окажешься прав, Брайан, – сказала она, стараясь говорить как можно более бесстрастно. – Все мы знаем, что эти люди предвзяты и имеют массу предрассудков. Но если мы не будем бросать им вызов, разве мы можем надеяться что-то изменить в их умах?

Брайана это, похоже, не убедило.

– Ну хорошо. – Он вздохнул и взглянул на висящие над дверью часы. – Но кого ты сможешь найти на акцию протеста в обеденный перерыв в пятницу?

Розамунда ненадолго задумалась. Он ее раздражал, однако в словах его был резон.

– Найдем кого-нибудь, – буркнула она и ушла думать на улицу.

Их не слишком сплоченная группа собралась перед входом в здание, у вращающихся дверей. Розамунда смотрела на свое отражение в отполированной бронзе таблички «Брук Паблишинг: Лондон, Нью-Йорк» и старалась не думать о том, что их всего пятеро.

– Но зато у нас есть плакаты, по крайней мере, – сказала Сэм, словно прочитав ее мысли.

Роз кивнула. Найти людей, видящих смысл в таких протестах, за каких-то пару часов было непросто. По дороге к редакции «Капитала» ей удалось уговорить пойти с ними двух ее друзей, Алекса и Джорджа, но при условии, что после работы она пойдет с Джорджем куда-нибудь выпить. Оба молодых человека были высокими и импозантными – в особенности Джордж, у которого было телосложение борца, – но гораздо более важным было то, что оба они работали в типографии Дженнингса в одном из закоулков за Пиккадилли и, соответственно, имели доступ к картону и краскам. Плакаты ГПД «Покончить с Капиталом!» и «Прислушайтесь к людям!» были весьма впечатляющими, но Брайан притащил еще два – с лозунгом «Права черным!», жирно написанным красной краской, и предположительно обидный «Убирайся обратно в свой Итон!».

Роз в спешном порядке набросала на пишущей машинке в их офисе полемическую листовку под заголовком «Капитал: неприкрытая ложь», которую им удалось размножить на ротаторе, и теперь эти листовки они пытались всучивать вместе с информационным листком о деятельности ГПД отмахивавшимся от них прохожим.

Выбор времени для протеста – в обеденный перерыв в пятницу – оказался на удивление удачным, поскольку это означало, что всем, работающим в здании «Капитала», нужно будет пройти через строй их плакатов, когда они отправятся за своими бутербродами.

– Отзовите свою статью! – кричал Алекс.

– Уволить Доминика Блейка! – вторила ему Роз под ошеломленными взглядами секретарш и курьеров, торопливо проскакивавших через блестевшие медью и стеклом двери парадного входа в обе стороны.

– Я не уверена, что до них доходит смысл наших требований, – не раскрывая рта, произнесла Сэм.

– Не это главное, – ответила Розамунда. – Главное то, что мы озвучиваем свою точку зрения и реализуем демократическое конституционное право на протест. И даже не важно, изменит ли это что-нибудь; значение имеет сам факт, что мы это делаем.

Она заметила, что Сэм удивленно подняла брови. Роз была не вполне уверена, что эти аргументы убеждают даже ее подругу. Группа прямого действия приближалась к двухлетнему юбилею своего существования, и в моменты самых мрачных раздумий Роз спрашивала себя, чего они за это время достигли, не считая сделанного полицией предупреждения шесть месяцев назад, когда она приковала себя наручниками перед зданием парламента.

– Мисс?

Кто-то осторожно дотронулся до ее плеча, и она, вздрогнув от неожиданности, обернулась. Перед ней стоял юноша лет шестнадцати, не больше, в ужасно сидевшем на нем костюме – должно быть, он был вручную перешит из отцовского, подумалось ей, но она тут же устыдилась этой мысли. Как бы то ни было, выглядел парнишка перепуганным.

– Да? – сказала она, старясь, чтобы это прозвучало как можно мягче.

– Вы… вы не могли бы пройти внутрь? – запинаясь, произнес парень.

– Что? Куда это?

– Наверх. – Он указал на здание. – Мой босс хотел бы с вами переговорить.

Она слегка встревожилась, но Сэм и Брайан ободряюще закивали ей.

Сунув свой плакат Сэм, она вошла в здание, мельком взглянув на свое отражение в зеркальной стене возле ресепшен. Она была довольно бледной и мысленно посетовала на то, что лицу не хватает красок, чтобы сбалансировать темный цвет волос. У Роз были сложные отношения с макияжем. Она была против тирании, предполагавшей «полную боевую раскраску», но признавала, что мазок красной помады может мгновенно добавить девушке или женщине уверенности.

Напомнив себе, что у нее есть диплом магистра Лондонской школы экономики, она прошла вслед за посыльным наверх, в дымный просторный зал со множеством рабочих столов и пишущих машинок. В дальнем его конце за стеклянной перегородкой находился кабинет, внутри которого она заметила мужчину – он стоял у письменного стола и разговаривал по телефону.

Юноша постучал в застекленную дверь, и мужчина, тут же положив трубку, жестом пригласил Розамунду войти.

«Вот на ком костюм сидит идеально!» – подумала Роз, неторопливо рассматривая его. С первого взгляда было понятно, что этот человек немало времени проводит у своего портного. На нем был довольно короткий пиджак с по-модному узкими лацканами, а цвет его, светло-серый, прекрасно гармонировал с цветом глаз мужчины. Держа в руках их отпечатанную на ротаторе листовку, он поднял брови, как бы говоря: «Ну и?..» Розамунда почувствовала, как сердце у нее екнуло: враг был рядом, в пределах досягаемости.

– Вы ознакомились с нашей точкой зрения? – спросила она как можно более спокойно.

– Я Доминик. Доминик Блейк, редактор «Капитала», – довольно бесцеремонно представился он. – И да, я прочел это… Мисс?..

– Бейли. Розамунда Бейли. Руководитель Группы прямого действия.

Она продолжала смотреть на него. Его внешность приводила ее в замешательство. Когда она представляла себе автора этой спорной статьи, воображение рисовало ей надутого джентльмена в жилетке и, возможно, с моноклем в глазу, этакого ретрограда, проникшегося идеей Империи, с узким кругозором и взглядами колониального толка. А перед ней стоял молодой человек лет тридцати, худощавый, но мускулистый, с зачесанными назад в щегольской манере густыми каштановыми волосами.

– Прошу вас, присаживайтесь, – предложил он.

– Я предпочла бы постоять, – упрямо заявила она, разглаживая складки своего пальто, словно готовилась к тому, что ее будут рассматривать.

– Как знаете, – сказал Блейк и сел; вынув из пачки сигарету, он прикурил ее от золотой зажигалки, а пачку бросил перед собой на стол. – Итак. Вы в обиде на журнал «Капитал».

Роз ощетинилась. В его манере разговаривать чувствовалось высокомерие. Она полезла в свою сумку, достала оттуда журнал и открыла его на возмутившей ее статье.

– Вот, – сказала она, протягивая ему журнал и чувствуя, как у нее вдруг начинают гореть щеки. – Эта статья – просто позор.

– Эта? – переспросил явно опешивший Блейк. – Что же могло вас так задеть в моей колонке, черт возьми?

– И вы еще спрашиваете? – скептически усмехнулась Роз. – Да все! Вы расист, капиталистическая свинья! Как у вас еще язык поворачивается спрашивать такое?! Как вам не стыдно?!

Блейк нахмурился и взял у нее журнал.

– А вы, собственно, ее читали?

– Разумеется! – резко бросила она. – И должна сказать, что еще никогда в жизни не читала ничего более высокомерного и оскорбительного по отношению к людям другой расы.

– Так что же вас задело? – снова спросил он, явно недоумевая.

Роз замотала головой. Она ожидала, что Доминик Блейк окажется толстокожим и самоуверенным, но такая его реакция просто не укладывалась у нее в голове.

– Ваше отношение к другим расам, – сказала она. – В тот момент, когда идея репатриации иммигрантов практически стала причиной массовых беспорядков на улицах, вы считаете разумным вот так легкомысленно раздувать это пламя?

Внезапно она запнулась, так как заметила, что Блейк улыбается. А еще она заметила, что улыбка делает его совершенно неотразимым.

– Так вы ее вообще не читали, верно? – спросил он, обрывая поток неизвестно куда уносивших ее мыслей.

– Да как вы смеете?! – возмутилась она. – Я читала ее сегодня утром. Вы там заявляете, что индусов нужно выслать на родину, и пусть они лучше голодают в своей Индии.

– Ничего подобного! – заявил Блейк, и улыбка на его губах растаяла. – Если бы вы удосужились внимательно прочесть мой материал, а не срывались бы с катушек после первого же неверно понятого слова, вы бы знали, что об Индии там вообще не говорится.

– Я вас не понимаю. – Теперь пришла пора удивляться Розамунде.

Блейк набрал в легкие воздуха и шумно выдохнул; он явно был раздражен.

– Не так давно я вернулся из путешествия по бассейну Амазонки – это в Южной Америке, мисс Бейли. – Он помахал журналом. – И в этой статье я заявляю, что нам следует индейцев – индейцев Амазонии! – оставить в покое. Я написал, что, по моим личным наблюдениям, этот народ у себя в джунглях, в привычном для них окружении, способен идеально справляться и без нашей помощи.

– Да, но… – начала было Роз, пытаясь перехватить инициативу, но он небрежно взмахнул журналом, отметая все ее возражения.

– Более того, я утверждаю, что, если мы будем продолжать вмешиваться, ведя нечестную торговлю и отправляя туда миссионеров, это приведет к тому, что индейцы будут надеяться на нас, и тогда мы, отняв у них веру в собственные силы, превратим их из гордого и самодостаточного народа в сборище батраков, переезжающих с места на место в поисках случайного заработка.

Он буквально сверлил Розамунду взглядом.

– Если вы заметили, это суждение можно применить шире в рамках расового вопроса, как вы выразились, имея в виду недавно прибывших иммигрантов из Индии. На всякий случай хочу напомнить, что Индия находится в Азии.

– А почему вы так переживаете за этих индейцев? – пробормотала она, чувствуя себя загнанной в угол.

– Сострадание присуще не только социалистам, Розамунда, – все еще раздраженно заметил он. – Более того, как раз они во многих случаях этого качества лишены напрочь.

– Возможно, это так и есть, мистер Блейк, но я тем не менее прекрасно понимаю, что представляет собой ваш журнал. И что вы за человек.

– И как же это, по-вашему, выглядит? – с едва заметной улыбкой спросил он, выпуская к потолку тоненькую струйку дыма.

– Вы из семьи землевладельцев. Привилегированная частная школа для мальчиков. Дилетант правого толка, решивший издавать собственный журнал с единственной целью – иметь возможность распространять взгляды правящей верхушки. И то, что вы съездили в отпуск в амазонские джунгли, никак не может изменить те идеи, которые насаждались людям вашего типа в течение многих поколений.

Доминик сделал глубокую затяжку.

– До своей смерти шесть лет тому назад мой отец был управляющим продуктовым магазином в Оксфорде. Мне посчастливилось получить образование в приличной школе-пансионе в графстве Кент, но от Итона это так же далеко, как от земли до неба, вы уж мне поверьте. Мои политические взгляды менялись, но большинство окружающих считало их вполне центристскими, и «Капитал» я начал издавать потому, что понимал: мы живем во времена перемен, и мне хотелось иметь место для дискуссий, где можно было бы обсуждать волнующие события, которые происходят в Лондоне.

В открытое окно доносились слабеющие возгласы топчущихся на улице членов Группы прямого действия, и Роз поняла, что задерживаться дольше нельзя.

– Хмм, – произнесла она, пытаясь сохранить достоинство.

– Можно задать вам один вопрос?

Она не ответила.

– Вам ведь плевать на журнал «Капитал». Но что же для вас важно, Розамунда Бейли?

Он посмотрел ей прямо в глаза, и это застало ее врасплох. Проклиная себя за то, что отвлекается на его красивые ресницы, она быстро взяла себя в руки.

– Для меня важно равенство, справедливость. Я считаю, что у каждого должен быть шанс, независимо от того, кто он такой и где родился.

– Полагаю, что этого же хочет большинство людей по обе стороны политических баррикад. Консерватизм берет начало в меритократии[18], либерализм – в равенстве, но разве это просто не варианты понятия «справедливость»?

Роз фыркнула. Она не любила, когда ее на чем-то подлавливали. Ей нравилось гонять людей по кругу в процессе спора, но что-то удерживало ее от того, чтобы рассердиться на Доминика Блейка.

– Бросьте. Давайте более конкретно, – не унимался Блейк. – Какие проблемы вас волнуют на самом деле? Что заставляет вас кипеть от злости, когда вы читаете прессу?

– Меня волнует то, что разработка ядерного оружия ведется бесконтрольно. Меня волнует то, что права женщин до сих пор и близко не соответствуют правам мужчин…

– Так напишите об этом! Для меня. Для «Капитала». Объясните, что вокруг не так и почему.

– Писать для вас? Для «Капитала»? Да вы смеетесь надо мной!

– Я никогда не смеюсь над теми, с кем хотел бы сотрудничать.

– Я не хочу писать для «Капитала», – пролепетала она, до сих пор не веря, что он ей это предложил.

– Но почему же?

– Вы, может быть, и не считаете его рупором правых идей, но я другого мнения.

– Мисс Бейли, митинги на улицах – и даже в Гайд-парке – это замечательно, но я все больше склоняюсь к тому, что политическую борьбу следует вести в прессе, во время радиодебатов и телевизионных передач. Я не сомневаюсь, что вам хотелось бы быть услышанной, но что может быть лучше для этого, чем печататься в серьезном издании, имеющем влияние на людей, которые действительно могут что-то изменить?

– Если только вашим читателям понравятся мои взгляды, – насмешливо бросила она.

– Вот именно! – невозмутимо произнес Доминик. – Половина из них, скорее всего, ни о чем подобном не слышала. Они общаются с друзьями, такими же, как они, которые думают так же, как они. Как можно заставить изменить образ мышления, если не подбрасывать им что-то, над чем нужно было бы думать? Чтобы по воде пошли круги, мисс Бейли, нужно бросить в воду камень.

Розамунда посмотрела на него с возмущением, но уже по другому поводу. Внутренний голос подсказывал ей, что он говорит толковые вещи, но она ни за что не призналась бы в этом даже себе самой, а не то что ему.

– Мне пора идти, – наконец сказала она, отводя глаза в сторону.

– Жаль. – Он снова взял в спешке распечатанный информационный листок и пожал плечами. – Кто-то дал мне это в руки незадолго до вашего прихода. Я прочел и подумал, что написано хорошо. Для пылкого одностороннего взгляда, по крайней мере. У вас есть талант. Убрать этот задиристый и оскорбительный тон – и я уверен, что люди будут с удовольствием читать ваши материалы.

Он погасил окурок в хрустальной пепельнице и открыл ящик стола.

– Мое предложение тем не менее остается в силе, – сказал он, протягивая ей свою визитку. – Возможно, в следующий раз вы мне просто позвоните, вместо того чтобы кричать под окнами.

Глава 7

Это была обычная улица. На самом деле настолько обычная, что она вообще показалась Роз какой-то пародией. Деревья, аккуратно припаркованные семейные автомобили, низенькие ограды из красного кирпича, отмечающие границы ухоженных садиков с подстриженными лужайками, живыми изгородями и клумбами. Как будто кто-то нарисовал картину под названием «Идиллия английского пригорода», а затем оживил ее. Роз было странно ощущать себя настолько отстраненной от всего этого. Это была та самая Акация-авеню в Теддингтоне, где она играла еще ребенком, где каталась на своем самокате, а потом и на велосипеде, где рисовала мелом классики на вымощенном плитами тротуаре. Но теперь это выглядело так, будто она смотрела фильм про чью-то чужую жизнь. Все было знакомо, да, но в то же время не имело никакого отношения к ней, несмотря на то, что здесь был ее дом.

Она остановилась у калитки с номером 22 на ней. Белая, деревянная, с планками, расходящимися в форме лучей встающего над горизонтом солнца. Роз прекрасно знала, как она заскрипит, если толкнуть ее.

– Это ты? – раздался чей-то голос еще до того, как она успела переступить порог дома.

Когда на вокзале Роз выходила из поезда, было холодно, темно, шел дождь, а здесь топящаяся печка наполняла кухню теплом, в воздухе витали запахи готовящейся еды, смешанные с ароматом первых нарциссов, букет которых стоял в кувшине на столе.

Разумеется, ее мать что-то пекла: на кухонной стойке стояли миски, горшки, какие-то пакеты, а рядом расположились весы и открытая книга с рецептами, и все это было слегка припорошено мукой.

– Прости за такой беспорядок, – сказала мать, отодвигая стопку книжек, высившуюся на деревянном столе, и указывая на стул. – Твой отец на огороде, занимается помидорами. Одному Богу известно, почему нам просто не купить их в овощной лавке, как делают все остальные, но он клянется, что наши намного вкуснее.

Розамунда посмотрела в окно и улыбнулась.

Сэмюель Бейли работал в отделении большого коммерческого банка – открывал счета, оформлял закладные и выдавал небольшие кредиты. Роз всегда считала, что работа эта никогда его особенно не интересовала. Но по вечерам и в выходные он с головой окунался в волнующий мир своих многочисленных хобби. Их дом был буквально забит проявлениями вспышек его энтузиазма: шаткая деревянная подставка для тостов – результат его увлечения столярным делом; заброшенный кларнет, оставшийся со времен, когда ему не давали покоя лавры Бенни Гудмена[19]; множество черепков, осколков стекла и обломков курительных трубок в шкафу в прихожей, которые он собрал после того, как прочел книгу по археологии.

– Папа, давай домой! – позвала она его, почувствовав вдруг острое желание поговорить с ним.

Мама налила ей чашку чая и уселась за стол напротив нее.

– Как прошел день? – спросила Роз.

Валери отвела глаза в сторону.

– Давай дождемся твоего отца, чтобы обсудить это. А пока разложи столовые приборы и достань стаканы. Еще пару минут – и мое творение будет готово.

Войдя в дом, Сэмюель Бейли поцеловал дочь в макушку.

– Я все закончил, – улыбнулся он, моя руки дегтярным мылом над кухонной мойкой. – К июню у нас будут свои помидоры, красная фасоль и лук.

– И я смогу сделать чатни[20], – негромко произнесла Валери.

Роз поймала себя на том, что невольно улыбается. Иногда она чувствовала себя неудачницей из-за того, что в свои двадцать четыре года все еще живет с родителями. Все ее друзья по школе и колледжу уже давно либо переженились, либо снимали небольшие холостяцкие квартирки или комнаты по всему городу. Она хорошо понимала, что такое положение дел позволяло ей экономить немало денег: она никогда не смогла бы позволить себе работать в ГПД, если бы ей пришлось оплачивать съемную квартиру. Но дело было не только в этом. В Группе прямого действия всегда кипели страсти, то и дело возникали стрессовые ситуации, поэтому ей нравилось каждый вечер возвращаться в Теддингтон, в родительский дом, где вдали от ярких огней Сохо и борьбы в мировом масштабе можно было спокойно поболтать о том о сем.

Надев рукавицы-прихватки, Валери вынула из духовки тяжелую форму для запекания, поставила ее на стол и попросила мужа налить им по стакану воды.

– Этот рецепт дала мне наша соседка Марион, – сказала она, ожидая, когда домочадцы попробуют блюдо и похвалят ее стряпню.

– Очень вкусно! – сказал Сэмюель, быстро сообразив, что от него требуется.

– Итак, что у вас за новости? – спросила Розамунда.

– Похоже, к нам переезжают дедушка с бабушкой, – безо всяких предисловий выложил Сэмюель.

– Почему? – удивилась Розамунда.

– Дедушка все мается со своей ногой, а у бабушки никак не заживет запястье после того, как она упала на него, выходя из почты, – пояснила мать. – Но на самом деле просто они все время ссорятся, вот я и предложила им переехать к нам, решив, что так будет лучше.

– Точнее, они предложили, – пробормотал Сэмюель себе под нос.

Розамунду, которая мгновенно оценила последствия такого хода событий, охватила паника.

– А где они будут спать?

От нее не ускользнуло, с каким выражением лиц переглянулись родители.

– В действительности других вариантов и нет. Они займут твою комнату, а ты переберешься в чулан.

– В чулан?!

– Я понимаю, что условия там не идеальные, но выбирать не из чего. Они мои родители, твои дедушка и бабушка, и они нуждаются в нас.

– Я не могу спать в чулане. Я даже не уверена, что там станет кровать.

– Согласен, – сказал Сэмюель.

На кухне повисло неловкое молчание.

– Тогда я вынуждена буду съехать отсюда, – медленно произнесла Роз. Это был уже не вопрос, а констатация факта.

– Возможно, это как раз тот толчок, который так тебе необходим, – сказала Валери, стараясь подбодрить дочь.

Роз внимательно посмотрела на нее:

– Что ты имеешь в виду под этим «толчок, который так тебе необходим»?

– Дорогая, ты же знаешь, как мы тебя любим, но мы тут переговорили с твоим отцом и думаем, что, живя здесь, ты тормозишь развитие своей карьеры.

– Каким это образом, интересно?

Роз поймала участливый взгляд матери.

– Розамунда, у тебя есть диплом магистра Лондонской школы экономики. Ум у тебя острый как бритва, и твоя судьба в твоих руках. Мы знаем, тебе нравится то, чем ты занимаешься сейчас… – Роз видела, что мать очень тщательно подбирает слова, но уже понимала, что за этим последует. – Но когда же ты найдешь себе достойную работу?

Ну вот. Приехали. Она испытала чуть ли не торжество, услышав наконец эти слова.

– Я руковожу инициативной политической группой, мама. У нас есть свой офис, и я осуществляю…

– Настоящую работу, я имею в виду, – перебила ее Валери. – С заработной платой и пенсионными отчислениями. С перспективой продвижения по службе. Это, конечно же, не студенческий союз, детка.

Запретить создание бомбы, вывести войска, противостоять апартеиду – Розамунда испила эту чашу до дна, и все это придавало ей силы, как глоток кислорода. В первые недели после своего поступления в Лондонскую школу экономики она организовала сидячую забастовку в университетской столовой в знак протеста против увольнения вахтера, в полной мере насладившись поднявшейся суматохой и, следует признать, ощущением власти над другими людьми. Через пару дней все это захлебнулось, когда соратники начали отлынивать и уходить на лекции, но сам факт, что у нее это получилось, стал для Розамунды настоящим откровением, и она решила продолжать бороться против того, что казалось ей несправедливым. Теперь же она не могла поверить, что ее мать воспринимает все это как какое-то не очень-то подходящее хобби.

– Конечно же, все могло сложиться иначе, если бы ты была замужем, если бы у тебя была какая-то поддержка. Вот Джанет с нашей улицы много работает, занимаясь благотворительностью, ну так у нее муж бухгалтер, который очень неплохо зарабатывает.

Розамунда чувствовала, как закипает от злости.

– То, чем занимаюсь я, делается не ради денег. А ради того, чтобы что-то изменить.

– А как насчет того, чтобы зарабатывать себе на жизнь? – огрызнулась мать. – Ты даже не можешь позволить себе иметь собственную крышу над головой. Ладно, мне сейчас нужно пойти кое-кому позвонить.

– Кому это позвонить? Бабушке? – по-детски запальчиво воскликнула Роз.

– Я оставляю вас вдвоем, вот и поговорите. – Выходя из комнаты, Валери даже не посмотрела в сторону дочери.

С ее уходом напряжение немного спало. Мать всегда была заводной и горячей, она никогда не боялась высказывать свое мнение открыто, в результате чего они с Роз периодически схлестывались. По крайней мере Розамунде хотя бы было понятно, почему у нее вздорный и вспыльчивый характер.

– Если тебя это как-то утешит, я тоже не горю желанием видеть их в нашем доме, – сказал Сэмюель, доедая свою порцию жаркого.

Розамунда выжала слабую улыбку.

– Помню, мы как-то ездили с ними в Уэртинг, в отпуск. И когда дедушка захрапел за стенкой трейлера, можно было подумать, что взорвалась бомба.

Они помолчали несколько секунд.

– Так что это было, папа? – наконец спросила Роз. – Жесткость из лучших побуждений?

– Ты же знаешь, наш дом будет твоим всегда. Здесь всегда найдется для тебя кровать, даже если мне придется ночевать в огороде. Но твоя мать в чем-то права, ну, что тебе нужно отсюда выбираться.

– Ты не одобряешь мою работу в Группе прямого действия? И ты тоже?

– Конечно одобряю, – ответил он, и отец с дочкой грустно посмотрели друг на друга.

Семья Бейли – Базельски в недалеком прошлом – приехала в Англию перед самой войной в качестве беженцев из Венгрии, где власти опасно шарахались из стороны в сторону и где в конце концов встал вопрос о жизни и смерти для любого, у кого были еврейские корни.

Роз помнила, как любила в юности слушать рассказы Сэмюеля, его воспоминания о Будапеште, где она родилась. О том, как они с Валери поженились, как счастливы были до тех пор, пока стало уже невозможно игнорировать неуклонно возрастающую мощь и зловещие амбиции соседней Германии. Про его судьбоносное решение покинуть родину вместе с женой и маленьким ребенком, когда местное правительство начало принимать разные антиеврейские законы.

– Почему же никто их не остановил? – все время спрашивала Розамунда, когда слушала, как их родственников отправляли в концентрационные лагеря в Освенциме и Треблинке, и Сэмюель мог на это сказать лишь, что, наверное, сначала никто не понимал, что происходит, а потом стало уже слишком поздно.

Розамунда, которая жила в состоянии постоянного беспокойства, что все это может повториться, дала себе клятву, что никогда не будет молчать, что будет делать все возможное, делать хоть что-то, чтобы остановить подобные злодеяния.

Сэмюель заерзал на стуле.

– Я знаю, насколько важна для тебя политика, детка. Твоя мать не против, чтобы ты ею занималась. Она хочет сказать, что, когда ты почти два года работаешь без перспективы роста и даже без зарплаты, возможно, это не лучшее применение твоих талантов и квалификации, и в этом я с ней согласен.

– Так что же вы мне предлагаете? – спросила Розамунда, глядя на него с вызовом.

– Стань членом парламента. Так у тебя будет и заработная плата, и пенсия, и шанс что-то изменить.

Роз фыркнула.

– Я не хочу всю жизнь выступать на открытии какой-нибудь очередной гимназии или отделения почты.

– А как же твои амбиции? Как насчет твоего «я хочу стать первой женщиной – премьер-министром»? – мягко произнес отец.

– Мне тогда было десять лет.

– Но ты говорила совершенно серьезно.

– Ни одна держава в мире не будет иметь во главе правительства женщину. При моей жизни, по крайней мере.

– Индира Ганди была премьер-министром Индии и главой правящей партии. Мне кажется, ты недооцениваешь потенциал женской половины человечества.

– Скорее, я понимаю, какие предрассудки и предубеждения существуют в нашем обществе.

– А как насчет журналистики? Очень многие серьезные политики начинали с этого.

– Кто, например?

– Например, Черчилль. Даже если ты не присоединишься ни к какой партии, если никогда не будешь баллотироваться в парламент, это все равно очень стоящая карьера. Ты всегда была очень шумным и беспокойным ребенком, – улыбнулся он.

Роз больше не могла на него дуться.

– Знаешь, ты уже второй на этой неделе, кто предлагает мне заняться журналистикой.

– А кто был первым?

– Так, один человек, мой новый знакомый.

– Угу, ясно, – понимающе улыбнулся отец, и Роз почувствовала, что краснеет.

Доминик Блейк. После акции протеста перед офисом «Капитала» этот человек постоянно непрошено врывался в ее мысли. Его привлекательность, о которой он, безусловно, хорошо знал, его изысканные манеры, его полные губы и мягкий взгляд серых глаз – все это одновременно и раздражало, и восхищало ее, причем до такой степени, что она уже и сама не знала, чего хочет больше – немедленно искоренить все мысли о нем или закрыть глаза и погрузиться с головой в мечтания о Доминике.

Однако дело тут было не только в его внешнем виде. Доминик Блейк удивил ее, заинтриговал, а слова его подняли ей настроение, что уже было немалым достижением, учитывая, что изначально она считала его законченной свиньей.

«Пишите для меня. У вас есть талант. Меняйте образ мышления людей. Думаю, у вас будет хорошо получаться».

Хотя Розамунда была уверенной в себе женщиной, она сомневалась в том, что у нее на самом деле это могло бы получиться хорошо. В школе и университете с ее усилиями и талантами, а также с тем, как они оценивались, все было предельно ясно. Круглая отличница, сертификат продвинутого уровня, диплом с отличием. А вот что касается деятельности Группы прямого действия, где все напряженно работали, отдаваясь этому делу без остатка, им не удавалось изменить ничего, если не считать замены болтавшейся под потолком голой лампочки.

Поэтому ей было очень приятно услышать, что она молодец, что она талантлива. Приятно знать, что Доминик Блейк верит в нее, невзирая на ее политические взгляды. Эта мысль вызвала у нее улыбку.

– Ничего такого, – быстро сказала она, зная, что отец ожидает от нее какой-то реакции. – Это просто один редактор. Он прочел то, что я написала, и сказал, что во мне чувствуется потенциал.

– Вот и послушай этого человека. Он-то знает, что говорит.

При мысли о том, какими бы нелепыми показались ей эти слова всего несколько дней назад, Розамунда невесело усмехнулась.

– Так что ты об этом думаешь? – мягко спросил отец.

Розамунда очень не любила признавать свою неправоту, но внутренний голос твердил ей, что она вела себя эгоистично и что переезд к ним бабушки с дедушкой может даже быть счастливым шансом для нее.

Она надула щеки, понимая, что дело это уже решенное и что, наверное, это для нее самый лучший выход, но все же терзаясь из-за неопределенности своего будущего.

– Когда они приезжают?

– Мама говорила что-то насчет следующей недели.

– Следующая неделя! – Первой ее реакцией было желание саркастически расхохотаться.

– Я могу дать тебе денег на первый взнос и на оплату квартиры за пару месяцев.

– Папа, в следующем месяце мне стукнет двадцать пять. И я больше не собираюсь принимать от тебя подачки.

– Уверена?

– Ты и так уже дал мне предостаточно. Я уверена, что могу больше работать в кафе. – По выходным она подрабатывала официанткой ради денег на карманные расходы.

– Ладно, иди сюда. Подойди ко мне.

Она рассмеялась, но осталась на месте.

– Мне и тут хорошо. К тому же у меня устали ноги.

– Иди сюда, тебе говорят! Розамунда Бейли, тебе двадцать четыре. Ты уже достаточно взрослая, чтобы у тебя болели уставшие ноги, но еще достаточно юная, чтобы обнять своего старого отца.

Она встала, обошла стол, и Сэмюель по-отечески обнял ее за талию.

– Ты знаешь, в чем секрет счастья, как быть счастливым?

Она неопределенно повела плечами.

– Он в принятии.

– Ты хочешь сказать, что мне следует меньше ожидать от жизни? – резким тоном спросила она.

– Я думаю, что ты счастлива в своей ГПД, Роз, но не думаю, что ты довольна. И ты не будешь довольна до тех пор, пока не примешь то, что в жизни есть кое-какие вещи, кое-какие люди и кое-какие ситуации, которых ты просто не в состоянии изменить.

Она кивнула, хотя в душе была с ним категорически не согласна.

Ее отец мог быть сколько угодно доволен своим кларнетом и помидорами в огороде, но Розамунда Бейли по-прежнему желала изменить этот мир.

Глава 8

– Вот мы и пришли, – сказала Сэм, когда они поднимались на верхний этаж ее дома в районе Примроуз-Хилл.

Волоча два чемодана и большую кожаную сумку, Роз следовала за ней по лестнице к ее квартире, которая должна была стать ее временным пристанищем.

– Сэм, место просто замечательное! – сказала она, поднявшись на самый верх и опуская наконец свою ношу на пол.

Она не понимала, почему подруга называла это помещение кладовой. «Здесь на удивление просторно», – думала Розамунда, прикидывая в уме, насколько эта комната больше офиса ГПД. Она тянулась на всю ширину дома и была сейчас залита светом закатного солнца, лениво испускающего свои лучи. Подойдя поближе к окну, Роз даже увидела в отдалении Риджентс-парк.

– Ну, за свои деньги здесь, в Примроуз-Хилл, ты получишь больше, – сказала Сэм, бросая на кровать чистое полотенце. – Это могла бы быть какая-нибудь конура в Найтсбридже либо целый домик, но зато практически в сельской местности. К тому же здесь обитает масса интересных людей. Музыканты, художники, писатели… Я познакомлю тебя с Сильвией Плат, которая живет недалеко, за углом. Пугающе умная американка. Почти такая же умная, как ты.

– Сэм, ты очень добра ко мне, – сказала Роз, все еще пребывая в состоянии радостного возбуждения из-за щедрого предложения подруги, которое та сделала, узнав о фактически изгнании Розамунды из дома. – Мне удалось договориться о дополнительной работе в кафе, так что я смогу заплатить тебе через две недели. А пока что помоги мне распаковать вещи и принеси пару стаканов. У меня тут кое-что припасено, – ухмыльнулась она, вытаскивая из сумки бутылку красного вина и протягивая ее Сэм.

Та замялась, а потом поставила бутылку на тумбочку у кровати.

– Что-то не так? Только не говори мне, что ты трезвенница и просто скрывала это.

– Ничего подобного, – махнула рукой Сэм. – Я бы с удовольствием осталась и помогла тебе, просто мне через несколько минут нужно уже бежать.

– Нет проблем, – улыбнулась Роз, стараясь не показывать своего разочарования. – Можем оставить вино на завтра. А куда ты идешь? Развлечься?

– Я встречаюсь с Брайаном, – тихо ответила Сэм.

– Всего-то? Я уж думала, что у тебя какое-то пылкое любовное свидание или что-то в этом роде. Тогда я просто оставлю вещи, переоденусь и могу пойти с тобой. Возможно, нам удастся незаметно пронести эту бутылку в паб. Это очень хорошее вино.

Сэм выглядела смущенной и явно нервничала, но потом ее губы изогнулись в легкой радостной улыбке – так нежный цветок распускается, радуясь весне.

– Ты самый умный человек из всех, кого я знаю, Розамунда Бейли, но при этом можешь демонстрировать поразительную тупость.

– Что же я не так поняла? – ухмыльнулась Роз, присаживаясь на край кровати.

– Я имела в виду, что встречаюсь с Брайаном. Вот уже пару месяцев.

Роз не верила своим ушам, и сердце ее в панике забилось чаще.

– Ты встречаешься с Брайаном? – наконец выдавила она из себя, до сих пор еще не в состоянии толком переварить эту новость.

– Это случилось как-то само собой, однажды вечером в офисе. Мы и предположить не могли, что так получится, – нервно ответила Сэм.

«Однажды вечером в офисе», – повторила про себя Розамунда, лихорадочно роясь в памяти. Она практически всегда уходила оттуда последней, да и выходных у нее, собственно, почти не было. Ей было трудно поверить, что это длилось уже два месяца, а она ничего не замечала.

– Вау, – наконец сказала она. Роз очень редко не могла найти слов, однако сейчас был как раз такой случай.

Невозможность ситуации, с которой она столкнулась, была очевидной и требовала незамедлительных действий. Как подруга Сэм, она, пожалуй, не могла одобрить ее выбор Брайана в качестве объекта романтических отношений. Совсем недавно она призналась себе, что этот коллега по ГПД ей не нравится. Что его анархистская жилка, которой она так восхищалась в университете, на самом деле – проявление его эго, а его страстная увлеченность – просто плохо завуалированная агрессивность. И как основателя и неофициального руководителя Группы прямого действия, ее приводило в ужас то, что два из трех постоянных членов их команды находятся в сексуальных отношениях.

Но как новый жилец Саманты, зависящий в данный момент от ее доброй воли, Роз понимала, что действовать нужно осторожно, – в противном случае она снова окажется в Теддингтоне и будет по ночам слушать храп своего деда.

– Мне нужно было сказать тебе об этом раньше, – тихо произнесла Сэм.

– Я уверена, что у тебя были причины молчать до поры до времени.

– Я не хотела ничего говорить, пока мы не разберемся в своих чувствах.

Роз выдержала паузу, собираясь с мыслями.

– Я хочу, чтобы ты была счастлива, Сэм. Просто я переживала из-за того, что у нас в офисе может возникнуть конфликт.

– Конфликт? – улыбнулась Сэм. – Как ты и хотела, я счастлива. Мы оба очень счастливы.

– Но что будет, если вы расстанетесь?

– Брось, Роз. Мы только-только начали встречаться по-серьезному, а ты уже заводишь разговор о том, что все это может плохо закончиться.

– Я всего лишь пытаюсь быть практичной.

Сэм скрестила руки на груди.

– Роз, мы трудимся в ГПД бесплатно. И я люблю свою работу. Мне нравится работать с тобой, и, когда я прихожу в наш офис, мысль о том, что мы можем изменить существующий порядок вещей, приводит меня в радостное возбуждение. Но это еще не все, что нужно человеку, и если мне придется сделать выбор, то я отдам предпочтение личной жизни.

Представив себе такую перспективу – что Сэм или даже Брайан покинет ГПД, Роз похолодела. Что это за инициативная политическая группа, если она будет состоять из одного человека?

Она посмотрела на свою подругу – аккуратный макияж, изящное платье – и испытала острое разочарование из-за того, что та все променяла на мужчину.

– Я просто стараюсь присматривать за каждым из вас, – сказала она, решив, что сегодняшний вечер – не время для дискуссии на эту тему.

– Не беспокойся. Я уже большая девочка, – уже более дружелюбно отозвалась Сэм.

– Желаю тебе отлично провести время. Передавай привет Брайану.

– Обязательно. А ты пока устраивайся здесь.

– Спасибо, – сказала Роз. – Спасибо тебе за все, – добавила она, когда дверь за Сэм уже закрывалась.

Когда через пятнадцать минут внизу хлопнула входная дверь, Роз выглянула в окно и наблюдала за тем, как Саманта отъезжает от дома на своем «Хиллман Минкс», пока габаритные огни автомобиля не растаяли в сгущающихся вечерних сумерках.

Она нахмурилась, удивляясь после откровений Сэм, как она могла столько времени не замечать всего этого, но потом решила сначала распаковать свои вещи, а после этого уже обдумать сложившуюся ситуацию.

Присев на корточки перед чемоданом, она открыла его и принялась вынимать свою одежду, раскладывая ее в стопки на кровати. По своей природе она была не слишком организованным человеком, но иногда любила вносить в свою жизнь строгий порядок, чтобы вернуть себе ощущение, что все находится под контролем.

Она повесила юбки, блузки и единственное приличное пальто в шкаф, а все остальное сложила в дубовый комод, после чего села на кровать. На душе было неспокойно.

Дом Сэм в Примроуз-Хилл показался ей вдруг очень большим и чересчур тихим. Она взяла бутылку вина и пошла искать кухню, по пути остановившись в холле перед книжным шкафом, чтобы выбрать себе что-нибудь почитать: коробка с ее книгами должна была появиться здесь в воскресенье, когда отец обещал доставить ей остальные ее пожитки.

В кухне, порывшись в буфете, она быстро нашла штопор и бокал. Затем она открыла бутылку, налила себе вина и, сделав глоток, почувствовала, как напряженные плечи понемногу расслабляются.

Переезд к Сэм приводил ее в возбуждение – и не потому, что это решало ее проблему с жильем: на самом деле она втайне радовалась обретению большей свободы. Даже учась в университете, она жила дома, все время помня, что с деньгами туго, что снимать с кем-то из друзей комнату накладно и что продолжать жить у родителей – это самое практичное решение. Она окуналась в студенческую жизнь с головой, но то, что ей каждый вечер нужно было успеть на последнюю электричку до Теддингтона, весьма ограничивало ее возможности.

Переехав в Примроуз-Хилл, она не собиралась сразу же наверстывать упущенное – как она сможет руководить Группой прямого действия, если утром в будний день будет страдать от похмелья, напившись накануне. Воображение рисовало ей, как они с Сэм будут вместе проводить выходные, обсуждать прочитанные книги, джазовые композиции, произведения искусства и посещать разные клубы, музеи и галереи, чтобы добавить жизни в их беседы.

Однако теперь, когда на сцене возник Брайан, все это могло так и остаться фантазиями.

От этих невеселых мыслей ее отвлек телефонный звонок, раздавшийся где-то неподалеку. На звук она прибежала в холл, по дороге схватив ручку, чтобы записать сообщение для хозяйки дома.

– Алло, квартира Кэмпбеллов, – сказала она в трубку как можно более любезным тоном.

– Могу я поговорить с Розамундой Бейли? – спросил незнакомый мужской голос на другом конце линии.

От удивления она даже положила ручку на столик.

– Я слушаю.

– Это Доминик Блейк. Из журнала «Капитал».

Она смутилась.

– Доминик Блейк? Как вы меня разыскали, черт побери?

– Вы сами дали мне этот номер.

– Верно, дала. – Она тут же вспомнила, что, регистрируя написанную ею статью, она оставила сопроводительную записку со своими контактными данными.

Повисло молчание. Нарушил его Доминик:

– Спасибо за ваш материал.

– Ну и как он вам? – с тревогой спросила она.

– Вы меня не подвели.

– Так вам понравилось? – От возбуждения она повысила голос.

– Требуется некоторое редактирование. Возможно, пару абзацев нужно развернуть, чтобы еще усилить сделанные вами акценты, но в целом мне очень понравилось. Вероятно, нам следовало бы пересечься, чтобы обсудить это. Вы не торопитесь? Все еще на работе?

– Нет. У нас в офисе нет телефона. Так что это мой домашний номер.

– Тогда прошу прощения, что побеспокоил, да еще в пятницу вечером. Совсем утратил чувство времени. Иногда мы здесь работаем долго из-за того, что команда наша совсем небольшая.

Роз рассмеялась:

– Вам не стоит из-за этого переживать. Я сейчас распаковываю вещи.

– Распаковываете вещи?

– Я только что переехала в Лондон.

– А где вы жили до этого?

– В Теддингтоне, – ответила она.

– Экзотическое графство этот Мидлсекс.

– Вы смеетесь надо мной!

– Вы себе и представить не можете, как мне все это знакомо. – Помолчав, он добавил: – Выходит, сегодня ваш первый вечер в Лондоне.

– Вы произнесли это так, как будто такое событие стоит отпраздновать.

– Это действительно так. Помню тот вечер, когда я впервые приехал в Лондон. Я сразу сменил рубашку и пошел гулять, и бродил по городу до рассвета. Думаю, я никогда не испытывал такого возбуждения от ощущения полноты жизни и того, что она мне сулила, как в тот момент, когда я тогда, в полночь, стоял на мосту Ватерлоо.

– Ну, моя квартирная хозяйка ушла, так что в данный момент я сижу тут одна с бутылкой бордо. Значит, вы хотите обсудить мою статью… – Эти слова сами вырвались у нее прежде, чем она успела сообразить, что говорит.

– Так вы предлагаете обсудить вашу статью за бутылкой бордо?

В голосе его прозвучали нотки удивления, и это смутило ее.

– Нет, сейчас ведь вечер пятницы. Наверняка у вас есть какие-то планы, – дала она задний ход.

– Ну, это кое от чего зависит.

– Зависит? От чего зависит? – спросила она; сердце бешено стучало от возбуждения и испытываемого чувства неловкости.

– От того, хорошее ли у вас бордо.

– Да это вино чуть не разорило меня!

– Тогда вам стоит его сохранить.

– Конечно, – тихо сказала она, понимая, что он ее деликатно осаживает.

– И в таком случае нам лучше всего пойти в паб, – неожиданно добавил он.

– Чтобы обсудить мою статью?

– Разумеется.

Она взглянула на наручные часы: 18.30.

– Где вы находитесь? – спросил он.

– В Примроуз-Хилл. Я могу быть в Сохо часов в восемь.

– Или же я могу сам за вами заехать. Терпеть не могу брать на себя ответственность за то, что молодая леди разгуливает по Сохо ночью одна.

– Я могу постоять за себя.

– Не сомневаюсь. Но я на колесах. Как насчет того, чтобы я заехал за вами, скажем, через час?

Глава 9

Принципы? Теперь Розамунда Бейли не была уверена, что они у нее есть. «Но это не относится к настоящим убеждениям», – думала она, позволяя Доминику Блейку открыть для нее дверцу машины со стороны пассажирского сиденья.

Она переживала, что была недостаточно строга с Сэм в том, что касалось ее отношений с Брайаном, а теперь сама в пятничный вечер отправляется на свидание с практически незнакомым мужчиной, и просто потому, что сказать «да» ей, похоже, было проще.

Доминик обошел свой «Стэг» насыщенного зеленого цвета и, открыв дверцу, запрыгнул в маленький уютный салон. Посадка у этой машины была очень низкая, и Роз казалось, что она сидит чуть ли не на асфальте. Из-за тесноты Доминик, усаживаясь, задел ее рукой.

– Ну, по сравнению с нашей прошлой встречей наметились некоторые перемены, – сказала она, когда он завел мотор.

– Я надеялся, что ваша злость на меня к этому времени уже немного поутихла, – отозвался он и ухмыльнулся, искоса взглянув на нее.

– Именно поэтому я и встречаюсь с редактором журнала один на один в пятницу вечером?

– В ваших устах мои мотивы приобретают весьма сомнительный смысл.

Роз посмотрела на него – красивый профиль, спокойная уверенность – и решила, что нельзя ему позволять думать, будто она из тех девушек, которые так просто поддаются его чарам.

– Мне кажется, что вы человек, которому просто необходимо нравиться людям, – сказала она, заметив, что он подстригся после их прошлой встречи.

– Или что я решил, что произвел на вас плохое первое впечатление. И что я к тем, кто пишет для «Капитала», отношусь по-дружески. Кстати, если мне не изменяет память, именно вы предложили встретиться…

– Чтобы обсудить статью.

– Ну разумеется, – мгновенно отозвался он.

Она откинулась на спинку сиденья, совершенно сбитая с толку; ее смущало, что кабина автомобиля такая маленькая, что она вдыхает запах чистоты и свежести, исходящий от него, – тонкий аромат дорогого мыла и одеколона.

– Итак, куда же мы направляемся?

– Понятия не имею, – честно признался он. – Я плохо знаю этот район города.

– Как это? А где же вы живете?

– Тависток-сквер. Слышали про такое место?

– Там когда-то жил Чарльз Диккенс.

– Да вы в курсе! – улыбнулся он.

– Люблю гулять по Лондону и читать таблички с названиями улиц на домах.

– Как насчет этого, например? – спросил он, со скрипом тормозов останавливаясь напротив традиционного с виду паба, вход в который украшали корзины с цветами.

Роз расхохоталась:

– Но мы же проехали всего какую-то сотню ярдов!

– Да, но уже холодно и мне нужно выпить.

– А еще вы не могли упустить возможность показать мне свой автомобиль.

Перед входом в паб Роз приостановилась и с опаской заглянула внутрь. Она понятия не имела, чего ожидать от питейного заведения в этом районе. В конце концов, она совсем недавно оказалась в Примроуз-Хилл и просто не знала, приходят ли в этот паб приличные люди, чтобы немного выпить, или же это место встречи здешних гангстеров. Но в зале было тихо и тепло, хотя и немного душно. За столиками вперемежку сидели старики, битники и бородатые интеллектуалы, здесь ощущалась дружелюбная атмосфера спокойного пятничного вечера. В своем темно-синем полупальто от «Кромби» Доминик выглядел тут своим.

Пока он ходил к бару, Роз посетовала на то, что вела себя так вызывающе агрессивно по отношению к нему. У нее ушла целая неделя на то, чтобы набраться духу и позвонить ему, но когда она вчера наконец решилась на это и с ходу выложила ему свою идею насчет того, как контрацептивная таблетка трансформирует экономику, он тут же дал ей свое «добро». Срока у нее было две недели, но она, вернувшись в Теддингтон, в тот же вечер разразилась материалом в тысячу слов. Мысли и аргументы буквально лились рекой, сразу же сами собой укладываясь в связный гладкий текст, как элементы простейшего пазла, несмотря на то что это была ее последняя ночь под родительским кровом. Она приехала в офис ГПД в семь утра, чтобы напечатать все это, а перед обеденным перерывом сама принесла статью в редакцию «Капитала», испытывая радостное возбуждение, а также желание переделать написанное.

Подняв глаза, она увидела, что Доминик болтает с барменшей. Он взял всего две пинты сидра, но разговор их выглядел так, будто они старинные друзья. Когда он возвращался к их столику, Роз видела, что барменша проводила красивого клиента внимательным взглядом.

– Так вам понравилась статья? – спросила она, пригубив из своего бокала.

– Я позвонил вам, как только ее прочел. У вас, несомненно, есть талант, Роз.

– Я рада, что вы не принимаете меня за неразборчивую представительницу богемы, – со вздохом облегчения сказала она.

– Пардон, не понял, – признался он, едва не расплескав свой напиток.

– Ну, когда я утверждаю, что такие таблетки будут полезны для нашего общества, – быстро пояснила она, не веря, что назвала себя неразборчивой в первые пять минут разговора с ним.

– Ну нет, я не считаю вас неразборчивой представительницей богемы, – рассмеялся он, глядя на нее из-под этих своих темных, приводящих в замешательство ресниц. – Хотя верю, что у вас есть потенциал, чтобы стать очень проницательным экономистом. Как вы там высказывались насчет таблеток, которые дадут женщинам работу, приведут их в правительство, в советы директоров крупных корпораций, к власти?.. Да прочитав это, издательство «Макмиллан» выдаст национальной службе здравоохранения свой релиз на шесть месяцев вперед. Или не выдаст, – после короткой паузы добавил он с циничной улыбкой.

Он вытащил оттиск статьи из кармана своего пиджака и пробежал ее глазами.

– А заголовок? Есть какие-нибудь идеи?

– Как насчет «Женщины сверху»? – быстро предложила она и только потом поняла двусмысленность этого словосочетания. – Впрочем, скорее всего, не пойдет.

– Нет, пойдет. Просто блестяще! – воскликнул он и, нацарапав это заглавие над статьей, протянул ее ей. – Она должна расшевелить и даже возмутить читателей «Капитала», так что, как говорится, взялся за гуж – не говори, что не дюж.

Все еще красная от смущения, Роз быстро просмотрела замечания и предложения, которые он набросал на полях красной ручкой. Их было много, и она решила, что статья безнадежна, так что Доминику пришлось убеждать ее, что это всего лишь обычная редакторская правка.

Он снял свое полупальто и откинулся на спинку дивана, положив на нее руку.

– Итак, когда вы собираетесь написать для нас еще что-нибудь?

– Это у нас с вами получается вроде как собеседование при приеме на работу? Я вас правильно понимаю?

– Да, что-то в этом роде, – сказал он, не сводя с нее глаз.

– При условии, что вы не поместите мой материал рядом с какой-нибудь ужасной статьей правого толка по поводу смертной казни или травли лис на охоте.

– А мне, наверное, нужно выдвинуть условие, что я стану вас печатать, если вы не будете так ужасно резки со мной.

– Девочкам-скаутам присуще благородство, – отозвалась она, стараясь перевести разговор на менее серьезную тему.

И почувствовала, что настроение его изменилось.

– Только не говорите мне, что вы были скаутом. – Он улыбнулся и закурил сигарету.

– А почему нет? Это очень позитивная социальная программа, базирующаяся на армейских принципах. Председателю Мао очень бы понравилось, – намеренно добавила она в конце.

– Он бы не одобрил походов маршем в церковь под флагом Соединенного королевства каждое воскресенье.

– Ну, я была освобождена от всей этой религиозной чепухи.

Доминик кивнул:

– Разумеется, ведь вы, вольнодумцы, считаете религию опиумом для народных масс.

– Дурманом, – поправила она его. – Все, однако, не так. Мой дед был иудеем, а мои родители с детских лет были приучены следовать предписаниям обеих религий. Так что у нас в семье есть и ханука, и Рождество, и английский воскресный обед[21], и традиционный еврейский ужин в шаббат. И, по правде говоря, странно, что я в пятницу вечером сижу в пабе, а не ем дома куриный супчик и халу[22].

– Еще более странным может показаться то, что сидите вы здесь с человеком, которого подвергли публичным нападкам всего какую-то неделю назад.

Она позволила себе слегка улыбнуться на это замечание, после чего сложила оттиск статьи и сунула его в сумочку.

– Я перечитала вашу статью насчет репатриации индейцев. Мне было интересно.

– Это можно считать вашим извинением? – улыбнулся он.

– Скажем так: вообще-то я не разделяю взглядов журнала «Капитал», но признаю, что в тот день, да, я поступила несколько опрометчиво, устроив акцию протеста.

Подняв голову, она увидела, что в его серых глазах словно чертики танцуют. Эти глаза явно дразнили ее. Было очевидно, что Доминик Блейк из тех мужчин, которые привыкли к тому, что женщины относятся к ним раболепно. Она не могла отрицать, что он ей нравился, но в то же время ей не хотелось, чтобы это было заметно.

– Как давно вы работаете в ГПД?

– В июне будет два года. А давно вы редактор «Капитала»?

– Уже шесть лет. С тех пор, как заработал достаточно денег.

– Так вы его владелец? – удивилась она.

– Частично. Чтобы запустить проект, мне пришлось залезть в долги, а когда вы это делаете, потом вынуждены отдавать свое детище. Но я всегда считал, что в бизнес лучше инвестировать чужие средства.

– А вот ГПД существует исключительно за счет самофинансирования, – саркастическим тоном поддела его она, желая произвести впечатление. – Мы не хотим терять контроль над тем, что делаем.

Доминик улыбнулся ей:

– Это совершенно не обязательно. Если вы человек умный.

– Я проигнорирую подтекст вашего комментария, – огрызнулась Роз.

Чувствуя, что разговор опять заходит не туда, она решила помолчать и послушать, что скажет он, и не потому, что это была ее стандартная модель поведения на все случаи жизни – просто с Домиником Блейком, таким уверенным в себе и остроумным, вполне можно было расслабиться и откинуться на спинку дивана, чтобы послушать его.

Как выяснилось, он уже некоторое время был не просто редактором, а главным редактором – что звучало намного внушительнее, – оставив за собой основную часть работы уволившегося редактора отдела Роберта Уэбба. Это давало ему больше возможностей общаться с рекламодателями, что очень радовало его покровителей, и заниматься тем, что ему особенно нравилось в журналистике, – писать. Плюс ко всему так он мог больше разъезжать по миру. И не как турист, а в качестве путешественника, объяснил он ей, рассказывая о своих поездках на мокрые солончаки Боливии и в африканскую саванну.

– Писателем я хотел быть с детских лет. Но чтобы страстное увлечение стало вашей работой, необходимо иметь еще какое-нибудь хобби. Работа работой, но каждому нужна какая-нибудь отдушина, и для меня это путешествия. И это поездки не в Париж или Рим, а в далекие страны, где есть неисследованные места. Люблю ощущать возбуждение, когда сталкиваюсь с чем-нибудь новым и необычным.

Из его уст это звучало так сказочно волнующе, что Роз вдруг представила себя на корабле, исследующем какой-нибудь отдаленный островок, затерянный в Тихом океане: теплый ветерок треплет ее волосы, солнце светит в лицо, а стоящий рядом Доминик Блейк протягивает ей холодное пиво. Она поспешила прогнать это видение и прокашлялась.

– Мне мало приходилось путешествовать, – призналась она. – Родители мои приехали сюда из Венгрии, когда мне было три года, и с тех пор я только несколько раз ездила в Брайтон. Но мне очень хотелось бы попутешествовать по миру. – Теперь, когда это было произнесено вслух, собственные горизонты действительно показались ей ужасно узкими.

– Так что же вас останавливает? – спросил Доминик.

– Деньги, – просто ответила она. – Работать в ГПД означает жертвовать собой.

– Тогда я мог бы отправить вас куда-нибудь в командировку.

– Меня?

– У вас сейчас такое лицо, будто вы только что взобрались на спину слона.

На миг ей показалось, что он с ней флиртует, и мысль эта одновременно и ужаснула ее, и заставила затрепетать.

– Мне пора идти.

– Не глупите, еще и десяти нет.

– У меня и вправду был очень тяжелый день, – сказала она, не позволяя себя переубедить.

– Тогда прыгайте в машину. Я довезу вас за тридцать секунд.

Она внимательно посмотрела на него, стараясь понять, не хочет ли он просто побыстрее закончить разговор, а про десять часов сказал из вежливости. Тем временем он очень быстро надел свое полупальто и повел ее к выходу из паба, даже не дав ей шанса признаться в том, что на самом деле ей хотелось бы растянуть сегодняшний вечер до бесконечности.

Когда они были уже у двери, их окликнула барменша; от Роз не укрылось, что Доминик, тут же обернувшись, одарил ее ослепительной улыбкой.

Температура на улице за то время, что они были в пабе, упала минимум на пять градусов. Роз подняла воротник пальто и пошла по тротуару.

– Что вы делаете? – остановил ее Доминик, показывая ей ключи от машины.

– Но тут совсем недалеко.

– Однако же стало холодно.

– И это говорит человек, побывавший на Северном полюсе! – ухмыльнулась она.

Он догнал ее, и дальше они пошли рядом.

– Я уж думал, что вы никогда не позвоните, – наконец сказал он. – Что заставило вас принять решение писать для меня?

– Желание ощутить возбуждение от чего-то нового и необычного, – тихо ответила она.

Она искоса взглянула на него, но так и не поняла, какое у него выражение лица. Что это было? Изумление? Разочарование? Она не знала, стоит ли еще что-то сказать.

У нее от холода начали стучать зубы, и она остановилась, чтобы застегнуть верхнюю пуговицу пальто, несмотря на то, что уже был виден дом Сэм.

– Вот. Возьмите, – сказал Доминик, снимая свой шарф и обматывая его вокруг ее шеи.

Она попыталась остановить его, но он только усмехнулся:

– Смотрите-ка! Вам он идет намного больше, чем мне.

Она тихонько фыркнула и развернулась, намереваясь идти дальше. Чтобы остановить ее, он коснулся ее руки, и она вздрогнула.

– Знаете, в том, чтобы позволять другим людям что-то делать для вас, нет ничего предосудительного.

Она опустила голову и уставилась на асфальт, словно боясь, что при ярком свете уличных фонарей он сможет заглянуть ей в душу. И узнает действительное положение вещей: у Розамунды Бейли было мало друзей, а бойфрендов не было вообще. Те несколько кратких пересечений с мужчинами, которые случились в ее жизни, не имели продолжения по одной и той же причине с небольшими вариациями: она была слишком крикливой, слишком обозленной, слишком много брала на себя, и в результате выстроила вокруг себя практически непробиваемую стену.

– Большое спасибо вам за сегодняшний вечер. Мне на самом деле не хотелось оставаться одной в свой первый день жизни в Лондоне.

– Для чего тогда нужны друзья? – произнес он, провожая ее до двери.

– До свидания, Доминик, – сказала она, скрестив руки на груди.

– Доброй ночи, Роз. – Он улыбнулся и, развернувшись, пошел к своей машине.

Он ускорил шаг, перейдя почти на бег, так что полы его полупальто уже развевались на ветру; она смотрела ему вслед, чувствуя, как поднимается волна паники и откуда-то снизу приходит горькое, болезненное осознание того, что они могут вообще больше никогда не увидеться, если она немедленно что-нибудь не предпримет.

– Может, еще куда-нибудь сходим? – неожиданно для самой себя крикнула она ему вслед.

Он обернулся, и она разглядела в темноте его улыбающееся лицо.

– Что вы сказали? – крикнул он в ответ, и слова его эхом разнеслись по пустынной улице.

– Зачем нужны друзья? Чтобы ходить куда-нибудь вместе, – громко произнесла она; сердце стучало в груди гулко и часто.

– Есть какие-нибудь соображения? – спросил он, сделав несколько шагов по направлению к ней.

– Как насчет того, чтобы в воскресенье показать Розамунде Бейли город?

– Договорились, – крикнул он и поднял вверх оба больших пальца.

– Вот и замечательно! – прошептала она и, открыв дверь, вошла в подъезд.

Глава 10

– Напомни мне еще разок, кто все эти люди, – сказала Роз, поднимая глаза на высокий, отделанный белой штукатуркой дом, перед которым они стояли, и разглаживая складки красного платья для коктейлей, одолженного у Сэм.

– Мои университетские друзья и кое-кто еще, – ответил Доминик и, сунув бутылку шампанского под мышку, взбежал по каменным ступеням к входной двери.

– Завзятые тори, ты хотел сказать, – проворчала Роз, опасаясь, что здесь могут оказаться сразу все друзья Доминика.

Перед тем как позвонить в дверь, Доминик обратился к ней:

– Роз, мне бы хотелось, чтобы ты перестала оскорблять всех тех, кто не разделяет твоих политических взглядов.

– А чем он занимается, этот твой Джонатон Сомс?

– Он работает в Уайтхолле.

– Ну, я так и знала. Завзятый тори.

Он сказал, глядя на нее:

– Значит, мои друзья несколько более консервативны, чем твои. Мы живем поверхностной защищенной жизнью без высоких целей, не задумываясь о своем предназначении. Но, в принципе, все они очень милые люди, так что не начинай с того, чтобы наезжать на них с требованием передать средства производства пролетариату или к чему там еще призывали Маркс с Энгельсом. Это просто званый обед. По поводу дня рождения моего друга. И я очень прошу тебя не превращать его в политические дебаты.

Роз лукаво улыбнулась:

– А я думала, что именно это и необходимо всякому хорошему званому обеду. Живая беседа.

– Но только не полномасштабная война, – ухмыльнулся Доминик, нажимая наконец на кнопку звонка.

Дверь распахнулась, и на улицу выплеснулся поток тепла и света, а также звуки оживленного разговора.

– Блейки, старина! – радостно воскликнул стоявший у порога мужчина в синей рубашке с галстуком. – Как я рад тебя видеть! – Он энергично потряс Доминику руку, а затем перевел взгляд на Розамунду. – А это кто, позволь полюбопытствовать?

– Джонатон Сомс, – официальным тоном произнес Доминик, – разреши представить тебе мисс Розамунду Бейли.

– Очень рад наконец-то с вами познакомиться, – улыбнулся Джонатон.

Тот факт, что они говорили о ней раньше, привел Розамунду в состояние ликующего возбуждения. Она пыталась не придавать слишком большого значения тому обстоятельству, что Доминик рассказывал о ней своим друзьям, но испытывала душевный трепет. С того первого их вечера в пабе в Примроуз-Хилл они виделись всего несколько раз, хотя по телефону общались практически каждый день.

Их послеобеденные прогулки-экскурсии по городу под предводительством Розамунды были просто волшебными. Однажды, после обнаружения мемориальной доски Джона Лоуги Байрда[23], им расхотелось продолжать разыскивать голубые таблички с интересными названиями улиц, а вместо этого почти шесть часов они вели обстоятельный разговор об их взглядах на любовь и жизнь.

В какой-то момент, когда Доминик взял ее за руку, переходя улицу, она резко высвободилась, чтобы почесать ногу, – и не из-за нестерпимого зуда, а потому, что боялась, что он отпустит ее первым. Она неоднократно вспоминала тот момент и подозревала, что именно это стало поворотным пунктом в их еще не сформировавшихся отношениях. Если бы она тогда не вырвала руку, вечер, как она смела надеяться, мог бы закончиться поцелуем в каком-нибудь темном и душном уголке Лондона. Однако вместо этого у них начался период удобной и несколько воинственной дружбы, что позволило Роз представить, каково это – иметь очень умного и уверенного в себе брата. Она пыталась не обращать внимания на головокружение, которое испытывала всякий раз, когда в доме в Примроуз-Хилл звонил телефон, или на то, как у нее екало сердце, когда он улыбался ей. Но она вполне трезво оценивала ситуацию и понимала, что они с Домиником Блейком играют в разных лигах и что, даже если когда-нибудь после выпивки у них произойдет что-то романтическое, это будет лишь порыв, приятное разнообразие, не стоящего того, чтобы потом убиваться. А Доминик увлечется более экзотической и красивой женщиной. Нет, пусть уж лучше будет так, как есть. Лучше им оставаться друзьями.

– Тут ни на ком нет платьев для коктейлей, – шепнула она ему в холле, заглянув в гостиную.

– За исключением меня: оно у меня под костюмом, – рассеянно произнес Доминик, беря у официанта бокал шампанского.

– Мне не до шуток. Я чувствую себя одетой не к месту, – прошипела она, жалея, что не надела что-нибудь попроще, чем платье Сэм от Харди Эмис.

Его внимание снова полностью переключилось на нее.

– Ты выглядишь великолепно.

Приобняв Роз за талию, он ввел ее в просторную и стильную гостиную, где находилось человек десять. Они пили вино и громко разговаривали. На проигрывателе, стоявшем в углу, крутилась пластинка с какой-то современной джазовой композицией, а между гостями сновал официант с бутылкой «Поля Роже»[24], завернутой в белоснежную салфетку, и подливал всем в бокалы.

– Прошу внимания! – крикнул Джонатон, перекрывая голоса. – Ну, Дома вы все знаете, с ним все понятно, а это Розамунда. Прошу любить и жаловать.

– Мне нравятся эти картины, – сказала Розамунда, указывая на броские графические рисунки на стене.

– Рой Лихтенштейн, – не вдаваясь в объяснения, сказал Джонатон. – Большинство людей это ненавидит. Моя мать грозится отправить его на свалку каждый раз, когда он попадается ей на глаза. А мне очень нравится нью-йоркский поп-арт. Время покажет, права ли моя мать, или же я сделал выгодную инвестицию на будущее.

К ним подошла сексапильная брюнетка в узкой юбке и джемпере, обтягивающем все изгибы ее фигуры. Рядом с ней Роз чувствовала себя безвкусным кричащим рождественским украшением.

– Так вы и есть та самая Розамунда? – спросила брюнетка слегка осипшим голосом, который очень подходил к ее внешности. – Какое чудное имя! Где ты ее нашел, Доминик?

– На улице, выкрикивающей обличительные лозунги, – с улыбкой ответил он. – Розамунда, это Клара Барретт, моя старинная приятельница со времен… Где мы с тобой познакомились, Клар?

– Разумеется, на дне рождения Банти Виллоуби, когда ему исполнился двадцать один год. Ты, конечно, тоже не можешь забыть ту ночь?

Джонатон увел Доминика, чтобы похвастаться недавно приобретенными произведениями искусства, а Клара продолжила расспрашивать Роз.

– Итак, как давно вы встречаетесь с Домиником?

– Он мне просто друг. Я работаю в «Капитале».

– Ого! Умненькая девочка.

Роз заставила себя улыбнуться.

– Теперь я что-то припоминаю, – продолжала тем временем Клара. – Так это вы пишете все эти дискуссионные заумные статьи?

– Меня взяли для того, чтобы я представляла в журнале альтернативную точку зрения, так что да, это пишу я. Доминику нравится называть меня своим главным оппонентом.

– Доминик умеет сделать так, чтобы человек почувствовал себя особенным, – многозначительно произнесла Клара.

– А какова ваша позиция относительно ядерного вооружения? – спросила Роз, лихорадочно пытавшаяся сообразить, что бы такое умное сказать.

– Ядерного вооружения? – Клара хихикнула.

– Соединенные Штаты размещают на территории Британии свои ракеты «Поларис». Вы, должно быть, читали об этом?

– Ох, дорогая, я стараюсь поменьше размышлять о таких вещах, – ответила Клара, беспечно взмахнув рукой, в которой держала бокал. – Я хочу сказать, что, если русские сбросят бомбу на мой дом, я ведь все равно узнаю об этом, только когда будет слишком поздно, верно? Так стоит ли переживать понапрасну?

Роз смотрела на нее и не верила, что человек может настолько легкомысленно относиться к столь важным вещам. Она уже хотела рассказать ей про сидячую забастовку, которую на этой неделе устраивает «Комитет ста»[25] на площади перед зданием парламента, но тут Джонатон захлопал в ладоши, привлекая к себе внимание.

– Прошу следовать за мной в столовую, – сказал он. – Хочу успокоить присутствующих: ни одно из угощений я не готовил.

Столовая представляла собой уменьшенную копию гостиной, однако стол, где на белоснежной скатерти сверкало столовое серебро, был достаточно большим, чтобы за ним могла разместиться дюжина гостей.

– Мальчик – девочка, мальчик – девочка, – приговаривал Джонатон, пока все рассаживались. – Это правило вам хорошо известно.

– Я не знал, что ты настолько строг в этом вопросе, – под общий хохот саркастическим тоном заметил краснощекий мужчина по имени Невилл.

В итоге Доминик втиснулся между Кларой и Михаэлой, похожей на мышку девушкой Джонатона, тогда как Розамунда оказалась на другом конце стола между хозяином и его разбирающимся в живописи другом Зандером, который, похоже, старался произвести на каждого впечатление своими познаниями в области абстрактного импрессионизма.

Джонатон, несмотря на свое очевидное богатство, явно был человеком более приземленным. Он рассказал Роз, что с Домиником познакомился в Кембридже, и с тех пор они остаются друзьями. Раз в году, в День рождественских подарков[26], они вместе отправляются пострелять фазанов, каждые две недели ездят на велосипедные прогулки, а в настоящее время занимаются тем, что объезжают все пабы в Англии, в названия которых входит слово «крикет». Он также поведал ей, что Доминик не только самый общительный из всех, кого он знает, но также и самый одинокий. Что он обожает путешествовать один. Что после смерти отца он очень горевал, уехал в охотничий домик в лесу, принадлежащий семье Сомсов, и вернулся в Лондон только через месяц.

Нарисованный им образ был очень сложным и противоречивым, и это делало Доминика еще более притягательным для Роз.

– Слушай, Дом, говорят, что ты собираешься в очередное потрясающее путешествие, – сказал Зандер, когда подали кофе.

– Куда же ты отправляешься на этот раз? – с улыбкой спросил Джонатон. – Борнео? Огненная Земля?

Доминик усмехнулся:

– Джонни, я ведь знаю наверняка, что ты понятия не имеешь, где находится и то и другое.

– Ну, мне-то знать это как раз необязательно, – сказал Джонатон. – Главное, чтобы ты не заблудился.

– Что ж, справедливо, – улыбнулся Доминик. – Собственно говоря, я еду туда же, на Амазонку.

– Это захватывающе! – с придыханием произнесла Михаэла. – Но ведь это ужасно опасно, верно?

– Только если я позабуду дома свое ружье.

Девушка тихонько охнула, а Розамунда бросила на него быстрый взгляд.

– А какую задачу ты ставишь себе на этот раз, Дом? – спросил Невилл. – Я имею в виду, зачем ты едешь бог знает куда? Во-первых, по-моему, это жутко неудобно – добираться туда на разных хлипких самолетиках и на ослах, не говоря уже о всяких змеях и скорпионах, норовящих залезть тебе в сапог.

– Видишь ли, мне просто хочется узнать, что там находится.

– А я думаю, что ты окончательно сошел с ума, – сказал Джонатон. – Меня бы туда не заманило все золото Шангри-Ла[27].

– Думаю, ты имел в виду Эльдорадо. Впрочем, ты так говоришь только потому, что у тебя самого уже есть «пещера Аладдина» где-то в хранилищах банка «Куттс».

– Ты просто завидуешь отваге Дома, – промурлыкала Клара.

– Я знаю, что со стороны это выглядит безумием, – сказал Доминик. – Но на земле существуют еще громадные территории, которые так и не были нанесены на карты – на точные карты, я имею в виду. Даже на таком освоенном людьми континенте, как Америка, есть сотни миль пустынь, куда еще не ступала нога человека. А джунгли Амазонки настолько непроходимые, что туда почти невозможно проникнуть, не говоря уже о том, чтобы узнать, что в них скрывается.

– Так ты и вправду надеешься найти там Эльдорадо? – затаив дыхание, спросила Михаэла, во все глаза глядя на Доминика. – Эта страна на самом деле находится там?

– Нет, я так не думаю, – улыбнулся Доминик. – Я считаю, что такая страна никогда не существовала. По-моему, первые европейцы, попавшие в Южную Америку, просто неправильно интерпретировали местные легенды, приняв их за реальные события только потому, что им хотелось в это верить. Однако загадочный город Паитити вполне мог существовать в действительности.

– Паитити? – заинтересовался Джонатон.

– Это мистический затерянный город инков. Легенды, дошедшие до нас из шестнадцатого и семнадцатого столетий, рассказывают о богатом поселении в Амазонии, где было полно золота и серебра.

– Я обожаю, когда Доминик начинает рассказывать свои истории, – сказала Михаэла. – Когда он был здесь в прошлый раз, он говорил о пропавших яйцах Фаберже.

– На самом же деле Доминик просто хочет освободить там угнетаемых крестьян, верно? – подмигнув ему, сказал Зандер.

– Что, правда, старик? – нахмурившись, спросил Невилл. – Ты теперь решил податься в умеренные либералы, так получается?

– Вообще-то Зандер прав, – вмешалась в разговор Роз. – Дом считает, что в тех краях индейцев нещадно эксплуатировали и их следует оставить в покое. Ведь так?

Доминик скривился.

– Ну, в каком-то смысле…

– Ты был абсолютно прав, когда говорил, что они мало что соображают в вопросах международной торговли – точнее, крупномасштабной торговли любого рода, – и существует опасность, что их ресурсами воспользуются другие, – продолжала Роз.

– А вы считаете, что это плохо? – спросил Невилл, сидевший напротив нее.

Чуть раньше она узнала, что семья Невилла в свое время сколотила целое состояние на импорте сахара и нефти. Однако через пятнадцать лет после окончания войны они практически все потеряли из-за перекраивания границ, столкновения разных интересов на Ближнем Востоке, а самое главное, потому, что во многих странах решили, что выгоднее самим торговать своим сахаром и нефтью.

– А что насчет британских компаний вроде «Моран Тимбер», которые работают на Амазонке? Вы считаете, что мы должны заставить их оттуда уйти?

– Роз этого не утверждала, – быстро сказал Доминик.

Но Невилла такой ответ не устроил.

– Принципы – вещь хорошая, но только не в отношении британской торговли. Нам и так приходится предостаточно сражаться на этом фронте за границей.

– Но эти ресурсы принадлежат народам Бразилии и Перу, – заметила Роз, пригубив вино.

– Ничего подобного! – насмешливо возразил Невилл. – Они были выкуплены западными компаниями, которые, кстати говоря, обеспечивают работой местных жителей.

В поисках поддержки Роз и Невилл одновременно повернулись к Доминику.

– А ты что думаешь по этому поводу, Домми? – спросила Клара, взявшая на себя роль провокатора.

Доминик дипломатично пожал плечами:

– Я считаю, что местное население должно извлекать выгоду из собственных земель, собирая выращенный урожай, однако предоставить им самоуправление сейчас – это, по-моему, кратчайший путь к развитию коррупции, и не думаю, что этим мы окажем им добрую услугу. Мы в таком случае скорее отдадим их на растерзание акулам капитализма. А они к этому не готовы. Пока что.

Невилл одобрительно хмыкнул, а Клара, медленно водя пальцем по краю бокала, подалась вперед:

– А как вы считаете, Розамунда, все-таки капитализм или коммунизм?

Роз, бросив на нее взгляд, поняла, что ее внезапный интерес к политическим вопросам чисто показной.

– Я считаю, что единственный разумный выбор – это социализм, – с вызовом заявила она.

За столом повисло молчание.

– Социализм? – наконец переспросил Зандер таким тоном, как будто обращался к ребенку. – Дорогая моя, но не так давно закончилась война, которую вели против него.

– Нацисты были социалистами только по названию. А мы сражались против тоталитаризма. Гитлер был диктатором. Все отдаваемые им приказы – даже если это были невероятно жуткие вещи – исполнялись, иначе людей просто ставили к стенке. А армия союзников билась за противоположность этого – самоопределение. Коротко и ясно.

– А может быть, ваше «самоопределение» – это всего лишь пристойное перефразирование лозунга «раздать все рабочим»? – с ухмылкой спросил Зандер.

– Вовсе нет, – сказала Розамунда. – Самоопределение – это демократия, возможность выбирать, по какому пути пойдет страна. Что в этом плохого?

– Так вы предлагаете позволить кучке ленивых и безграмотных перуанских крестьян управлять собственной страной? – Невилл рассмеялся. – Они никогда не станут развитой нацией, независимо от того, насколько богаты их земли природными ресурсами.

– Мне кажется, Розамунда хотела сказать… – начал было Доминик, но она оборвала его, сердито мотнув головой.

– Я вполне способна выразить свою мысль, – заявила она.

– Ну да, это мы уже заметили, – сказала Клара, закатывая глаза.

– А почему бы и нет? – огрызнулась Розамунда. – Если я в состоянии сформировать свое собственное мнение, то только потому, что являюсь продуктом либеральной школьной системы в этой стране, которая предусматривает, что каждый ребенок имеет право на образование, независимо от своего пола и происхождения.

– Слава тебе, Господи, наконец-то в разговоре затронули вопрос пола! – улыбнулась Клара.

– Почему нет? А вы сами не рады тому, что имеете возможность голосовать, Клара?

– Но я уж точно не думаю, что в этой связи мы должны демонстративно сжечь свои лифчики.

– О, а это, по-моему, как раз не такая уж плохая идея! – вставил Зандер, и слова его утонули во всеобщем смехе.

– Заткнись, Зандер! – практически одновременно воскликнули Клара и Доминик.

– Ладно, все, довольно! – сказал Джонатон, вставая. – Больше ни слова о политике, прошу вас. Предлагаю вновь перейти в гостиную и еще выпить, а?

– Мне нужно идти, – сквозь зубы процедила Роз, принимая от официанта чашечку кофе.

– Не глупи.

– Я хочу уйти, – уже более резко сказала она.

Пока Доминик ходил извиняться за них, она попросила прислугу принести ей пальто. Роз с искренней теплотой попрощалась с Джонатоном, который ей понравился, но остальных, похоже, ее уход нисколько не огорчил. Выйдя на улицу, они с Домиником какое-то время молча стояли на тротуаре.

– Возвращайся, если хочешь, – сказала она, раздумывая, насколько далеко отсюда до ближайшего метро.

Доминик продолжал молчать, но она не собиралась позволить ему заставить ее почувствовать себя виноватой.

– Ладно, а по-твоему, все прошло хорошо? – спросила она, в нерешительности остановившись перед его автомобилем, потому что не была уверена, что он предложит ее подвезти.

Он тяжело вздохнул:

– Нет, я бы не назвал это блестящим успехом, на который я рассчитывал.

– Все прошло бы лучше, если бы твои тупые друзья не придерживались невежественных и реакционных взглядов своих родителей, – заявила Роз.

– Не нужно винить в этом моих друзей, – с неожиданным раздражением отозвался Доминик. – И уж тем более – их родителей.

Розамунда обиделась.

– Это был всего лишь званый обед, Роз. И не было никакой необходимости проявлять враждебность, насмехаться над моими друзьями и обзывать их тупыми.

– Я вовсе не насмехалась. Я пыталась их поправить.

– Поправить?

Он слегка покачал головой, и Роз поняла, что перешла черту.

– Роз, объясни мне, почему люди с такими убеждениями, как у тебя, считают любые политические взгляды ущербными, если они полностью не совпадают с их взглядами?

– Потому что так оно и есть! – воскликнула Розамунда.

– Да неужели? А твои так называемые принципы, значит, являются неоспоримыми? Неужели ты действительно думаешь, что социалистические государства, такие как Россия или Куба, представляют собой восхитительную идиллию, где нет места жадности и корысти? Я знаю, что ты очень переживаешь по поводу того, что происходит во Вьетнаме и в Конго. Но при этом ты сама призналась мне, что не уезжала никуда дальше Маргита.

– Я родилась в Венгрии, Доминик. И я не понаслышке знаю, что могут натворить ущербные политики, – сказала она, ненавидя его в этот момент всем сердцем.

Снова наступило молчание.

– Я пошла, – в конце концов сказала она, застегивая пальто.

– Я отвезу тебя домой.

– Но я не домой.

– А куда же ты направляешься? – спросил он, озабоченно хмурясь.

– Я поеду в офис.

Он взглянул на свои часы и улыбнулся – напряжение спало.

– Уже ведь половина десятого.

– Я ненадолго. Просто нужно кое-что доделать.

– В такое время?

– Мы завтра выходим на марш протеста, – пояснила она.

– Кого вы планируете спасать на этот раз?

– Перестань смеяться надо мной! – со злостью бросила она.

– Я и не думал. Меня действительно интересует твоя работа.

Она шумно выдохнула, и вырвавшееся облачко пара, по форме напоминавшее гриб, полетело вверх в холодном ночном воздухе.

– Ну, тогда ладно. Мы протестуем против легализации букмекерских контор.

– Легализации букмекерских контор? – с улыбкой переспросил он.

Роз бросила на него гневный взгляд.

– Я знаю, что ты сам любишь играть в блек-джек, но когда люди, которые не могут позволить себе азартные игры, делают ставки в букмекерских конторах, это тоже затягивает.

Они сели в машину, и Роз отвернулась от него, уперев локоть в край окна.

В молчании они проехали Южный Кенсингтон, потом Найтсбридж и наконец добрались до Пиккадилли. Справа, словно громадная зияющая дыра, чернел Грин-парк. Их машина казалась крохотной и уязвимой на фоне проезжавших мимо двухэтажных красных автобусов.

– Мне очень жаль, что тебе там не понравилось, – сказал Дом, сворачивая в сторону Сохо. – Им следовало бы отнестись к тебе более приветливо, особенно Невиллу.

– Мне понравились Джонатон и Михаэла. А остальные… Думаю, что с ними мы просто плохо сочетаемся в социальном плане.

– Если быть до конца откровенным, я думал, что ты все же намерена была встряхнуть это сборище, в противном случае этот званый обед мог превратиться в чертовски нудное мероприятие.

– Ах, ну да. Для развлечения туда хорошо бы привести ручного тигра. Неудивительно, что ты пригласил меня. – И как всегда, когда она что-то говорила Доминику Блейку, слова ее прозвучали резче и с бо́льшим сарказмом, чем ей хотелось.

– Это не так, – уже мягче произнес Доминик. – Я привел тебя туда, потому что считаю тебя человеком умным, веселым и интересным, и мне хотелось, чтобы мои друзья могли с тобой пообщаться.

– Что, правда? – Розамунда с вызовом посмотрела ему в глаза. – С чего бы это?

– Потому что ты мне нравишься, – просто ответил он.

– Мой офис находится вон там, – сказала она, указывая на видавшее виды здание на Брюер-стрит. – Парковаться не стоит. Может возникнуть искушение сходить в «Реймондс Ревю», – добавила она, кивнув в направлении известного стриптиз-бара.

– Ты действительно думаешь, что я мог бы туда пойти? – рассмеялся Доминик.

– А что? Ты одинокий парень…

Дом остановил машину.

– Так где же находится знаменитый офис ГПД?

– В пентхаусе, – ухмыльнулась она.

Прежде чем она вышла, он тронул ее за рукав.

– Не хочешь сходить со мной на Ронни Скотта[28] на следующей неделе?

– Только если это будем только вы и я, профессор Хиггинс[29], – довольно дерзко заявила она.

– Ну, думаю, это можно устроить.

Ей не хотелось расставаться с ним вот так, она сожалела, что этот вечер прошел неудачно.

– Ну что, мы снова друзья? – сказала она, протягивая ему руку.

– Друзья, – улыбнулся он, и Роз вышла из машины.

Глава 11

Деревянные ступени обветшавшего старого здания невыносимо скрипели, когда она поднималась по ним. Вспоминая свою вспышку на званом обеде, она чувствовала себя сумасшедшей, возвращающейся на свой чердак.

Почему она здесь? Медленно переставляя ноги и вспоминая во всех подробностях прием у Джонатона, она снова и снова задавалась этим вопросом. Почему она просто не схватила Доминика за грудки и не поцеловала его прямо в губы? Ведь именно это ей хотелось сделать с того самого момента, когда в памятный вечер в Примроуз-Хилл он с улыбкой обернулся к ней.

В тот миг она осознала, насколько сильны чувства, испытываемые ею к Доминику Блейку. И дело было даже не в том, что он привлекательный или обаятельный, не в том, что он редактор журнала, название которого у всех на слуху. Роз не хотела признаваться самой себе, что, как оказалось, она абсолютно предсказуема. Нашелся же человек, который, не обращая внимания на ее вздорный характер и спорные убеждения, удосужился разглядеть в ней то, что ему понравилось. И он тоже ей понравился. Он нравился ей настолько, что иногда она не могла спать по ночам, думая о нем. Она представляла, каково это – поцеловать его, проснуться рядом с ним в постели, услышать от него заветные слова «Я люблю тебя, Розамунда Бейли».

Но все это были лишь мечты, глупые фантазии. Она не поцеловала его, и теперь уже никогда не поцелует. А учитывая то, как грубо, просто несносно она порой вела себя с ним, было вообще удивительно, что он еще не перестал отвечать на ее звонки.

Шаги ее все замедлялись, и наконец, не дойдя до двери офиса ГПД на последнем этаже, она вообще остановилась и начала шарить в карманах в поисках ключей.

В глубине души она надеялась, что этот вечер закончится более романтично. Например, они с Домиником будут стоять в полночь на мосту Альберт-бридж, держась за руки. Но нет. В десять часов вечера она снова на работе, чтобы готовиться к маршу протеста против того, что волновало ее очень мало. В любом случае, не было никакой уверенности в том, что их акция на Бетнал-Грин-роуд, напротив букмекерской конторы, может каким-то образом повлиять на пристрастие англичан к азартным играм.

Она сунула ключ в замочную скважину, но дверь оказалась не заперта.

Роз нахмурилась. Внутри явно кто-то был, а с тех пор, как Сэм рассказала ей о своих отношениях с Брайаном, она переживала, что может случайно застать их в офисе в пикантной ситуации. Она осторожно шагнула за дверь и огляделась.

Свет был таким тусклым, что приходилось щуриться, напрягая зрение. К тому же в комнате было полно всяких коробок и сложенных в стопки папок, так что и днем здесь было непросто что-то или кого-то рассмотреть.

Через несколько секунд в дальнем конце офиса раздался звук спускаемой в унитаз воды, и из туалета, застегивая на ходу брюки, вышел Брайан.

– Брайан, ты напугал меня до смерти! – Роз рассмеялась, прикладывая ладонь к груди.

– Это всего лишь я, – сказал он, быстро направляясь к своему рабочему столу у дальней стены.

Два шкафа с картотекой, а также гора книг и коробок создавали между ними высокий барьер.

– Что ты делаешь здесь в такое время? – спросила она, двинувшись к нему.

– Я мог бы задать тебе тот же вопрос, – ответил он раздраженным и даже вызывающим тоном.

Она тут же насторожилась. Брайан прошел мимо своего письменного стола, обогнул шкафы и остановился напротив нее.

– А где сегодня Сэм? – спросила Роз.

– Уехала в Гемпшир навестить своих родителей. К началу завтрашней акции она вернется.

Роз знала об этом и так, но хотела проверить его.

– Но что же ты там все-таки делаешь? – спросила она, вытягивая шею, чтобы увидеть то, что находилось на его столе.

– Так, печатаю кое-какую литературу.

Роз кивнула, незаметно оглядывая комнату. В том, что он сказал, вроде бы не было ничего подозрительного, однако что-то в его голосе заставило ее инстинктивно напрячься.

– Что ж, давай почитаем.

При этих словах он вздрогнул, и она это заметила.

– Я покажу тебе, когда закончу.

– Брось, Брайан, давай взглянем на это сейчас. – Она попыталась пройти мимо него.

– Не ходи туда, – сказал он, преграждая ей дорогу.

– Почему?

– Потому что это личное.

– Брайан, что тут, черт возьми, происходит? – Она стала шарить вокруг взглядом, одновременно прислушиваясь.

В своем сонном предместье она слышала много разных историй про почтальонов, прячущихся в платяных шкафах, и любовницах, которых выводят через черный ход, чтобы избежать разоблачения. Все это разом вдруг вспомнилось ей, и она распереживалась за Сэм.

– Просто оставь меня в покое. Я всего лишь работаю.

– Тогда почему ты не пропускаешь меня к своему столу?

– Потому что смотреть там не на что.

– Ну, теперь уже я действительно хочу посмотреть, что там такое, – нервно усмехнувшись, заявила она.

– Отвали, Роз! – угрожающе прошипел он.

– Пропусти меня, Брайан! – потребовала она, стараясь протиснуться мимо него.

Он толкнул ее с такой силой, что она, зацепившись за что-то, упала на спину, при падении ударившись головой об стол.

Она вскрикнула от боли и схватилась за затылок, через мгновение почувствовав на ладони что-то мокрое и теплое.

За дверью послышались чьи-то шаги: кто-то бежал вверх по лестнице.

Она застонала, и тут пара чьих-то сильных рук подхватила ее под мышки и поставила на ноги. У нее вырвался вздох облегчения – это был Доминик.

– Роз, ты в порядке? – спросил он, продолжая крепко держать ее.

Брайан попытался скрыться, но Доминик остановил его. Тогда Брайан размахнулся, чтобы ударить его, но Дом перехватил его кулак и заломил ему руку за спину.

– Какого черта здесь происходит? – спросил он.

– Его стол, – прохрипела Роз. – Он там что-то прячет.

Покачиваясь, она пошла к столу Брайана; каждый удар сердца отдавался в голове резкой болью.

Поначалу ничего подозрительного она там не заметила.

На столе лежал моток изоляционной ленты, большая коробка с гвоздями и толстый коричневый конверт. Она взяла его и прочла адрес. Имя получателя она знала – это был член парламента от партии тори, известный своими милитаристскими взглядами.

Заглянув внутрь конверта, она увидела, что в нем было полно гвоздей.

– Не трогай! – прорычал Брайан.

Но на столе лежало еще две короткие палочки, напоминающие свечи из воска.

– Не прикасайся к ним! – предостерегающе крикнул Доминик, когда она уже потянулась, чтобы взять их.

От неожиданности она выронила конверт, и гвозди высыпались из него и разлетелись по полу.

– Брайан, объясни, что тут происходит? – спросила Роз, чувствуя, что ее охватывает паника.

– Отстаньте от меня! – крикнул он, рванувшись, как собака на цепи; грудь его вздымалась при каждом вдохе, а на лбу от напряжения выступила набухшая синяя вена.

Дому приходилось удерживать его обеими руками.

– В чем дело, черт возьми? – воскликнула Роз.

– Мы потратили на все это два года, Роз. Два года! И что же из того, что мы сделали за это время, было замечено? Да ничего! – Брайан говорил, скаля зубы; из уголка его рта стекала слюна.

– Что это у тебя на столе? – дрожащим от паники голосом спросила она.

– Это гелигнит, – быстро ответил за него Доминик. – Ну, Брайан, расскажи ей. Расскажи Роз, чем ты занимался тут поздним вечером. Ты ведь делал бомбу, верно?

– Нужно, чтобы нас заметили, – прошипел Брайан, бросая на них злые взгляды. На лице его не было и намека на раскаяние.

– Так ты готов убить только ради того, чтобы быть услышанным? – спросил Дом, усиливая хватку.

Он взглянул на Роз, и по выражению его глаз она поняла, что он сейчас молится, чтобы ей об этом ничего не было известно.

– Я не знала, – прошептала она.

– Нужно звонить в полицию, – помолчав, сказал Доминик.

– В полицию? – переспросила она, чувствуя, как паника плотным комком подкатила к горлу. Ее начало трясти. – Но тогда они сразу прикроют нашу группу.

– Где тут ближайший телефон? – спросил Дом; голос его звучал четко и спокойно.

– Аппарат есть в вестибюле у входной двери, но, думаю, его отключили.

– Тогда найди автомат и позвони по этому номеру, – сказал он, после чего продиктовал несколько цифр.

Она схватила ручку; когда она записывала номер, руки у нее дрожали.

– Кого мне спросить?

– Трубку возьмет мой друг. Скажи ему, что это я просил тебя позвонить. Дашь ему этот адрес и как можно скорее возвращайся. Ты все поняла?

Роз кивнула и бросилась к выходу. На своих невысоких, но тонких каблуках она, рискуя сломать ноги, бежала вниз по лестнице, перепрыгивая через две ступеньки.

Телефон в вестибюле действительно был отключен – она и вспомнить не могла, когда последний раз оплачивала счет, но она знала, что в пятидесяти ярдах отсюда, на Брюер-стрит, есть телефонная будка. Она выбежала через парадный вход на улицу; из-за слез, застилавших глаза, огни ночного Сохо казались размытыми полосками красного и ярко-желтого цветов.

Вскоре она уже звонила другу Доминика. Разговор получился коротким. Она понятия не имела, с кем говорит, однако человек на другом конце линии, похоже, сразу же понял, что от него требуется.

Когда она вернулась в офис, Брайана там не было, но со стороны туалета раздавались глухие удары. Доминик стоял, потирая руку.

– Ты запер его там? – спросила она, увидев, что ручка двери в туалет подперта стулом.

Дом кивнул.

– Держу пари, что он сам туда попросился, – угрюмо произнесла Роз. – Ты пиджак порвал, – добавила она, прикоснувшись к разошедшемуся шву.

Он пожал плечами и вытащил из кармана пачку сигарет.

– Думаю, мне сейчас тоже не помешало бы закурить, – сказала Роз.

Он щелкнул зажигалкой и поднес ее к сигарете Роз, а сам потом прикурил от огонька ее сигареты.

– Кто он, этот твой друг?

– Не полицейский, – ответил Доминик.

Он старался не смотреть на нее, а в голосе его она не уловила никаких эмоций.

– Я была неправа, когда сказала, что не нужно звонить в полицию. Я просто очень испугалась. Мне все равно, закроют ли группу. Брайан опасен, и его нужно как-то остановить.

Доминик повернулся к ней и посмотрел ей прямо в глаза.

– Меня совершенно не интересует ни Группа прямого действия, ни Брайан, но я переживаю за тебя, – наконец сказал он. – Если в это дело вмешается полиция, начнется расследование и тебя будут допрашивать. И, возможно, арестуют или даже осудят.

Розамунде не приходило в голову, что дело может принять такой оборот.

– Но я же ничего такого не сделала! Я вообще не знала про это.

– Судя по тому, как ты иногда себя ведешь, полагаю, у тебя уже и раньше были проблемы с органами правопорядка, – тихо сказал он.

– Ну, было одно предупреждение от полиции в прошлом году…

Можно было не продолжать.

– Мы должны довериться моему другу, он со всем этим разберется и обо всем позаботится.

Возле двери раздался какой-то шорох. Обернувшись, Роз увидела, что в комнату входят двое мужчин в темных плащах. Доминик, который сразу узнал их, попросил ее выйти на улицу и подождать там, пока они поговорят.

Она кивнула и, спустившись по лестнице, присела на ступеньки у входа. Докурив сигарету, она погасила окурок о камень и закрыла глаза.

«Бомба в бандероли!» – с содроганием подумала она.

Это было невозможно. Брайан был зол на правящую верхушку. Вообще-то он был зол на всех. Но она и представить себе не могла, что он настроен настолько радикально. И что он способен во имя своих убеждений причинить кому-то вред – тем более убить.

Начав дрожать от ночного холода, она подняла воротник пальто. Рана на голове пульсировала болью, и Роз подумала, что таблетка аспирина могла бы ее притупить.

Наконец она услышала у себя за спиной шаги.

Вскочив, она обернулась и попала в объятия Доминика, протянувшего к ней руки.

Роз закрыла глаза, почувствовав, что у него на груди она в полной безопасности и что теперь все будет хорошо.

– Я не знала, – прошептала она.

– Я тебе верю, – сказал он, крепче обнимая ее, а потом, слегка отстраняясь, встревоженно произнес: – У тебя голова разбита.

– Все о’кей, – пожала плечами она.

– Мы должны пойти ко мне, этот тут рядом, за углом. Осмотрим рану, промоем ее. Возможно, необходимо будет наложить швы.

– Я не пойду в больницу! – При мысли, что она может там оказаться, ее передернуло.

– Будем надеяться, что это не понадобится, – сказал он, нежно обнимая ее за плечи.

Он жил на Тависток-сквер, всего в нескольких минутах езды от Сохо.

Войдя в дом через красную входную дверь, они поднялись на второй этаж.

Она не могла бы точно сказать, что ожидала увидеть, но его квартира оказалась небольшой. Узкая прихожая вела в квадратную гостиную с высоким окном, выходившим на площадь. Когда Доминик включил свет, Роз огляделась, впитывая в себя все детали этой комнаты, детали его жизни. Книжный шкаф, забитый беллетристикой, оливково-зеленый диван, на стенах фотографии разных отдаленных мест – пустынь, гор, джунглей. Самым крупным предметом мебели был внушительный письменный стол, вытянувшийся на всю ширину окна.

На столе расположились печатная машинка, стопка журналов «Капитал» и стакан с ручками. Вещей было мало, в комнате царил порядок, и создавалось впечатление, что здесь бывали нечасто.

В углу стоял небольшой сервировочный столик на колесиках, на нем выстроились бутылки с напитками. Доминик налил им обоим виски, после чего ушел в ванную, а вернулся оттуда с влажной фланелевой салфеткой и пузырьком йода.

– Сиди смирно, – тихо сказал он, становясь у нее за спиной.

Сначала она почувствовала его дыхание на шее, затем прикосновение холодной салфетки. А потом начал печь йод.

– Кто были эти люди? – спросила она, помолчав. – Те, которые пришли в офис. Если они не из полиции, то кто же они?

– Лучше тебе этого не знать.

– Нет, не лучше. – Она поморщилась, потому что он снова мазнул рану йодом.

– Они решают проблемы.

– Законно? – озабоченно поинтересовалась Роз.

– Да, вполне.

– Выходит, они из спецслужб? – продолжала допытываться она.

– Важно, что они мои друзья и я им доверяю. Они разберутся, что делать с Брайаном.

– Ты молодец, вовремя появился в нашем офисе, – помолчав, сказала она.

– Да уж, вовремя.

– Но почему ты там появился?

– Не хотелось, чтобы вечер закончился так безрадостно, – ответил он, и она почувствовала, что начинает дрожать от волнения.

– А что я должна сказать Сэм?

– Правду.

– Я до сих пор не могу в это поверить. Не могу поверить, что Брайан мог решиться на такое.

– Думаю, мы не можем знать другого человека до конца. По-настоящему.

– Я тоже не та, за кого ты меня принимаешь, – сказала она, поворачиваясь к нему.

Доминик положил салфетку на стол.

– Неужели? – произнес он, подходя к ней ближе.

– Ты всегда был добр ко мне, а я тем не менее иногда вела себя с тобой по-свински.

Он негромко рассмеялся. Ей нравилось, как он смеется. Ей многое в нем нравилось.

– Я не знаю, почему я это делаю. И не стану осуждать тебя, если ты не захочешь иметь со мной дела.

Он еще на шаг приблизился к ней. Теперь они уже стояли вплотную друг к другу и дышали одним воздухом.

– Роз, я понял, что с тобой будет масса проблем, сразу же, как только услышал из окна своего офиса выкрики «Уволить Доминика Блейка!». Я много думал об этом и, честно говоря, считаю, что есть только один способ заставить тебя замолчать…

Кончиками пальцев он приподнял ее подбородок и поцеловал в губы, а она вдруг почувствовала себя словно в бреду, накатила ужасная слабость. Впрочем, это никак не было связано с полученными в тот вечер ударом по голове и психологической травмой. Ответив на его поцелуй, ощутив его вкус, чувствуя на себе прикосновение его мягких губ, Роз абсолютно отчетливо поняла, что Доминик Блейк – любовь всей ее жизни.

Глава 12

Лондон, наши дни

Несколько дней после выставки прошли, как в тумане. Отзывы в прессе были сенсационными, не говоря уже о большой статье Эллиота Холла в «Кроникл», вышедшей под заголовком «Последнее прощание: причина, по которой выставка ККИ возвращает людям веру в человечность», и Эбби теперь только тем и занималась, что отвечала на телефонные звонки. У нее просили билеты, распечатки отдельных фотографий и даже об участии в закрытых просмотрах. Как раз накануне ей позвонила сама Кристина Вэй и сообщила новость: количество абонентов ККИ практически утроилось за одну ночь. Эбби, в свою очередь, рассказала ей, что ограниченный тираж копий снимка «Последнее прощание», как она для себя называла фотографию Роз и Доминика, уже полностью распродан.

Она открыла свой электронный почтовый ящик – пришел еще один запрос на экземпляр «Последнего прощания» – и уже начала было печатать ответ с извинениями и сожалениями, когда зазвонил телефон.

Взглянув на него, она заставила себя выдержать паузу, не хватать трубку сразу. После окончания выставки она ждала звонка от Ника, так как знала, что «Кроникл» он читает – по крайней мере читал, когда они были вместе.

– Эбби, это Стивен. Можешь заглянуть ко мне на минутку?

Мельком взглянув на часы, она положила трубку и прошла через весь цокольный этаж в маленький кабинет Стивена. Если она выйдет через пять минут, то на метро быстро доедет до Пиккадилли и у нее еще останется куча времени. «Расслабься», – сказала она себе и постучала в дверь кабинета Стивена.

– О, Эбби, проходи, присаживайся.

– Ты помнишь, что я сегодня работаю только до обеда? – спросила она, присаживаясь на краешек небольшого раскладного стула: в этой тесной каморке просто не было места для другой мебели.

– Конечно, не беспокойся, – ответил Стивен. – Это не займет много времени. – Взяв чашку с чаем и сделав глоток, он продолжил: – Я хочу тебе сказать, что мы очень довольны твоей работой.

Она понимала, что вряд ли речь пойдет о продвижении по службе, а что касается премии, то она ей сейчас не помешала бы. Ник продолжал класть деньги на их общий счет, однако, учитывая неопределенность финансовых перспектив, любое вливание наличности оказалось бы очень кстати.

– Выставка имела шумный успех, и Кристина просила меня передать тебе, что то, как все это было организовано, произвело на нее сильное впечатление, а ты, Эбигейл, разумеется, сделала значительный вклад в наш общий успех.

– Спасибо, – ответила польщенная Эбби.

– Мы очень рады, что, как оказалось, наш архив ценен не только как мощный культурный ресурс, но и с коммерческой точки зрения, – сказал Стивен, ставя фарфоровую чашку на стол. – Как ты знаешь, Кристина мыслит по-современному. Она считает, что наш архив должен быть доступен через Интернет в глобальном масштабе, например, как агентство Ассошиэйтед Пресс или музей Гетти. И это, несомненно, гениально. И конечно же, для продвижения на рынок необходимы новые выставки.

Эбби вежливо кивала, хотя у нее были определенные сомнения насчет реалистичности планов их директрисы. Кристина Вэй, чья нога в их архив так ни разу и не ступила, вероятно, представляла его себе эдаким современным автоматизированным хранилищем, а не унылым подвалом, забитым картонными коробками. Тем не менее Эбби была рада, что кто-то оценил его потенциал.

– Тогда, наверное, она поможет нам с финансированием? – с надеждой глядя на Стивена, спросила Эбби. – Если бы у нас был сканер поновее и, возможно, компьютер с Фотошопом, это, определенно, помогло бы нам…

Стивен виновато потупил взгляд, и настроение ее мгновенно упало.

– Это не так просто, – наконец сказал он. – Наш бюджет ограничен, и мы должны думать, на чем сэкономить. Сэкономить, чтобы расти, расширяться, так сказать.

– Экономить? – растерянно переспросила Эбби. Пакетиков с чаем в их кухонном уголке всегда было так мало, что она уже начала приносить свои из дома.

Стивен, явно смутившись, заерзал на стуле.

– Эбби, архив снимков, продаваемых через Интернет, – это будущее нашего Института. Но пока мы будем проводить подготовительную работу, большую и серьезную работу, мы не можем позволить себе двух работников архива на полной ставке. Кристина считает, что один человек вполне в состоянии и присматривать за архивом, и организовывать выставки – возможно, с помощью стажера. А потом нам понадобится опытный компьютерщик, который смог бы разработать наш сайт и запустить его.

– Все это я могу делать, – быстро сказала Эбби. – Ну да, у меня не очень большой опыт работы в Интернете, но наша выставка имела большой успех, я быстро учусь, и у меня есть еще масса разных идей…

– Эбби, ты увлеченный работник. Мы оба это хорошо знаем. Вероятно, поэтому я и предоставил тебе столько свободы при подготовке выставки. Может быть, даже слишком много. Было недальновидно делать ограниченный тираж копий. Ты же знаешь, что теперь мы не можем допечатать снимки, проданные как имеющие ограниченный тираж. Особенно Кристину разочаровало то, что мы больше ничего не сможем выжать из «Последнего прощания». Судя по тому, как обрывали мой телефон, мы могли бы продать тысяч десять таких фотографий. Но нет, мы установили потолок в семьдесят пять экземпляров и немало на этом потеряли.

– Но ведь все это было согласовано с тобой, Стивен, – заметила Эбби, уже начиная злиться. – Продажа ограниченного количества снимков означала, что мы могли бы назначить за них более высокую цену…

– Эбби, я сделал все от меня зависящее, чтобы защитить твою должность, но Кристина настаивает на том, что я должен быть более практичным, и в этом я с ней согласен.

Эбби покачала головой. На самом деле он защищал исключительно свою должность. Она представила себе ежедневную деятельность Стивена. Он целыми днями слонялся по библиотеке, надолго уходил на обеденный перерыв, потом, сидя в своем кабинете, перечитывал выпущенные номера журнала ККИ. Теперь такое времяпрепровождение он не сможет себе позволить, и он это хорошо понимал.

– Таким образом, я уволена, – заключила она, стараясь, чтобы охватившая ее паника не просочилась в голос.

– Уволена? Нет, нет и еще раз нет! У тебя контракт фрилансера. Нам только нужно будет немного пересмотреть его. Я выбил для тебя два дня в неделю, и Кристина в итоге пошла на это. По крайней мере до тех пор, пока не заработает наш официальный сайт.

Он бросил на Эбби сочувствующий взгляд.

– Я понимаю, что ты разочарована, но мы должны думать о будущем нашего архива.

– Ясное дело, – уныло отозвалась Эбби.

– Вот и хорошо, – сказал Стивен, явно довольный, что все прошло так гладко. – Значит, с этим разобрались. Почему бы тебе не уйти сегодня пораньше, а?

– У меня после обеда и так пол-отгула.

– Да, конечно, я совсем забыл. Собралась съездить в какое-нибудь хорошее местечко? Хочешь прихватить денек к уик-энду?

Она медленно встала:

– Собираюсь встретиться с адвокатом по бракоразводным делам.

Лицо Стивена вытянулось.

– Понятно. Ну, надеюсь, что все будет… так, как ты хочешь.

– Что-то мне в это пока слабо верится, – сказала Эбби и вышла из кабинета.

Адвокатская контора Донована оказалась даже более современной, чем она могла себе вообразить.

Она встречалась с Анной перед их офисом десятки раз, но еще никогда не заходила внутрь здания. Она представилась на ресепшене, и буквально через несколько мгновений ее познакомили с мужчиной по имени Грэхем Келли. Опыта общения с адвокатами у Эбби практически не было, если не считать того, что видела в многочисленных полицейских сериалах по телевизору. Она могла легко себе представить, как этот самый Грэхем играет в регби или ловит каждое слово Джереми Кларксона[30]. Она дала бы ему не больше тридцати, что вообще-то было неплохо. Она понимала, что опытный адвокат – это дорогой адвокат. Роз уже деликатно обсудила эту тему с Мэттом, который заверил ее, что его партнер по фирме сделает для нее все возможное.

– Проходите, – сказал Грэхем, открывая перед ней дверь своего кабинета.

– Скажите, а Анна или Мэтт сейчас здесь? – спросила Эбби, надеясь, что при виде знакомого лица она будет меньше нервничать.

– Анна, я думаю, в суде, а Мэтт на совещании. Впрочем, я позвоню его секретарше, чтобы она передала ему, что вы уже здесь. Чаю?

– Нет. Спасибо, нет, – сказала Эбби, усаживаясь перед его письменным столом.

На нем лежала желто-коричневая папка, на которой сверху жирным фломастером было написано «Гордон/Развод». Она слышала, какое впечатление может производить написанное, но эти два слова, увиденные ею воочию, заставили ее ощутить весь ужас происходящего.

– Итак. Мэтт вкратце обрисовал мне вашу ситуацию.

– Я хочу развестись, – произнесла Эбби первую фразу своей речи, которую обдумывала по дороге сюда.

– О’кей, – сказал он, глотнув воды из стакана. – Полагаю, сейчас вы живете с мужем раздельно.

Эбби кивнула, стараясь сохранять спокойствие.

– Я попросила его съехать из дома. Нет, не так. Я просто выгнала его семь недель тому назад. У него была любовная связь на стороне. Секс с другой женщиной. И теперь я хочу развестись.

Она ожидала, что он что-то скажет, попробует отговорить ее от этого решения, но он просто сидел и записывал все, что она говорила.

– Как давно вы замужем?

– Почти шесть лет.

– Дети есть?

– Нет.

– Вы работаете?

– Да. То есть нет. Уже не знаю. Сегодня я потеряла постоянную работу, – печально сказала она.

Грэхем продолжал все записывать в свой желтый блокнот.

– А что с работой у вашего мужа?

– Он работает. У него свой бизнес – консультирование в области информационных технологий.

– Ваши активы? – Голос Грэхема теперь звучал механически, как у робота.

– У нас есть дом, заложенный. Это наша совместная собственность. Есть кое-какие сбережения. Небольшие, хотя, честно говоря, я понятия не имею, сколько денег на личном счету Ника. Вообще-то дела в его фирме идут хорошо, так что, думаю, там может быть порядочная сумма.

– Как давно у него этот бизнес?

– Фирму он открыл через несколько месяцев после того, как мы поженились.

– Хорошо.

– Хорошо?

Грэхем перестал лихорадочно записывать и поднял на нее глаза.

– Это означает, что по этому пункту вы можете предъявить ему серьезные претензии.

При этих словах она ощутила укол совести. Свой бизнес Ник строил с таким трудом! Этот бизнес так часто уводил его из дома. Из-за него он в итоге оказывался в гостиничных номерах, во власти разных искушений…

– Когда мы запустим процесс, вам нужно будет заполнить одну бумагу, так называемую «Форму Е», чтобы мы смогли оценить ваши активы. Тем временем, я полагаю, вы будете продолжать жить в вашем общем доме.

Эбби кивнула:

– Надеюсь, я смогу там остаться.

Она вспомнила их домик в Уимблдоне. На что-то более экстравагантное, чем мебель из IKEA, денег у них не нашлось, но они превратили свое жилище в очаровательный, уютный уголок, с которым у них было связано множество воспоминаний. Счастливых воспоминаний, если не считать взрывного финала. В памяти мгновенно всплыло, как она с силой швырнула дорогой мужской туфлей в своего мужа, стоявшего на лестнице, и Эбби постаралась как можно быстрее прогнать это видение.

– Пока вы можете смело оставаться там, – бесстрастным тоном продолжал Грэхем. – Иногда бывает так, что в определенный момент дом, находящийся в совместной собственности супругов, необходимо продать, в особенности если нет детей. Еще не установлено, каково финансовое положение вашего мужа, но, возможно, вы сможете выкупить его долю…

Деньги Эбби сейчас не волновали. Ей просто хотелось, чтобы все это прошло как можно безболезненнее. При мысли о том, что она может потерять этот дом, Эбби крепко зажмурилась. Впрочем, она уже не была твердо уверена, что захочет оставаться там, где все напоминало об их совместной жизни с Ником. Их семейной жизни.

– Думаю, в данном случае нам выгодно четкое разделение имущества пятьдесят на пятьдесят. И при условии, что ваш муж согласится на развод, это не займет много времени.

– И все-таки сколько времени, как думаете?

– Смотря каким будет постановление суда. В случае неокончательного постановления, вступающего в силу с определенного момента, если его не отменят раньше, то пятнадцать-шестнадцать недель. Если же оно будет окончательным, абсолютным, то плюс к этому еще месяц.

– Выходит, к Рождеству я в любом случае получу развод.

Она почувствовала, как руки ее задрожали, а к горлу подступила тошнота.

– Может быть, хотите воды?

– Нет-нет. Я в порядке, – торопливо пробормотала она, подумав, что у нее, возможно, вырвался стон, а она этого не заметила.

– Развод может стать очень травмирующим жизненным опытом в психологическом плане, – мягко сказал Грэхем. – Особенно для… хмм… пострадавшей стороны, если можно так выразиться.

– Вы сказали, может стать травмирующим? – растерянно произнесла Эбби. – А что, не всегда так бывает?

– Думаю, что в некоторых случаях человек испытывает облегчение. Не у всех брак складывается удачно, и порой развод – это единственное, о чем супругам удается договориться за много лет совместной жизни.

Он откинулся на спинку кресла и положил ручку на стол.

– Знаете, на этой стадии иногда бывает полезно предпринять попытку примирения, пока дело не зашло слишком далеко.

– А что у вас в этой папке? Магнитная карта-ключ от номера в отеле «Бабингтон Хаус»?

Грэхем выглядел сбитым с толку, и Эбби стало неловко за свой сарказм.

– Я думала, что вы уже разговаривали с Ником. Он тоже считает, что нам нужно попробовать договориться.

– Ник не является моим клиентом, Эбби. Я буду иметь дело только с его адвокатом. Но независимо от того, что о нас думают, мы не стремимся ломать людям жизнь только ради того, чтобы выжать из них побольше денег. Если сможете все уладить, сможете договориться, возможно, это будет как раз то, что на самом деле нужно вам обоим… В общем, я действительно считаю, что вам стоит попытаться.

– Не возражаете, если на этом мы пока и остановимся? – спросила Эбби, которую переполняли эмоции.

Она взглянула на часы у него за спиной и надула щеки. От Анны она знала, что адвокаты теперь работают не почасово. Выставляется счет на каждые десять минут работы с клиентом. Время – деньги. У нее ушло шесть недель на то, чтобы принять решение отказаться от переговоров с мужем и вмешательства всяких посредников. И ей не хотелось платить лишнюю сотню фунтов только за то, чтобы подтвердить это решение своему адвокату.

– Давайте я позвоню вам в конце недели, – предложил Грэхем. – Дам вам еще один шанс все хорошенько обдумать. О, смотрите-ка, а вот и Мэтт! Он хочет с вами поздороваться.

Оглянувшись, она через прозрачную дверь увидела знакомую высокую фигуру. Мэтт махал ей рукой.

Взяв свою сумочку, она пожала Грэхему руку и вышла из кабинета.

– Привет, незнакомка! – сказал Мэтт, ободряющим жестом приобняв ее за плечи. Она надеялась, что он не заметил, как она дрожит. – Все прошло нормально?

– Кажется, да, только, пожалуй, было бы лучше, если бы мне предложили водки вместо чая, – ответила она, подумав, что приятно в такой момент увидеть его дружелюбное лицо.

– И темазепам вместо печенья…

– А ты прихвати его с собой на следующую встречу, – улыбнулась она, не желая делать ситуацию напряженной из-за своих переживаний.

– Ты все это преодолеешь, – сказал он, и Эбби вспомнила, что он был не просто адвокатом по бракоразводным делам. Он и сам разводился.

По словам Анны, это было неприятное и очень эмоциональное дело. Его жена – тяжелый человек – изменяла ему, а потом ушла, забрав с собой их малолетнего сына. Тогда это едва не сломало его, и тем не менее теперь Мэтт был вполне счастлив и собирался жениться на Анне.

Они уже почти дошли до ресепшена, когда услышали там какой-то шум. Женщина, чуть моложе Эбби, у входа разрывалась между малышом в коляске и стоявшим рядом маленьким мальчиком.

– Эбби, это наша бывшая коллега, Сид Траверс. Она время от времени приходит навестить нас. Сид, это Эбби, наша с Анной приятельница.

– Мэтт, к телефону! – крикнула ему его секретарша.

– Эбби, Сид, увидимся позже. – Он с явным сожалением помахал им рукой на прощанье.

Молодая женщина явно нервничала. Малыш в коляске плакал, а мальчик, стоявший рядом, то и дело отчаянно дергал ее за юбку.

– Может, помочь вам чем-нибудь? – спросила Эбби.

– Все нормально, – ответила Сид. – Он просто хочет вылезти оттуда.

Она расстегнула ремешок, удерживавший карапуза, и тот, изогнувшись, тут же резво выбрался из коляски.

– Мама, мне нужно в туалет!

– Минутку, Чарли, – попросила она старшего мальчика.

– А я хочу сейчас.

Малыш тем временем бегом рванул в дальний конец коридора.

– Вот черт! – прошептала Сид. – Олли, вернись немедленно!

– Мама, я хочу в туалет прямо сейчас!

– Я догоню его, – сказала Эбби, устремляясь вслед за малышом. – Черт возьми! Он у вас прямо Усейн Болт[31]!

Догнав его и подхватив на руки, она не смогла удержаться и прижала его к себе. В ней вдруг проснулся материнский инстинкт, и на губах сама собой расцвела улыбка.

– Ах ты, маленький шалун! – тихонько прошептала она.

Неожиданно он пронзительно завизжал ей прямо в ухо. Она тут же отстранила ребенка от себя. Лицо у него покраснело, а личико скривилось от боли.

– Что случилось, крошка? – испуганно выдохнула она и тут сообразила, что застежка ее браслета оставила на его пухлой маленькой ручке длинную красную царапину.

– Иди ко мне, – сказала подошедшая Сид, забирая у нее ребенка.

– Похоже, я случайно поцарапала его своим браслетом, – запинаясь, произнесла Эбби.

– Ничего, – резко ответила Сид.

– Простите, мне ужасно жаль, что так получилось.

– Все нормально, правда, – уже мягче сказала Сид.

Эбби бросило в жар, дыхание стало прерывистым.

– Мне нужно идти, – пробормотала она, но Сид была так сосредоточена на своем малыше, успокаивая его, что даже не услышала ее.

Эбби нажала на кнопку вызова лифта, но не стала дожидаться его и торопливо спустилась по лестнице. Когда она выскочила на улицу, ей показалось, что ворот платья слишком туго сжимает ей шею. Она тяжело опустилась на каменные ступени возле входа. Эмоции душили ее, выплескиваясь наружу громкими, натужными стонами.

Уже очень долго она чувствовала себя словно замороженной, как будто у нее полностью атрофировались чувства и существовала она на автопилоте. Но вспоминая, сколько времени и сил она потратила на подготовку выставки, Эбби понимала, что, по сути, тогда она просто прикрывала крышкой кипящую кастрюлю.

Какой-то мужчина в костюме бросил на нее встревоженный взгляд, прежде чем войти внутрь. Потом женщина приблизительно ее возраста, проходившая мимо, остановилась и смущенно спросила, все ли у нее в порядке.

– Просто я сейчас развожусь, – сквозь истерический смех сказала Эбби.

Женщина в замешательстве кивнула и, несмело улыбнувшись, пошла дальше.

Поток слез у Эбби иссяк, а когда она посмотрела на свои дрожащие руки, взгляд ее остановился на простом золотом колечке на пальце. Кольцо, подаренное ей Ником в день их помолвки, она сняла несколько недель тому назад; оно было символом невероятного возбуждения и открывающихся возможностей в первые дни их отношений, и его магия потеряла свою силу уже очень давно. Другое дело обручальное кольцо: она относилась к нему как к части самой себя, как к чему-то такому, что она сама выстраивала и во что вкладывала душу. Поэтому, несмотря на то что их с Ником брак не удался, оно по-прежнему было очень важно для нее.

Пальцы коснулись блестящего металла. Несколько секунд она задумчиво крутила его, а потом сняла и спрятала в закрывающийся на змейку кармашек на своей сумочке.

– Нужно идти, – вслух сказала она сама себе, вытирая глаза тыльной стороной кисти.

Внезапно из сумки донесся какой-то приглушенный звук, и на миг Эбби показалось, что ее обручальное кольцо ожило и пытается выбраться наружу. Но потом она сообразила, что это ее телефон; вынув его, она приняла вызов.

– Алло, – тихо сказала она, стараясь, чтобы голос не выдал ее душевных страданий.

– Эбби? Это Эллиот. Эллиот Холл.

– Эллиот? – удивилась она. – Как поживаете?

– Очень доволен тем, что благодаря моим журналистским навыкам все-таки удалось вас вычислить.

– Что вам нужно?

Она вздрогнула, сообразив, что это прозвучало грубо.

– Ну, начать мы могли бы с того, что пообедаем вместе, – сказал он, и Эбби вдруг, неожиданно для себя, почувствовала, что настроение начинает улучшаться.

Глава 13

– Я просто хотела сказать, что всех нас взволновала ваша статья в «Кроникл». – Говоря это, Эбби позволила официанту одним плавным движением руки положить ей на колени салфетку. – Думаю, Стивен уже написал вам и поблагодарил как полагается.

– Да, написал. Впрочем, я бы предпочел услышать все это от вас, – улыбнулся Эллиот, пригубив бокал заказанного им дорогого вина.

Эбби нервно улыбнулась. Она все еще не была уверена, что принять приглашение пообедать с Эллиотом Холлом было хорошей идеей. Утренние поиски в Интернете, проведенные, к несчастью, уже после того, как она согласилась пойти с ним в один из самых шикарных лондонских ресторанов «Понт», куда вообще невозможно попасть простому смертному, выявили, что ее компаньон на этом обеде – ужасный бабник. В большом обзоре дорогого ежемесячного журнала «Харперс энд Куин», где перечислялись «40 самых красивых людей Лондона до сорока», его назвали «Донжуан из Дорчестера», а выданное Google громадное количество его снимков в обнимку с разными красавицами и его страница в Facebook, заполненная фотографиями с различных приемов и вечеринок, куда явно приглашались женщины такие красивые, загорелые и стройные, что Эбби и мечтать не могла когда-нибудь стать подобной, только подтверждали такую его репутацию.

– Как же вам удалось заказать здесь столик? – спросила она, оглядывая зал, где обедало минимум три знаменитости. – Думаю, это надо делать заранее.

– По специальному телефону, – загадочно улыбнулся он, наливая ей в бокал воды. – А теперь я предлагаю вам попробовать эти лингуине[32]. Их здесь поливают растопленным выдержанным пармезаном, а сверху натирают трюфели. Лучшая закуска, какую мне доводилось пробовать. Впрочем, я стараюсь не заказывать подобные блюда слишком часто, чтобы они не приелись, а приберегаю их для особых случаев.

– Вот как? – немного нервно произнесла Эбби.

С момента своего появления здесь она старалась вести себя по-деловому: пожала ему руку, вместо того чтобы поцеловать в щеку, и старалась говорить только о выставке. Но внутренний голос твердил ей, что следует расслабиться. Пришло время и ей приятно провести время с интересным и умным человеком.

Однако выбор роскошного ресторана и стоимость бутылки заказанного вина делали все это подозрительно похожим на свидание. Учитывая, что на свидания она ходила только с Ником, причем очень давно, неудивительно, что на душе у нее было неспокойно и она все время дергалась.

Пока они делали заказ, Эбби твердила себе, что это всего лишь обед, не более того. Причем обед, счет за который, как она надеялась, полагаясь на Господа Бога, оплатит Эллиот – в противном случае на следующей уличной распродаже ей придется продать все свои домашние вещи, чтобы расплатиться.

– Так вот, наш редактор назвал меня «звездой недели», – сказал Эллиот, возвращая меню официанту. – Мне кажется, он даже заказал копию «Последнего прощания» для своей жены – нужно надеяться, что в этом его жесте не присутствует скрытый подтекст или намек. Дело в том, что уже несколько месяцев ходят слухи, что у него роман с кем-то из отдела продаж рекламных площадей.

Он снова улыбнулся, а его идеальные с точки зрения любого ортодонта зубы напомнили Эбби, что мужчины не созданы одинаковыми.

– Так чего ждать? Какой будет ваша следующая большая выставка? – спросил он, поймав ее взгляд и удерживая его. – Вы – блестящий куратор. Меня приглашали на множество подобных мероприятий, но «Великие британские путешественники» было лучшим, что я видел за последние несколько лет.

– Как бы мне хотелось, чтобы с вами были согласны все! – вздохнула Эбби, благодарная ему за эти добрые слова.

Эллиот нахмурился.

– Что случилось?

Она была в отчаянии от навалившихся разом проблем, а Эллиот Холл казался человеком деятельным и энергичным, который может посоветовать, как со всем этим справиться.

Эбби рассказала ему о том, что произошло в кабинете Стивена, а также о Кристине Вэй, которая считает, что ККИ вполне может обойтись и без такой сотрудницы, как Эбби.

Она ожидала от него сочувствия, однако он не расстроился, а наоборот, буквально излучал оптимизм.

– Ну и бог с ней, с этой Кристиной, – сказал он, когда им подали закуски. – Как специалист высокой квалификации, вы давно переросли эту должность, Эбби. Вы опытная, с коммерческой жилкой, к тому же вы человек страстно увлекающийся.

Она не очень поняла, в каком смысле он использовал последний эпитет, но все же немного встрепенулась.

– Выставка ККИ стала заметным успехом, прямым попаданием в цель, – продолжал он. – Так что пришло время вам оглядеться и найти себе другую работу, чтобы сделать шаг вперед. Может быть, вам придется несколько месяцев выждать, пока не представится хорошая возможность, но, уверяю вас, это тот самый случай, когда, как говорится, не было бы счастья, да несчастье помогло.

Эбби внимательно посмотрела на него. Она знала, что многие то и дело смотрят на него, особенно женщины. От Эллиота исходила мощная энергетика, и взгляды буквально притягивались к нему, но Эбби чувствовала себя неуютно в этом звездном сиянии.

– Это не сработает, так не бывает. Со мной, по крайней мере. Мы с мужем совсем недавно разъехались. У меня куча счетов, которые нужно оплатить. И я боюсь неопределенности, связанной с тем, что я останусь без работы.

– Мне жаль это слышать.

Эбби пожала плечами:

– Я не могу позволить себе такую роскошь, как несколько месяцев сидеть без дела и обдумывать свое будущее, хотя, возможно, другого варианта у меня и не будет. Должностей, на которые я могла бы претендовать со своей квалификацией, очень мало и они редко оказываются вакантными, поскольку люди крепко держатся за них.

– Я уверен, что среди знакомых моего отца есть немало дилеров, владельцев галерей…

Она оценила его широкий жест, хотя не была уверена, что ее могли бы взять в одну из крутых галерей где-нибудь в Хокстоне или Мейфэр, кто бы ее ни рекомендовал. Речь ее из-за так называемых рубленых окончаний была далека от нормативного английского произношения, и хотя ей часто приходилось слышать комплименты по поводу своей внешности, она осознавала, что красота ее неброская. И что с ее аккуратно подстриженными каштановыми волосами и светло-карими глазами ей далеко до работающих в центральных галереях города потрясающих красоток с их постоянно меняющимися навороченными прическами и брючными костюмами от Хельмута Ланга или ярких, бросающихся в глаза блондинок из числа «золотой молодежи».

– Спасибо за предложение, – улыбнулась она. – Но, честно говоря, мне на самом деле нравится работать в архиве. Ну да, порой там чувствуешь себя отшельником в пещере, но я люблю перебирать старые пыльные фотографии, вытаскивать их на свет божий и выяснять, какие за ними кроются истории.

– Тогда почему бы вам не работать на меня? – невозмутимым тоном сказал Эллиот.

– Что, простите? – Она почувствовала, как лицо ее от смущения заливается краской, и спешно опустила взгляд на свой бокал.

– Работать на меня. Я бы не отказался от услуг научного сотрудника.

Губы его сложились в ободряющую полуулыбку, и она почувствовала себя более уверенно.

– Собственно говоря, я считаю, что вы идеально подходите для этого. Совершенно очевидно, что вы способны находить интересный материал. Вы приносите его мне, я обрабатываю его соответствующим образом, после чего вы помогаете мне найти детали, необходимые для раскрытия сюжета.

Она позволила себе немного подумать, представив себя этакой гламурной ищейкой сенсационных сообщений, которая важно вышагивает по шумному офису редакции, отвечает на телефонные звонки от всяких темных личностей и пишет ошеломляющие разоблачения, попадающие на первые страницы газет во всем мире.

– А над чем вы работаете в настоящий момент? – осторожно поинтересовалась она.

– Вот видите! Я знал, что идея вам понравится! – воскликнул Эллиот, кладя вилку.

Эбби рассмеялась.

– Ну хорошо, – продолжил он уже более спокойно. – На этой неделе я заглянул в таинственный мир Доминика Блейка.

Воздушный шарик ее хорошего настроения неожиданно лопнул, но Эллиот, похоже, не заметил этого.

– Знаете, моему редактору очень понравилась эта история «Последнего прощания». Ну, и он попросил меня покопать в этом направлении.

– Эллиот, вы же знаете, как расстроилась Розамунда Бейли из-за всего этого.

– Розамунда – гордая пожилая дама, и хотя ей, вероятно, присущ цинизм, она не хочет, чтобы ее личная жизнь обсуждалась в газетах, и я могу это понять. Но меня интересует Блейк. Его история завораживает. Я пока что копнул очень поверхностно, но есть вероятность того, что умер он не своей смертью.

– Что вы имеете в виду? Убийство? – ужаснулась Эбби.

– Конечно, пока это только мои предположения. Я покопался в его биографии. Мы, разумеется, знаем, что он был путешественником, но в 1961 году он был известен не только этим. Я просмотрел кое-какие файлы и газетные вырезки в библиотеке – его имя сплошь и рядом упоминается во всевозможных сплетнях из светской хроники.

– Он, вероятно, близок вам по духу, родственная душа, – улыбнулась Эбби.

– Очень остроумно. Как бы то ни было, но, если читать между строк, то окажется, что он приударял за многими светскими дамами и богатыми наследницами, а некоторые из них были замужем.

Эбби поверить не могла, что ему удалось выяснить все это за такое короткое время.

– И что из того? Вы думаете, что он стал жертвой ревнивого мужа?

Эллиот поднял свой бокал и улыбнулся:

– Сомнительно. Блейк ведь пропал в амазонских джунглях, помните? Это далековато от Мейфэр. Думаю, что какой-нибудь обиженный на него граф предпочел бы просто переехать его своим автомобилем, когда тот переходил бы Пиккадилли, или что-нибудь в том же духе.

Эбби поморщилась:

– Почему вы считаете, что любовные романы Блейка могут иметь какое-то отношение к его исчезновению?

– Ну, ухаживание за дамами такого полета, замужем они или нет, занятие не из дешевых, верно? Дорогие рестораны, номера в хороших отелях, небольшие подарки – все это стоило немалых денег. А наш герой был не из богатой семьи – в Кембридж он поступил, получив стипендию, отец его был профессиональным военным в невысоком звании, который после окончания войны держал продовольственный магазинчик. В общем, при таком стиле жизни Доминику, похоже, требовалась целая куча денег. Начнем с того, что он числился соучредителем журнала «Капитал». Выпускать свой журнал – это очень дорого. Моей семье это хорошо известно. А его путешествия, жизнь записного плейбоя? Что-то тут не сходится.

– Значит, у вас есть своя версия…

– Наркотики, – бросил он.

– Наркотики?

– Блейк провел много времени в Южной Америке – Боливия, Колумбия, Перу – как раз тогда, когда на этих территориях бурно развивалась контрабанда наркотиков. Джунгли массово вырубались под посевы разных культур – просто оказалось, что у каких-то из этих культур рыночная стоимость выше, чем у других.

Она оторопело смотрела на него широко открытыми глазами.

– Так вы думаете, что Доминик Блейк был как-то связан с распространением наркотиков?

– Это могло бы объяснить, почему его так упорно тянуло в ту часть света. И не забывайте, что в те времена было намного проще пронести такой товар в самолет. Это действительно были легкие деньги.

Эбби нахмурилась, а потом покачала головой:

– Как-то все это… неправильно. Не сходится, не похоже на него.

Эллиот пожал плечами:

– Возможно. Я только хочу сказать, что романтичность той фотографии не должна обманывать нас. Факты таковы, что Доминик Блейк вел разгульную жизнь, не имея официальных источников финансирования. И что деньги должны были откуда-то поступать. А еще, что он постоянно курсировал между Перу, Колумбией и Лондоном.

– Так о чем вы все-таки хотите написать свою историю? – начиная сердиться, спросила Эбби. – О том, что Доминик Блейк был наркодилером?

– Нет, я не это имел в виду. Я хочу написать о том, как и почему Доминик Блейк исчез. А чтобы понять это, мы должны побольше узнать о нем. Потому что ответ на вопрос о причине его смерти надо искать в его жизни.

Она вынуждена была признать, что в его словах есть резон.

– Ответ этот может быть банально прост: например, заблудился или заболел в джунглях.

– Все может быть, – сказал он, откидываясь на спинку стула.

– Я не смогу заниматься этим, Эллиот. Теперь, когда я вроде как знакома с Розамундой.

– А вы представьте себя на месте Розамунды Бейли, – медленно произнес Эллиот. – Вы уже немолоды, вы мудры, но при этом так и не узнали, что случилось с мужчиной, который был любовью всей вашей жизни. Разве вам не захотелось бы наконец выяснить это? Разве вы отказались бы, если бы кто-то более молодой, более энергичный, вооруженный технологиями двадцать первого века, располагающий ресурсами и средствами, взялся бы разобраться с тем, что ускользало от вас в течение пятидесяти лет и что все это время мучило вас?

– Эллиот, вам бы на сцене выступать, – шутливым тоном заметила она.

– Эбби, я говорю совершенно серьезно, – сказал он.

– Хорошо, я сделаю это.

Когда она произнесла эти слова, ее охватило радостное возбуждение, а еще она испытала непривычное ощущение свободы и даже какой-то отрешенности. Это было очень приятное чувство.

– Вот и прекрасно! – заключил Эллиот, протягивая ей руку.

Она пожала ее, и между ними проскочила искра сопричастности к общему делу.

– Что ж, добро пожаловать на борт, партнер! Вы не пожалеете о вашем решении.

Глава 14

Стояло прекрасное утро, когда Эбби поднималась по склону холма, и солнце, пробивавшееся сквозь кроны деревьев справа от нее, оставляло светлые полосы на тенях на раскинувшемся за оградой кладбище. О кладбище Хайгейт она знала только то, что здесь был похоронен Карл Маркс, но было оно заросшим и выглядело покинутым: покосившиеся надгробия, стоявшие теперь под всякими немыслимыми углами, странноватый, выглядывавший из зарослей плюща ангел.

«Не хотела бы я оказаться здесь ночью, – подумала она, переходя улицу. – И не хотела бы жить поблизости, чтобы все это постоянно было перед глазами». Она взглянула на ряды домов в викторианском стиле, тянувшиеся перпендикулярно кладбищу; их обитатели наверняка предпочли бы видеть из окон проглядывающие сквозь листву памятники, а не стену противоположного дома, закрывающую вид на Лондон. «А вид отсюда просто великолепный», – подумала она, добравшись до вершины холма и глядя по сторонам. Весь город, казавшийся с такого расстояния удивительно плоским и невероятно мирным, лежал перед ней как на ладони. Эбби догадывалась, что, возможно, именно поэтому Розамунда Бейли и решила обосноваться здесь. Если ты всю жизнь прожил на душной и давящей на человека улице громадного Лондона, это относительно сонное место, этакая тихая заводь, должна казаться просто деревенской идиллией.

Переведя дыхание, Эбби пересекла симпатичную маленькую площадь и, подойдя к первому дому слева, постучала в красную входную дверь.

Нельзя сказать, чтобы она ждала этого мгновения с большим нетерпением, – по натуре своей она была не слишком уверенным в себе человеком, – но, раз уж она хотела начать новую для себя карьеру исследователя, нужно было бросаться в это, как в омут головой. Она подняла руку, чтобы постучать еще раз, но тут дверь неожиданно распахнулась.

– Эбби, – сказала Розамунда, жестом приглашая ее войти. – Проходите, проходите.

Хозяйка провела ее по длинному темному коридору, выходящему в большую кухню.

– Присаживайтесь, – сказала Розамунда, указывая на грубоватый деревенский стол. – Я как раз приготовила чай, вот печенье, если хотите. Это не я пекла, оно покупное, но сегодня вечером у меня собираются любители книг, и они очень обижаются, если им не предлагают углеводов.

Эбби едва не села на кота, уютно свернувшегося на стуле. Сердито мяукнув, он соскочил на пол в последний момент.

– Тихо, Харольд!

– Какой симпатичный! – усаживаясь, сказала Эбби.

Она порылась в своей сумке и достала оттуда большой плотный конверт.

– Фотография, – смущенно сказала она, кладя конверт на стол. – Она отпечатана неофициально, так что вы не сможете продать ее и тому подобное. Но в рамке она будет смотреться замечательно.

– Я не собиралась ее продавать, – сказала Розамунда, с нежностью положив ладонь на конверт.

Затем она взяла чашку с чаем.

– Полагаю, выставка имела успех. Я видела статью в «Кроникл».

Эбби ждала от нее едких замечаний, упреков. В статье Эллиота о «Великих британских путешественниках» было названо ее имя. И хотя упомянуто оно было лишь вскользь, все равно сделано это было вопреки ее вполне конкретно высказанным пожеланиям, и Эбби думала, что Розамунда это так просто не оставит.

– Вы ведь больше не сотрудничаете с прессой? – помолчав, спросила Эбби.

Розамунда откусила кусочек печенья и покачала головой:

– Формально я отошла от дел несколько лет тому назад, но продолжаю работать. Я член правления двух благотворительных фондов, пишу понемногу, хотя сейчас все редакторы такие молодые, что меня мало кто помнит.

– Я видела вашу статью в «Ньюснайт».

– А, ну да, – улыбнулась она. – Дебаты по поводу дискриминации по возрасту в средствах массовой информации.

– Я уверена, что вам нравится все время быть чем-то занятой, – сказала Эбби, рассматривая пожилую женщину.

У нее были карие глаза, ясные и живые, и подтянутая фигура человека, продолжающего вести активный образ жизни.

Розамунда кивнула:

– Думаю, я бы свихнулась, если бы ничего не делала. Семьи у меня нет, зато есть масса друзей.

– Вы когда-нибудь были замужем?

Вопрос был личный, но в такой ситуации задать его было естественно.

– Почти что. Пару раз, – откровенно призналась она. – Как вы уже знаете, мы были помолвлены с Домиником. Через несколько лет у меня появился другой мужчина. Это был мой коллега по работе в «Обзервер», сначала он был моим другом, потом стал чем-то большим, однако сердце мое его не приняло. Мои тогдашние друзья считали, что я разрушила наши отношения, потому что не верила в брак. Я не виню их за это. Когда я была помоложе, я постоянно против чего-нибудь бунтовала. Но правда заключалась в том, что сердце мое принадлежало Дому, и в нем никогда не находилось места для кого-то еще.

Она вынула фото из конверта и поднялась, чтобы поставить его на каминную полку.

– Я догадываюсь, что Робинсон хочет получить продолжение этой истории, – обернувшись и глядя на Эбби, сказала она.

– Кто такой Робинсон?

– Редактор Эллиота Холла. Полагаю, что вы здесь именно поэтому.

– Нет, я пришла просто чтобы отдать вам вашу фотографию.

– Простите. Я не хотела, чтобы вы сочли меня неблагодарной, – сказала Розамунда, едва заметно усмехнувшись. – Это все потому, что телефон мой после выхода той статьи просто разрывался. Мои друзья делали вид, что их интересуют другие моменты, но в конце концов заговаривали об одном и том же – о моих отношениях с Домиником.

Она снова села к столу.

– Люди всегда проявляли повышенный интерес к случаям исчезновения человека, вы не находите? Такие истории взбудораживали мир, шла ли речь об Амели Эрхарт[33] или о Мадлен Макканн[34]. Помню, как меня отправили в Камбоджу в 1970-м, когда Шон Флинн, сын Эррола[35], пропал. Он вел оттуда репортажи, а это была тогда «горячая точка». Эту историю долго обсуждали, и еще много лет люди заводили со мной разговор об этом на всяких приемах и званых обедах.

Та Розамунда Бейли очень отличалась от этой тихой пожилой женщины, и теперь Эбби уже могла легко представить себе отважную и дерзкую журналистку, бесстрашно отправляющуюся в зону боевых действий.

– А что, по-вашему, случилось с Домиником? – наконец спросила она.

– Вы взялись помогать мистеру Холлу с этим материалом?

– Да, – честно призналась Эбби. – Мы считаем, что это расследование может помочь вам узнать всю правду.

Розамунда скептически посмотрела на нее.

– Не думаю, что мотивы Эллиота Холла настолько альтруистичны.

– Зато мои мотивы альтруистичны, – сказала Эбби.

Взгляд Роз смягчился.

– Неужели вы считаете, что я в свое время не сделала всего, что только можно было? – спросила она, и в голосе ее прозвучали печальные нотки. – Пытаясь разыскать Доминика, я два месяца провела в Перу. Когда любишь человека, а он пропадает, делаешь все, что в твоих силах, чтобы разыскать его.

Эбби испытала угрызения совести.

– Ваша выставка показала романтику путешествий, – медленно продолжала Розамунда. – Но поверьте мне: в том проклятом месте нет никакой романтики.

– Насколько вы углублялись в джунгли вместе с ним?

– В свой первый приезд, когда я провожала его в экспедицию и когда была сделана эта фотография, я была на самом краю. Но потом я вернулась туда, – сказала она, и голос ее дрогнул – очевидно, воспоминания унесли ее в прошлое. – Доминик пропал через две недели после того, как мы с ним простились. Вначале он через местных индейцев передавал сообщения в Кутуба, к тому же у него была рация, чтобы поддерживать контакт с Мигелем, проводником экспедиции, который находился там же. Но через десять дней связь оборвалась. Мигель послал в джунгли группу на поиски Дома, однако его и след простыл.

Она глотнула чаю из чашки и продолжила рассказ:

– На тот момент я даже не успела вернуться в Лондон. Сообщение от Мигеля о случившемся я получила в номере отеля в Лиме, когда уже собиралась ехать в аэропорт. У меня не было ни малейшего сомнения в том, что я должна немедленно возвращаться в Кутуба и начинать искать его. Я наняла людей, это был даже не отряд, а, скорее, небольшая армия, и я искала его вместе с ними.

– Как все это происходило? – спросила Эбби, пытаясь представить себе эту картину.

– Это был сущий ад, – сказала Розамунда, и глаза ее заблестели. – Я имею в виду не только моральные мучения, но и физические трудности. Громадные москиты, жалящие тебя сутки напролет, разные насекомые-паразиты, старающиеся проникнуть тебе под кожу, тучи мух, которые непрерывно лезут тебе в глаза, привлеченные влагой. Дорог или хотя бы троп, в нашем понимании этого слова, там нет, так что путь себе приходилось прорубать с помощью мачете. В тех местах очень высокая влажность, так что не было никаких шансов залечить кровавые волдыри на руках и ногах. Но ты, с трудом переставляя ноги, шаг за шагом продвигаешься вперед, утопая в грязи, обдирая руки об острые края листьев и шипы, видя только то, что находится не дальше чем в двух шагах от тебя, и при этом надеясь, что можешь найти что-то, какой-то ответ, даже если ответ этот будет страшным.

Эбби смотрела на пожилую женщину со страхом и благоговением, думая о том, смогла бы она сама совершить нечто подобное ради Ника. Да, сейчас она даже не отвечает на его звонки, не говоря уже о том, что вообще не видит возможности восстановить их отношения. Розамунда описывала невероятные вещи, на которые способны люди ради любви. И все же ее усилия ни к чему не привели.

Эбби переполняли эмоции.

– Так что же, по-вашему, могло с ним случиться? – мягко спросила она.

– Самый очевидный и лежащий на поверхности ответ – его каноэ перевернулось. Для него, путешествующего в одиночку, это имело бы фатальные последствия: он лишался еды и всего снаряжения. Он мог потерять обувь. Звучит несерьезно, но последствия этого могли быть убийственными. Он мог заболеть, мог потерять рассудок, мог заблудиться. Трудно представить, насколько огромен и непроходим этот девственный лес, если вы там не побывали. А еще его могло убить одно из местных племен.

– Но зачем им убивать его?

– Возможно, потому, что он чем-то обидел их, как-то неправильно повел себя, кто знает? – Розамунда вздохнула. – Он взял с собой много разных подарков, потому что знал о такой опасности, но, может быть, этого было недостаточно.

– А вдруг он не умер? Вдруг выжил? – предположила Эбби, которой мучительно хотелось как-то подбодрить эту женщину.

Розамунда Бейли посмотрела на нее. В ее карих глазах были нежность и печаль.

– Он погиб, – сказала Роз таким слабым и ломким голосом, что Эбби едва расслышала ее. – Потому что в противном случае это означало бы, что он не вернулся ко мне, а мы слишком любили друг друга, чтобы я могла позволить себе принять такую версию.

Эбби, чувствуя себя неловко, заерзала на стуле, после чего в комнате повисло тягостное молчание.

– Мисс Бейли, вы сказали, что хотели бы закрыть этот вопрос, даже если ответ будет страшным. Сейчас представляется такая возможность. Вы ведь журналистка. Вы понимаете, что это можно сделать. Вчера я читала ваше интервью, где вы сказали, что стали писать, потому что верили в силу печатного слова.

– Вы хорошо подготовились, – улыбнулась она.

Эбби отвела взгляд в сторону.

– Думаю, что это расследование будет проводиться в любом случае, с моей помощью или без нее, – наконец сказала Розамунда.

– Мы хотим вам помочь, – с чувством сказала Эбби. – Я знаю Эллиота Холла не очень хорошо, но могу сказать, что парень он упорный; если кто-то и может выяснить, что случилось с Домиником, то только он.

– А вы не подумали, что я уже и так сделала все, что только может сделать человек, чтобы узнать правду? – Голос Розамунды сорвался от переполнявших ее эмоций, а в глазах блеснули слезы. – Он умер, Эбби. Доминик мертв. Очень долго я изводила себя различными «как» и «почему», но его не вернешь. На то, чтобы смириться с этой мыслью, у меня ушло много времени, но все же мне пришлось смириться, иначе я сошла бы с ума. И на нынешнем этапе своей жизни я очень сомневаюсь в том, что есть какой-то смысл ворошить прошлое.

Сердце Эбби взволнованно стучало в груди. Ей не хотелось добавлять душевных страданий Розамунде Бейли, однако она просто не могла поверить, что та сдается.

– За окном двадцать первый век. И сейчас в нашем распоряжении новые технологии и гораздо больше ресурсов.

– И что же такого, по-вашему, можете сделать вы, чего была не в состоянии сделать я? – уже более раздраженно бросила Роз.

– Ориентироваться в джунглях, наверное, намного проще в наши дни.

– Даже если и так, я все равно сомневаюсь, что вам удалось бы напасть на след Доминика. От его последнего известного нам местоположения мы прочесывали джунгли в десятках разных направлений и ничего не нашли. Кроме того, неужели вы думаете, что Эллиот Холл ради этого сюжета отправится в Перу? Считайте, что вам крупно повезет, если удастся довезти его до клуба Граучо[36].

Эбби нервно прокашлялась.

– Я знаю, что вы невысокого мнения об отце Эллиота. Но сам Эллиот – нормальный, хороший парень.

– Просто будьте с ним поосторожней, – уже более миролюбиво сказала Розамунда.

Посмотрев на нее, Эбби заметила в глазах женщины материнскую обеспокоенность.

– О нет, нет! Ничего такого, – сказала она, махнув рукой. – Я всего пару месяцев назад рассталась с мужем, и мужчины – это последнее, в чем я сейчас нуждаюсь. Мои отношения с Эллиотом Холлом чисто деловые.

– Эбби, дорогая моя, мы все так говорим.

Глава 15

Такси подъехало к бордюру, и шофер кивнул в сторону открытых ворот и подъездной дорожки, которая, описывая аккуратный полукруг, подходила к самому дому.

– Хотите, чтобы я подъехал к дому?

– Нет, все нормально, – сказала Эбби, наклоняясь вперед и протягивая ему три десятифунтовые купюры. – Дальше мы пешком.

Она подождала, пока Сьюз, неуверенно покачивающаяся на своих пятидюймовых шпильках, отцепится от машины.

– Пешком? – прошипела она. – Да я едва могу стоять на месте.

Эбби захлопнула дверцу такси и решительно взяла подругу под руку.

– Держись за меня, пока мы не доберемся до входной двери. А в следующий раз я напомню тебе, чтобы ты надела кроссовки.

Перед домом Эллиота – а жил он в Барнсе[37] – девушки приостановились, чтобы рассмотреть это впечатляющее жилище – большой особняк в викторианском стиле, отделанный белой штукатуркой. Вдоль тротуара напротив дома по обеим сторонам улицы выстроились дорогие автомобили престижных марок – БМВ, «рендж роверы», «мерседесы».

– Интересно, что за публика будет на этой вечеринке? – сказала Сьюз, когда они наконец подошли к парадной двери. – Я думала, что тут соберутся журналисты, друзья Эллиота, но те представители этой братии, которых знаю я, едва ли могут позволить себе разъезжать даже на «фиатах».

– Судя по всему, Эллиот вращается в очень высоких кругах.

– Может, лучше пойдем посидим в пабе? – предложила Сьюз, отводя взгляд.

Она явно трусила, что случалось с ней редко, и Эбби хихикнула.

– Если мне не изменяет память, ты сама рвалась сюда. Помнишь, ты говорила: «Интересно, есть ли у Эллиота богатые неженатые приятели?»

– Ну да, только теперь, стоя здесь, я чувствую себя Маленькой продавщицей спичек[38].

И самой Эбби было немного не по себе.

– Не прийти будет просто невежливо, но я думаю, что мы расхрабримся, если выпьем как следует. Можем побыть тут всего часок, а потом пойти в «Олимпик» и там уже чего-нибудь поесть.

– К слову сказать, выглядишь ты сегодня сногсшибательно. – Сьюз ухмыльнулась, окидывая стройную фигурку Эбби, на которой было короткое облегающее черное платье. – Ты уверена, что не запала на него? Я накануне видела его фото в газете, так он там смотрится не хуже Руперта Пенри-Джонса[39].

– Сьюз, мы все это уже проходили, – вздохнула Эбби.

– Ладно, тогда чего мы тут дожидаемся? – улыбнулась Сьюз и уверенно постучала в дверь, словно пришла в гости к старинному приятелю.

– Добрый вечер, леди, – тепло приветствовал их Эллиот.

На нем были джинсы цвета индиго и темно-синий кашемировый джемпер с закатанными рукавами – такой небрежный и расслабленный, но при этом вас не покидает ощущение, что он в любой момент может сорваться, чтобы взять интервью у члена королевской семьи. Он смотрелся очень гармонично в этом грандиозном окружении. Сделав шаг навстречу девушкам, он поцеловал Эбби в щеку.

– Выглядите потрясающе, – шепнул он ей на ухо.

Эбби тут же отступила назад, смущенно разглаживая несуществующие складки на своем черном платье.

– Спасибо, что пригласили нас, – сказала Сьюз, перекрикивая шум. – А по какому случаю гуляем?

– Лето, – улыбнулся Эллиот.

Они прошли через просторный холл высотой в два этажа с сияющей хрустальной люстрой под потолком; отсюда начиналась широкая мраморная лестница. Эбби была удивлена: ей представлялось, что Эллиот обитает в суперсовременном жилище холостяка, повсюду хромированный металл, кожа, голая кирпичная кладка. Но дом этот был декорирован со вкусом и, как ей показалось, в духе времени его строительства – толстые ковры на полу, изысканная мебель, написанные маслом картины на стенах.

Эбби больше десяти лет жила в Лондоне, в этом так называемом всемирном центре богатства и международной торговли, но ничего подобного она прежде не видела. Она, конечно, слышала, как соседи между собой поговаривали, что дома в Уимблдоне стоят гораздо больше миллиона, – сумма, которая не укладывалась у нее в голове, когда она росла в родительском доме на острове Скай, – и это при том, что здесь было много обычных для юго-запада Лондона домов рядовой застройки, обставленных мебелью из мебельных супермаркетов вроде IKEA или B&Q. Так что прикинуть, сколько может стоить дом Эллиота Холла, было для нее проблемой.

Поймав ее взгляд, Сьюз усмехнулась и одними губами за спиной у Эллиота произнесла «классный». Он провел их в большую гостиную, где находилось около сотни гостей. Они беседовали и потягивали вино из бокалов под негромкие звуки стоявшего в углу зала рояля, на котором играл какой-то молодой человек.

– Это мой племянник Майкл, – сказал Эллиот, проследив за взглядом Эбби. – В этом году он поступил в Королевский музыкальный колледж. Он будет играть нам весь вечер за бутылку вина.

– А где у вас тут одинокие мужчины? – неожиданно спросила Сьюз.

– Сьюз! – одернула ее возмущенная Эбби.

– А что? – надула губы подруга. – Чего даром терять время?

Она повернулась к Эллиоту:

– Послушайте, мне тридцать пять, я только что порвала с одним придурком, а мои биологические часы скоро перестанут тикать. Так что плохого в том, что мне хотелось бы сразу перейти к главному?

Эллиот рассмеялся.

– По крайней мере честно, – сказал он. – Напомните мне, чтобы я познакомил вас с моим другом Адамом. Человек богатый, владелец недвижимости, но история его любви трагическая, и он недавно перестал встречаться со своей девушкой. Полагаю, ему может понравиться ваша прямота и искренность.

Он помахал красивому мужчине, стоявшему за стойкой временного бара.

– Марко, мог бы ты организовать что-нибудь для этих леди? – попросил он. – Вернусь через минуту, Эбби, – добавил он и растворился в толпе.

Марко было, пожалуй, под тридцать, он был темноволос, серьезен, даже задумчив – мужчин такого типа снимают в рекламе Дольче и Габбана, они обычно смотрят на вас со страниц глянцевых журналов.

– Чего бы вы хотели, мадам? – с сильным акцентом спросил он и улыбнулся.

Эбби почувствовала, что краснеет.

Она понимала, что выглядит лучше, чем в последнее время, потому что специально готовилась к этому вечеру, подбирала платье, хотела даже сделать себе прическу с помощью фена. Однако Марко смотрел на них со Сьюз, как на двух греческих богинь, случайно занесенных сюда ветром.

– Попросите его смешать вам сок лайма, водку и горькую настойку «Ангостура», – раздался у них за спиной чей-то голос. – Я попробовал такую штуку десять минут назад и подозреваю, что мне больше никогда не захочется пить ничего другого.

Марко понимающе кивнул и, взяв со стойки серебряный шейкер для коктейлей, ловко крутанул его на ладони.

Обернувшись, Эбби увидела мужчину лет под сорок, с редеющими волосами и дружелюбной улыбкой.

– Спасибо за совет.

– Простите… Уилл Дункан, – представился он; ему пришлось исхитриться, чтобы удержать свой бокал и тарелочку с канапе и приготовиться пожать протянутую ею руку. – Я приятель Эллиота по «Кроникл». Точнее, мы сидим там за соседними столами – наверное, это не одно и то же, но… Впрочем, неважно. А вы та самая Эбби? Эллиот рассказывал мне о вас.

– Хорошее или плохое?

– Сам факт, что он вообще упомянул о вас, с моей точки зрения, эквивалентен помолвке – только не говорите ему об этом.

Эбби усмехнулась, мгновенно проникшись к нему симпатией.

– Да, Эбби Гордон, будем знакомы. А это моя подруга Сьюз Доналд.

– Так кто же все эти люди? – спросила Сьюз.

– Сливки лондонского общества, практически все из списка «Кто есть кто», – небрежно бросил Уилл. Он окинул взглядом зал. – У камина несколько наших, из «Кроникл». Народ с румяными щеками – это в основном друзья Эллиота по Радли[40]. Биржевые брокеры, адвокаты, банкиры… – Он понизил голос. – Жутко скучная публика, оживляются, только если речь заходит о курсе йены или об их новом «Астон Мартине». На вашем месте я бы держался от них подальше, если, конечно, единственной альтернативой для вас не станут их жены и подруги. Этих, пожалуй, вам тем более следует избегать, потому что почти наверняка они возненавидят вас с первой минуты.

– Нас? Но почему? – удивленно спросила Сьюз.

– Потому что вы молодые, эффектные и вас пригласил Эллиот. Это не шуточки! Да они тут же подсыплют вам яду в бокал, если вы подойдете достаточно близко. – Затем он продолжил в том же духе: – Длинноногие – это или модели, или телеведущие, или и то и другое вместе; те, что у окна, каждое лето ходят с Эллиотом на яхте. А вон там стоят лорд Шах, отец Эллиота, и парочка его приятелей.

– А почему он приглашает на свои вечеринки отца? – спросила Эбби.

Уилл рассмеялся:

– Думаю, чтобы сделать старику приятное. В конце концов, ведь платит за все это он.

Вернулся Эллиот и как бы невзначай положил руку Эбби на плечо. Она почувствовала, как екнуло ее сердце, и поборола искушение придвинуться к нему ближе.

– Приглашаю на танцы в «Оазис», – объявил он.

– В «Оазис»?

– Это оранжерея.

– У вас есть оранжерея? – удивилась Эбби.

– Ну, это скорее просто шикарная теплица, примыкающая к кухне. Диджей уже вовсю потеет там под пальмами в кадках. Думаю, нужно пойти туда и поддержать беднягу.

– Ох, я бы с радостью поплясала, если бы удалось где-нибудь избавиться от этих шпилек, – рассмеялась Сьюз.

Эбби танцевала со Сьюз и Уиллом, пока у нее не начала кружиться голова. Она заметила, что Эллиот стоит в дверях и наблюдает за ней. Разгоряченная алкоголем и музыкой, она, улыбаясь, подошла, чтобы поговорить с ним.

– Вам здесь нравится? – спросил он, не сводя с нее глаз.

Она кивнула:

– Хотя со мной такого уже сто лет не было.

Уголки его губ поползли вверх, и она почувствовала, как между ними проскочила искра, вызвав приятное покалывание в теле. Если бы она меньше выпила, это, наверное, встревожило бы ее, но сейчас она просто радовалась возможности расслабиться и получить удовольствие от хорошего вечера.

Их разговор прервал высокий седовласый мужчина в прекрасно сшитом, по фигуре, костюме.

– Эллиот, замечательный повод достать ту бутылочку «Талискера»[41], которую, как мне известно, ты припрятал в погребе.

– Папа, это же подарок, причем от тебя! Ты же знаешь, что это был специальный разлив. Я храню его как инвестицию.

– Брось, давай откроем! – продолжал подстрекать его старик.

– Прости, не могу.

Эндрю Шах фыркнул.

– Эбби, познакомьтесь с моим отцом. Папа, это мой друг Эбби Гордон.

– Здравствуйте, – сказал Шах, окидывая ее взглядом с ног до головы.

Она воспользовалась моментом, чтобы тоже получше рассмотреть его. Выглядел он скорее как стареющий театральный герой-любовник, а не как отец одного из ее друзей.

– А «Талискер» делают на той же улице, где я родилась, – немного нервничая, сказала она.

– Остров Скай?

Она кивнула, радуясь, что удалось найти хоть что-то общее с этим богатым и вызывающим у нее страх человеком, и продолжила:

– Вот почему во вкусе этого виски чувствуется дымок. Почва на острове очень торфянистая.

– Нет, мне это положительно нравится! – подмигнув ей, сказал Шах. – Девушка, которой все известно о виски со своей родины.

Затем он переключил внимание на сына:

– Кстати, хорошая статья получилась про выставку ККИ. Я и не знал, что у Розамунды Бейли настолько интересное прошлое.

– Эбби как раз работает в ККИ. И это она отыскала ту фотографию, «Последнее прощание», в своем архиве.

– Так вы, оказывается, еще лучше, чем я думал!

– Выходит, вы знакомы с Розамундой? – спросила Эбби.

– Знаком?! – воскликнул Шах, щуря свои темные глаза, и хмыкнул. – Эта чертовка портила мне жизнь добрых семь лет. В ее колонке, этой импровизированной трибуне левых, я был ее любимым предметом нападок, мальчиком для битья, и все потому, что я заработал немного денег и смог стать членом парламента. Она всячески пыталась смешать меня с грязью. И мне понадобилась целая конюшня собственных газет, чтобы защитить свою репутацию.

Эбби знала про лорда Шаха если не все, то достаточно, чтобы понимать, что его восхождение было не «из грязи – в князи». Его отцу в 50-е годы принадлежала весьма успешная рекламная компания, и хотя начинал Эндрю на Флит-стрит с самых низов – некрологи, опросы общественного мнения, сбор материалов, проверка фактов, – он смог выкупить небольшую сеть местных печатных изданий, когда его отец умер, завещав ему неожиданно крупное состояние.

Деньги семьи стали для Эндрю Шаха стартовой площадкой, но сделать из нескольких газетенок настоящую издательскую империю он не смог бы, не обладая железной деловой хваткой. Когда в начале 70-х была выставлена на продажу увядающая «Кроникл», он быстро купил ее, реанимировал, а через пять лет выпустил еще одну, однотипную газету – таблоид «Пост».

– «Правый фигляр», «капиталистическая свинья», – продолжал ворчать Шах. – Это далеко не все прозвища, которыми она меня награждала. Никогда не забуду, как однажды она написала, что я нанес демократии в нашей стране больший урон, чем Муссолини в Италии в тридцатые годы.

– И ты не подавал на нее в суд? – спросил возмущенный Эллиот.

– Это только усугубило бы ситуацию, – сказал Шах, сокрушенно качая головой. – Все, что мне оставалось, – это повторять кое-какие сплетни о ней, гулявшие в народе в шестидесятые.

– Сплетни? – переспросила Эбби.

– Тогда всех журналистов с Флит-стрит поголовно подозревали в том, что они являются шпионами или ставленниками Советов. И Розамунда Бейли была одной из них.

Эбби смотрела на него широко открытыми глазами.

– Но это, конечно же, не так?

– Не будьте такой наивной, Эбби! – улыбнулся старик. – То, что, когда вы познакомились с ней, она вам понравилась, еще не означает, что она святая. В свое время я был знаком с диктаторами, уголовниками и главами корпораций, которые, и глазом не моргнув, вместо завтрака глотали чужие компании. И, можете мне поверить, большинство из них при общении были само очарование. Собственно, именно благодаря этому они и стали теми, кем стали.

Он снова переключился на своего сына:

– Послушай-ка, Эллиот. Я только что говорил с Полом о том, что нам в «Кроникл» нужно больше таких снимков, как это «Последнее прощание». Душещипательного характера. Не знаю, как ты, но меня уже тошнит от чтения всяких скверных новостей во влиятельных газетах. А все эти так называемые новостные веб-сайты гребут деньги лопатой, размещая у себя фотографии симпатичных котят. Подумай, что здесь можно было бы предпринять. И вы тоже, мисс Гордон. У вас, безусловно, есть чутье на хороший сюжет. И еще: додавите моего сына, пусть откроет ту заветную бутылку «Талистера», и мы посмотрим, что можно сделать для вашей дальнейшей карьеры.

Глава 16

Тонкий лучик утреннего солнца медленно прополз по полу, дюйм за дюймом поднялся на постель и наконец добрался до лица Эбби. Когда он коснулся ее глаз, она вздрогнула, зажмурилась и тихо застонала. Потом попыталась загородиться подушкой, но было поздно: она проснулась. Точнее, к ней вернулось сознание. Потому что проснувшийся человек, по идее, бодрый, отдохнувший, взгляд его горит и сам он готов встретить новый день, Эбби же в данный момент ни одному из этих критериев не соответствовала.

– Уфф, – прошипела она сквозь зубы и, прижав руку к виску, попыталась сесть и сфокусировать взгляд на деталях интерьера. Когда ей это в конце концов удалось, сердце у нее оборвалось, поскольку находилась она явно не в своей спальне. И даже не в своем доме. – О нет! – прошептала она, а в памяти вихрем пронеслись обрывочные картинки: бесконечные коктейли, пятидесятилетний виски, как они хохотали со Сьюз, как она танцевала с Эллиотом, потом с Эндрю Шахом. Господи, танцы на диване! А потом… темнота, провал в памяти.

Сердце гулко и тревожно стучало в груди, и Эбби быстро оглядела себя: нет, она была полностью одета, а рядом не было следов присутствия Эллиота или другого мужчины. Комната для гостей в доме Эллиота? Декор, похоже, соответствовал стилю дома – все дорого и элегантно, – но уверенности, что она в доме Эллиота, не было. Теперь она уже вообще ни в чем не была уверена.

Внезапно ее охватило острое желание немедленно убраться отсюда. Она резко поставила ноги на пол, но тут же замерла, потому что перед глазами закружились яркие огни, а в голове начала пульсировать тупая боль.

– Ох! – только и смогла произнести она.

«Интересно, сколько же вчера было этих коктейлей?» – подумала Эбби, мысленно проклиная бармена Марко. Все они были такими вкусными, что просто невозможно было отказаться, когда их ставили перед ней.

Она рывком встала на ноги и, покачнувшись, схватилась за столик. Тут она заметила весьма красноречивую деталь: кто-то предусмотрительно оставил на столике рядом с кроватью стакан воды. «Ну, это точно не я сделала, хоть в этом-то можно быть совершенно уверенной», – подумала она.

Из всего этого можно было сделать вывод, что ночью кто-то о ней позаботился. Кто же укладывал ее спать, а потом еще и воды оставил, чтобы она могла бороться с похмельем? Эллиот? От мысли, что с ней обращались как с каким-то недееспособным инвалидом, ей стало еще хуже.

На миг Эбби почувствовала разочарование оттого, что она по пьянке не поприставала к Эллиоту, – по крайней мере она такого за собой не помнила. А что, если она все-таки набрасывалась на него, а он ее отшил? Пытаясь хоть что-то вспомнить, она крепко зажмурилась, но перед мысленным взором была лишь кромешная темнота.

– Нужно как-то выбираться отсюда, – пробормотала она себе под нос и, быстро обувшись, потихоньку двинулась к двери.

Оказавшись в коридоре, она посмотрела по сторонам и на цыпочках направилась к лестнице.

Это определенно был дом Эллиота – теперь ей это было совершенно ясно. Она узнала лепнину, люстры, пол в холле, выложенный черной и белой плиткой и похожий на шахматную доску. Но каким образом она попала в комнату для гостей и – что еще более важно – что там произошло?

Ее начало мутить, и не только из-за тяжелого похмелья. «Я ведь все еще замужняя женщина, – напомнила она себе, – и при этом лихорадочно и безуспешно пытаюсь вспомнить последствия разгульной вечеринки, как какая-то сексуально озабоченная малолетка».

Она схватилась за перила лестницы, и в этот момент под ногой ее громко скрипнула половица.

Из соседней двери тут же появился Эллиот, вытиравший полотенцем влажные волосы. «Слава богу, он по крайней мере одет», – подумала она, отметив, что на нем серая футболка и темные джинсы: вчера одежда у него была другая.

– Доброе утро, – сказал он, набрасывая полотенце на шею.

– А я тут собралась уходить, – отозвалась она, указывая большим пальцем в сторону выхода. – Прошу извинить меня за все, что бы я вчера ни делала. И за то, что мне удалось себя довести до такого состояния, что в итоге я оказалась у вас в комнате для гостей.

Он слегка улыбнулся:

– Да, вы накануне немного перебрали.

Эбби смущенно отвела глаза в сторону.

– А как получилось, что… ну, в общем, что я осталась тут?

– Я предложил, вы согласились.

– Я правда согласилась? – Она охнула, начиная трезветь.

Эллиот рассмеялся.

– Что в этом смешного?

– Просто у вас такой вид, будто вы злитесь на себя.

– Так и есть.

– За что? За то, что проснулись у меня в комнате для гостей?

Она никак не могла понять, флиртует он с ней или нет. Надеясь, что нет, она решила тут же покончить с неопределенностью, все расставить на свои места.

– Я уверена, что большинство женщин очень обиделись бы, закончив вечер в комнате для гостей в полном одиночестве, Эллиот, но у меня были совсем другие намерения, – сказала она, стараясь сохранять достоинство. – Мне, конечно же, нужно было уехать домой, и я хотела уехать домой… И я ведь приехала с подругой. – Она бросила на него вопросительный взгляд. – О нет! Что случилось со Сьюз?

– Ну, думаю, Сьюз вполне в состоянии позаботиться о себе. Если нет – у нее есть Уилл, который ей в этом поможет.

– Это тот Уилл, который работает с вами?

– Они ушли вместе.

Эбби растерянно прижала ладонь к губам.

– Пойдемте. Давайте спустимся вниз, – сказал он, и тон его был, пожалуй, интимным. Чтобы направить ее, он слегка прикоснулся к ее талии. – Я приготовлю что-нибудь поесть. Чисто английский завтрак и «кровавая Мэри». После этого вы почувствуете себя лучше.

Нижний этаж дома чудесным образом трансформировался в элегантное обитаемое жилище. Проходя через оранжерею, Эбби поразилась тому, что десятки пустых бутылок уже куда-то исчезли, ноги больше не липли к залитому вином полу, подушки на кушетках были взбиты и аккуратно разложены по своим местам. Нигде не осталось ни намека на то, что вчера здесь вовсю веселились.

– Нет, вы только посмотрите на это! – не удержалась она, когда они добрались до кухни. – Что за волшебницы занимаются у вас уборкой?

– Должно быть, Сандра пришла сегодня пораньше.

– Сандра?

– Наша домоправительница. У нее есть свой ключ. Я предупредил ее, что у нас будет вечеринка.

– А я уже подумала, что у вас есть жена, которую вы скрываете от всех.

– Я бы признался вам в этом, – сказал он, отрывая взгляд от блендера и внимательно глядя на нее.

Снова что-то проскочило между ними. Эбби понимала, что не должна задерживаться здесь, но устоять перед искушением съесть вкусный завтрак в этой потрясающей кухне было просто невозможно.

– Вечеринка удалась. Мне так кажется, – сказала она, усаживаясь у кухонной стойки.

– Я и не знал, что вы такой специалист по лимбо[42].

– Лимбо? – растерянно переспросила Эбби.

– А вы что, не помните? – удивился Эллиот. – Вы потребовали у Уилла галстук, натянули его между спинками двух стульев, после чего, выкрикивая «посмотрим, как сильно вы можете выгнуться», заставили всех пролазить под ним.

– Вы шутите…

– Да, шучу, – поддразнивая ее, усмехнулся он. – Лимбо действительно не было, зато были пляски на диване, навеянные музыкой «Бич Бойз».

Он поставил перед ней «кровавую Мэри», и она на миг застыла, уставившись на стакан.

– Давайте, пейте. Сейчас вам крайне необходимо опохмелиться.

– Я никогда не верила в эти средства.

– Ну уж мне-то поверьте, я ведь журналист.

В кухне повисло молчание.

– Ладно, чего еще я не помню из вчерашнего вечера?

– Ну, похоже, вы в каком-то смысле очаровали моего отца.

– Надеюсь, не сексуальном?

– Я тоже на это надеюсь. Но вы ему определенно понравились.

Он поймал ее взгляд и удержал его.

– Я был удивлен, что он так разболтался. Насчет Розамунды Бейли.

Эбби начала медленно пить красный напиток. «Кровавая Мэри» ей никогда особо не нравилась – создавалось впечатление, что пьешь холодный томатный суп, – но конкретно эта была хороша. Желудок ее сопротивлялся, но она продолжала глотать, пока стакан не опустел.

– Знаете, думаю, именно поэтому я так и надралась вчера, – наконец сказала она.

– Только не говорите, что отец опробовал на вас свои штучки. Его последняя секретарша уволилась из компании вроде бы из-за того, что он ущипнул ее за задницу. Он же клянется, что она случайно зацепилась этим местом за его запонку. Но в итоге обошлось без скандала.

– Нет, дело тут не в вашем отце, – тихо сказала Эбби. – А в том, что он сказал про Розамунду. Что она шпионка.

Эллиот подошел к варочной панели и начал поджаривать бекон.

– И вы думаете, что это не просто игра его воображения? – сказал он, посмотрев на нее через плечо. – Вы вообще читали ее колонку? Взгляды у нее и вправду левые.

– Но все равно она не коммунистка. И не шпионка.

– Отец не знает этого наверняка. Я попытался вытянуть из него побольше информации, пока вы скакали на диване, и он сказал мне, что больше о ней может знать Клайв Десмонд. Ему неприятно было признать, что сам он в действительности знает немного.

– А кто такой этот Клайв Десмонд?

– Он был редактором «Кроникл» в шестидесятые. А живет он сейчас в Кью. Думаю, нам следует съездить туда и навестить его.

Показывая свое несогласие, Эбби выразительно промолчала.

– Эбби, это наша работа. Если мы хотим выяснить, что произошло с Домиником, нам, возможно, придется раскопать какие-то неблаговидные факты, касающиеся его самого и его окружения.

В этом она вынуждена была с ним согласиться, хотя думать плохо о Розамунде ей ужасно не хотелось. После двух встреч с этой немолодой уже женщиной у Эбби сложилось впечатление, что она умная и одухотворенная. И она боялась разочароваться еще в одном человеке.

– Тогда, наверное, вам лучше будет связаться с ним самому, чтобы, по крайней мере, убедиться, что ваш отец под влиянием виски не наговорил ерунды.

– Уже связался, – сказал Эллиот, попивая черный кофе из чашки. – Я позвонил ему рано утром. Он сказал, что мы можем подъехать ближе к полудню, если это нас устроит.

– Мы?

– Бросьте, Эбби. Вторым по действенности средством борьбы с похмельем после «кровавой Мэри» является прогулка бодрым шагом.

– Эллиот, я в туфлях на трехдюймовых шпильках.

Он прошел через всю кухню и поднял стоявшую у двери пару поношенных зеленых резиновых сапожек «хантер».

– Это сапожки нашей Сандры, – сказал он. – Но я уверен, что она не будет против, если мы позаимствуем их ненадолго. А еще я подберу вам один из моих джемперов, который вы можете надеть поверх своего парадного платья. – Он подмигнул ей. – Если, конечно, вы не хотите, чтобы кто-нибудь догадался, что вы ночевали здесь.

– Так вам все-таки понравилась вчерашняя вечеринка? – спросил Эллиот, когда они, пройдя по тихим зеленым улочкам, свернули перед мостом Барнс-бридж налево и пошли по дорожке вдоль Темзы.

– Мне было весело. – Чувствуя приятное тепло солнечных лучей на своем лице, она улыбнулась. – У вас идеальный дом для подобных вечеринок.

– Поэтому я его и купил. Теперь я постоянно напоминаю себе, что в противном случае жил бы сейчас в какой-нибудь студии в Найтсбридже.

– Помню, что одной из причин, по которой мы купили наш дом в Уимблдоне, было то, что он прекрасно подходит для приема гостей. Он, конечно, крошечный по сравнению с вашим, но там большая кухня-столовая, и двери открываются прямо в сад. Однако мы прожили там три года, а ни одной вечеринки так и не устроили. Теперь уже, вероятно, и не устроим.

– Ну, все может быть.

– На самом деле у меня не то настроение, чтобы развлекаться.

– Значит, вчера вечером вам удалось искусно провести меня, – улыбнулся он.

– Мне необходимо было как-то встряхнуться. Поэтому я, наверное, и выпила столько вашего превосходного виски.

– Ничего этого не было бы, если бы не мой отец.

Наступила пауза.

– А как ваш развод? – помолчав, спросил Эллиот. – Расстаетесь полюбовно?

– Откуда вы об этом знаете?

– Вы сами сказали мне, что расстались с мужем. Еще за ланчем. – Он так внимательно посмотрел на нее, как будто боялся что-то упустить.

Эбби почувствовала, что краснеет.

– Я стараюсь об этом не думать, однако у меня это плохо получается. Я как-то справляюсь, но время от времени, даже когда – особенно когда – я занимаюсь чем-то рутинным, делаю покупки в супермаркете или иду на работу, я вдруг останавливаюсь из-за ощущения, что все изменилось. Что моя жизнь идет неправильно. Такое чувство, будто неожиданно появился какой-то фокусник – знаете, из тех, которых показывают по телевизору в разных эстрадных шоу, – и резко сдернул со стола скатерть, так, что тарелки и столовые приборы остались на своих местах: все вроде бы то же самое, но на самом деле все не так, все совершенно по-другому.

Эллиот понимающе кивнул.

– Это странно. Вот живешь с человеком, у вас устоявшиеся отношения. Делишься с ним абсолютно всем, вы с ним близки во всех смыслах, и вдруг – бац! – и ты его больше не видишь. Человек ушел, но он оставил такой отпечаток в твоей жизни, что ты никак не можешь от этого избавиться.

– С вами такое тоже бывало? – спросила она, почувствовав, что сказано это было от всего сердца, что он искренне поделился жизненным опытом, который, как оказалось, у них был очень похожим.

– Несколько лет тому назад я был помолвлен. – Он вздернул плечи: – И чему вы удивляетесь?

– И что же произошло?

– Я свалял дурака. Я изменил ей.

– Хмм, – неодобрительно протянула Эбби.

– Случилось это за несколько недель до свадьбы, я чувствовал себя загнанным в угол. Она мне этого не простила и уехала, вернулась в Аргентину. Сейчас я сожалею об этом. Сожалею о своем эгоизме, который вышел мне боком, потому что в итоге я потерял человека, который действительно много для меня значил. Больше я так уже никогда не поступлю.

– Ох уж эти мужчины! – пробормотала Эбби.

– Вы этой ночью рассказывали мне о Нике.

– Он тоже мне изменил.

– Я знаю.

Эбби не хотелось бы услышать, что еще она поведала ему вчера, поэтому она умолкла и стала сосредоточенно смотреть под ноги.

Оставив позади Барнс, они прошли через Мортлейк по направлению к Кью. Дорожка местами была грязной, заросшей крапивой и одуванчиками, а местами – забетонированной, ровной. Несмотря на то что жила Эбби всего в нескольких милях отсюда, ходить здесь пешком ей никогда не доводилось, и Эллиот по пути показывал ей всякие местные достопримечательности. Место финиша знаменитой регаты, в которой участвовали команды Оксфорда и Кембриджа; Национальный архив; остров Оливера посреди Темзы, где, по преданию, однажды во время Гражданской войны прятался Кромвель. Ей нравилось, что он, так много зная, не держится высокомерно, бросая свои комментарии в пространство, а говорит с ней как с равной, отчего она чувствовала себя тоже умным и интересным собеседником.

– Люблю Лондон, – со вздохом произнесла Эбби, когда вдалеке показался громадный комплекс ботанических садов Кью-Гарденс.

– А почему вы уехали из Шотландии? – Он снова бросил на нее все тот же внимательный, изучающий взгляд.

– Я переехала в Лондон вместе с Ником после окончания университета.

– А вы ездите к себе на родину? Остров Скай – очень красивое место. Я как-то ездил туда полазить по скалам Куиллин – это было незабываемо!

– Это место больше не кажется мне родным домом, – сказала она, поддав носком сапога лежавший на дорожке камешек. – Мой отец погиб в автокатастрофе, разбился на мотоцикле, когда я была совсем маленькой, и моя мать с тех пор запила. Отсюда все мои знания про виски, – с горькой иронией заметила она. – Она заработала себе цирроз печени и умерла в то лето, когда я сдавала выпускные экзамены в школе.

– Поступать после такого в университет – это смело.

– Выбора особого не было, – сказала она, пожав плечами. – На первом курсе я на рождественские каникулы приехала в свой Портри, но все там показалось мне каким-то странным. Родственников на острове у меня не осталось, да и без мамы я не чувствовала себя там дома. Думаю, чувство дома теряется, если люди, которых ты любил, ушли.

Они продолжали идти молча. Эбби нравились установившиеся между ними легкие приятельские отношения. Было приятно не чувствовать себя одинокой и брошенной в воскресенье. В будние дни она могла справиться сама. После расставания с Ником она всю неделю работала допоздна, а субботы посвящала тому, что сама или с подругами ездила за покупками, выбираясь то в Вест-Энд, то Вестфилд, то в Уимблдон. Но по воскресеньям отсутствие Ника ощущалось особенно остро. Этот день люди, как правило, проводят со своими близкими и любимыми. И этот день она уже привыкла проводить одна.

Взглянув на Эллиота, она подумала, что уж он-то в выходные никогда не остается в одиночестве. У нее были серьезные сомнения насчет того, что резиновые сапожки, которые были теперь на ней, принадлежат его домоправительнице, а в голове крутилась мысль о том, сколько еще женщин надевали этот кашемировый джемпер, чтобы прогуляться с Эллиотом вдоль реки.

– Вот мы и пришли, – наконец сказал Эллиот, останавливаясь перед виллой с окнами, симметрично расположенными по обе стороны от входной двери в центре.

От дома Клайва Десмонда, стоявшего поодаль от реки, так и разило шиком и деньгами.

– Вы уже встречались с ним раньше?

– Пару раз. Он хороший приятель моего отца, – ответил Эллиот и постучал массивным дверным бронзовым кольцом.

Открывшая им пожилая женщина тепло поздоровалась с ними. Она представилась Эбби, назвавшись Конни Десмонд, а затем провела их в большой кабинет, окна которого выходили в сад, расположенный за домом.

Клайв Десмонд выглядел на свои восемьдесят с лишним. На нем были синие вельветовые брюки и рубашка в тонкую полоску, а также очки с полукруглыми стеклами, сползшие на середину носа. Он посмотрел на Эллиота поверх них и улыбнулся ему.

– Как поживаете, молодой человек? Боже мой, вы – вылитый отец в ту пору, когда мы работали с ним вместе! Как он там?

– Нужно сказать, что в данный момент он страдает от похмелья. Заявился вчера вечером и вытребовал у меня бутылку односолодового виски пятидесятилетней выдержки, которую сам же мне и подарил на мое тридцатилетие.

– Ха! На Эндрю это похоже. – Клайв засмеялся, откидываясь на спинку кресла. – Кофе? Чай? Что-нибудь покрепче? Уже ведь полдень. Почти. Так что можно.

Эллиот и Эбби дружно помотали головами и уселись на длинный и мягкий кожаный диван «честерфилд» напротив Клайва.

– Вы собирались выяснить, не могу ли я вам чем-нибудь помочь, – сказал Клайв, задумчиво поглаживая подбородок, как какой-нибудь государственный деятель при исполнении.

– Я расследую гибель Доминика Блейка.

– Как же, я помню это дело.

– Правда?

– В то время я был заместителем редактора отдела новостей в «Кроникл». И вся моя жизнь измерялась вехами сенсационных сюжетов. Примерно в то же время мы поженились с моей Конни.

– Так вы писали об этом?

– Эллиот, это было очень давно, так что я уж и не вспомню. Это было в шестьдесят первом, верно? Могу сказать вам, что тот год был очень насыщен новостями, так что всякие мелкие истории оттеснялись на задний план событиями международного масштаба. Кубинский ракетный кризис, залив Свиней. Я тогда толком не знал, то ли мне идти верстать номер газеты, то ли оставаться дома и начинать копать бункер на случай ядерного удара.

– А вы видели его фотографию вместе с Розамундой Бейли в «Кроникл» на прошлой неделе?

– Видел.

– Я говорил с отцом по этому поводу, и он сказал мне, что тогда ходили слухи, будто Розамунда была советским агентом.

– Я догадываюсь, откуда это могло исходить, – улыбнулся Клайв, принимая от Конни чашку чаю.

– Редакционные сплетни?

Клайв снова откинулся на спинку кресла и закинул ногу на ногу так, что его тапочка закачалась на кончиках пальцев. Эбби отметила, что в комнате запахло бергамотом от чая «Эрл Грей».

– В шестидесятые большинство ведущих русских газет контролировалось государством. Один из главных игроков на информационном рынке в те годы, газета «Советская», напечатала список тридцати граждан Британии, которые, как там утверждалось, были советскими шпионами. Это была чисто пропагандистская акция, ее сочли подстрекательской и опасной, и вышел запрет на публикацию этих материалов в Соединенном королевстве. К нам даже приезжал представитель Министерства иностранных дел Джонатон Сомс – лорд Сомс в настоящее время, – который официально потребовал, чтобы мы оставили эту историю в покое.

Эбби взглянула на Эллиота и сказала:

– Я помню это имя. Я искала старые снимки Доминика из светской хроники, и на нескольких из них он был запечатлен вместе с Сомсом.

– Так вы считаете, что Доминик мог задействовать своего влиятельного друга, чтобы тот вмешался и защитил его подругу? – спросил Эллиот.

Десмонд покачал головой:

– Нет. «Советская» опубликовала тот список в 1962-м, уже после гибели Доминика. Насколько я помню, Розамунды там не было. А вот Блейк был в том списке.

Эбби явно была потрясена.

– Доминик Блейк оказался в списке шпионов?

Клайв пожал плечами:

– Как я уже сказал, кто теперь разберет, что было правдой, а что нет. Русские хотели, чтобы мы поверили, что в нашей правящей элите, в каждом секторе экономики, есть предатели. Они хотели дестабилизировать ситуацию в нашей стране.

– Так вы думаете, что Доминик мог завербовать Розамунду?

– Или она его. Если все это, конечно, правда.

Глава 17

Эбби нигде не могла найти свой купальник. Она не была уверена, что он ей понадобится, но на всякий случай она в поисковую строку Google ввела название отеля, которое дал ей Эллиот: на снимках он смотрелся достаточно шикарным, чтобы иметь свой бассейн.

Единственным подходящим купальником, обнаруженным в одном из ящиков комода, было крошечное розовое бикини, которое в последний раз она надевала в их с Ником медовый месяц. Она бы не хотела, чтобы Эллиот Холл увидел ее в этой штуке при каких-либо обстоятельствах, однако, понимая, что такси может приехать с минуты на минуту, она все же бросила бикини в свой чемодан на колесиках.

В дверь позвонили, и она, досадуя, вскинула руки. Так до конца и не застегнув змейку на чемодане, она с трудом потащила его вниз по лестнице, потеряв по дороге бутылочку шампуня и выпрямитель для волос.

Открыв дверь, она часто заморгала от удивления, потому что рассчитывала увидеть на крыльце Раджа, их местного таксиста.

– Джинни? Господи, а ты что здесь делаешь?

Ее золовка приглашения войти дожидаться не стала.

– Я послала тебе три эсэмэски сегодня утром, ты ни на одну не ответила. Я забеспокоилась.

– Забеспокоилась? – озадаченно переспросила Эбби. – Почему? Подумала, что я делаю какую-нибудь глупость?

Джинни бросила на нее испепеляющий взгляд:

– Вот именно! Например, забыла, что мы сегодня договаривались вместе позавтракать, – сказала она и положила на столик в прихожей пачку воскресных газет, которые принесла с собой.

Плечи у Эбби уныло поникли.

– Ох, Джинни! Прости меня. Телефон был на подзарядке, поэтому я не слышала сигналов. К тому же я все утро сновала по дому, как какой-то лунатик.

– Ладно, я ведь уже здесь, – сказала Джинни и, резко хлопнув в ладоши, добавила: – Все, пошевеливайся. Давай-давай! Если задержимся еще немного, там не будет свободных столиков. Сама знаешь, сколько сейчас народа в Виллидже.

Эбби подняла глаза на свою золовку и виновато заморгала.

– Я не смогу пойти с тобой. Изменились обстоятельства.

Джинни нахмурилась:

– Вот как?

– Я улетаю в Россию.

Подруга смотрела на нее, как на сумасшедшую.

– В Россию? – недоверчиво переспросила она.

– В Санкт-Петербург.

– Какого черта? Проветриться?

На лице Джинни отобразились подозрительность и неодобрение, и Эбби не винила ее за это.

– По работе, – быстро сказала она.

– От ККИ?

Эбби покачала головой:

– У меня новая работа. Внештатный сотрудник «Кроникл».

– И кто же ты? Атташе по культуре?

– Я провожу для них кое-какую исследовательскую работу.

Джинни можно было ничего не говорить. Ее нахмуренные брови говорили красноречивее любых слов.

– Черт, как же все это произошло? – Она рассеянно вытащила из кармана пластинку жевательной резинки для бросающих курить и принялась сосредоточенно жевать.

Эбби небрежно махнула рукой, избегая смотреть золовке в глаза.

– «Кроникл» опубликовала большую статью о нашей выставке «Великие британские путешественники». Главному редактору так понравилась одна фотография там, что он захотел поглубже покопаться в ее истории.

– Разве это задание не для одного из их журналистов?

– Но я ведь специалист в таких вопросах.

Ей очень не хотелось врать Джинни, но и говорить всю правду она тоже не собиралась.

– Ладно. Есть у нас время, чтобы по-быстрому выпить кофе?

– Думаю, такси уже ждет на улице, – сказала Эбби, услышав автомобильный сигнал и радуясь такому предлогу закончить разговор.

– Получается, мне лучше проваливать отсюда, да поживее, – обиженно произнесла Джинни.

– Джин, ну зачем ты так? Мне жутко жаль, что я забыла позвонить тебе и отменить нашу встречу. Прости, что тебе пришлось зря ехать сюда, но вопрос об этой командировке решился в последнюю минуту, и я была страшно занята оформлением визы и подготовкой к поездке…

– Ладно, не переживай. Я знаю, как это бывает.

– Послушай, Джинни. Сама знаешь, как дерьмово мне было последние несколько недель. Мне полезно встряхнуться, даже если при этом придется выйти из зоны комфорта. Это далеко не развлечение.

Джинни подошла к Эбби и обняла ее.

– Я понимаю, понимаю. Будь осторожна, о’кей?

Эбби кивнула и мысленно поблагодарила Бога за то, что ее золовка не видит высовывающееся из незастегнутого чемодана его содержимое: тесемки стрингов от розового бикини, край черной футболки в блестках, шпильку туфли.

– А как насчет того, что в четверг мы с тобой собирались записаться в группу пилатеса? Это хоть остается в силе? – спросила Джинни. – Думаю, после этого мы могли бы пойти куда-нибудь пообедать. Я угощаю.

– Было бы здорово. Я свяжусь с тобой на неделе, и мы договоримся.

– Когда ты возвращаешься?

– В понедельник.

– Класс! – сказала Джинни, похоже, успокоившись. – Я горжусь тобой, так и знай.

Эбби кивнула, хотя в данный момент особой гордости за себя не испытывала.

В такси Эбби, глядя на улицы Западного Лондона, периодически задавала себе один и тот же вопрос: какого черта я делаю? Все произошло так стремительно, и в момент принятия решения оно казалось совершенно логичным и правильным.

Не успели они выйти из дома Клайва Десмонда в прошлое воскресенье, как в голове Эллиота уже созрел план действий. Эбби должна была побеседовать со всеми друзьями Доминика, а) которые до сих пор живы, б) которых удастся разыскать, в) которые согласятся с ней пообщаться. Эллиот тем временем должен был попытаться установить, занимался ли он шпионажем.

Ко вторнику она успела связаться лишь с тремя коллегами Доминика, и то благодаря Эндрю Шаху. Эллиот за это время умудрился не только найти бывшего сотрудника газеты «Советская», но и организовать встречу с полковником КГБ. В среду он уже был в Санкт-Петербурге, а в течение последующих двенадцати часов устроил все так, чтобы Эбби согласилась с тем, что ей просто необходимо лететь к нему туда. При этом он излагал ей свой план по телефону таким будничным тоном, как будто приглашал ее во второй половине дня сходить с ним в Британскую библиотеку.

Несмотря на волнение, Эбби благополучно проспала большую часть из трех с половиной часов полета до аэропорта Пулково, где их самолет приземлился ближе к вечеру. Эллиот встречал ее в зале прибытия, и при виде его она едва сдержала вздох облегчения.

– Напомните мне еще разок, что я здесь делаю? – попросила она, когда он вместо приветствия легонько провел губами по ее щеке.

– Работаете, – улыбнулся он и, подхватив ее чемодан, повел ее к ожидавшему их громадному черному автомобилю с водителем, выглядевшим так, будто возит он исключительно высокопоставленных чиновников.

Во время недолгой поездки до центра города Эллиот практически ничего ей не рассказал, и из-за этого чуть ли не параноидального молчания, выводившего ее из душевного равновесия, она и сама уже чувствовала себя шпионкой.

Однако когда на горизонте показались очертания Санкт-Петербурга, она ощутила прилив энергии, вызванный уже радостным возбуждением, а не беспокойством. Ее восхищенный взгляд скользил по крышам домов. Таких красивых башен и куполов, как будто сошедших с картинок из книжки сказок, ей никогда раньше видеть не приходилось.

– Вы уже бывали в Санкт-Петербурге?

Она покачала головой.

– Здесь очень много воды, – сказала она, подумав, что город напоминает ей и Венецию, и Амстердам, несмотря на то что ни там, ни там она тоже никогда не была. «Господи, сколько всего человек может почерпнуть из кинофильмов!» – подумала она, улыбнувшись.

– Начнем с того, что расположен он на берегу Финского залива, – сказал Эллиот. – Вон там залив. К тому же город этот построен на более чем сотне островов. Сегодня их, правда, уже меньше, потому что некоторые из них связаны между собой мостами, но у большинства есть свои индивидуальные особенности. Каменный, например, изначально был островом, где селилась правящая элита, поэтому там много обветшавших больших особняков, которые они для себя возводили. На Аптекарском находится Ботанический сад, на Петроградском – университеты. Город этот совсем недолго назывался Петроградом, после смерти Ленина его переименовали в Ленинград. Некоторые острова связаны разводными мостами, которые на ночь поднимаются. Мы должны на это посмотреть, если выберемся на прогулку.

Автомобиль затормозил и остановился.

– А здесь мы будем жить, – сказал Эллиот, наблюдая за тем, как Эбби разглядывает белый фасад внушительного здания в стиле барокко.

– Вау, – шепнула она и даже присвистнула от восхищения.

Внутри отеля царило безмолвное великолепие очень дорогого заведения. Атриум представлял собой высокое сводчатое помещение с висевшей под потолком грандиозной люстрой размером с небольшой автомобиль, которая заливала ресепшен мерцающим золотистым светом. Зарегистрировавшись, Эбби сразу же успокоилась, поскольку убедилась, что жить они с Эллиотом будут в разных номерах, – а мысли об этом все время мучили ее во время полета, – после чего они на лифте поднялись на пятый этаж.

Сунув магнитную карточку-ключ в замочную щель номера 406, она толкнула дверь и в восхищении застыла.

«Да это люкс, точно люкс», – подумала она, заглядывая в небольшую отдельную гостиную. Потом она прошла в спальню с большой кроватью под балдахином и двойными дверьми, выходящими на балкон, откуда открывался прекрасный вид на город. Оживленная серебристая магистраль, забитая машинами, уходила на север. По обе стороны улицы стояли величественные старинные дома, в колоннах которых и резьбе по камню угадывались арабские мотивы.

Она услышала, как у нее за спиной захлопнулась дверь ее номера, и краем глаза заметила Эллиота, который стоял в дверях спальни.

– Это потрясающе! – Она рассмеялась, чтобы избавиться от некоторой неловкости. – Настоящий дворец. Меня поражает то, что «Кроникл» позволяет вам включать в статью командировочных расходов проживание в таких отелях. Определенно, дела у вас идут гораздо лучше, чем у ККИ.

– Были времена, когда я действительно мог бы позволить себе остановиться в подобном отеле за счет газеты, – сказал Эллиот. – Однако теперь за наши командировочные дай бог, чтобы мы могли остановиться в каком-нибудь местном мотеле типа нашего «Травелодж». Поэтому я решил субсидировать нашу поездку, чтобы не отбить у вас тягу к журналистике.

Сбросив туфли, она едва не застонала от удовольствия, когда ступни ее погрузились в ворс толстого ковра; потом она подхватила пушистый халат и прижала его к лицу: он был мягким, как кашемир.

– Можем мы пожить здесь? – спросила она. – Мне тут ужасно нравится.

Он улыбался, как будто получал удовольствие, наблюдая за ней.

– Я не уверен, что даже представительские расходы моего отца выдержали бы такое. Ну а вы еще не забыли, что мы приехали сюда поработать?

Она почувствовала некоторое разочарование, и приподнятое настроение, атмосфера интимности улетучились.

Они прошли в гостиную, где на столе стояла бутылка воды и два высоких стакана с толстым дном. Эллиот налил воды им обоим, после чего сел и откинулся на спинку стула. Она отметила, что он расслабленный и уверенный в себе, а вот для нее находиться здесь было полным безумием. Она знакома с ним всего две недели, и вот они уже в чужом городе, бог знает где, и обстановка имеет совершенно недвусмысленный романтический подтекст.

– С кем вы уже успели поговорить?

– Вчера за ланчем я беседовала с Джонатоном Сомсом, – сказала она как можно более небрежным тоном, хотя до сих пор не могла поверить, что справилась с этой задачей, даже учитывая то, что Эллиот сам все организовал, попросив отца устроить их встречу, используя свои связи в палате лордов.

– Как все прошло?

– Я чертовски нервничала. Я прежде никогда ни у кого не брала интервью, но заставила себя относиться к этому так, как будто мы просто встретились, чтобы поболтать.

– Это хорошо, – довольно улыбнулся Эллиот.

Эбби почувствовала, что заливается краской. Глотнув воды, она рассказала ему о событиях предыдущего дня: часть ее не хотела вдаваться в подробности той встречи, опасаясь, что может проболтаться о какой-нибудь своей грубой оплошности. Другую же ее часть переполняла гордость за себя, и ей не терпелось похвастаться своими успехами.

Подъехав к ресторану «Уилтонс» на Джермин-стрит, она едва не расхохоталась: ее немало повеселила мысль, что ей пришлось прожить тридцать один год, чтобы представился случай познакомиться с лордом, а теперь получалось, что на этой неделе таких знакомств у нее уже два.

Все время помня о том, что за ланчем она встречается не с кем-нибудь, а с лордом Сомсом, первые двадцать минут она называла его «сэр Джонатон», чего, видимо, делать не следовало, потому что в конце концов он очень деликатно настоял на том, чтобы она называла его просто Джонни.

Он сразу же понравился ей. В отличие от самодовольных мировых лидеров и высокопоставленных военных, чьими портретами были увешаны стены ресторана, Джонатон Сомс оказался человеком добродушным и приятным, и он мгновенно расположил ее к себе с искусством чиновника с долгой карьерой в высших эшелонах власти.

Они поговорили об истории этого ресторана, о теме последней документальной книги Джонатона – биографии великого исследователя Фердинанда Магеллана, о работе Эбби в ККИ. Он подтвердил, что был близким другом Доминика Блейка, а особый интерес у него вызвало недавнее знакомство Эбби с Розамундой Бейли – и он был заинтригован и засыпал ее вопросами о том, где та сейчас живет, как у нее дела и т. д. Эбби смогла ответить далеко не на все из них.

Когда разговор вновь зашел о Доминике, лорд помрачнел, но все же отзывался о нем очень тепло и с печалью в голосе.

С первой минуты встречи она готовилась задать своему собеседнику самый главный вопрос и так разволновалась, что сердце ее начало стучать удивительно громко и часто; она уже стала опасаться, что метрдотель, услышав этот грохот, просто выведет ее из зала и не позволит вернуться, пока она не успокоится. В конце концов она решила, что окольных путей затронуть эту тему не существует, поэтому просто выложила все напрямую.

Джонатон не отрицал того, что организовал запрет публикаций в СМИ материалов шпионской истории из «Советской».

– И не столько ради Доминика, сколько во благо страны, – с чувством заключил он.

Не отрицал он и существования слухов о том, что Доминик мог работать на русских. Она запомнила все, что он сказал, почти слово в слово, как запомнила и печальное выражение, появившееся на его лице, когда он говорил об этом.

– И по сей день никому не известно, кто на самом деле шпионил на русских, а кто нет, – сказал он. – Но все знают, что шестидесятые годы были временами очень переменчивыми. Все были в той или иной степени идеалистами, а в КГБ работали настоящие виртуозы вербовки. Вспомнить хотя бы «кембриджских шпионов»: Ким Филби, несомненно, был самым успешным шпионом в истории. Он возглавлял отдел контрразведки в МИ-6, имел доступ к секретным материалам Секретной службы США, ЦРУ и ФБР, и все время передавал информацию в Москву. Вы же не думаете, что он был такой один?

– А что Сомс сказал по поводу голословных обвинений Доминика? – спросил Эллиот, когда в рассказе Эбби возникла небольшая пауза.

– Он сказал, что это возможно, но крайне маловероятно. Сказал, что знал Доминика с первого дня учебы в университете, что они с ним были близки, как братья. Он не только никогда не замечал ничего, указывающего на то, что Доминик работал на русских, но и убежден, что тот просто был человеком не того сорта.

– Кто знает, что заставляет человека стать предателем, – цинично заметил Эллиот.

– Мне кажется, он имел в виду, что Доминик Блейк был политическим идеалистом иного сорта.

– Но «Капитал» был журналом политическим.

– Джонатон сказал, что политика интересовала Доминика лишь постольку, поскольку понуждала людей говорить о его журнале. Но у него никогда не было политических амбиций, в отличие от Розамунды, как и ее непримиримости. Очевидно, что он был просто ужасным болтуном и не мог бы сохранить тайну, даже если бы от этого зависела его жизнь. Людям очень нравилось с ним общаться: у него всегда была припасена очередная история – обычно грязная – не о том, так о другом.

Она подняла глаза на Эллиота, который задумчиво смотрел в окно.

– Лорд Сомс сообщил нечто такое, что подрывает вашу гипотезу насчет Доминика и наркотиков: он сказал, что деньги на раскрутку «Капитала» ему дал его отец. В смысле отец Сомса.

– Но мы же с вами и не ожидали, что Сомс, даже если он знал наверняка, что Доминик был шпионом, признает это, – произнес Эллиот, как будто рассуждая вслух. – Речь идет не о Джеймсе Бонде. Шпионаж имеет этакий романтический ореол, но это самое настоящее предательство своей страны, своих друзей, коллег. Взять того же Филби: он несет ответственность за гибель десятков секретных агентов Запада.

Потом она рассказала ему о телефонном разговоре с Робертом Уэббом, бывшим редактором журнала «Капитал», и переписке по электронной почте с еще одним коллегой Доминика, журналистом. Эллиот сказал, что из них обоих надо постараться выжать что-нибудь еще, несмотря на то, что первое общение оказалось совершенно бесполезным.

– А что у вас? – спросила Эбби, отпив воды из своего стакана.

– Большинство тех, кто тогда работал в редакции «Советской», уже умерли. Но нужно знать, где искать, – оказалось, что материал со списком шпионов был по всем правилам заархивирован: один человек, который в те времена был начинающим репортером отдела новостей, сделал для меня копии.

– Но все это как-то не очень убедительно, – заметила Эбби.

– Согласен. Кого мне действительно хотелось бы вычислить, так это куратора Доминика.

– Куратора?

– Если ты агент, твоим непосредственным начальником является куратор, это он выдает тебе задания, и он твое контактное лицо. Вы что, не смотрели «Шпион, выйди вон»?

Она покачала головой, а потом вспомнила, что Ник покупал DVD с этим фильмом, но смотрел его сам, пока она наверху принимала ванну.

– Учитывая то, что Доминику сейчас было бы за восемьдесят, любой куратор из того поколения шпионов уже давно умер, что неудивительно. Но на завтра у нас намечена встреча с Алексеем Горшковым, бывшим полковником КГБ, который, как я думаю, сможет пролить свет на эту сторону деятельности Доминика.

Эбби нервно засмеялась.

– Я ведь простой архивариус из Уимблдона. Сегодня утром я, по идее, должна была пойти в ресторан пообедать с подругой, а завтра мы отправляемся на встречу с офицером КГБ.

– Вы не простой архивариус, Эбби. Вы журналист, пишущий для «Кроникл», – произнес Эллиот таким тоном, что Эбби сразу почувствовала себя более значимой и солидной.

Ей очень захотелось зевнуть, и она не смогла сдержаться.

– Устала?

Она кивнула, и взгляды их встретились – на еще один наэлектризованный миг.

Она отвела взгляд в сторону: одна часть ее хотела, чтобы он поскорее ушел, а вторая надеялась, что он останется.

Он встал и подошел к ней. Сердце Эбби бешено забилось. Кончиками пальцев он дотронулся до ее плеча, и она затаила дыхание, гадая, что произойдет дальше.

– Сейчас вам лучше хорошенько выспаться. Вы целый день в дороге, а завтра у нас важная встреча.

Он вышел, даже не поцеловав ее в щеку. Эбби ничего не могла с собой поделать – она была разочарована.

Глава 18

Эбби стала с неохотой выбираться из постели и уже хотела сунуть ноги в белые и пушистые тапочки, в какой-то момент заботливо и незаметно поставленные перед кроватью горничной, когда зазвонил телефон на тумбочке.

– Вы уже встали? – спросил Эллиот.

– Как раз встаю, – со вздохом сказала Эбби. – Хотя в этой постели я могла бы валяться вечно.

– Горшков перенес нашу встречу на пять часов. Так что у нас появился шанс посмотреть город, если выберемся отсюда пораньше.

– Слушайте, чтобы оказаться в этом номере, пришлось проделать такой длинный путь, что я с радостью просидела бы целый день на своем балконе, глядя вниз и лакомясь какими-нибудь блинчиками.

Эбби так и не поняла, то ли Эллиот отлично знал этот город, то ли консьерж каким-то образом угадал ее вкусы, только этот день был спланирован идеально.

Позавтракали они в расположенном неподалеку кафе, еще одном грандиозном заведении, напоминавшем венскую кондитерскую, где ели местные блюда – бутерброды и творог.

Многие главные достопримечательности города находились недалеко от их отеля, так что туда можно было дойти пешком: Мариинский театр, Исаакиевский собор, Храм Спаса на Крови с золотыми и бирюзовыми луковками куполов на фоне ясного синего неба. Одного взгляда на каждое из этих чудес Эбби было достаточно, чтобы чувствовать себя царевной дома Романовых, хотя многочисленные бутики дизайнерской одежды, дорогие рестораны и одетые по последней моде люди на улицах не позволяли ей забыть, что живет она все-таки в двадцать первом веке.

Во второй половине дня они пошли в Эрмитаж, музей, находящийся в великолепном Зимнем дворце – громадном здании с отделкой в белом, салатном и золотистом цветах, служившем когда-то резиденцией царской семьи. Этот дворец, пожалуй, понравился Эбби больше всех других здешних архитектурных сокровищ. Его интерьер тоже производил ошеломляющее впечатление. Они видели золоченые троны и десятки objets d’art, предметов искусства: часы, посуду, шкатулки, принадлежавшие в свое время Екатерине Великой. Эбби, как выпускницу факультета истории искусств, захлестывал восторг при виде этой коллекции. Многочисленные залы были буквально забиты работами великих мастеров – Да Винчи, Рафаэля, Микеланджело, Тициана. Она не могла представить более удачного компаньона в такой экскурсии, чем Эллиот, который поражал ее своим знанием итальянского Ренессанса, но при этом воспринимал все увиденное не настолько серьезно, чтобы это стало скучным.

– Пойдемте, – наконец сказал он, взглянув на свои часы; время пролетело незаметно. – Нам стоит уже поторопиться. Мне трудно представить себе сотрудника КГБ, который толерантно относился бы к непунктуальности.

– Он ведь бывший сотрудник, – заметила Эбби.

Дом Мияновичей стоял посреди парка, в окружении живых изгородей и фонтанов, словно был перенесен сюда по воздуху. Такая старинная элегантность казалась неуместной в этом пригороде в часе езды от города, где на нее со всех сторон давили бесконечные ряды серых многоэтажек – «жилья для народа». Эбби смотрела в окно такси – восточноевропейского «лимузина» с кожаными сиденьями и ржавеющими хромированными бамперами, – пока они проезжали мимо длинного ряда магазинов; витрины некоторых из них были заколочены досками, а перед одним выстроилась очередь. «За чем это они стоят?» – удивилась она и наклонилась к водителю.

– Вот тот магазин – это булочная? – указывая пальцем, спросила она.

Таксист, коренастый мужчина в спортивной куртке «Адидас» лимонного цвета, пожал плечами и скорчил гримасу, показывая, что он не понял.

– Хлеб? – спросила Эбби, изображая жевание.

Мужчина рассмеялся.

– Хлеб? Нет, вот это. – Он вынул из кармана мобильный и ухмыльнулся себе под нос.

– Ясно. Это российское отделение «Эппл», – сказал Эллиот.

Подъехав ближе к дому Мияновичей, они заметили, что он довольно ветхий. Лепнина растрескалась, на водосточных желобах, видимо, часто сидели голуби, судя по характерным пятнам на некогда белых стенах. Рифленые колонны и высокие окна все еще напоминали о былой роскоши.

– Это было чье-то поместье раньше? Я имею в виду до коммунистов.

Эллиот полистал лежавший у него на коленях путеводитель.

– Дом построен в 1897 году, видимо, как резиденция одного из родственников царя Николая, – прочел он. – В свое время сад тянулся на несколько миль, но затем вокруг поместья начал разрастаться город, и после революции оно было передано в собственность Политбюро. Дом использовался для официальных приемов и встреч с высокопоставленными лицами. Думаю, это что-то вроде русского варианта нашего Чекерса[43]. Или, по крайней мере, он был таковым в свое время.

Водитель остановился перед внушительной аркой ворот.

– Хотите туда? – с сомнением спросил он, указывая на дом. – Туристы туда не ходить. Одни старики.

Эллиот посмотрел на Эбби, вопросительно подняв брови.

– Думаю, он пытается сказать, что место это знавало лучшие времена, – сказала та.

Таксист кивком указал сначала на сумку Эллиота с ноутбуком, а потом в сторону ближайших многоэтажек.

– Плохие люди украсть это. Там плохие люди.

– Мы будем осторожны, – сказал Эллиот, сунув ему в руку несколько рублевых бумажек.

Затем он ободряюще коснулся руки Эбби. Благодаря этому жесту она, пройдя вслед за ним через высокие парадные двери в громадный холл, чувствовала себя в большей безопасности.

– Вау, – шепотом произнесла она, подняв глаза на куполообразный потолок. В лучах солнца, пробивавшихся сквозь грязные стекла окон, кружились пылинки. – Держу пари, что когда-то это выглядело потрясающе.

– Это и сейчас потрясает, но только своей заброшенностью, – заметил Эллиот, направляясь к одной из двух мраморных лестниц, которые, описывая полукруг, уходили наверх. – Третий этаж, комната тридцать, – бросил он ей через плечо.

Поднявшись по лестнице, они оказались в грязном коридоре. Здесь пахло пережаренными овощами и моющим средством, хотя у Эбби сложилось впечатление, что этими помещениями какое-то время не пользовались. Она рассматривала двери, мимо которых они проходили: все из прочного дуба и все плотно закрыты. Впечатление было гнетущее, как от курортной гостиницы, законсервированной на зиму.

– Как мы должны догадаться, какая из этих комнат нам нужна? – прошептала она, когда они свернули за угол. – Тут все надписи на русском.

– Думаю, нам уже не надо догадываться, – пробормотал Эллиот, указывая кивком на дальний конец коридора.

Стоявший там мужчина внимательно наблюдал за ними.

– Мистер Холл, я полагаю? – сказал он с небольшим акцентом. Он был высоким и немного сутулым, седые на висках волосы зачесаны назад. – А вы, очевидно, мисс Гордон?

– Все верно, – ответил Эллиот, протягивая ему руку. – А вы, соответственно, мистер Горшков?

Вместо ответа мужчина жестом пригласил их войти в открытую дверь слева от них.

– Проходите, пожалуйста. Будет лучше, если мы с вами поговорим не в коридоре.

Он едва заметно улыбнулся Эбби, а потом первым прошел в просторное помещение. Как и весь дом, здесь остались следы пребывания предыдущих хозяев – в данном случае это были толстые ковры и массивная полированная мебель. Возможно, раньше это был кабинет администратора или номер люкс для гостей. Но Эбби поразило здесь количество книг – они были в высоких книжных шкафах, кучей лежали на полу, стопками стояли на столах; даже в давно нетопленном камине высилась целая башня из книг.

– Прошу прощения за беспорядок, – сказал русский. – История – одно из моих хобби, и, как вы понимаете, ни по одной теме никогда не бывает достаточного количества литературы.

Он быстро расчистил для них место на двух огромных, обтянутых бархатом креслах, убрав лежавшие там толстые тома.

– Это удивительное здание, – сказала Эбби, окидывая взглядом комнату.

– Да, но когда-то оно было просто восхитительным. Место проведения важных мероприятий и встреч с высокопоставленными лицами. Тогда здесь было все натерто, отполировано, все сияло. Знаете, в главной гостиной во время мероприятий играл струнный квартет. Вы только представьте себе! – Он сокрушенно покачал головой. – А что теперь? Пансионат для ушедших в отставку слуг народа.

Он присел на краешек кабинетного кресла с «крыльями» на спинке и потянулся к подносу с чайными принадлежностями.

– Надеюсь, вы не откажетесь. Я вас поджидал – вода только что закипела. – Он улыбнулся Эбби. – Видите ли, я какое-то время жил в вашей стране и приобрел вкус к английскому образу жизни – в отношении чаепития, по крайней мере.

Эбби улыбнулась ему в ответ и приняла из его рук чашку на блюдце из тонкого костяного фарфора. Алексей Горшков выглядел совсем не так, как она ожидала. Она представляла себе сурового вояку с тяжелой, «гранитной» челюстью, военной выправкой и грубоватыми манерами. А реальный Горшков больше напоминал немного рассеянного пожилого преподавателя Оксфорда.

– Мистер Горшков… – начал было Эллиот.

– Прошу вас – просто Алексей. Официоза было в моей жизни предостаточно.

– Хорошо. Алексей, вы сказали, что этот дом стал приютом для ушедших на покой слуг народа. Правильно ли я понял, что вы были старшим офицером КГБ?

Горшков улыбнулся:

– А если и был, то вы бы не стали от меня ожидать, что я отвечу на этот вопрос искренне, верно? Поэтому скажу так: я был преданным слугой нашей матушки-России.

– Преданный слуга своей страны, работавший в области разведки, – осторожно добавил Эллиот.

Алексей кивнул:

– О да, думаю, можно и так сказать.

– Вы говорите, что жили в Великобритании. Это было как-то связано с вашей работой?

Горшков снова кивнул:

– Разумеется.

– Приходилось ли вам вербовать британских оперативников?

Эбби взглянула на Эллиота и нахмурилась. Если дело и дальше будет идти такими темпами, в Санкт-Петербург они доберутся не раньше полуночи. Поэтому она решила действовать в лоб.

– Были ли вы шпионом, мистер Горшков? – выпалила она. – И знали ли вы другого шпиона, британского шпиона по имени Доминик Блейк?

Эллиот бросил на нее удивленный и несколько раздраженный взгляд, однако Алексея вопрос Эбби, похоже, не возмутил – он начал смеяться.

– Я активно занимался шпионажем в вашей стране в течение многих лет, – ответил он. – Но сам полевым агентом никогда не был.

– Тогда кем же вы были?

– Шефом шпионов. – Он выразительно посмотрел на Эллиота. – Но ведь мистеру Холлу это и так прекрасно известно, не правда ли?

Эллиот нахмурился:

– Простите, что вы имеете в виду?

– Я имею в виду, что вы попросили вашего друга Пола Джейкобса связать вас с кем-то из старших оперативных работников КГБ. Получив мое имя, вы провели поиск с вашего терминала в здании редакции «Кроникл», сделали три звонка в ваши органы безопасности и только после этого отправили мне имейл.

Увидев, что Эбби ошарашена, он улыбнулся:

– Не стоит пугаться, мисс Гордон. Я даже послал Томаса, чтобы он привез вас сюда. И он должен был действовать так, чтобы вы не сомневались, что поймали на улице случайное такси. – Предваряя ее вопросы, он поднял руку. – Кто я такой – не секрет. И ваши, и наши органы безопасности всегда знали, кто им противостоит, – это не сложно. Сложно выяснить, что известно противнику.

Он сделал паузу, чтобы налить себе еще чаю.

– Теперь, когда мы ближе познакомились, остается всего один вопрос: зачем вы проделали столь неблизкий путь? Или, если его перефразировать, почему этот Доминик Блейк настолько важен для вас?

Эбби и Эллиот переглянулись.

– Так вы знали, что мы собираемся расспрашивать вас о нем? – сказала Эбби.

Горшков добродушно фыркнул.

– Вы меня недооцениваете. Я поискал информацию о мистере Холле в Интернете. Первое, что мне попалось, была его статья о выставке «Великие британские путешественники», там же была фотография мужчины, целующего свою невесту. И я, разумеется, тут же узнал мистера Блейка.

– Выходит, вы его знали? – спросил Эллиот.

– Конечно. Поэтому я согласился встретиться с вами.

– Вы были его куратором?

– Я не был его куратором. Им был Владимир Карлов, который умер в девяносто третьем. Но я хорошо знал Блейка. Мы с ним часто встречались, и я находил его самым обаятельным из них.

– Какова была его роль? – спросила Эбби.

– Он собирал информацию. Информацию, которую Владимир принимал и передавал дальше по цепочке. Все очень просто и очень эффективно. В основном.

– Кто его завербовал и когда это произошло? – спросил Эллиот.

Эбби смотрела на Алексея и молилась про себя, чтобы он не назвал имя Розамунды.

– Доминика завербовали в Кембридже, – просто сказал Горшков. – Его колледж традиционно готовил хорошие кадры для России.

– Не понимаю, почему он пошел на это, – сказала Эбби. – Что заставило его согласиться? Что подтолкнуло предать свою страну?

– Берджесс, Маклин, Филби… Все они считали, что поступают правильно, мисс Гордон. Есть целый ряд причин, по которым человек может перекинуться на сторону противника. Жадность, похоть, страх – все это может быть очень мощной движущей силой. Но знаете, что сильное всего?

– Идеология? – сказал Эллиот. – Вера в свою цель?

– Господи, да нет же! Политика очень далека от объективности и слишком переменчива. Например, вы рады выдать некоторые секреты, зная, что это поспособствует свержению какого-то конкретного правительства, но что произойдет, если правительство поменяется? Вы что, просто перестанете снабжать нас информацией? Нет, в противоположность тому, что об этом думают люди, шпионов редко мотивируют убеждения – если только это не их собственный бог, конечно.

– Так что же является самым сильным мотиватором? – спросила Эбби.

– Ненависть, конечно. Ненависть способна заставить человека совершить что угодно. И она все время горит в душе, не гаснет, и зачастую до конца жизни.

– Ну, и что же так ненавидел Доминик Блейк? – спросил Эллиот.

– Британский истеблишмент. Подробностей я уже не припомню, это как-то было связано с его отцом и тем, как с ним обошлись во время войны. В ту пору это была распространенная зацепка для вербовки – после войны было много недовольных. Как бы то ни было, Доминик появился в поле нашего зрения, когда он учился на последнем курсе Кембриджа. Тогда он буквально изрыгал пламя на собраниях местной ячейки коммунистической партии. Мы, разумеется, очень скоро его остановили.

– Почему?

– Ярый коммунист, вопиющий о том, какое зло несет истеблишмент? Не очень-то разумно, верно? Мы объяснили ему, что он может принести гораздо большую пользу, если будет играть определенную роль, не выходя за рамки существующих стереотипов, – вступит в гребной клуб, заведет правильных друзей.

– Правильных? – переспросила Эбби.

– Таких, которые спустя какое-то время могут стать членами Кабинета министров.

Взгляд Алексея скользнул в окно, как будто воспоминания унесли его в далекое прошлое.

– Доминик был особенным. Могу утверждать, исходя из своего многолетнего опыта, что большинство агентов приспосабливаются к обстоятельствам. Они находят для себя подходящие должности – офицер пограничного контроля, скажем, или рабочий на заводе, производящем аэрокосмическую технику, – а потом ждут, пока к ним не попадет интересная информация. Доминик же был проактивным. Он прикидывал, какая информация может быть для нас полезна, а потом искал ее, находил нужных людей и, общаясь с ними, выстраивал свои умозаключения.

– Работа журналиста, должно быть, помогала ему в этом.

Алексей кивнул:

– Работать в газете он начал, еще обучаясь в Кембридже, но быстро сообразил, что уйдут долгие годы на то, чтобы на Флит-стрит взобраться по карьерной лестнице достаточно высоко, чтобы к нему стали прислушиваться богатые и могущественные люди. Поэтому он решил ускорить этот процесс и учредил журнал «Капитал».

Плечи Эбби разочарованно поникли. Она-то вообразила, что Доминик увлек отца Сомса идеей выпуска нового интересного журнала и убедил поддержать этот проект и инвестировать в него средства. А на самом деле он просто выполнял секретное поручение коммунистов.

– Он также был привлекательным мужчиной в сексуальном плане, – продолжил Горшков, тщательно подбирая слова. – Часть наиболее важной информации была получена им не из разговоров с разными людьми, а в постели. Очарованные им секретарши посольств, референты шишек из Уайтхолла, жены политиков. Один из таких романов оказался особенно полезным – с женой министра обороны Джеральда Гамильтона. – Он позволил себе насмешливо хмыкнуть. – Вы даже не представляете, какую важную информацию иногда можно получить через вторые руки.

Эбби, которой очень не хотелось во все это верить, покачала головой.

– Откуда нам знать, что вы нас не обманываете? – запальчиво бросила она.

Но Алексей, похоже, не обиделся.

– Дорогая моя, холодная война в прошлом. Моя жизнь также подходит к финальному акту. Отвечая на ваш вопрос, я рассказываю вам все, что знаю. Когда вам восемьдесят пять, уже нет никакого смысла что-то утаивать.

– Алексей, на самом деле нам бы очень хотелось узнать, что все-таки случилось с Домиником Блейком, вне зависимости от того, был он шпионом или не был.

– А почему это так важно для вас теперь, через пятьдесят лет после его смерти?

– Потому что этого заслуживают те люди, которых он любил.

Алексей протяжно вздохнул.

– Когда человек работает на разведку, опасность состоит в том, что он может стать беспечным. Долгое время ведя двойную жизнь, стараясь избегать разоблачения, рискуя все больше и больше, человек начинает верить в то, что он стал неуязвимым. Именно это и случилось с Домиником Блейком. Очаровательный во многих отношениях персонаж, искатель острых ощущений, он считал, что ему все по силам.

– Например, в одиночку отправиться в джунгли.

– Наверное, сегодня это было бы возможно. Новые технологии, GPS… В шестьдесят первом это означало желание умереть.

– Розамунда говорила нам, что он уже совершал подобное путешествие за год до этого.

– И оно было вполне успешным. Друзья мои, жизнь Доминика Блейка, возможно, действительно была весьма неоднозначной, зато смерть его оказалась относительно простой и ясной.

– Он просто исчерпал свой запас везения, – угрюмо подытожила Эбби.

Взглянув на Эллиота, она поняла, что у него на этот счет другое мнение.

– А вы уверены, что КГБ или ГРУ не имеют к его смерти никакого отношения? – многозначительным тоном произнес он.

Алексей заколебался.

– Точно я не знаю, но очень в этом сомневаюсь. Когда Доминик сошелся с Розамундой Бейли, это вызвало недовольство у нашего руководства. Его полезность зависела от того, считает ли местный истеблишмент его своим, а связь с Розамундой этому не способствовала. Но как бы ни изображали нас в голливудских фильмах про шпионов, мы не избавляемся от наших товарищей без особой необходимости.

* * *

Алексей посоветовал им поужинать в кафе «Музыка», и после долгих поисков они наконец нашли его в хитросплетении переулков у реки. Очевидно, персонал был предупрежден об их приходе, потому что Эбби и Эллиота встретили радушно и сразу провели через весь зал на террасу в задней части кафе, откуда открывался красивый вид на темные, тускло поблескивающие воды Невы. Эбби была заворожена этой картиной. Огни витиевато украшенных зданий на другом берегу мерцали в темноте, как будто в глубине домов горели крошечные костры.

– Не могу поверить, что мы пошли в кафе по рекомендации сотрудника КГБ, – улыбнулась она после того, как официант поставил перед ней бокал русского вина.

– Но ведь приятно оказаться в стороне от накатанных туристических маршрутов, независимо от того, как мы сюда попали, – сказал Эллиот, выдерживая ее взгляд.

Эбби отвела глаза в сторону; эта романтическая обстановка волновала ее. Она подумала, что Алексей мог специально выбрать это место для них. Ей не хотелось сейчас размышлять над тем, посчитал ли он, что их отношения с Эллиотом выходят за рамки чисто деловых.

– А что такое ГРУ? – Она не сомневалась, что Эллиот это знает.

– КГБ выполнял задания советского правительства. ГРУ, Главное разведывательное управление, было военной разведкой. По сути, эти организации были конкурентами. Функции КГБ теперь исполняет СВР, Служба внешней разведки. А вот ГРУ по-прежнему существует.

– Вы что, вообще все знаете? – лукаво спросила она, оторвав взгляд от меню. Она неожиданно поймала себя на том, что уже флиртует с ним.

– Нет, – улыбнулся он и залпом допил свое вино. – Вот о вас я знаю мало.

Она положила меню на стол перед собой.

– Что бы вы хотели узнать, например?

– Что побудило вас стать архивариусом?

– Это само собой произошло, – пожав плечами, сказала она.

– Как это?

Ей было неловко вспоминать о своем прошлом; нет, ей нечего было скрывать, просто она никогда не думала, что это может быть кому-то интересно.

– Моя мама так пила, что ее едва не лишили родительских прав, а я чуть не попала в приют. Нам удалось этого избежать, но я сама себя воспитывала. Мама не работала. У нас не было ни денег, ни какой-либо поддержки. По выходным я подрабатывала в одном из отелей в Портри – владельцы ценили мою старательность и честность. Перед тем как осесть на острове Скай, они были заядлыми путешественниками. В отеле было полно книг и фотографий тех мест, где они побывали. В Венецию они ездили, чтобы посмотреть Дворец дожей, во Флоренцию – чтобы посетить галерею Уффици, в Канаду – ради искусства местных индейцев. Все это меня очень интересовало, и они посоветовали мне поступить на факультет истории искусств. Учась там, я стала подумывать о карьере, связанной с художественными галереями и музеями. В результате я попала на стажировку в Музей Виктории и Альберта. С того все и началось.

Произнеся это, Эбби вдруг задумалась, была ли она достаточно инициативной, определяя свою жизнь. Принимала ли она сама решения или пускала все на самотек, не была ли чересчур подвержена влиянию окружающих?

Эти размышления прервал официант, явившийся принять заказ. Эллиот доверху наполнил ее бокал вином. Верхний свет стал постепенно меркнуть, и официант зажег свечу, стоявшую на их столике. Терраса вдруг превратилась в волшебный уголок, и, подняв глаза, Эбби была застигнута врасплох: Эллиот был невероятно красив при этом мягком, призрачном освещении.

– Вы верите всему, что нам сказал Алексей? – спросила она и вдруг подумала, что кафе это может быть напичкано «жучками» для прослушки.

– А зачем, скажите, ему сочинять такую изощренную ложь?

Она не знала, что на это ответить.

– Думаю, он был прав, когда говорил, что Доминик жаждал острых ощущений, – задумчиво произнесла она.

Эллиот кивнул:

– Вероятно, это стремление и было его главной мотивацией, что бы там Алексей ни говорил насчет ненависти. Представьте себе: парню двадцать лет, он любит красивых женщин и быстрые автомобили, и когда кто-то предлагает ему стать шпионом, он готов согласиться. Или, по меньшей мере, очень серьезно над этим предложением раздумывает. Все это вполне согласуется со всем тем, что нам известно о Доминике. С его любовью к опасностям и тяге к шику.

– А мы могли бы больше не говорить об этом? – тихо спросила Эбби. – Сегодня, по крайней мере. Это навевает грусть, а мы находимся в таком прекрасном, волшебном месте.

По Неве проплыл прогулочный катер; где-то в его глубине звучала нежная мелодия.

– Знаете, если бы мы приехали сюда на несколько недель раньше, мы бы еще застали белые ночи, – сказал Эллиот, когда они покончили с основным блюдом, телятиной с картофелем. Заказав официанту десерт, он попросил счет.

– Белые ночи?

– Когда солнце садится, оно остается под горизонтом и наступают светлые сумерки. Можно не спать всю ночь и вообще ее не заметить.

Представив себе эту романтическую картину, Эбби улыбнулась.

– Мне действительно нужно больше путешествовать, – сказала она и сделала долгий глоток вина.

– Для этого нет никаких сдерживающих причин. В наши дни и в вашем-то возрасте!

– Ну, паспорт у меня с шестнадцати лет, но до этого случая я пользовалась им всего четыре раза.

Эллиот подался вперед; на его лице одновременно отразились удивление и восхищение.

– Так где же вы все-таки успели побывать, Гордон?

Она начала загибать пальцы.

– Во Франции со школьной экскурсией, потом по туристической путевке с подругами на Тенерифе, была еще в Нью-Йорке, ну и в Турции во время медового месяца.

– Ну, Канары – это практически уже Африка, Нью-Йорк – центр мира, а Турция – Азия, так что вы в большей степени космополит, чем думаете, – сказал он, улыбаясь лишь уголками губ.

– Вы смеетесь надо мной.

– Нисколько. А после того, как вы вышли замуж, поездки прекратились?

– Да нет. Два раза в год мы ездим в Корнуолл, – ответила она, сразу же сообразив, что сказала «ездим», а не «ездили». – Ник серьезно увлекается серфингом, а мне там нравится цвет моря. Мы с ним всегда мечтали в один прекрасный день переехать туда и открыть там кафе и школу серфингистов. На самом деле это была несбыточная мечта, потому что успехи Ника в бизнесе были такими впечатляющими, что вопрос, бросать ли его, чтобы потакать своим маленьким слабостям, вообще не стоял. Но каждый год на четыре недели мы уезжали туда, чтобы пожить в мире наших фантазий. В этом году мы впервые туда не поехали. По понятным причинам.

Эбби вдруг умолкла, теребя в руках салфетку.

– С вами все в порядке?

– У меня из головы не выходит Доминик. Что мы скажем Розамунде?

– Мы ей пока вообще ничего не скажем.

Подняв голову, Эбби увидела, что Эллиот внимательно смотрит на нее.

– Вы уже жалеете, что перед вами предстала такая картина? Что согласились работать на меня?

– Нисколько, – тихо сказала она. – Это закалило меня.

Взгляд ее скользнул по поверхности реки, и она неторопливо пригубила вино, прежде чем снова посмотрела на Эллиота.

– В последнее время мне приходилось нелегко. Я пряталась, никуда не выходила, почти ни с кем не разговаривала, надеясь таким образом отгородиться от свалившихся на меня проблем, которые требовали решения. Я не знала, как мне поступить, и у меня не было сил предпринять что-либо и двигаться дальше.

– Уйти с головой в работу – это определенно помогает, – сказал он, потирая ножку бокала большим и указательным пальцами.

– Но эта работа – ваша работа – дает больше. Вы спросили, почему я стала архивариусом. Когда я была моложе, мне очень хотелось стать журналисткой, но всегда казалось, что я не справлюсь. Помню, в первую же неделю учебы в университете я пошла в редакцию студенческой газеты. Я тогда остановилась перед стеклянной дверью, долго стояла там, наблюдая за тем, что происходит внутри, но так и не вошла – побоялась. Честно говоря, это можно считать сценарием всей моей жизни.

Эллиот взглянул на счет и выложил на стол несколько рублевых купюр.

– Эбби, когда я говорю, что вы чертовски хорошая журналистка, мне можно верить. То, как вы повели себя с Горшковым – вы были прямолинейны, бесстрашны… То, что вам удалось покорить его своим обаянием и так его разговорить… Этого не в состоянии были бы сделать репортеры и с десятилетним стажем работы, а ведь с начала нашей беседы не прошло и десяти минут. Я гордился вами.

– Бесстрашна. Мне нравится это слово.

Она заметила складку, появившуюся между его бровями, когда он нахмурился.

– Тогда поехали в отель ко мне.

Сначала она даже не уловила смысла сказанного им.

Его глаза бросали ей вызов; сердце ее начало лихорадочно биться, и она кивнула, даже не успев сообразить, что делает.

Он встал и протянул ей руку. Она чувствовала, что щеки ее пылают от стыда и желания, когда они проходили между столиками. На улице прохладный ночной воздух охладил ее лицо, но не пригасил сладкое томление.

Не отпуская ее руку, он повернул ее к себе и поцеловал; его влажные, пахнущие вином губы прижались к ее губам и раздвинули их. Теперь он держал ее лицо в своих ладонях, ей было тяжело дышать. Они отошли к стене.

– Будем надеяться, что наш отель отсюда недалеко, – сказал он, касаясь носом мочки ее уха. – Я понятия не имею, как российское законодательство относится к непристойному поведению на улице.

У нее было время обдумать, что она делает, – минут пять они ехали в такси до своего отеля, но она не позволила себе этого. У нее было ощущение, что невидимая сила подхватила ее и она, словно сухой осенний лист, беспомощно кружится в порывах ветра.

Через вестибюль они прошли держась за руки, не говоря ни слова и даже не глядя друг на друга. Но как только за ними закрылась дверь лифта, они прильнули друг к другу и снова поцеловались, уже нежнее, но все так же нетерпеливо. Обоих пьянило предвкушение того, что должно было произойти дальше.

На пятом этаже лифт издал мелодичный сигнал и двери его плавно открылись. Эллиот обнял ее за плечи, и они, выйдя из лифта, бегом бросились к его номеру, где он принялся лихорадочно совать карточку-ключ в замочную щель. И наконец они буквально ввалились внутрь, так и не удосужившись зажечь свет.

Теперь уже она целовала его. Она упивалась им, сходя с ума от легкого аромата его парфюма, от возбуждающих движений его языка у нее во рту. Она никогда раньше так не целовалась. Это была подлинная страсть, и от неуемного желания кружилась голова.

Она почувствовала, как его пальцы расстегивают ее джинсы – и стала помогать ему освобождаться от одежды. Стянув с нее футболку через голову, он расстегнул бюстгальтер и провел ладонью по ее соску.

– Почему мы не сделали этого раньше? – прошептал он, одним плавным движением спустив ее трусики на бедра.

От мучительного зуда между ногами она застонала, но звук этот застрял в ее горле.

К моменту, когда они добрались до кровати, оба были полностью обнажены. Как она и предполагала, тело у него было невероятное. Рельефный торс, широкие плечи, узкие бедра. Она легла на спину, а он, широко расставив ноги, сел сверху и, нагнувшись вперед, начал целовать ее шею, ее грудь и живот. От удовольствия она выгнулась, а он, прежде чем войти в нее, облизнул свои пальцы и ввел их. У Эбби закружилась голова от наслаждения, и все мысли свелись лишь к одной: какое удовольствие он доставляет ей и насколько это приятно ему самому. Внизу живота начал разгораться пожар оргазма, и она сдерживала себя, чтобы усилить ощущения. Он ускорил ритм, продолжая целовать ее со всей страстью и нетерпением, а она, схватив его за волосы, притягивала его к себе, чтобы он входил в нее глубже и глубже. Собственное тело вдруг стало казаться легким, она словно начала парить; у нее перехватило дыхание, но потом, оказавшись на пике невероятного наслаждения, она громко вскрикнула.

– Это было здорово, – простонал Эллиот, обмякнув на ней.

– Потрясающе, – согласилась она, вдруг осознав, что секса ради секса для нее больше не существует.

Глава 19

Эбби и Джинни записались на курс пилатеса из десяти занятий. Вроде бы все просто. Продолжительность пятьдесят пять минут, улыбчивый, доброжелательный преподаватель чуть старше пятидесяти – по крайней мере так он выглядел на фотографии на веб-сайте, – и куча положительных отзывов тех, кому занятия пилатесом помогли улучшить осанку. Но часовое занятие, на котором Эбби только что побывала со своей золовкой, стало в итоге настоящим мучением. Поднятие ног вверх из положения лежа показалось поначалу легким упражнением, однако проделать это надо было шестьдесят раз подряд. В результате теперь ноги буквально горели от бедер и до кончиков пальцев.

Эбби не покидала мысль, что это было наказанием за то, что произошло в Санкт-Петербурге. Проснувшись на следующий день в русском отеле на огромной кровати с резными столбиками по углам, она, разумеется, испытала острое чувство вины. Такое вполне может случиться, если, открыв глаза, ты обнаружишь, что лежишь обнаженная рядом с мужчиной, в то время как официально все еще замужем за другим.

Когда она в своих воспоминаниях возвращалась к происшедшему, что за последние четыре дня случалось с ней практически каждый час, мысль о том, что она переспала с Эллиотом Холлом, казалась ей почти такой же чужеродной, как буквы кириллицы на афишах и указателях в Санкт-Петербурге. Девушки вроде нее – нормальные, обычные, славные девушки – не проводят ночи с мужчинами, которых едва знают, в экзотических отелях за тысячи миль от дома.

Однако, проснувшись в постели с Эллиотом, она испытала не только угрызения совести. На самом деле ей особо не с чем было сравнивать – помимо Ника Гордона она за свою жизнь спала только с двумя мужчинами; оба раза это были лишь короткие связи на первом курсе университета, а партнерами были скорее мальчики, чем мужчины, – но даже этого скудного жизненного опыта было достаточно, чтобы можно было сказать: секс и вся сопутствующая ему химия чувств, которые она испытала с Эллиотом, – нечто особенное. Так что, несмотря на чувство вины, она ощущала себя окрыленной и сексуально привлекательной. Она стала совершенно другим человеком, как будто сбросила старую кожу, принуждавшую ее держаться в строгих рамках. Однако проснувшаяся в ней шотландская пресвитерианка полагала, что такое поведение должно быть наказано. Например, с помощью пилатеса.

– Мне понравилось, – улыбнулась Джинни, сворачивая в рулон свой коврик и заталкивая его в сумку от Луи Виттона.

Она даже не вспотела, Эбби же чувствовала, как у нее по вискам и между лопатками катятся капли пота. Ей хотелось побыстрее попасть домой, принять прохладный душ и лечь спать, но она понимала, что шансов улизнуть от Джинни у нее нет.

Помывшись и переодевшись, они вышли на улицу, под ласковые лучи вечернего солнца, заливавшего лондонский район Саут-Бэнк мягким золотистым светом.

– И как оно там, в России? – спросила Джинни, на ходу скалывая свои длинные, до плеч, волосы.

У них не было возможности поговорить до занятия: Джинни было свойственно появляться буквально за минуту до того, как нужно было выходить из дома. В результате Эбби целый час мучилась, размышляя, к чему может привести разговор с золовкой.

– Многое прояснилось, – сказала она, тут же пожалев о выборе слов.

Она вспомнила губы Эллиота на своем соске, его руку у себя между ног и почувствовала, что краснеет.

– Получила, что хотела?

Она сдержанно кивнула и мысленно поблагодарила Бога за то, что тренировка была напряженной, иначе цвет лица непременно выдал бы ее.

– Так с кем вы там должны были встретиться?

Эбби знала, что, задав вопрос, Джинни уже не отстанет, пока не получит ответ.

– Ты не поверишь, но то был сотрудник КГБ. Это было потрясающе! Он живет в доме для престарелых отставных разведчиков.

– КГБ? – недоверчиво переспросила Джинни. – А зачем все это было нужно?

– Мы заинтересовались одной экспедицией вглубь перуанских джунглей, – сказала Эбби, которой не хотелось увязывать свою поездку с фотографией «Последнее прощание». Джинни – хитрая лиса, и от нее вполне можно было ожидать, что, увидев эту фотографию в «Кроникл» и обратив внимание на то, что статью написал Эллиот Холл, она тут же задастся вопросом: а с кем, черт возьми, Эбби летала в Санкт-Петербург?

– Ничего не изменилось? Идем теперь обедать? – спросила Джинни, и Эбби мысленно с облегчением вздохнула оттого, что тема эта дальнейшего развития не получила.

– Как насчет мексиканской кухни? – предложила Эбби, кивком указывая в сторону ресторана «Вахака».

– А как насчет того, чтобы сначала выпить? – Это было в стиле Джинни: слова ее прозвучали как приказ.

– Мы сможем выпить в «Вахаке». У них там подают замечательную кайпиринью[44].

– Слушай, я сто лет не была в баре БИК, – сказала Джинни, когда они проходили мимо Британского института кинематографии. – Давай заглянем сюда ненадолго.

Эбби согласилась. БИК ей нравился. Едва переехав в Лондон, они с Ником записались на цикл программ Джима Джармуша, посвященных кино, начиная от Хичкока и кончая жемчужинами мирового кинематографа, и каждые выходные приходили сюда.

Толкнув дверь, она прошла в бар, продолжая думать о прошлых днях, о том, что теперь даже не может вспомнить, когда они с Ником последний раз были в кино. И тут она увидела его.

Сначала она подумала, что это просто наваждение, а потом ее осенило, что Джинни все это подстроила.

– Да, это засада. Я это признаю, – поднимая руки вверх, сказала золовка. – Но ты все равно должна с ним поговорить, Эбби. Вам необходимо хотя бы попытаться договориться, прежде чем адвокаты запустят процесс.

– Он уже запущен. – От волнения голос Эбби дрожал, а внутри все сжалось.

Она не хотела его видеть. Не могла его видеть. Только не сейчас, через четыре дня после того, как она проснулась в постели с другим мужчиной. Всю эту неделю она снова и снова спрашивала себя, чем она теперь лучше своего мужа, и пришла к выводу, что ничем. Ее высокоморальные принципы рухнули, и она чувствовала себя уязвимой, незащищенной и заслуживающей осуждения.

– Даже твой адвокат посоветовал тебе попытаться помириться с ним, – прошипела Джинни, встав у нее за спиной так, чтобы перекрыть ей путь отступления.

– Откуда ты это знаешь?

– Оттуда. Потому что адвокат Ника сказал ему то же самое.

Эбби обернулась и удивленно посмотрела на нее. Ее захлестнула паника.

– Значит, Ник встречался с адвокатом? – спросила она.

– А ты чего ожидала? Он не собирается ждать тебя вечно.

В баре было многолюдно, но Нику удалось найти свободный столик. Нику это всегда удавалось. Когда они направились к нему, он натянуто улыбнулся – совсем как после последней их с Эбби размолвки в Гайд-парке, – и Эбби пришлось приложить неимоверные усилия, чтобы не сбежать.

Она была рада, что он приоделся, хотя на рукавах пиджака были складки. Эбби представила, как Ник гладил его на скрипучей гладильной доске, которая хранилась в сушильном шкафу. Прежняя Эбби сделала бы это для него, поворчала бы немного, но все равно сделала, потому что это ведь входит в обязанности жены, верно? Но это прежняя Эбби, а не та, которая летала в Санкт-Петербург выведывать секреты у бывших советских шпионов.

– Что будешь пить? – оживленно спросила Джинни, стараясь разрядить обстановку.

– Газировку с лаймом, – ответила Эбби. Ей бы в самый раз рюмку водки, а то и две, но она понимала, что голова должна остаться ясной.

– И мне то же самое, – очевидно, из вежливости сказал Ник.

«Что мы делаем?» – подумала Эбби, чувствуя, что куда-то проваливается. Прошло всего несколько недель, а они уже разговаривают, как совершенно чужие люди. Ей хотелось схватить его за грудки и крикнуть в ухо: «Это же я! Твоя жена!» Но как же теперь все было непросто!

– От Джинни я узнал, что у тебя на работе произошло, – сказал Ник, когда его сестра отошла к барной стойке. – Я звонил тебе и оставлял сообщение. Дважды.

– Чтобы посочувствовать?

– Ситуация действительно дерьмовая. Я поверить не мог, что Стивен так с тобой поступил. Ты же тянула всю эту контору на себе.

– Я не потеряла работу, – сказала она со всем достоинством, какое только удалось мобилизовать. – Мне просто урезали рабочие часы. И теперь я компенсирую это за счет внештатной работы.

Повисло тягостное молчание; положение спасла вернувшаяся Джинни, которая поставила перед Эбби и Ником по стакану.

– Ладно, вы оба знаете, зачем здесь находитесь. Так что я предпочитаю улизнуть, – сказала она, забрасывая ручку сумки на плечо.

– Ты уходишь? – хором произнесли Эбби и Ник.

Джинни улыбнулась.

– Вот видите! Вы по-прежнему думаете одинаково. И мне нечего встревать между вами. – Она по очереди пожала им руки. – Ради бога, разберитесь и договоритесь до чего-нибудь. Вы все еще любите друг друга, так что не дайте этой размолвке взять над вами верх.

Эбби нервно схватила свой стакан и сделала большой глоток, подумав, что нужно было все-таки заказать водки.

Джинни протянула им обоим карточки записи на консультацию к специалисту.

– Перед тем как уйти, сообщаю, что вы записаны вот к ней. К доктору Нейлор. Двадцать пятого на шесть тридцать. Кабинет у нее в Клэпеме, так что добираться будет удобно вам обоим.

– А кто такая эта доктор Нейлор?

– Ник тебе все объяснит. Ну, мне пора.

Они молча посмотрели ей вслед. В окно было видно, как Джинни прошла мимо книжных киосков под мост и оглянулась, прежде чем окончательно скрыться из виду.

– Доктор Нейлор. Она что, записала нас на консультацию к психиатру?

– Это консультант по брачно-семейным отношениям.

– Причем ну очень высокой квалификации, – улыбнулась Эбби, разглядывая на карточке долгую вереницу сокращений после имени этой женщины, обозначавших разные звания и ученые степени.

– Джинни сказала, что она лучшая, но я уверен, что моя сестра просто раскопала ее координаты на последних страницах «Татлера»[45].

– Джинни всегда нужно только самое лучшее, – отозвалась Эбби.

– Так твоя поездка в Санкт-Петербург была связана уже с внештатной работой?

Эбби не сомневалась, что Джинни выложила ему все, что Эбби рассказывала ей утром перед отъездом в аэропорт, до мельчайших подробностей.

– Вроде того, – сказала она, внимательно следя за выражением его лица в поисках каких-то намеков на подозрительность. – После выставки интерес к архивным материалам резко возрос. И мне нужно было кое-что разузнать относительно одной из фотографий.

– Ты летала туда одна?

– Да, – ответила она, в очередной раз испытав угрызения совести.

Ее тошнило от того, что она лжет с такой легкостью. Вначале это просто маленькая неправда, которая постоянно разрастается, словно снежный ком, и в конце ты уже и сам сомневаешься, так ли все было на самом деле. В свое оправдание она говорила себе, что она ведь действительно летела в Санкт-Петербург одна, даже если в аэропорту ее и встречал мужчина, с которым у нее потом был секс – три раза за ночь.

Ник улыбнулся.

– Должен признаться, воображение рисовало мне, что это было романтическое приключение со Стивеном.

– Неужели тебе удалось такое представить? – нервно усмехнувшись, сказала она.

Они помолчали. Эбби почувствовала, что внутреннее напряжение немного спало, и это было хорошо: она не была настроена на конфронтацию с мужем.

Она знала, что теоретически супружеские пары могут вести одни и те же споры снова и снова – иногда в течение всей семейной жизни, но ей очень не хотелось еще раз воспроизводить их злобную, со взаимными обвинениями, стычку в Гайд-парке. И не только потому, что это очень изматывало ее: она не была уверена, что ей удастся не выболтать всю правду про Санкт-Петербург.

– Тебе бы понравилось в России, – наконец сказала она. – Я переживала, когда ехала туда, но там оказалось замечательно. Потрясающая архитектура: эти поблекшие фасады зданий в стиле барокко, отслаивающаяся местами позолота. Я не уверена, что это настоящее сусальное золото, но выглядит оно волшебно, просто сияет. Это город для принцесс. А метро! На некоторых станциях даже висят люстры.

– Они строились как дворцы для народа, поэтому там полно мрамора и хрусталя. Выглядит все элегантно и под старину, а запустили там первую линию метро только в 50-х годах.

Она изумленно посмотрела на него, хотя и сама не поняла, чему удивляется. Ник всегда мог научить ее самым разным вещам. Его знания были разносторонними и обширными, но он никогда не кичился этим. Она невольно сравнивала его с Эллиотом, который в какие-то моменты вел себя так, как будто считал, что должен заняться ее образованием.

– Я всегда хотел побывать в Санкт-Петербурге. Мы должны были бы съездить туда вместе, – сказал Ник, глядя ей в глаза.

– Ник, мы с тобой никогда никуда не ездили дальше Корнуолла.

– Мне казалось, что мы оба этого хотели.

– Ничего подобного! Я понятия не имела, что ты горишь желанием побывать в России.

– Ну, вероятно, мы с тобой перестали общаться по-настоящему задолго до того, как расстались, – беззлобно заметил он.

– Ты знаешь, что я люблю Корнуолл, – сказала она, вспоминая барбекю на пляже: небольшие металлические решетки, линкольнширские сосиски из супермаркета, банановый кетчуп, который они всегда высмеивали, покупая его, но который на самом деле нравился им обоим.

Увидев, что он заметил отсутствие обручального кольца на ее безымянном пальце, она инстинктивно убрала левую руку под стол, положила ее на колено.

– Мы просто жили по привычке, попали в колею, разве не так? – сказала она, испытывая тоску по былым временам. – Я хочу сказать, посмотри на нас сейчас. Каких-то несколько недель назад мы бы этого не сделали.

– Не сделали чего?

Эбби жестом обвела бар.

– Вот этого. Не встретились бы, чтобы выпить в баре на берегу реки. Ты большую часть времени работал в городе, а я – всего в паре остановок на метро. Почему мы никогда такого не делали? Мы могли бы вместе обедать, вместе ходить в галерею Тейт. У меня же диплом по истории искусств, черт побери, а сколько раз я была в Тейт?

– В прошлом году на твой день рождения я подарил тебе абонемент.

– Да, подарил.

Она подняла голову, и взгляды их встретились; внезапно ей мучительно захотелось разобраться, что же с ними произошло.

– Когда мы с тобой в последний раз ходили в бар, чтобы просто пообщаться? Мы же часто делали это, прежде чем поженились.

– Все меняется, Эбби, в том числе и приоритеты.

– Что ты имеешь в виду?

Ник пожал плечами.

– Ну, во-первых, ты перестала употреблять спиртное.

Этот аргумент будто повис в воздухе между ними. Для человека постороннего такое замечание могло бы показаться безобидным, но на понятном им двоим языке оно прозвучало угрожающе.

– Дело было не только в том, что я пыталась забеременеть, Ник. Ты тоже изменился.

Он как-то сразу сник и посерьезнел. Импульсивная и спонтанная сторона его натуры, которая заставляла его прыгнуть в море с крутой скалы в Турции или купить автомобиль «Фольксваген-Жук» бешеного лаймово-зеленого цвета, перестала проявляться. Она смотрела на мужчину, с которым перед алтарем обещала быть рядом всю жизнь, и видела чужого человека. Вероятно, такой же он сейчас видел и ее.

– Эбби, последние шесть лет я работал по двадцать четыре часа в сутки. Спонтанность в таких условиях просто не могла не выветриться.

– Нет, могла. О том, что я лечу в Россию, мне сообщили за двое суток; я получила визу по ускоренной процедуре и решила все вопросы. И знаешь что? Ощущение потрясающее.

У него в глазах загорелась искра надежды, как у игрока в «Монополию», которому только что вручили карточку «освобождение из тюрьмы», и, сунув руку в карман, вынул оттуда листок бумаги. Эбби мгновенно узнала логотип корнуоллского агентства недвижимости, потому что она сотни раз заходила на его сайт, мечтая о маленьком коттедже, об их с Ником бизнесе – семейном отеле в стиле шебби-шик[46].

– Помнишь тот старый пансион, мимо которого мы всегда проходили, когда приезжали на остров Сент-Агнес? – спросил он; его зеленые глаза сияли. – Он выставлен на продажу.

На листке вверху крупными цифрами была указана цена.

– Я советовался с финансовым консультантом и уверен, что мы можем себе это позволить. Кое-кто заинтересован в том, чтобы выкупить мой бизнес. Эти люди хотят, чтобы я консультировал их в течение трех лет, но до конца контракта я могу большую часть времени работать удаленно: день в Лондоне, четыре – в Корнуолле.

Эбби смотрела на него и не верила, что он предлагает ей такое.

– Похоже, что сейчас для такого шага самое время – тебе урезали часы в ККИ, я продаю свой бизнес. Для нас обоих это могло бы стать новым стартом, мы начали бы все с чистого листа.

Три года назад она могла об этом только мечтать. Разговор, который они заводили всякий раз, проходя мимо этого пансиона «ночлег плюс завтрак», превратился для них в некий ежегодно повторяемый ритуал. Они возбужденно обсуждали, что могли бы сделать из этого пансиона, если бы он продавался. В пристройке из неотесанного камня они устроили бы картинную галерею, в передней части здания – кафе здорового питания, а на втором этаже, рядом с жилой частью дома, – офис школы серфинга.

– Как это «самое время», Ник? – печально спросила она. – Мы здесь с тобой для того, чтобы обсудить крах нашего брака. После того, как ты завел роман на стороне. Мы оба уже получили инструкции от наших адвокатов. Мой, например, хочет, чтобы я оценила наш дом, и вовсе не для того, чтобы мы потом в складчину купили тот корнуоллский пансион.

– Да никакой это не роман, – произнес он сдавленным голосом. – Просто одна ночь. Одна глупая, идиотская выходка.

– Чтобы предать любимого человека и подорвать доверие между людьми, достаточно одной минуты. Одной минуты, чтобы разрушить все.

Уже не в первый раз она живо представила себе, как он в полупустом баре какого-то дорогого отеля встречается глазами с одинокой женщиной в другом конце зала.

Эта сцена проигрывалась у нее в голове снова и снова. Стокгольмский отель, элегантный номер, отделанный тиковым деревом, мягкое, приглушенное освещение. Интересно, на сколько коктейлей он тогда потратился? В какой момент их беседа превратилась в флирт, кто первый решился на то самое первое интимное прикосновение? Кто из них сказал «пойдем ко мне в номер», как недавно это сделал Эллиот, проявив инициативу, хотя сексуальное влечение было взаимным?

– Но ты, по крайней мере, сходишь к доктору Нейлор? – уже менее эмоционально спросил он.

– Пока не знаю, – ответила она, желая быть с ним максимально честной.

Он протянул руку через стол, чтобы прикоснуться к ее пальцам.

– Эбби, прошу тебя! Я готов на что угодно, лишь бы все исправить.

В этом жесте было столько любви и надежды, что она не смогла отозваться на него, руководствуясь ложными намерениями.

– Ник, я встретила другого человека, – наконец сказала она.

Она ожидала, что он придет в ярость, станет обвинять ее в лицемерии, по меньшей мере бросит что-нибудь язвительное вроде «быстро это у тебя получилось». Но вид у него был такой, будто ему разбили сердце.

– Это у вас серьезно?

Эбби и сама хотела бы знать ответ на этот вопрос. Да, ей нравилась компания Эллиота, и да, у них был секс, а на следующее утро после этого они вместе завтракали на балконе, как любая пара, вырвавшаяся ненадолго в другой город развеяться. Ей не хотелось задумываться над тем, что будет в Англии.

После расставания в аэропорту Хитроу они больше не виделись. У Эллиота был очень напряженный рабочий график, а помимо этого у него была запланирована пятидневная поездка в Сан-Франциско, где он должен был взять интервью у вундеркиндов, которые совсем недавно учредили в Силиконовой долине новую компанию, только что заработавшую свой первый миллиард. Но он трижды звонил ей и присылал десятки эсэмэсок – в основном это была болтовня обо всем на свете. Он писал о мужчине в смешной шляпе, которого увидел в аэропорту; об отличном ресторане, обнаруженном им в районе Пасифик-Хайтс; о романе о русской революции, который он рекомендовал бы ей прочитать. Но также он назвал дату их совместного ужина – понедельник, когда он должен был вернуться в Лондон. Она не могла понять, что это значит, – все или ничего? В любом случае ей не следовало особо распространяться на сей счет, пока она не поймет, куда развиваются их отношения.

– Нет. Мы просто вместе пообедали. Свидание, – ответила она, надеясь, что не покраснеет.

– Но он тебе нравится?

– Мне нравится, что с ним я чувствую себя лучше, – честно призналась она и вдруг сообразила, что именно это самое ценное в их с Эллиотом Холлом отношениях. Главным было не его очевидная привлекательность и не обаяние первого ученика частной школы, а как раз то, что он заставлял ее чувствовать себя самым интересным человеком в том месте, где они находились, причем не важно, считал он так на самом деле или нет. – Мне уже очень давно не было так хорошо.

Ник аккуратно свернул вчетверо листок с информацией о продаваемом пансионе и сунул его в карман.

– Я примерно знаю, сколько стоит наш дом, – сказал он, переходя на более официальный тон, каким разговаривал со своими клиентами по домашнему телефону. – Я тут прикинул и не думаю, что нам следует его продавать, так что по этому поводу ты можешь не беспокоиться. А еще я перевел дополнительную сумму на наш совместный счет, поэтому тебе не стоит особенно переживать по поводу урезанных рабочих часов в ККИ.

– Ник, ты не обязан был…

Он допил воду из своего стакана и встал, намереваясь уйти.

– А ты пойдешь к доктору Нейлор? – спросила она; внезапно ей захотелось задержаться здесь.

Он кивнул, но не стал переспрашивать, пойдет ли и она туда. Он ушел, не сказав больше ни слова, и Эбби не сразу осознала, что плачет.

Глава 20

В своем сне Эбби бежала. Она находилась на дороге, которая казалась ей знакомой, но она все равно никак не могла толком сориентироваться. И почему она бежала? Она помнила, что была напугана, за ней что-то гналось или она куда-то опаздывала – может, на экзамен? Постепенно она осознала, что слышит лязганье металла. Вот оно что! Она бежала к автобусу, и теперь он стоял перед ней, весь такой ярко-красный. Но подождите! На автобусах не бывает бряцающих колоколов. Внезапно она поняла, что это было на самом деле: пожарная машина, которая ехала к ее дому. Ее дом горел вместе со всем его содержимым. «Ник!» – закричала она, подскакивая на кровати и лихорадочно сжимая в кулаках смятую простыню.

Пожара не было. Дом по-прежнему стоял на своем месте, и из-под штор в спальню просачивался утренний свет. Однако звон был реальным. У нее ушло несколько секунд на то, чтобы сообразить, что звонят в дверь.

Она энергично заморгала, чтобы окончательно прогнать сон, и скатилась с кровати, успев взглянуть на часы, стоявшие на прикроватной тумбочке. Набросив халат, она спустилась на первый этаж, выхватила из почтового ящика воскресные газеты и только потом открыла дверь.

– Розамунда? – растерялась Эбби, узнав свою утреннюю гостью.

– Можно мне войти?

Эбби отметила, что голос ее прозвучал резко, в нем улавливалось нетерпение.

– С вами все в порядке? – участливо спросила она.

Было восемь сорок пять утра воскресенья. Эбби понятия не имела, каким образом эта пожилая женщина разыскала ее и что произошло настолько важное, что заставило ее прийти сюда.

Розамунда, не говоря больше ни слова, вошла в прихожую. Эбби сунула газеты под мышку и провела ее в гостиную.

Несколько секунд женщины молча стояли друг напротив друга.

– Как вы узнали, где я живу?

– Пятьдесят лет работы журналисткой могут научить и не такому, – твердо сказала Розамунда. Потом она кивком указала на газеты, которые продолжала держать Эбби. – Думаю, вы хотите вставить это в рамку и повесить на стену.

– Что, простите?

– Эту газету.

Эбби положила свежий номер «Санди Кроникл» на стол.

– С чего бы мне вдруг захотелось это сделать? – оторопело спросила она.

– А разве первая статья, подписанная собственным именем, – не значимое событие для журналиста-новичка?

– Подпись? Моя? Где? – Она растерянно потерла виски. – Простите, Розамунда, я вас что-то не понимаю.

Роз бросила на нее ледяной взгляд:

– Под передовой статьей в разделе новостей в сегодняшней «Кроникл».

– О чем она? – спросила Эбби.

Глядя на Розамунду, она начала нервничать. Перед ней стояла жесткая, закаленная в передрягах журналистка, стальная женщина, а не благожелательная старая и мудрая сова, какой ее представляла Эбби до этого.

– Насколько я понимаю, вы были не в курсе, что ваша статья будет опубликована сегодня.

– Стоп. Какая статья? – спросила Эбби, окончательно сбитая с толку.

– А вы взгляните.

Взяв газету, Эбби принялась листать ее, пока не дошла до раздела новостей. Здесь, занимая чуть ли не всю страницу, красовалась фотография Доминика и Розамунды, которую она нашла в журнале «Байстэндер», а рядом – уменьшенный оттиск «Последнего прощания». Заголовок сверху гласил: «Плейбой-шпион – загадочный путешественник продавал секреты КГБ». Там же, сверху, она широко открытыми от изумления глазами прочла еще одну строчку: «Репортаж Эллиота Холла и Эбигейл Гордон».

– Это какая-то шутка, – прошептала она, но потом перевернула страницу и увидела, что сама статья занимает полный разворот.

– Я подумала то же самое, – резко бросила Розамунда. – Похоже, что если не содержание этого опуса, то, по меньшей мере, время его выхода в печать удивили и вас тоже.

Эбби подняла на нее глаза.

– Честно, Розамунда, я об этом понятия не имела, – быстро произнесла она.

– Эбби, прошу вас, не держите меня за идиотку.

– Вы должны поверить мне, – сказала она, стараясь перевести дыхание. – Эллиот нанял меня, чтобы я провела журналистское расследование.

– Значит, вы все-таки знали об этом.

Эбби почувствовала себя загнанной в угол.

– Как вы понимаете, после такой реакции общественности на снимок «Последнее прощание» Эллиот захотел расследовать обстоятельства исчезновения Доминика. Я вам говорила.

– А я вам говорила, что я против этого.

– Но он думал, что сможет это уладить! – уже более эмоционально сказала Эбби. – У него появилась ниточка, и, следуя по ней, мы отправились в Санкт-Петербург. Вернулись мы только в понедельник, и я его с тех пор не видела. Но он мне ничего не говорил о том, что пишет эту статью.

– Довольно! – Розамунда подняла руку, останавливая ее. – Я была о вас лучшего мнения, мисс Гордон. Я доверяла вам. Вы показались мне приличным человеком. – Голос ее стал таким тихим, что Эбби едва различала слова. – Все, что у меня оставалось от Доминика, – мои воспоминания о нем, а этот ваш сенсационный материал… этот материал только что превратил их в никчемный мусор.

Эбби смотрела на нее и видела боль в ее глазах, мелко подрагивающую от захлестнувших эмоций нижнюю губу. Не выдержав, она отвела взгляд.

– Я позвоню ему прямо сейчас, – заявила она, чувствуя, как от негодования гулко стучит сердце.

Розамунда часто заморгала, пытаясь взять себя в руки, и вот ранимая старушка исчезла, и на ее месте опять возникла бунтарка и непримиримый борец.

– Если увидите его, пожалуйста, передайте, чтобы не удивлялся, когда получит от моих адвокатов по всем правилам сформулированную претензию, и что вы заработали такую карму, что возмездие настигнет, рано или поздно, вас обоих. Да, и еще я надеюсь, что произойдет это именно рано, а не поздно.

– Адвокаты? – переспросила Эбби в замешательстве, которое начало перерастать в панику.

– Я, может, и старуха, но я живой человек. И считаю, что живого человека должны защищать законы об ответственности за распространение клеветы.

– Послушайте, возможно, мы можем как-то наложить запрет на дальнейшее использование этого материала, на его перепечатывание.

– Очень сомневаюсь, что у вас что-то из этого получится. Я пытаюсь сделать это с семи часов утра.

– А может быть, вы используете свои старые связи в журналистской среде, чтобы в противовес вышла статья с опровержением?

– И какой в этом смысл? – сказала Розамунда. – Урон уже нанесен, и еще одна публикация только подольет масла в огонь. И, хочу заметить, я переживаю не за себя. Мой адвокат настаивает на том, чтобы я обратилась в суд, и я уверена, что в этом случае моя репутация, какой бы она ни была, это выдержит. Просто меня бесит, что теперь Доминика Блейка будут считать изменником родины, тогда как на самом деле нет ничего более далекого от истины.

Эбби стало неловко, она снова опустила глаза на статью.

– Но Горшков… – Она запнулась, внезапно испугавшись того, что назвала эту русскую фамилию. – То контактное лицо из КГБ утверждает, что Доминик работал на него. Вы думаете, что этот человек лжет?

– У меня нет времени растолковывать вам, что я думаю, мисс Гордон. А вам как раз следовало бы подумать, прежде чем мистер Холл сел писать эту статью. В данный момент я собираюсь отправиться к распространителям периодики и выкупить все экземпляры этого выпуска «Кроникл». Моя репутация в масштабах страны – это одно. Но я не хочу, чтобы мне перемывали косточки в продуктовых лавках в моем районе.

– Розамунда, простите! Мне ужасно жаль, что так получилось, – сказала Эбби, но пожилая женщина уже развернулась и направилась к выходу.

Когда дверь за ней захлопнулась, Эбби закрыла глаза и надула щеки. Простояв так несколько секунд, она пошла в кухню, сделала себе кофе, вернулась в гостиную и взяла в руки газету; пока она читала и перечитывала статью от начала до конца, пальцы ее нервно сжимали горячую кружку. Она вынуждена была признать, что испытывает приятное возбуждение, осознавая, что стала – по крайней мере номинально – журналисткой и увидела свое имя в газете, но все это сводили на нет высокомерие и предубежденность Эллиота Холла, которыми сочилась каждая строка статьи.

Как он мог опубликовать этот материал, даже не посоветовавшись с ней? Как он вообще посмел написать такое? Она считала, что они расследуют обстоятельства смерти Доминика, однако лежавший перед ней пасквиль представлял собой хрестоматийный пример безоглядного стремления к сенсационности в прессе.

И все же чтиво это, нужно признаться, было захватывающее, и в любое другое воскресное утро – до выставки, до Эллиота Холла – Эбби наверняка получила бы от него большое удовольствие.

Внимательно перечитав весь материал, Эбби сделала вывод, что Эллиот не сообщил ничего такого, что, судя по полученной ими информации, было неправдой, но в его интерпретации все это выглядело пошлым и даже непристойным. Доминик Блейк был представлен здесь декадентствующим оксбриджским[47] щеголем, использующим свои связи, чтобы соблазнять жен и дочерей аристократов и выкачивать из них информацию, которую затем с радостью скармливал своим советским нанимателям. По словам Эллиота, Доминик был самым обыкновенным предателем, который по каким-то причинам испытывал неприязнь к истеблишменту и продал родину за возможность жить красиво. Именно поэтому он стал шпионом. Розамунда была ему под стать: Эллиот давал понять: ее «опасный крен влево» означал, что она придерживалась линии поведения своего бойфренда. В заключение автор намекал, что Доминик был уничтожен МИ-5, службой безопасности британской контрразведки, благодаря чему не успел причинить еще большего вреда стране. Неудивительно, что Розамунда пришла в ярость.

Эбби взяла телефон, чтобы позвонить Эллиоту, но вовремя сообразила, что в Сан-Франциско сейчас за полночь. Они были не настолько близки, чтобы она могла звонить ему в такое время, даже если бы у нее был какой-нибудь очень хороший повод. Она помнила, как Ник в разговоре с друзьями как-то заметил, что когда тебе кто-то звонит глубокой ночью, это, скорее всего, или сумасшедший, или навязчивый преследователь. Но были и другие невеселые мысли, которые ее останавливали. Что, если на другом конце провода она услышит тихое хихиканье или он просто вежливо отошьет ее, потому что в данный момент не один? Не стоит с утра портить себе настроение еще и этим.

«Я пошлю ему сообщение», – решила она, складывая газету. Эбби направилась к журнальному столику, где лежал ноутбук. Присев на край дивана, она положила ноутбук на колени и включила его; загружаясь, он издал низкий мелодичный сигнал. С минуту она сидела перед пустым экраном, раздумывая, что написать. Она по-прежнему злилась на Эллиота. Разговор с Розамундой шокировал ее и задел за живое. Ей хотелось пальнуть по Эллиоту из обоих стволов, но когда она начинала облачать свои чувства в слова, выходило как-то неискренне и наивно.

Да, Эллиот был неправ, когда планировал напечатать статью, не поговорив с ней, но, с другой стороны, он всегда говорил, что он просто журналист, и никого другого из себя не строил. А чего она, собственно, ожидала? Что, с ее точки зрения, должно было произойти дальше? То, что рано или поздно статья будет напечатана, было неизбежно, хотя бы для того, чтобы оправдать их расходы на поездку в Санкт-Петербург. К тому же статья была хорошая, даже очень хорошая. Настоящее разоблачение. Доминик Блейк, известный всему истеблишменту, предал их всех.

В конце концов она решила быть проще.

Эллиот, я знаю, что у вас поздний час, но если ты еще не спишь, позвони мне. Вышла статья в «Кроникл», и у меня только что была Розамунда.

Вот так. Никаких «целую», никаких смайликов, одни голые факты. Она даже поздравила себя с такой сдержанностью.

Но, закрыв крышку ноутбука, она почувствовала себя обеспокоенной и разочарованной. Она, конечно, испытывала смутную тревогу в связи с предстоящими разборками в суде, но дело было не только в этом. Ее кинули, обманули, обвели вокруг пальца, и из-за этого она чувствовала себя полной идиоткой.

Глава 21

Париж, май 1961 года

– Ну почему французский хлеб такой вкусный? – сказала Роз.

Они неторопливо прогуливались по Рю дю Бак, и на языке все еще ощущался вкус их ужина – громадное блюдо мидий, приправленных чесночным соусом и белым вином, которое было подано вместе с длиннющим и очень свежим багетом.

– Думаю, все дело в муке, – сказал Доминик; он, как всегда, демонстрировал свою осведомленность в местных культурных особенностях, и это сомнений не вызывало.

– Нужно будет прихватить парочку с собой, – решила она, представляя, как будет жевать эту вкусноту в кухне Сэм в Примроуз-Хилл.

– Но они зачерствеют, пока мы доберемся до Кале.

– Тогда я суну их в вазу и поставлю на каминную полку как напоминание о простых, но изысканных удовольствиях жизни.

Доминик рассмеялся, а она ухмыльнулась, не глядя на него.

Она все еще не могла поверить, что они в Париже. Ранним утром они сели на паром в Дувре. «Стэг» Доминика, въезжающий по металлическим сходням на корабль, – это казалось ей кадрами какого-то научно-фантастического фильма. Но в начале пятого, когда они добрались до Триумфальной арки, она уже чувствовала себя, как Джин Сиберг из фильма «На последнем дыхании»[48].

– Мороженое! – радостно выкрикнула она, рванувшись к витрине магазина и оставив Доминика далеко позади.

– Поверить не могу, что ты еще не наелась, – крикнул он ей вслед.

Она бросила на него озорной взгляд через плечо.

– Мы просто не имеем права побывать в Париже и не попробовать мороженого.

– Боюсь, что ты перепутала Париж с Римом, – сказал он, догнав ее.

К этому времени она уже заказала два boules de glace[49] и один протянула ему.

Она лизнула свой шарик, и вся ее игривость стала исчезать; когда она повернулась к Доминику, на лице ее было уже более серьезное выражение.

– Что-то не так? – спросил он.

– Как-то неправильно чувствовать себя такой счастливой.

– Мы с тобой в отпуске.

– Ничего подобного. Мы тут на работе, – сказала она, напоминая себе, что Доминик официально поручил ей подготовить материал в тысячу слов о положении во Франции выходцев из Алжира. – И я сейчас должна была бы брать интервью у членов Фронта национального освобождения, вместо того чтобы есть с тобой мороженое.

– Я говорил тебе, что ты можешь написать о Гран-при Монако.

Роз отмахнулась:

– Это твой сюжет. Всякие несерьезные вещи у тебя получаются намного лучше.

– О, я уверен, что смог бы втиснуть и немного риторики в поддержку тори, – поддел он ее, и она шутливо хлопнула его по плечу.

Любой конфликт между нею и Домиником Блейком – были ли его причиной диаметрально противоположные политические взгляды, разное социальное положение или отношение к жизни – неизменно заканчивался добродушным подшучиванием друг над другом.

Во многом согласия между ними не было, но при этом Роз сомневалась, что когда-либо сможет встретить кого-то еще, кто понимал бы ее так, как Доминик. Он был единственным человеком, который знал, как укротить ее буйный нрав, и был, по сути, усовершенствованной версией ее самой. Она не была уверена, что именно это делало ее счастливой рядом с ним, но подозревала, что счастливее не сможет стать никогда.

Париж был таким, каким она себе его и представляла. Они припарковали «Стэг» на левом берегу и прошлись пешком вдоль Сены от моста Пон-Нёф до вокзала д’Орсе – а это было приличное расстояние. Возвращались они по улочкам пятого округа, сделав, таким образом, петлю.

Доминик взял на себя роль экскурсовода и показывал ей все парижские достопримечательности, но, по правде говоря, она в этом не нуждалась. Она и так знала немало: о кафе «Две обезьяны», где в угловой кабинке встречались такие писатели, как Сартр и Симон де Бовуар, чтобы обсудить насущные дела; о политическом прошлом «Кафе де Флор», где в начале 20-х годов нередко видели Чжоу Эньлая, – именно тогда он проникся идеями коммунизма. Все это ей было известно из книг – сама она никогда в Париже не была, и ей казалось, что на улицах Левого берега до сих пор обитает дух известных ей литературных героев.

Когда они подходили к своему отелю, спрятавшемуся на боковой улочке неподалеку от Сорбонны, у нее от волнения засосало под ложечкой. У Роз не было возможности понервничать в течение трех часов, прошедших с того момента, когда они регистрировались в отеле и когда Доминик назвал их мистером и миссис Блейк. Они поднялись в свой номер, бросили чемоданы на кровать и сразу же ушли, с неуемной жаждой исследований и пустыми желудками, в которых урчало после долгого пути из Кале.

Но теперь Роз осознавала, что испытывает возбуждение и ужас в равной мере. Хотя они с Домиником встречались уже почти два месяца, три-четыре раза в неделю куда-нибудь ходили вместе и постоянно общались по телефону, любовью они до сих пор не занимались – ситуация, которая в течение последующих нескольких часов должна была радикально измениться.

Роз не считала себя такой уж старомодной, но после их первого поцелуя в его квартире она подсознательно старалась не допустить того, чтобы их с Домиником отношения перешли в плоскость секса и стали интимными. В вопросах секса она была неопытна, в отличие от Доминика. Ей не хотелось страдать из-за того, что он будет сравнивать ее с десятками других женщин, которые, без сомнения, то и дело прыгали к нему в постель, не хотелось разрушать очарования их теперешних отношений. А где-то в глубине души шевелилась еще одна мысль – что он рассматривает их отношения как возможность поставить очередную галочку в списке своих побед, как вызов, и что он быстро потеряет к ней интерес, как только цель будет достигнута.

Их отель был скорее элегантным, чем величественным. Доминик помахал рукой портье, а тот сообщил, что на его имя пришла телеграмма; Дом забрал ее вместе с ключами.

– Поверить не могу, что мы здесь всего на одну ночь, – сказала Роз, сбрасывая туфли и усаживаясь на кровать.

– Не расстраивайся. В воскресенье нас ожидает Монте-Карло, – отозвался Доминик, пробегая глазами телеграмму.

– Как думаешь, не станут ли они, помимо наших паспортов, проверять и состояние наших банковских счетов?

– Надеюсь, что нет. Разве что заинтересуются, не превышен ли у нас лимит по кредиту.

Сложив телеграмму, он сунул ее в карман, после чего взглянул на часы. У Роз появилось ощущение, что для нее начался обратный отсчет.

– Я вся липкая от пота, и от меня плохо пахнет, – заявила она, сразу же сообразив, что прозвучало это не слишком сексуально и далеко не соблазнительно. – Пойду-ка я приму ванну.

– Можно присоединиться к тебе?

Она сразу не поняла, серьезно он говорит или шутит, и почувствовала, что краснеет.

– Мне нужно выскочить за сигаретами. Принести шампанского?

– Такая пена для ванны – это по мне, – усмехнулась она.

Он прошел в ванную комнату, и она услышала, что он открутил кран.

– Какие-нибудь еще пожелания?

– Только чтобы ты побыстрее возвращался.

Глядя, как он уходит, она улыбнулась, потом подошла к окну и провожала его взглядом, пока он не перешел улицу и не скрылся из виду.

Нахлынули мысли об экспедиции на Амазонку, которую он планировал. Он должен был отбыть туда меньше чем через три месяца, и она ужасно переживала за него, тем более что он намеревался путешествовать в одиночку. Когда она думала об этом, у нее возникало ощущение, будто черная туча заслоняет солнце, и у нее портилось настроение. Но она сказала себе, что не позволит этому испортить им поездку.

Открыв свой чемодан, она вынула сумочку с туалетными принадлежностями. Взяв зубную щетку и пасту, она подошла к умывальнику и тщательно почистила зубы, а потом еще дохнула на ладонь, чтобы убедиться, что изо рта больше не пахнет мидиями в чесночном соусе.

В этот момент громко зазвонил телефон, стоявший в спальне на столике. От неожиданности она уронила щетку в раковину и оставила ее там, чтобы успеть ответить на звонок.

Взяв трубку, она старательно произнесла bonjour[50], но на другом конце линии молчали.

– Bonjour. Алло. Алло! Эй, есть там кто-нибудь? – Она даже не попыталась спросить это по-французски.

По-прежнему тишина. Роз положила трубку на аппарат и несколько секунд просто стояла и смотрела на нее. Внезапно мелькнула мысль, что, возможно, их разоблачили – неженатую пару, остановившуюся в одном гостиничном номере, – но она напомнила себе, что они находятся во Франции, одной из самых либеральных стран на земле, и, хихикнув, тут же отогнала это подозрение.

Вода уже набралась в ванну, и Роз, шагнув в нее, легла; приятное ощущение змейкой пробежало вверх по спине. Она взяла лавандовое мыло и стала намыливаться, а потом с головой окунулась в воду, чтобы смыть с себя все это. Вынырнув и смахнув с лица пузырьки пены, она почувствовала себя заново родившейся и полностью готовой к тому, что ей предстояло испытать.

Ее снова охватило волнение, но она решила, что больше ни секунды не будет думать о сексе. Не станет переживать, когда их тела задвигаются в одном ритме, не будет злиться, если Доминик вдруг скажет, что она, вероятно, ни с кем не спала с…

Она с трудом смогла припомнить, когда это было у нее последний раз. Все, что всплывало в памяти, – это неумелая возня под одеялом с одним не заслуживающим доверия аспирантом-экономистом, и воспоминание это вызвало у нее отвращение и досаду.

Но сегодня впервые в жизни она чувствовала себя желанной женщиной. Не разозленной студенткой, не язвительной старой девой, а человеком, с которым можно и попутешествовать, и поговорить; человеком, который может любить и быть любимым.

Выбравшись из ванны, она завернулась в полотенце. Ее баночка с «Нивеей» стояла здесь же на шкафчике, и она, зачерпнув пальцами немного крема, нанесла его на кожу.

Сначала она стала почти полностью белой. «Нельзя, чтобы Доминик увидел меня такой уродиной! – подумала она, лихорадочно счищая крем. Но уже через пару минут кожа ее стала мягкой как шелк. Роз обнаженной легла на прохладные белоснежные простыни и едва не замурлыкала от удовольствия.

Закинув руки за голову, она поудобнее устроилась на мягком матрасе, чувствуя себя настоящей музой художника.

Она могла только гадать, понравится ли она в таком виде Доминику, когда он вернется, или же его хватит удар от шока.

Прошло минут десять, и она начала беспокоиться. Она замерзла, ноги начала сводить судорога. Доминик все не возвращался. Она не смотрела на часы, когда он уходил, но, похоже, он отсутствовал уже не менее получаса.

«Сколько времени нужно, чтобы купить пачку сигарет?» – спросила она себя, пытаясь вспомнить, где она видела вывеску со словом tabac на улицах, по которым они проходили.

Через открытое окно в номер проникала вечерняя прохлада. Она накрылась подушкой и начала растирать руки, чтобы избавиться от гусиной кожи.

Телефон ожил снова, и каждый звонок был для нее уколом беспокойства.

Она потянулась к нему, чтобы ответить, и вдруг осознала, что совершенно голая.

В трубке что-то щелкнуло, и наступила тишина. Молчание затянулось.

– Алло? – уже не на шутку встревожившись, произнесла она. – Дом, это ты?

Роз напрягала слух, и ей показалось, что она услышала едва различимое дыхание, и это заставило ее тут же бросить трубку на телефон, словно она жгла ей руку.

Сердце тревожно стучало в груди. С улицы донесся смех женщины, а потом голос мужчины, который, видимо, пытался произвести на нее впечатление. Роз представила, что это Доминик и какая-то его тайная парижская любовь, – она обратила внимание, как проходящие по улице женщины смотрели на него, – но потом она убедила себя, что это было бы нелепо. Он ведь просто вышел за шампанским и сигаретами.

Она накинула легенький ситцевый халат, который привезла с собой, и вынула из сумочки пачку сигарет «Голуаз». Неужели Доминик забыл, что сам купил их недалеко от вокзала д’Орсе?

Она села на край кровати. Такое напряженное состояние ей очень не нравилось. Ей хотелось быть такой же беззаботной, как когда она ела мороженое на Рю дю Бак, впитывая в себя виды и звуки Парижа и чувствуя себя так, будто все остальное значения не имеет.

Она встала и приготовилась уже нервно зашагать по комнате, когда услышала тяжелые шаги на лестнице. Скрипнула, открываясь, дверь, и на пороге появился сияющий Доминик с бутылкой шампанского в руке. Пить его ей почему-то расхотелось.

– Нашел, что хотел? – спросила она, даже не взглянув на него.

– Мне еще нужно было сделать пару звонков, – сказал он и, подойдя сзади, поцеловал ее в шею.

Она отвернулась от него.

– Почему ты не мог позвонить отсюда?

– Потому что номер этот только для нас с тобой. И работа тут ни при чем.

– Нам сюда звонили. На самом деле дважды.

– Кто это был?

– Не знаю. Помолчали и положили трубку.

– Значит, ничего важного, – сказал он и, подойдя к ней сзади, обнял ее за талию. – Как от тебя чудесно пахнет!

Она высвободилась и отошла от него.

Он сел на кровать и внимательно посмотрел на нее.

– Роз, что случилось?

– Тебя не было целую вечность.

– Я просто потерял чувство времени. Нужно было сначала найти табачный киоск, потом телефонную будку…

– Ты бросил меня здесь одну. А на улице уже стемнело.

– Стемнело? – улыбнулся он.

– Я беспокоилась, – с упреком продолжила она. – Когда зазвонил телефон, я сначала подумала, что тебя сбила машина или случилось еще что-нибудь не менее ужасное.

– Прости, мне жаль, – сказал он, беря ее за руку.

– Мне тоже, – отозвалась она довольно резким тоном.

Ей не хотелось выглядеть сумасшедшей. Не хотелось признаваться, что его получасовое отсутствие и два телефонных звонка – просто ошиблись номером, скорее всего, – превратили ее в параноика и заставили проявиться всем неадекватным реакциям, на какие только она была способна.

– Роз, поговори со мной, прошу тебя! – сказал он, беря ее за руку и притягивая к себе, пока она в конце концов не села рядом с ним на кровать.

Она почувствовала, как к глазам подступают непрошеные слезы.

– Все это так тяжело для меня! – наконец сказала она.

– Что тяжело?

– Находиться здесь, в Париже, в этом номере. Наедине с тобой. Я понимаю, что должно произойти. Знаю, что это означает следующий шаг, и я боюсь этого.

– Но это не означает, что нужно бояться, – сказал он, поглаживая ее руку.

Она набрала побольше воздуха в легкие и наконец решилась произнести то, что мучило ее с момента их первого поцелуя.

– Дом, я думаю, что ты меня уже достаточно хорошо знаешь. Ты знаешь, что, если я переживаю из-за чего-то, я переживаю по-настоящему, всем сердцем и всей душой. Раньше это касалось политики, общего дела. Да и сейчас касается. Но теперь я переживаю и за тебя тоже. И переживаю очень сильно, как ни за кого другого, и я боюсь, что мне будет больно. Что однажды ты уйдешь вот так, за пачкой сигарет, и вдруг поймешь, что попусту теряешь время со взбалмошной крикливой девчонкой с вьющимися волосами, от которой одни проблемы и неприятности.

– Никакая ты не крикливая девчонка, – тихо сказал он.

– А кто же я тогда?

– Ты прекрасная, замечательная женщина, в которую я влюбился.

Эти произнесенные с чувством слова ошеломили ее и лишили дара речи.

Его рука скользнула по ее плечу, стаскивая с него ситцевый халатик и обнажая бледную кожу. Затем он наклонился и поцеловал ее в плечо, и она вздрогнула от этого прикосновения.

Она медленно поднялась и встала между его коленей, понимая, что сейчас последняя черта будет перейдена, но больше не переживая из-за этого.

Пространство между ними было наэлектризовано до предела. Доминик поднял на нее глаза, словно спрашивая разрешения, а затем осторожно развязал пояс ее халата. Полы его распахнулись, открыв обнаженное тело.

Он притянул ее к себе и поцеловал в живот, а она положила руки ему на затылок и прижала его голову к животу.

Когда они оторвались друг от друга, она выскользнула из халатика, и он с шелестом упал на пол.

Доминик встал, и она расстегнула его ремень и пуговицы на рубашке, потом принялась гладить пальцами пушистые волосы на его груди.

Раздевшись полностью, он снова поцеловал ее, на этот раз в губы, запустив пальцы в ее волосы.

Они упали на кровать, и он лег на нее. От такой близости у нее перехватило дыхание, а нервы от обжигающего прикосновения кожи к коже, казалось, вот-вот расплавятся. Она закрыла глаза, стараясь прочувствовать все его тело: жесткость лобковых волос, грубость щетины на подбородке, мягкость губ, ласкавших ее грудь. Не открывая глаз и затаив дыхание, она ждала, что эти губы будут делать дальше.

Язык его коснулся ее соска, и она почувствовала, как тот затвердел у него во рту.

В исступлении она запрокинула голову, желая, чтобы еще больше обострились все чувства, чтобы испытать еще большее наслаждение, ощутить себя распущенной и желанной.

Она всегда полагала, что Доминик искусный любовник, но он превзошел ее ожидания. Он интуитивно находил ее чувствительные точки, без всяких подсказок с ее стороны.

Он прокладывал дорожку из легких поцелуев вниз по ее животу. Она понимала, куда эта дорожка ведет, это возбуждало ее и приводило в ужас. Она никогда раньше ни с кем не была настолько близка, но когда его руки раздвинули ее бедра и он поцеловал ее прямо туда, в самое потаенное место, а потом его язык вошел внутрь нее, она застонала от невероятного удовольствия.

От его нежных прикосновений импульсы удовольствия распространялись по всему ее телу. Она мучительно не хотела, чтобы это прекращалось хоть на миг, и, когда он отстранился, чтобы надеть презерватив, ей показалось, что она сходит с ума.

Желая, чтобы он побыстрее продолжил, она еще шире развела колени, и он вошел в нее. Вначале ее тело сопротивлялось ему; в какой-то момент ее пронзила боль, напомнившая ей, что она давно не знала таких прикосновений. Но немного расслабившись и чувствуя, как он все глубже и глубже проникает в нее, она крепко обвила его руками и ногами и ощутила, что они с ним единое целое.

Они двигались и дышали в одном ритме, пока она не почувствовала, как где-то в самой глубине ее нарастает давление, как обнажается каждый нерв. Казалось, что она взбирается все выше и выше, дыхание становилось все более учащенным и прерывистым; вся страсть, все эмоции, которые она испытывала, вдруг сплавились в единый неистовый сгусток, который со сладостной болью выплеснулся, накрыв ее всю, словно приливной волной.

На его лице отразилось испытанное им наслаждение; он упал на нее, обмяк и облегченно застонал.

Сердце ее бешено колотилось. Но когда он благодарно сжал ее руку, все мысли о его неожиданном исчезновении, обо всех их различиях и о ее неадекватной реакции вдруг растаяли без следа.

Глава 22

– Думаю, в «Кипарисах» тебе понравится, – сказал Доминик, указывая на уходящую влево, между двух каменных столбов ворот, длинную подъездную дорогу, обсаженную с обеих сторон кипарисами.

– Ты полагаешь, что мне здесь понравится больше, чем в Монте-Карло? – отозвалась Роз, вспоминая, как сиял под ярким солнцем Лазурный берег и тихонько постукивали о пирс пришвартованные яхты.

– Да, больше, чем в Монте-Карло, – усмехнулся Доминик, взглянув на нее.

– Даже больше, чем в том семейном пансионе под Лионом с самыми потрясающими круассанами в мире и внутренним двориком, где так неподражаемо пахло лавандой?

– Даже больше, чем там, – сказал Доминик и надавил на педаль газа.

Автомобиль набрал скорость, и ветер стал трепать ей волосы.

– Хочу здесь жить, – заявила Роз, которой казалось, что солнце и запахи Лазурного берега неминуемо должны сделать жизнь здесь сладкой и беззаботной.

– Мы даже еще не доехали.

– Я говорю не про «Кипарисы». – Она с чувством вздохнула. – Я имею в виду юг Франции.

– И это заявляет социалистка…

Она заерзала на сиденье и повернулась к нему лицом.

– Я не говорю, что хочу особняк. Я бы с радостью поселилась в одном из таких небольших коттеджей, которые мы видели на повороте к Антибу. Все, что нужно, – это кровать, стол, ваза для персиков и окно с видом на Средиземное море. И с политикой это не имеет ничего общего. Речь идет о наслаждении природой.

– Надеюсь, кровать ты имела в виду двуспальную, – улыбнулся Доминик и, отпустив рукоятку переключения передач, положил ладонь на ее обтянутое чулком колено.

– Ух ты! – воскликнула она, когда перед ними появились первые строения «Кипарисов».

– Мне не нужен особняк… – передразнил он Роз, убирая руку с ее ноги.

– Нет, ты только посмотри на это! – сказала она и открыла рот от восхищения. – И сколько семей тут проживает?

– Только Харборды. У них даже детей нет.

– А они, случайно, не хотели бы меня удочерить? – спросила она, восторженно разглядывая приземистое здание в древнеримском стиле, побеленные стены которого проглядывали сквозь заросли дикого жасмина.

Они остановились перед входом, вышли из автомобиля и постучали в дверь. Открыла им экономка. Доминик достал их вещи из багажника и оставил их в прихожей.

Затем их провели через весь дом к короткой каменной лестнице, которая вела к бассейну, по форме напоминавшему фасолину и тянувшемуся на всю ширину сада с декоративными растениями.

Перед бассейном стояла женщина в купальном костюме и шляпе с широкими полями, защищавшей ее от солнца; Роз заметила в руках у нее хрустальный кувшин.

– Выпьете? – обратилась она к ним. – Я как раз собиралась сделать мартини. Или дайкири[51] – еще не решила.

– Что скажешь? – Дом вопросительно посмотрел на Розамунду.

– О, в такую погоду хотелось бы чего-нибудь фруктового, – со смехом сказала она.

Доминик познакомил их. Вблизи леди Виктория Харборд, его старинная знакомая, имя которой он частенько упоминал в разговоре, была такой же пленительной, какой он ее и описывал.

– Роз, дорогая, просто поразительно, что мы с вами познакомились только сейчас, – сказала она, отставляя в сторону серебряный шейкер для коктейлей.

– Ты совсем перестала приезжать в нашу чертову страну, – саркастическим тоном заметил Доминик, снимая кожаные водительские перчатки и засовывая их в карман своего холщового кремового пиджака.

Виктория пожала плечами, и легкая шифоновая туника соскользнула с одного загорелого плеча.

– Просто когда солнце начинает пригревать, я хочу находиться на пляже.

– Вас можно понять. Вид отсюда просто волшебный, – улыбнулась Роз, вглядываясь в переливающуюся синеву моря.

– Домми, не помню, говорила ли я тебе, что мы купили дом в Хэмптонсе? Туда чертовски далеко добираться, но Тони говорит, что это новый Ньюпорт. Рассветы на берегу океана просто невероятные, да и до Манхэттена рукой подать.

Затем она переключила свое внимание на Роз. Когда на вас смотрит Виктория Харборд, складывается впечатление, что для нее больше никого не существует.

– Итак, Роз, расскажите мне о Монако, – начала она, наливая им по дайкири.

– Думаю, тебе самой нужно съездить туда, – сказал Доминик, угощаясь миндалем из блюдца, стоящего на сервировочном столике на колесиках, уставленном напитками.

Виктория пожала плечами:

– Тони уехал на встречу с какими-то своими невыносимо скучными техасскими друзьями. Я осталась здесь, чтобы как следует позагорать. Честно говоря, мне представляется ужасным сидеть там полдня и смотреть, как по Монте-Карло на бешеной скорости с ревом гоняют эти консервные банки.

Она пригубила свой коктейль.

– Дорогая, ну так расскажите мне, видели ли вы Грейс Келли?

– Нет, как это ни печально, – покачала головой Роз.

– Она творит для этого княжества настоящие чудеса. Принцессе Маргарет нужно было выходить замуж за Кэри Гранта. Возможно, тогда это была бы прежняя Империя.

– В общем, нам понравилось, – сказал Дом, снимая пиджак и бросая его на шезлонг.

– Тебе нравится везде, где есть быстрые автомобили и алкоголь. А я хотела бы узнать, каким все это увидела Роз.

– Мне кажется, это было похоже на какой-то зверинец для миллионеров, – улыбнулась она.

– Здравое умозаключение. Они едут туда, чтобы уклоняться от налогов, и считают, что преуспели в жизни, только потому, что платят баснословные деньги за свои спагетти.

Роз рассмеялась:

– Так и есть, это не шутка. За две порции пасты мы заплатили больше гинеи.

Она взглянула на Дома и отметила, что он выглядит здесь расслабленным. Спокойным. Она знала, что он чаще всего нервничал, знакомя ее со своими друзьями, и очень хотел, чтобы они с Викторией понравились друг другу. В конце концов, хозяйка «Кипарисов» была одной из самых давних его приятельниц.

– Роз, дорогая, у вас есть купальный костюм?

– В моем чемодане их три.

– Три? – удивленно переспросил Доминик.

– У девушки всегда должен быть выбор, – ответила Роз. – Два бикини и один закрытый купальник.

– По-французски это называется maillot, – улыбнулась Виктория, ставя на столик бокал с коктейлем. – Мы ведь все-таки во Франции.

– Не думал, что феминистки носят бикини, – игриво произнес Доминик.

– А почему бы и нет? – подмигнула Виктория Розамунде.

– Разве это не принижает само движение, не делает женщину неким объектом потребления или еще что-нибудь в этом роде?

– Домми, дорогой, феминизм предполагает возможность выбора. И если Роз считает возможным продемонстрировать свои ноги – пусть все катится к чертям.

Доминик ухмыльнулся и сказал Розамунде:

– Слышишь, ты слышишь?

Роз прошла в кабинку для переодевания. Рядом с Викторией, гладкая кожа которой была бронзовой от загара, она казалась бледной, какой-то бесцветной. Она понимала, что в темно-синем закрытом купальнике напоминает закомплексованную школьницу, но стеснялась надеть бикини.

В щель между дощечками кабинки она видела, как Виктория прыгнула с трамплина ласточкой. Это был прекрасный прыжок, она вошла в воду с легким всплеском. Вынырнув, она протерла глаза и стала наблюдать за тем, как прыгает Доминик.

Роз вспомнила фразу из одной короткой новеллы Скотта Фитцджеральда: «Богатые люди отличаются от нас с вами». Сейчас она показалась ей как нельзя к месту.

В конце концов она вышла из кабинки и осторожно вошла в воду.

Доминик подплыл к ней сзади, обвил руками ее талию и потянул вниз. Она взвизгнула, и потом они все долго смеялись. В итоге она и не заметила, как лицо ее слегка обгорело, а кожа на кончиках пальцев сморщилась от долгого пребывания в воде.

Едва они вытерлись и переоделись, как на пороге дома появился невысокий коренастый мужчина. На нем были темные очки, светлые брюки и яркая рубашка, отчего его лицо казалось еще более красным.

– Тони! – помахала ему рукой Виктория, набросив тунику поверх бикини. – Где ты был?

– В Каннах, – ответил он с заметным американским акцентом.

Виктория нежным жестом обняла мужа за плечи.

– Дорогой, ты должен показать Дому твою новую игрушку.

– Что ты приобрел на этот раз? – спросил Доминик.

– Пойдем и сам увидишь, – с гордостью произнес Тони.

Роз прошла за ними через весь дом. У входа стоял ярко-красный спортивный автомобиль. Доминик начал завистливо вздыхать, едва увидев его.

– «Феррари Тестаросса», – сказал Тони, открывая водительскую дверцу. – Их в мире было выпущено меньше сорока.

– И одна из них досталась тебе. Удачливый же ты, чертяка! – заметил Доминик, проводя рукой по глянцевому боку. – Она прекрасна.

– Почему бы тебе не прокатиться на ней? – предложила Виктория.

Дом взглянул на Роз, но ничего не сказал.

Виктория, мгновенно оценив ситуацию, взяла Розамунду под руку.

– На нас не обращайте внимания, – с улыбкой сказала она. – Мы пока прогуляемся, сходим в бухту.

– А ты что скажешь? Ты ничего не имеешь против? – спросил Дом у Роз.

– Ты же знаешь: меня укачивает, если ты едешь со скоростью больше тридцати миль в час, – усмехнулась она.

– Вот и договорились, – сказала Виктория. – Мы пойдем переоденемся, а вы, мальчики, не опаздывайте к обеду.

Экономка показала Роз их с Домиником комнату. Здесь она быстро надела простенькую блузку и темно-синюю юбку, а волосы связала в конский хвост. Нагнувшись к зеркалу, стоявшему на комоде, она подкрасила губы и послала сама себе воздушный поцелуй, с некоторой тревогой подумав, что к роскоши привыкнуть легко.

– Выглядите очаровательно, – сказала Виктория, поджидавшая ее внизу, возле лестницы. – Хорошо, что вы надели кеды. Некоторые из наших гостий приезжают на высоченных шпильках, а потом сокрушаются по поводу того, что мы не можем отправиться осматривать окрестности.

Роз последовала за Викторией в дальний конец участка, откуда открывался изумительный вид на Средиземное море. Она мгновенно оценила удачный выбор места для дома – он приютился в защищенном от ветров изгибе береговой линии чуть выше Антиба, среди лимонных деревьев и диких цветов.

Виктория показала Роз стадо коз, прославившихся тем, что умудрились перегрызть единственную телефонную линию, соединявшую поместье с внешним миром. Она обозвала их мерзкими созданиями, но Розамунде сама идея такой полной изоляции показалась просто божественной.

Пока они говорили о литературном наследии, связанном с этой местностью, – о том, что Скотт Фитцджеральд писал своего «Великого Гэтсби» на арендованной вилле в Сен-Рафаэле, что прообразами Дика и Николь Дайвер из его романа «Ночь нежна» стали хорошие друзья Харбордов, богатые экспатрианты Джеральд и Сара Мерфи, – Роз поняла, что леди Виктория не та гламурная статусная жена, какой она показалась ей вначале. Она, выбрав подходящий момент, спросила Викторию, как она, такая умная и образованная женщина, может быть счастлива, просто наслаждаясь жизнью и устраивая бесконечные приемы. Виктория ответила на это в том же духе, в каком был поставлен вопрос.

– Те, кто считает меня тупой и недалекой светской львицей, глубоко заблуждаются, – подтвердила она догадки Роз. – Свести людей – это очень важно. Я уверена, что Тони не был бы и наполовину так успешен без тех знакомств с денежными мешками, которые организовала я. При этом я достаточно уверена в себе, чтобы не трубить об этом своем вкладе на каждом углу.

Они прошли по тропинке вдоль берега и, выбрав место на вершине крутого утеса, сели на камни. Отсюда не было видно ни одного строения – лишь море перед глазами; тишину и безмятежность картины нарушали только крики птиц да шелест легкого ветерка в траве.

– Это хорошо, что Доминик и Тони побудут какое-то время вдвоем, – сказала Виктория.

– Почему? – спросила Роз, удивленно взглянув на нее поверх своих темных очков.

– Тони ужасно завидует Доминику. И всегда завидовал.

Выспрашивать подробности Роз не стала – ей и так все было ясно. Она и раньше подозревала, что многие мужчины могли бы позавидовать обаянию и привлекательной внешности Доминика. Ну а Тони красавцем не назовешь, и нет ничего удивительного в том, что у него имелись определенные сомнения относительно возникновения столь дружеских отношений между его женой и редактором «Капитала».

– Так как у вас с Домиником? – спросила Виктория уже более беззаботным тоном.

– Неплохо, в общем, – насторожившись, ответила Роз.

На губах Виктории появилась улыбка.

– Должна признать, что никогда раньше не видела его таким с кем-то другим.

– Что вы имеете в виду? – Внезапно Розамунде захотелось узнать все и сразу.

– Он и прежде знакомил нас со своими девушками. В основном на вечеринках у нас в Бэткомбе. Но вы совсем другая. И он с вами другой. Он влюблен в вас.

Роз улыбнулась. Ей ужасно хотелось рассказать своей новой приятельнице о той ночи в Париже. О том, что они почти не спали, целуясь, занимаясь любовью и снова и снова признаваясь друг другу в любви. Но в то же время она хотела сохранить все подробности в секрете, чтобы это осталось только между нею и Домиником.

– Нет, я видела Доминика с десятками разных женщин, даже с сотнями. И ни с кем он не был таким, как с вами. Ни с кем из них у него не было настолько близких отношений, – задумчиво продолжала Виктория. – Однако… Жизнь у него очень непростая. И вы должны быть уверены, что готовы принять это.

– Вы имеете в виду джунгли? Его путешествия?

– Да, в том числе и это, но… – Она запнулась и сделала паузу, словно подбирая нужные слова. – Видите ли, жизнь – это не волшебная сказка, равно как и любые отношения. Над ними нужно работать, устанавливать границы.

– Границы?

– Роз, вы умная женщина, и я не собираюсь вас убеждать в том, что Доминик не пользуется огромной популярностью у лиц противоположного пола. Какие бы чувства мужчина ни испытывал к вам, он остается мужчиной, и если какая-нибудь шлюха вдруг раздвинет ноги у него перед носом, как, по вашему мнению, он поступит?

Она подалась вперед.

– Вы видели лица мужчин, готовых наброситься на женщину? Это первобытный инстинкт, они себя не контролируют.

– Вы считаете, что я не могу ему доверять? – с вызовом спросила Роз.

– Я думала, что в этом плане могу доверять Тони. Вначале. Хотя я люблю его, чувствую себя в него влюбленной, он явно не отличается особой привлекательностью, – сказала она, тщательно подбирая слова. – В отличие от Доминика. И все же за первые три года нашей супружеской жизни у Тони было по меньшей мере три интрижки. Да, у него внешность не героя-любовника, но это с лихвой компенсируется его кошельком. Люди всегда будут интересоваться вами, если вам есть что им предложить, – секс, накал страстей, деньги.

– И как же вы поступили?

– Я призвала его к порядку. Объяснила ему, что он может потерять. И установила определенные правила. Я рассматриваю кандидатуры его секретарш, ограничиваю время его пребывания за границей…

– И вы думаете, что это работает? – спросила Роз, которая теперь представляла Тони задыхающимся псом на коротком поводке.

– Я делаю, что могу.

У них над головой кружила птица, и Виктория задрала голову, чтобы лучше слышать ее песню.

– Вы так и не ответили на мой вопрос, – напомнила ей Роз.

– Насчет того, можете ли вы, с моей точки зрения, доверять Доминику?

Роз кивнула.

– Доминик Блейк – поразительный человек. Он лезет на горы, куда никто не поднимался, наносит на карты ранее не исследованные реки, он отважный и энергичный, и кроме всего прочего он еще и здорово пишет. Одной из причин того, что он способен на все это, является его свободолюбивый дух. Он любознателен и ничем не стеснен.

– Девушке, влюбившейся в лихого пилота, не стоит удивляться, если через неделю после свадьбы он вдруг улетит навстречу восходящему солнцу. Вы это хотите сказать? – Роз чувствовала, что на глаза начинают наворачиваться слезы.

– Если предоставить его самому себе, он точно не изменится. Да и с чего бы ему меняться? Но он должен твердо усвоить, какое пирожное ему есть нельзя, – решительно заявила Виктория.

Роз признавала, что в сказанном ею есть резон. Конечно же, то, что Доминик пользуется популярностью у женщин, вызывало у нее тревогу. Каждый раз, когда он куда-то уходил, ее начинали терзать сомнения. Лондон, Париж, Монако были просто нашпигованы красивыми женщинами. Искушение подстерегало его на каждом углу, в каждом баре, ресторане, на каждом приеме, и Роз осознавала, что многие из этих искусительниц были гораздо привлекательнее ее.

– И что будет, если я подниму этот вопрос и заявлю ему, что он больше не может уноситься когда ему вздумается в самые отдаленные уголки планеты или на каждую вечеринку, куда его пригласят? А если он выберет прежний образ жизни? Что, если он предпочтет не меняться? Что, если он выберет не меня?

– По крайней мере вы будете это знать наверняка, – прямо сказала Виктория. – И сможете для себя решить, тот ли это расклад, который вы готовы принять.

Роз была рада, что за темными стеклами солнцезащитных очков ее слез не видно.

– Дорогая, не расстраивайтесь так. Вы сильная женщина, к которой нельзя относиться безответственно. Дайте ему это понять.

Виктория протянула Роз руку и помогла ей встать. Обратно они шли в молчании. Розамунде было над чем подумать, и она уже не замечала прекрасных видов – поросшего лесом склона холма, круто уходящего вниз, к скалам, и раскинувшегося до горизонта сверкающего серебром голубого залива.

Когда они вернулись в «Кипарисы», мужчины были уже там. Доминик продолжал без умолку говорить о «Феррари» и рвался поделиться своими восторгами с Роз. Равнодушная к технике, она все же попыталась включиться в разговор, с напускным энтузиазмом воспринимая его рассказы об истории этой машины и о том, как она выиграла гонку в Ле-Мане.

Они пошли переодеваться, и Роз была очарована их спальней. Здесь преобладали кремовые и голубые тона, напоминавшие ей цветы гортензии; обвитое глицинией французское окно выходило на небольшой балкончик.

Доминик пребывал в исключительно хорошем настроении и, казалось, расслабился еще больше, когда на террасе подали «беллини»[52]. Виктория тоже переоделась к обеду и выглядела восхитительно в своем оранжево-розовом платье до колен, подчеркивающем ее изящную талию и оттеняющем загар. Роз исподтишка наблюдала за реакцией своего бойфренда, но так и не заметила, чтобы он бросал на Викторию сладострастные взгляды.

Обедали они на улице за круглым столом под большим цитрусовым деревом.

– Сегодня нас тут будет только четверо, Ви? – спросил Доминик, зачерпнув ложкой охлажденный мусс из авокадо.

– А ты что, не рад этому? Я-то думала, что ты подустал от светских бесед в Монако.

Роз рассмеялась, вспомнив бесчисленные приглашения выпить, поступавшие как до, так и после Гран-при.

– Помните, что я говорила вам, Роз? Свободные вечеринки – вот что сейчас в цене.

– Дом действительно большую часть времени занимался делами, искал заказчиков на рекламу в «Капитале», а я была рада хоть на людей посмотреть.

– Сейчас наступило время для самых близких друзей, – сказала Виктория, и Роз посмотрела на нее с благодарностью, вспомнив тот вечер, когда в последний раз она встречалась с друзьями Доминика в большой компании.

Виктория и Тони были рады поговорить о политике и на другие злободневные темы, но происходило все это вовсе не в такой конфронтационной манере, как это было в доме Джонатона Сомса. Викторию ужасно огорчило происшедшее в Алабаме – там в автобус, который вез гражданских активистов Движения борцов за свободу, бросили зажигательную бомбу, а Доминик предсказал, что это вызовет расовые волнения.

– Дом говорил мне, что вы руководите своей инициативной группой, – сказал Тони, когда после холодных закусок тарелки были убраны со стола.

– В последнее время наша активность пошла на спад, – отозвалась Роз.

– Что так? – с интересом спросила Виктория.

– Не думаю, что нам удалось заставить кого-нибудь хоть что-то делать. – Она хотела обратить это в шутку, но Тони и Виктория были совершенно серьезны.

– А чем вы занимались? – спросил Тони, раскуривая сигару.

– Многими вещами. Всем, что нас волновало.

– Наверное, в этом и была ваша проблема, – заметила Виктория.

– Надо было концентрироваться на чем-то одном? Возможно, вы правы.

– Никогда не размазывай свой интерес слишком тонким слоем, – бросил Тони. – Этот лозунг всегда срабатывал в моем бизнесе. – Он взглянул на Доминика. – Тебе нужно выдвинуть Роз на пост редактора «Капитала».

– У «Капитала» уже есть редактор – Роберт Уэбб.

– Он приличный парень, да, но если вы возглавите этот журнал вдвоем, это будет настоящий динамит.

– Думаю, что это не слишком удачная идея – смешивать бизнес с удовольствием, Тони, – возразила Виктория.

– Но ты ведь редко бываешь в своем офисе, Дом, или это не так?

– Ну и что с того?

– Ви говорит, что ты отправляешься на Амазонку. А куда собираешься после этого? «Харборд Индастрис» могли бы вложить в это дело пару монет, если речь идет о чем-то интересном.

– Интересном? – ухмыльнулся Доминик.

– Ну же, поведай нам, что за цель ты себе поставил?

Дом задумался.

– Мне всегда жутко хотелось пересечь Берингов пролив. Пройти по морю, пока оно затянуто льдом. Знаете, в том месте от России до Аляски всего шестьдесят пять миль, хотя русские никого с Запада к своим границам и близко не подпускают. Неофициально, по крайней мере.

Тони рассмеялся.

– Да кто заметит там какого-то одиночку на собачьей упряжке? Воткнешь свой британский флаг на берегу и спокойно вернешься домой.

Дом усмехнулся:

– Я же сказал: неофициально не подпускают.

– Но это же вероломство! – вмешалась Роз, решив воспользоваться возможностью высказать свое мнение по этому поводу. – Любой, кто решится на такое, подпишет себе смертный приговор.

– Думаю, на это можно пойти, – сказал Доминик. – Это единственный способ не быть обнаруженным радарами.

– К тому же, судя по всему, ты теперь предпочитаешь путешествовать в одиночку, – добавил Тони. – Что ты там говорил насчет романтики и умиротворения, которое испытываешь, самостоятельно исследуя неизведанное? Не могу точно припомнить твою фразу. – Затем он повернулся к Роз. – Ваш парень – настоящий виртуоз художественного слова. А я всего лишь унылый финансист. Тем не менее после его высказываний меня самого подмывает сбежать в Танжер и получить наконец религиозный опыт.

– Религиозный опыт? – насмешливо фыркнула Виктория, глотнув вина. – Если ты отправишься в Танжер, то умудришься там напиться и тут же начнешь искать представителей местного светского общества, которые устраивают вечеринку.

Роз была намерена поддержать ее; мысль о том, что в лице Виктории она получила союзника, ее успокаивала.

– Дом, я просто беспокоюсь за тебя. Путешествие на Амазонку – не очень хорошая идея.

– Не очень хорошая? – удивленно переспросил он.

– Один, в каноэ, в сердце амазонских джунглей… Я хочу сказать, что недавно читала о Перси Фосетте, путешественнике, отправившемся на поиски потерянного города Z не так далеко от тех мест, где планируешь побывать ты. Он пропал, его так и не нашли, а ведь он был одним из самых выдающихся путешественников своего времени. Никто не знает, что с ним случилось. Говорят, что его съели каннибалы или убили аборигены…

– Мне известно об исчезновении Фосетта и всех связанных с этим теорий, – весьма прохладным тоном произнес Доминик.

– Просто мне не хочется, чтобы подобное произошло и с тобой, – сказала Роз.

Она все больше нервничала при мысли о его скором отъезде. Подготовка к экспедиции находилась уже на завершающей стадии, вся квартира Дома была уставлена разными ящиками с оборудованием, отчего перспектива его скорого отъезда становилась реальной и осязаемой.

– Что ты такое говоришь, Роз? – Он откинулся на спинку стула и внимательно посмотрел на нее.

– Я говорю, что мне это не нравится. Я понимаю, что экспедиция на Амазонку – вопрос решенный, но нельзя ли сделать так, чтобы в следующий раз мы поехали вместе на сафари или куда-нибудь еще?

– Ты имеешь в виду, что хочешь, чтобы я больше не отправлялся в экспедиции?

– Да, похоже, именно так, – сказала она, скрестив руки на груди.

За столом повисло неловкое молчание.

– Поговорим об этом позже, – быстро произнес Доминик.

– Удачная идея, – сказала Виктория.

Роз бросила на нее быстрый взгляд; она расстроилась из-за того, что хозяйка дома никак ее не поддержала. Как оказалось, сердечность Виктории и проявленную ею во время их прогулки на утес женскую солидарность нельзя было принимать за чистую монету.

Больше Розамунде ничего не хотелось есть. С основным блюдом, говядиной по-провансальски, она еще кое-как справилась, а вот к абрикосовому торту даже не прикоснулась.

Тони сменил тему и стал рассказывать об их новом доме в Хэмптонсе, а когда небо потемнело настолько, что стали видны звезды, Роз посчитала это хорошим предлогом, чтобы извиниться и пойти спать.

Доминик встал, чтобы уйти с нею, но она покачала головой.

– А ты оставайся, – как можно более беззаботно бросила она.

– Нет, я пойду с тобой.

– Не глупи. Вы трое – прекрасная компания.

На этот раз возражать он не стал.

Виктория поднялась, чтобы обнять ее на прощанье.

– Надеюсь, вы не считаете нас этакой богемой из-за того, что мы разместили вас в одной комнате, – посмеиваясь, сказала она. – Просто это лучшее место во всем доме.

– Я скоро приду, – пообещал Доминик Роз.

Она кивнула и оставила их.

Кровать была невероятно удобной, а выпитое за ужином вино после жаркого дня способствовало тому, что она очень быстро уснула.

Открыв глаза, она не сразу поняла, где находится. Было темно, лишь слабый серебристый свет луны пробивался сквозь щели в ставнях. Повернувшись, она увидела, что место рядом с ней пустует.

Она посмотрела на часы – было уже за полночь. Во рту пересохло, после выпитого за ужином болела голова. Она встала с кровати, чтобы пойти попить воды, отдавая себе отчет, что это лишь предлог выяснить, где Доминик.

Открыв дверь спальни, она услышала густой баритон Тони, говорившего по телефону в своем кабинете, расположенном слева от холла. При мысли о том, что Доминик и Виктория остались наедине, она содрогнулась от страха.

«Доминик любит меня», – успокаивала она себя. Виктория, одна из его старинных друзей, заметила это.

Она прошла в ванную и, открыв кран, налила воды в стакан для полоскания зубов, выпила ее, наслаждаясь прохладной жидкостью, заструившейся по горлу. Стояла теплая тихая ночь, и она, открыв французское окно, вышла на балкон.

Вдали мерцало Средиземное море – темное одеяло с тусклыми серебристыми блестками, – и при виде этой красоты она умиротворенно вздохнула, а затем закрыла глаза и подставила лицо нежным прикосновениям ночного бриза.

Роз понимала, что вот такие моменты человек помнит до конца своих дней, но она слишком тревожилась, чтобы полностью отдаться магии этой ночи.

Юг Франции – самое подходящее место, чтобы влюбиться. Вот и она полюбила. Роз игнорировала доводы своего внутреннего голоса, который с самого начала предупреждал ее, что отдавать свое сердце Доминику Блейку неразумно. И убежденность в том, что они будут счастливы и смогут вместе дожить до старости, породил глупый, ничем не обоснованный оптимизм, благодаря которому она верила в то, что способна изменить мир.

– Ты просто дура, – прошептала она.

Она открыла глаза и уже хотела было уйти с балкона, когда ветерок донес до нее какой-то шум из сада и чьи-то тихие голоса.

Подойдя к перилам, она стала всматриваться в причудливые очертания и тени сада поместья.

А затем она увидела их: Доминик и Виктория шли по траве, увлеченные беседой. Через минуту они остановились и повернулись лицом друг к другу. Луна как раз спряталась за облачком; минутой раньше они стояли бы на свету, как актеры на сцене, но теперь Роз не могла разглядеть их лиц. Она напрягла слух и уловила их тихие голоса. Не было ни смеха, ни шуток, как бывает, когда люди пытаются произвести впечатление друг на друга. Интонации были серьезными и даже грустными, и это немного успокоило Роз. И все же вдвоем они смотрелись идеально, даже их силуэты. Особенно силуэты.

Потом они повернули к дому, и Роз сразу ушла с балкона, не желая, чтобы ее заметили.

Она вернулась в постель, натянула простыню под подбородок и начала считать про себя, отчаянно стараясь заснуть прежде, чем в комнату войдет Доминик.

Глава 23

Группа прямого действия фактически прекратила свое существование. Формально ее члены были отправлены в бессрочный отпуск, чтобы можно было перегруппироваться и сменить направленность. Роз хорошо запомнила слова Тони по поводу распыленности целей группы и была вынуждена согласиться с ним. Разве можно изменить хоть что-то, пытаясь изменить все сразу?

Бывали дни, когда она испытывала мучительную тоску по их офису на Брюер-стрит, который давно был сдан другим арендаторам; в иные моменты она чувствовала себя готовой ответить на новые вызовы. В настоящее время она писала для газеты «Манчестер Гардиан» и журнала «Нью Стейтсмен», редактор которого, Джон Фримен, был лейбористом. Роз им восхищалась и хотела быть на него похожей.

– О, Роз, что случилось? – спросила Сэм, ставя перед ней на кухонный стол кружку с горячим кофе.

Роз набрала побольше воздуха в легкие. Хотя кричать она умела громче многих и всегда первой высказывала свое мнение, сейчас дело было сугубо личное, и это сдерживало ее.

– Это все Доминик, – наконец сказала она, обхватив кружку ладонями.

– Что-то произошло? Вы что, поссорились?

Роз поколебалась, прежде чем ответить, понимая, что нужно быть деликатной. Она не была уверена, что Сэм уже полностью пришла в себя после собственной душевной драмы. После того дня, когда состоялся обед у Джонатона Сомса, Брайан словно исчез с лица земли, и Сэм не знала, что и думать. Роз была вынуждена рассказать ей, что произошло тогда в офисе ГПД, и это отчасти обусловило решение Сэм отойти от их деятельности. Но не менее, чем исчезновением Брайана, Сэм была потрясена тем фактом, что он все время врал ей, что подвергал всех их опасности и что на самом деле она совершенно не знала своего бойфренда. Роз могла ей только посочувствовать.

– Поссорились? Не совсем так, – тихо ответила она.

– Что же тогда? Не думаешь же ты, что он до сих пор злится из-за вашей размолвки на вилле Мисс Изнеженной Модницы в Антибе?

Роз не хотела вспоминать об этом. Их поездка была просто волшебной, но из-за происшедшего в последний вечер в «Кипарисах» их отношения стали напряженными.

– Не знаю. Он раздражается, когда я завожу разговор об экспедиции.

– Потому что он знает: ты это не одобряешь.

– И все из-за Виктории! – сказала Роз.

Сэм наклонилась и заглянула своей подруге в глаза.

– Не верь никому, – наконец сказала она. – Я очень сомневаюсь в том, что Виктория руководствовалась твоими интересами, когда читала тебе лекцию насчет того, что было бы неплохо держать его на поводке.

– Но я и не думала держать его на поводке! Просто не хочу, чтобы он ходил куда-то с другими женщинами, и уж тем более чтобы его убили где-то в джунглях. Но ты права: Виктории я верить не должна.

Прийти к такому выводу было досадно, но Сэм была единственным человеком, с которым она могла об этом поговорить.

– Виктория предупредила меня, что Доминик может мне изменить, – сказала она, наконец озвучивая накопившиеся подозрения. – Но теперь я думаю, что он мог изменять мне с ней.

Сэм охнула.

– Ну нет, они не могли поступить так низко!

– Кто знает, на что способны люди. – Роз бросила быстрый взгляд на подругу, и стало понятно, что подумали они об одном и том же – о Брайане.

После паузы Роз продолжила:

– Просто что-то не так, я это чувствую. Когда я рядом, он старается не отвечать на телефонные звонки и нервничает. По меньшей мере раз пять, когда к телефону подходила я, на другом конце линии молчали, а потом вешали трубку. Я пыталась с ним поговорить об этом, но он все списывает на неправильно набранный номер или каких-нибудь эксцентричных чудаков. Очевидно, к ним в редакцию «Капитала» поступает много таких звонков из-за полемики, которую они ведут.

– Могу это понять, – пожала плечами Сэм.

– А недавно я предложила ему пойти попить кофе. Он как-то замялся, а потом заявил, что у него встреча. Через час перезвонил и сказал, что уходит еще куда-то. И тогда я пошла за ним.

– Роз, ты не должна была этого делать.

– Слушай, я и сама понимаю, что гордиться тут нечем, но если у него роман с кем-то, с ней, я должна это знать.

– И что же было дальше?

– Он вышел из редакции и на метро доехал до Южного Кенсингтона.

– Это как раз там, где она живет?

Роз кивнула.

– В громадном особняке на Эгертон-Кресент. Ее лондонский дом, – с сарказмом добавила она.

– И он пошел прямо туда?

– В том-то и дело, что нет, – сказала Роз, и плечи ее поникли. – Он направился в Бромптонскую молельню[53]. Пробыл там минут десять, потом вышел и на мосту Найтсбридж исчез.

– А внутрь молельни ты за ним не пошла?

– Нет.

– Ну так в чем ты его подозреваешь? – Сэм усмехнулась, чтобы как-то поднять подруге настроение. – Только не нужно мне рассказывать, что ты представляла, как они с Викторией занимались сексом на церковной скамье.

Роз глотнула кофе. Ей трудно было понять, то ли Сэм такая беспросветно наивная, то ли чувства к Доминику уже сводят ее с ума. Она во всем усматривала заговор. Думала, что русские заключили союз с китайцами, что Всемирный банк очень похож на глобального диктатора и что американцы, вполне возможно, заранее знали об атаке на Перл-Харбор, но допустили это, чтобы затем напасть на японцев. Но в делах сердечных у Сэм всегда все было очень сложно. Предыдущие отношения не пустили корни, потому что с ее стороны не было любви и она была определенно не той девушкой, которая останется с кем-либо, только чтобы не быть одной.

– Послушай, я понимаю, прозвучит это глупо, но, когда он вышел оттуда, он был каким-то дерганым и выглядел виноватым.

Сэм, протянув руку через стол, успокаивающим жестом прикоснулась к ее руке.

– Роз, ты себя слышишь? Я ожидала, что ты расскажешь мне, как застукала его обнимающимся с какой-нибудь блондинкой. А он, наверное, просто помолился и поставил свечку за успех своей экспедиции.

– Доминик абсолютно не религиозный человек, – возразила Роз, хотя и понимала, что в словах Сэм есть резон.

– Он любит тебя. Это же очевидно. А если тебе кажется, что он отдалился от тебя, то я уверена, что это не из-за его романа с Викторией Харборд.

– Тогда с чем это связано?

– Человек отправляется в джунгли. Один, – тихо произнесла Сэм. – Там обитают анаконды и злобные пигмеи. И еще много такого, что может его убить.

– Не думаю, что это может как-то помочь мне, Сэм, – угрюмо сказала Роз.

– Мне кажется, что он нарочито дистанцируется от тебя, так как понимает, насколько все это опасно. Он пытается защитить тебя – на тот случай, если он не вернется.

– Ох, Сэм! Этого-то я и боюсь. Я в ужасе от того, что могу потерять его.

– Тогда не сдавайся.

Роз насмешливо изогнула губы.

– Только не начинай! Я уже послушалась совета Виктории, и видишь, к чему это привело.

– Ты – Роз Бейли, – твердо сказала Сэм. – И все в социалистическом движении уважают тебя, потому что ты…

– Стерва?

Сэм покачала головой:

– Потому что ты знаешь, чего хочешь. Ты идешь и берешь это. Ты деятельная, ты боец, и мы все идем за тобой, потому что ты никогда не отчаиваешься и не падаешь духом.

Розамунда потупила взгляд; она была захвачена врасплох таким признанием и немного смущена.

– Так почему с Домиником должно быть иначе? – продолжала тем временем Сэм. – Если бы ты протестовала против того, что Доминик Блейк игнорирует свою подругу, что бы ты стала делать?

– Устроила бы демонстрацию? Напечатала бы какие-нибудь плакаты?

– Нет, Роз, – сказала она, погрозив ей пальцем. – Это сделали бы все остальные, а ты придумала бы что-нибудь поумнее. Нестандартное мышление – по-моему, так это называется.

На лице Розамунды медленно расцвела улыбка.

– Ты права. На самом деле у меня уже есть одна идея, как можно одним выстрелом убить двух зайцев.

– Тогда чего же ты ждешь, Роз Бейли? Иди и сделай это.

Сначала Розамунде показалось, что она попала не в ту квартиру. Она устала, была поглощена невеселыми мыслями и почти не смотрела по сторонам, идя от метро, так что это было вполне возможно. Но нет, это было то же самое место, просто теперь здесь все выглядело по-другому. Когда она уходила отсюда сегодня утром, узкая прихожая была загромождена ящиками с оборудованием; сейчас же тут было пусто, если не считать серванта, на котором лежала аккуратная стопка конвертов и стояла ваза со свежими цветами. Цветы?

В квартире даже пахло иначе: похоже, в кухне готовилась какая-то еда. Стоп, а это что? Неужели кто-то напевает?

– Эй, есть тут кто? – крикнула она и, неуверенно сделав несколько шагов, заглянула в спальню, где, как и в прихожей, все было аккуратно прибрано. Какого черта?!

Пение прекратилось, и в дверь просунулась голова Доминика.

– Привет, – улыбнулся он, входя в комнату и вытирая руки кухонным полотенцем.

На нем был фартук, а правая щека была измазана чем-то белым. Он наклонился и поцеловал ее в губы.

– Ты как раз вовремя, – сказал он. – Обед будет готов через пять минут. А я пока налью тебе чего-нибудь выпить.

Нахмурившись, она заглянула в гостиную.

– Дом, а где все эти ящики? Что случилось?

– Вчера вечером я видел, как ты споткнулась о мою керосиновую лампу.

– Хочешь сказать, что я неподражаема? – улыбнулась она.

– Нет-нет. В квартире был настоящий хаос, вот я и убрал все. Кое-что уже отправил в Перу. По крайней мере теперь будет место, чтобы сесть и спокойно пообедать. Ох, черт! Что-то горит.

– Наш ужин? – подозрительно сощурилась Роз.

Доминик скрылся в маленькой кухоньке и вернулся оттуда со сковородкой с чем-то обугленным.

– Что это было? – спросила она, заглядывая в нее.

– Цыпленок по-королевски.

– Ну, по-королевски он уже как-то не выглядит.

– Ладно, давай сходим куда-нибудь, – сказал он, беря ее за руку.

Через двадцать минут они уже сидели в тихом французском ресторанчике, расположенном на боковой улочке недалеко от Ковент-Гарден. Когда за окном начало смеркаться и официант зажег стоявшую между ними свечу, Роз показалось, что они снова в Париже.

Дом улыбался ей, и взгляд его был таким любящим, что Роз почувствовала угрызения совести из-за того, что сомневалась в нем.

– Спасибо, что взялся готовить ужин, – сказала она, когда официант налил им в бокалы белое вино.

– Спасибо, что терпишь меня, – отозвался он, чокаясь с ней.

Она удивленно подняла брови:

– Это ты насчет экспедиции?

Он кивнул.

– Я много думал о том, что ты сказала тогда, во Франции. Ты была права. Очень долго я был сам по себе. Мне не нужно было думать ни о ком и ни о чем, принимая какое-либо решение, за исключением разве что читателей «Капитала». Но теперь у меня есть ты. И ты – самое важное, что есть в моей жизни, и я хочу кое-что изменить, чтобы приспособиться к этому. И приспособить тебя.

– Ты так говоришь обо мне, как будто я здоровенная кровать с балдахином и четырьмя столбиками по углам, которую ты собираешься втиснуть в свою комнату-студию, – рассмеялась она.

Роз всегда чувствовала себя некомфортно, выслушивая комплименты или излияния чувств, но эти слова заставили ее затрепетать. После напряженной ситуации в «Кипарисах» она не думала, что он когда-нибудь их произнесет.

– Я не хочу, чтобы ты делал что-то такое, чего тебе делать не хочется, – осторожно начала она. Часть ее все еще опасалась, что в этом кроется какой-то подвох. – Страсть к путешествиям и приключениям у тебя в крови. Я не хочу тебя менять. Все, чего мне хочется, – это чтобы ты был счастлив. Чтобы мы были счастливы.

– Мы могли бы уехать в Париж. Или на юг Франции. Сняли бы хижину, вроде той, о которой ты когда-то говорила, с одной кроватью на двоих.

– А как же твой «Капитал»?

– Мы могли бы организовать во Франции выпуск родственного издания. Для англоговорящих экспатриантов. Роберт руководил бы редакцией в Лондоне, я бы стал международным редактором, а ты, Розамунда Бейли, восходящая звезда печатной индустрии, была бы главным редактором журнала «Капитал-Париж».

– Это звучит как рассказ о захватывающем приключении, – усмехнулась она.

Энтузиазм и блеск в его глазах поугасли.

– Но сначала мне необходимо съездить в Перу. Сейчас я уже не могу от этого отказаться.

Она впервые слышала, чтобы, когда он говорил о своей экспедиции, в голосе его звучало еще что-то, кроме радостного возбуждения.

– Я и не хочу, чтобы ты отказывался, – мягко произнесла она.

– Правда? – удивился он.

Официант принес их заказ, и Роз на время умолкла. Прожевывая кусок говядины по-бургундски, она подняла глаза на Доминика.

Он нахмурился:

– Что случилось?

– Я сегодня ходила в Министерство иностранных дел.

– В МИД? Зачем?

– Затем, что я решила, что поеду с тобой на Амазонку.

– Ты хочешь поехать со мной, – медленно произнес он.

Она выдержала его взгляд с каменным выражением лица.

– В джунгли я с тобой не пойду, если ты категорически против этого. В таких делах ты специалист, и я уважаю твое мнение. Но я полечу с тобой в Перу, потому что есть шанс, что ты больше не вернешься, и я хочу как можно больше времени провести с мужчиной, которого люблю. Это, надеюсь, понятно?

– Прямо скажем, не самый оптимистический взгляд на мою экспедицию.

– Зато это правда. И ты это знаешь, и я это знаю. Поэтому-то ты и хотел, чтобы на следующие выходные мы с тобой поехали в Блэкпул.

– Ну, не совсем так, – улыбнулся он.

– Я уже побывала в Королевском географическом обществе, в посольстве Перу и в Министерстве иностранных дел, – продолжала Розамунда. – Все нужные бумаги уже там. В них я значусь твоим менеджером по логистике.

Он судорожно сглотнул, стараясь держать себя в руках, хотя понимал, что имеет полное право прийти в ярость из-за такого ее самоуправства.

– Ты готова на это ради меня? – наконец спросил он.

– К этому времени ты должен был бы уже понять, что я девушка типа «все или ничего».

– И я действительно понял: ты еще более потрясающая, чем я думал все это время.

– К чему эти сантименты? Я просто защищаю свою инвестицию, закрывая глаза на то, что ты даже не в состоянии приготовить еду, чтобы ее не сжечь.

– Пойдем уже отсюда.

– Погоди, я только доем свою картошку.

Он уже получил счет и, рассчитываясь за их ужин, бросил на стол банкноту в десять шиллингов.

– Куда пойдем?

– Давай просто погуляем, – предложил он и взял ее за руку.

Он молчал, как будто над чем-то напряженно размышлял. Перейдя дорогу возле театра «Олдвич» и избегая шумных улиц Ковент-Гардена, они вышли к реке, и Роз почувствовала, что понемногу стала расслабляться.

– Мост Ватерлоо, – улыбнулась она. – А я помню, что ты сказал мне про это место на нашем с тобой первом свидании.

– Нашем первом свидании?

– В пабе на Примроуз-Хилл. Я, конечно, понимаю, что это было не совсем свидание. Что ты просто хотел поговорить со мной о моей статье, но все же…

– Все правильно. Это было наше первое свидание, – сказал он, сжимая ее руку.

При виде открывшейся им картины у нее перехватило дух. Она училась неподалеку, в Лондонской школе экономики, но этот знакомый еще со студенческих времен пейзаж никогда не переставал изумлять ее. Справа расположилось впечатляющее здание парламента, воодушевляющего символа демократии, а слева высился собор Святого Павла и мерцал огнями вечерний Сити.

На Лондон опускались сумерки, раскрашивая небосвод золотистыми и фиолетовыми полосами, и от захлестнувших эмоций Роз содрогнулась всем телом.

– Мне кажется, что я никогда не испытывала такого возбуждения от ощущения жизни и от того, что она мне обещала, как в тот раз, когда я шла с тобой по мосту Ватерлоо, – тихо сказала она.

Доминик обнял ее за плечи и притянул к себе.

– Это твои слова, ты тогда сказал это на нашем первом свидании, но только сейчас я по-настоящему поняла, что ты имел в виду, – сказала она, подняв на него глаза.

– Я и сейчас чувствую то же самое. А ты? – сказал он, ткнувшись носом ей в макушку.

Она кивнула, а он, не отпуская ее руку, развернул ее так, что они оказались лицом к лицу. Она думала, что за этим последует поцелуй, однако он вдруг занервничал, и под одним из его серых глаз, которые она так любила, тревожно задергалась жилка.

– Выходи за меня, – сказал он.

Вначале ей показалось, что она ослышалась.

– Я не просто хочу, чтобы ты поехала со мной на Амазонку. Я хочу быть с тобой всегда.

Сердце ее рвалось из груди. Она вдруг начала радостно смеяться, и ветерок, подхватив звук ее смеха, разнес его над рекой.

– Я согласна, – немного успокоившись, наконец сказала она.

Глава 24

Никто особо не удивился, когда Доминик Блейк настоял на проведении вечеринки в честь своей помолвки с Розамундой Бейли. Если умением готовить он действительно похвастаться не мог, то организация хорошей гулянки для сотни ближайших друзей – это как раз был его конек.

Войдя в зал с изящной лепниной на потолке в здании, расположенном в фешенебельном лондонском районе Белгрейвия, Роз тихо охнула. Зал был громадным, со множеством высоченных, практически от пола до потолка, окон на противоположной от входа стене, выходивших на Итон-сквер. Полированный паркетный пол из орехового дерева и элегантная серая мебель в стиле ар-деко придавали ему изысканности и шика. А приняв от какого-то мужчины в смокинге бокал шампанского, она вообще почувствовала себя Одри Хепберн в фильме Билли Уайлдера «Сабрина».

– Был бы этот дом моим, не думаю, что стала бы его кому-то сдавать, – сказала она, с опаской оглядывая зал в поисках хрупких предметов.

– Он принадлежит моему хорошему другу, а они сейчас совсем не бывают в стране, – сказал Доминик, вытаскивая из кармана список гостей и начиная его просматривать.

– А они вообще знают, сколько народу ты сюда пригласил? – спросила Роз, заглядывая через его плечо в длинный перечень имен.

– Все это люди воспитанные и с хорошими манерами, – прошептал он, попивая шампанское из бокала.

– Это мы еще посмотрим, – цинично усмехнулась Роз.

Она была рада, когда появился Джонатон Сомс со своей подругой Михаэлой. Джонатон вручил ей громадный букет роз нежного персикового цвета. Принимая цветы, Роз сказала, что чувствует себя, как кинозвезда на вручении «Оскара», но просила не ожидать от нее благодарственной речи. В зале было много людей, которых она видела впервые, – в основном это были университетские друзья Доминика и его бывшие коллеги по газете, в которой он работал, еще учась в Кембридже.

Сердце у нее оборвалось, когда она увидела Викторию Харборд, тем более что сегодня она выглядела просто сногсшибательно. Роз видела ее в бассейне без косметики и знала, что она красива от природы, но ей казалось, что ради сегодняшнего вечера Виктория сделала все возможное, чтобы быть неотразимой. На ней было шелковое платье изумрудно-зеленого цвета с большим вырезом, открывавшим ее эффектные загорелые плечи, а темно-русые волосы красивыми волнами спадали на спину.

Увидев Роз, она помахала ей рукой и сразу подошла.

– Роз, вы, как всегда, восхитительны. Мне очень нравится ваше платье.

Роз посмотрела на свое синее, прямого силуэта платье, специально купленное по такому случаю. По сравнению с нарядом Виктории оно смотрелось очень буднично и даже убого.

– Как поживаете, Ви?

– Хорошо, спасибо. Слежу за вашими публикациями, читала вашу статью в «Нью-Стейтсмене». Вы действительно считаете, что они могут построить стену через весь Берлин?

– Это пока только слухи. На пресс-конференции это отрицалось, но Восточная Германия определенно хочет остановить утечку мозгов на Запад, и я думаю, что ради этого они готовы предпринять весьма радикальные шаги.

Виктория вздохнула и огляделась, явно не желая продолжать говорить о политике.

– Вам нравится вечеринка? – спросила она, поигрывая кулоном на золотой цепочке. – Должна признаться, я никогда не думала, что у вас до этого дойдет, – добавила она.

– Вы вроде как удивлены, – сухо отозвалась Роз.

– Я не сомневалась, что Доминик вас любит. Просто не думала, что мы когда-нибудь увидим его перед алтарем. Как вам это удалось, черт возьми?

– Ну, поводок мне для этого не понадобился.

– Тогда почему вы летите с ним в Перу?

Роз бросила раздраженный взгляд на Доминика: интересно, о чем еще ее жених делится со своими друзьями?

– Зачем же вы пришли, Виктория, если вы не рады за нас? – наконец спросила она, не в силах больше сдерживать себя.

Виктория успокаивающим жестом коснулась ее руки. Этот трюк Роз видела не раз в кругу друзей Доминика, принадлежащих к высшему обществу. Она подумала, что, наверное, таким штучкам их учат еще в детстве, во всяких крутых школах.

– Роз, вы слишком впечатлительны. Доминик – один из моих старинных друзей. И, разумеется, я рада за вас.

– Но все же вы считаете, что я для него недостаточно хороша, не так ли?

Выражение лица Виктории стало жестким.

– Я думаю, вы ему не пара. Вы слишком разные, – понизив голос, сказала она.

Роз напряглась. Она знала, что такие люди с легкостью могут посеять в вас страх, и не собиралась этого допускать.

– А что со мной не так, Виктория? Во мне слишком много еврейского? Слишком много от рабочего класса? Я слишком своенравная для статусной жены? В каком именно плане я не вполне подпадаю под ваши узкие критерии подходящего материала для женитьбы?

– Мне абсолютно все равно, кто вы такая и откуда приехали, – сказала Виктория, сохраняя спокойствие. – Тони, например, был сыном мясника, родился в трущобах Нью-Йорка, но завоевал положение в обществе, несмотря на свое происхождение.

Она взяла руку Роз в свои ладони, а самоуверенная интонация сменилась озабоченностью:

– Вы возбуждаете Доминика, Роз. Вы сводите его с ума, интригуете его. Вы для него такая же экзотика, как джунгли, и при этом так же знакомы ему, как живущая по соседству девушка; уверяю вас, это чрезвычайно пьянящее сочетание. Но все же вы слишком разные, так что этого недостаточно. Ну вот скажите, вы общаетесь с его друзьями?

– С кем, например?

– С его друзьями! С этими людьми!

– Ну, мы с ними видимся, – сухо ответила она.

– Изредка, время от времени, насколько я знаю.

Роз понимала, что им обеим хорошо известно: происходило такое всего несколько раз.

– Роз, существует разница между союзом противоположностей и несовместимостью партнеров. Доминик разделяет два своих мира, вас и их, потому что знает, что вы не сочетаетесь. Он никогда не откажется от своих друзей, поэтому его решение – разделить вас. Но это не может быть ничем другим, кроме как лишь временным решением. В какой-то момент ему все равно придется выбирать. И даже если он выберет вас – а я подозреваю, что именно так и будет, – какая-то его часть навсегда останется обделенной и недовольной этим. С вашими друзьями, полагаю, произойдет то же самое. Разве им захочется иметь дело с представителем тори в лице Доминика? Конечно же нет, так что, как говорится, «и вместе им не сойтись»[54]. Никогда.

– Мы любим друг друга, и важно только это.

– Неужели? А мне казалось, что вы, как никто другой, не склонны смотреть на мир сквозь розовые очки.

– Виктория, что вы такое говорите? И что вы хотите сказать на самом деле? Что я не должна выходить за Доминика?

– Вы уже назначили дату свадьбы?

– Пока нет.

– Интересно почему? – спросила Виктория и, взяв бокал с шампанским, затерялась в толпе гостей.

* * *

Успокоить Розамунду не смогли даже выпитые один за другим два бокала шампанского.

– Ну что, вечеринка наша удалась, – сказал Доминик, обнимая ее за талию.

Роз кивнула и улыбнулась, стараясь вложить в эту улыбку весь энтузиазм, какой только смогла из себя выдавить. Никаких добрых чувств к Виктории Харборд она больше не испытывала и не могла рассказать своему жениху об их разговоре и о том, как сильно он ее расстроил. В какой-то момент она даже вспомнила тягостный эпизод, который ей пришлось пережить в школе: она несколько недель боялась выступить против девочек, третировавших ее из-за того, что она была слишком непохожей на них и слишком умной. И хотя она могла постоять за себя на спортивной площадке, обидчики отстали от нее только тогда, когда она открыто заговорила об этом и заручилась поддержкой преподавателей и других учеников.

И тем не менее рассказать Доминику о Виктории она не могла. Он любил своих друзей, она знала это и не собиралась отгораживать его от них стеной.

– Слушай, я хотел бы познакомиться с твоими друзьями, – сказал Доминик, беря ее за руку. – Сэм, где твоя Сэм? Я хочу познакомить ее с моим другом Эдвардом.

– Она, наверное, еще в пути, – сказала Роз, обводя глазами зал. Вечеринка началась в 7.30, друзья Доминика собрались к восьми, но никто из тех, кого приглашала Роз, – Сэм, Алекс, Джордж, управляющий кафе, где она раньше работала, и еще трое новых приятелей из Примроуз-Хилл, – пока что не появился.

У нее даже вырвался вздох облегчения, когда она увидела своих родителей, мнущихся у входа, – первых из так по-светски задерживающихся ее приглашенных. Отец был в своем лучшем костюме; у матери на голове было нечто, напоминающее блюдце.

– Мистер и миссис Бейли! – воскликнул Доминик, сжимая Розамунде пальцы, когда они пошли поздороваться.

– Доминик, как здесь красиво! – глядя по сторонам, сказала Валери, едва не лишившаяся дара речи при виде окружающего ее великолепия.

– К сожалению, это все не мое, – сказал Доминик, делая знак, чтобы им принесли напитки.

– В таком случае я хотел бы пригласить вас к себе, чтобы мы в моем кабинете могли поговорить о ваших планах на будущее, – важно произнес Сэмюель, сразу же немного захмелевший от шампанского.

Роз рассмеялась. Она знала, что Доминик и ее отец прекрасно ладят. Когда он явился к ним домой официально просить руки Роз, мужчины вскоре улизнули в паб и вернулись оттуда через три часа, хохоча и переглядываясь, как закадычные друзья. Из-за этого Роз еще больше захотелось выйти замуж за Доминика.

Появилось еще несколько друзей Розамунды, и Доминик, постучав чайной ложечкой по хрустальному бокалу, чтобы призвать всех к тишине, объявил, что хочет произнести речь.

– Подойдите поближе, пожалуйста. Я хочу сказать пару слов.

– Вот это сюрприз! – прогрохотал Зандер откуда-то из задних рядов.

Все засмеялись и полукругом выстроились напротив Доминика и Роз. Он поблагодарил всех гостей за то, что они пришли, и отдельно тех, кто помогал ему в организации торжества.

– Я с детских лет хотел стать журналистом, – сказал он, глядя на море лиц. – Меня всегда завораживали слова и то, что они могут делать. Слова могут заставить вас смеяться или плакать, они могут изменить ваше мнение, подарить вам надежду, сделать вас мудрее. Они, подобно алхимии, способны менять мир. Слова изменили и мою жизнь, – продолжил он, крепче сжав руку Роз. – В один прекрасный день в начале этого года я прочел небрежно написанные на плакате резкие слова, направленные против журнала «Капитал», и сразу понял, что должен познакомиться с их автором. Эти слова привели в мой дом Роз Бейли. А затем еще одно слово сделало меня таким счастливым, каким я не был никогда в жизни. Это было произнесенное ею слово «да».

Он повернулся к ней и взял ее за обе руки.

– Роз Бейли, я очень тебя люблю. Я не могу дождаться, когда мы с тобой поженимся, и горжусь тем, что ты хочешь взять меня в мужья.

В толпе раздались одобрительные возгласы. Розамунда, сияя, смотрела на радостные лица гостей, пока ее взгляд не натолкнулся на Викторию Харборд, стоявшую позади всех; она не улыбалась, а только потягивала свое шампанское. Взгляды их встретились, и Роз ощутила если не ликование, то, по крайней мере, сладостное облегчение, переполнявшее ее, и уверенность, что теперь все у них будет хорошо.

– Я пропустила речь! – воскликнула Сэм, обвивая ее обеими руками.

– Ты все-таки пришла!

– Не думала же ты, в самом-то деле, что я пропущу такое мероприятие на Итон-сквер? Боже мой, я не заглядывала сюда с 55 года, когда была дебютанткой!

– Тогда для тебя это место естественного обитания, – рассмеялась Роз, представив себе, как ее раскованная подруга должна была приспосабливаться к нравам высшего общества во время светских сезонов.

– Должна тебе сказать, что половину девушек в этом зале я знаю по Челтнемскому женскому колледжу, – шепнула ей Сэм.

– Должно быть, они будут рады с тобой пообщаться, – сказала Роз.

– Безусловно. Посмотрят на меня, узнают, чем я занимаюсь, и поблагодарят Бога за то, что сами сделали правильный жизненный выбор.

Роз рассмеялась:

– Ну, я-то в любом случае предпочла бы быть на твоем месте.

– Какой камень! Дай-ка посмотреть, – сказала Сэм, хватая руку Розамунды и поднимая ее повыше.

Роз вытянула пальцы, чтобы продемонстрировать подруге прекрасное кольцо с рубином, которое Дом подарил ей на следующий день после того, как сделал ей предложение на мосту Ватерлоо.

– Оно потрясающее! – вздохнула Сэм. – Теперь уже и я хочу встретить мужчину, который полюбил бы меня так, как любит тебя твой Доминик.

– Хотеть любить и быть любимой совершенно нормально и естественно, – улыбнулась Роз, коснувшись ее руки. – Кстати, Дом собирался познакомить тебя со своим другом Эдвардом, – сказала она, помахав жениху рукой.

– Ух ты! Это подстроено? Он у тебя что, сводник?

– Называй его просто Купидон, – шепнула в ответ Роз.

Дом находился от них уже в нескольких шагах, когда его остановил официант.

– Прошу прощения, мистер Блейк. Вас к телефону.

Доминик нахмурился.

– Леди, я вернусь через минуту, – подмигнув им, сказал он.

– Иди уже. Используй свои чары, чтобы выручить нас из беды.

– Что ты хотела этим сказать? – спросила Сэм, когда он отошел.

– Квартира эта принадлежит каким-то его американским друзьям, которые, я уверена, и не подозревают о масштабе этого мероприятия. Вероятно, начали уже поступать жалобы от соседей.

– Мистер и миссис Бейли, как поживаете? – спросила Сэм, поворачиваясь к родителям Розамунды.

– Я бы, наверное, смог со временем привыкнуть к такого рода выходам в свет, – со смехом произнес отец Роз.

– Если вы устроили такую вечеринку по поводу помолвки, могу себе представить, какой вам видится ваша свадьба, – сказала Валери, и на лбу у нее появилась складка озабоченности.

– Довольно скромной. Обстановка будет интимной. Думаю, нам такой размах ни к чему, – ответила Роз.

– Это хорошо, потому что твой отец ужасно переживает. Мы знаем, каковы наши обязательства, и готовы оплатить церемонию, но в разумных пределах.

Сэм явно что-то придумала – глаза ее загорелись.

– Идея! Вы можете воспользоваться домом моих родителей.

– Сэм, не говори глупости, – сказала Роз.

– Нет, я совершенно серьезно! Находится он всего в полутора часах езды от Лондона, и там есть просторная терраса для банкета и большой зал для танцев. Боюсь, правда, что диваны там немного пахнут котами, и к тому же вам придется пригласить еще и моих маму и папу. Купите им ящик джина, и они с радостью примут у себя вашу свадьбу.

– Сэм, это очень щедрое предложение. Даже слишком щедрое, – сказала Роз, обнимая подругу. – Но, вероятно, я не смогу им воспользоваться.

– Понятно, – чувствуя себя неловко, отозвалась Сэм.

Роз бросила взгляд на отца, понимая, что гордость не позволит ему воспользоваться гостеприимством Сэм. Но волноваться ему не стоило. Они с Домом уже в общих чертах обсудили, какой будет их свадьба.

Роз не хотела ни длинного белого платья, ни церковного обряда с обменом клятвами верности. Вместо этого ей хотелось расписаться в обычном загсе в Челси в присутствии родных и самых близких друзей, а после этого устроить обед с жареными цыплятами и лимонным тортом – это напоминало ей атмосферу Прованса. Она уже присмотрела себе подходящее платье в универмаге «Базар» на Кингс-роуд – кремовое, прямое, до колен.

– Вы, по крайней мере, подумали бы над этим, – сказала Валери, пригубив шампанское. – Мне кажется, что проведение такого торжества в доме ближайшей подруги придало бы ему особого колорита.

– Короче говоря, предложение остается в силе, но советую вам не откладывать решение. – Сэм пожала плечами. – Вам нужно определиться с датой и местом до вашего отъезда. Нельзя оставлять народ в неведении, – подмигнула она Роз.

– Отъезда? – Валери удивленно посмотрела на дочь из-под своей шляпки.

– В путешествие на Амазонку.

– На какую еще Амазонку? – в ужасе переспросила пожилая женщина, не веря своим ушам.

– Я лечу в Перу, – робко пояснила Роз. – С Домиником. Я менеджер по логистике в его экспедиции.

– Я думал, что ты серьезно занялась журналистикой, дорогая, – встревоженно сказал отец.

– В Перу живут каннибалы, – заявила Валери, четко выговаривая слова. – Это была идея Доминика? – нахмурившись, спросила она.

– Нет, моя.

– И он не возражает? Он ведь твой жених и должен оберегать тебя.

– Я так решила, мама. Я еду.

Валери в сердцах сорвала с головы шляпку.

– Где Доминик? Это возмутительно! Я должна немедленно с ним поговорить.

Она поставила на столик свой бокал с шампанским и начала с трудом пробираться сквозь толпу. Роз последовала за ней.

– Мама, прошу тебя! – сказала она, когда Валери остановилась у входа в кухню, где Доминик разговаривал с Джонатоном Сомсом.

– Молодой человек, можно вас на пару слов? – довольно резко окликнула его Валери.

Доминик повернулся к ней, и лицо его стало серьезным.

– Что случилось, миссис Бейли?

– Что случилось?! Вы увозите моего единственного ребенка в джунгли. Ваши глупые выходки до добра не доведут. Можете сколько угодно подвергать себя опасности, но не нужно рисковать жизнью моей девочки. Я думала, что вы достаточно умны, чтобы самому сообразить это.

Повисло долгое неловкое молчание.

– Вы правы, – наконец сказал Доминик.

Роз в ужасе посмотрела на него.

– Что ты такое говоришь? – вспылила она. – Все уже решено. Мне казалось, ты рад тому, что я еду с тобой.

– Это было до того, как я понял, что твои родители очень расстроятся.

– Это только мама. Она слишком много выпила.

– Ничего подобного! – возмутилась Валери.

– Давай поговорим об этом позже, – сказал Дом.

– Нет! – с горячностью отозвалась Роз. – Давай поговорим прямо сейчас. Джонатон, помогите мне в этом разобраться.

– Миссис Бейли, вероятно, будет лучше оставить их вдвоем на несколько минут, – дипломатично предложил Сомс.

Валери хотела было что-то возразить, но Джонатон деликатно взял ее под руку и увел из кухни, закрыв за собой дверь.

– Я не могу не поехать, – сказала Роз. – Последние несколько недель я изучала разные карты, рылась в справочниках и атласах. Я даже пошла в Королевский картографический институт, чтобы перечитать все, что у них есть про Амазонию. В экспедиции я буду тебе самым лучшим компаньоном из всех, что у тебя когда-либо были.

– Ты знаешь, что путешествие это будет опасным?

– Я всегда это знала. Поэтому я и еду с тобой. И буду рядом до того места, где начинается болото, заросли и где полно мух.

Она ожидала, что он рассмеется, но выражение его лица оставалось серьезным.

– Ты уверена, что готова к этому? Помахать рукой мне вслед, зная, что у меня есть все шансы оттуда не вернуться?

– Ты вернешься. Ты обещал мне. И я тебе поверила. Я верю в тебя.

Доминик кивнул, но не мог заставить себя посмотреть ей в глаза.

– Мне тебя не переубедить, так? – тихо сказал он.

– Как и моей матери, – твердо сказала она, взяв его за руку с таким видом, будто решила больше никогда его не отпускать. – Мы с тобой одна команда, Доминик Блейк. Именно это мы сегодня здесь и отмечаем. Ты и я. И я не позволю кому-либо или чему-либо изменить эту ситуацию.

Глава 25

Господи, какая жара! Розамунде казалось, что так жарко ей еще не было никогда в жизни. Она, оттянув ворот рубашки, развязала влажный шейный платок и промокнула им пот на лбу. У нее не было опыта пребывания в по-настоящему жарких местах – разве что она в четырнадцать лет ездила летом отдыхать с родителями на остров Уайт. Но тут все было по-другому; жара, казалось, просачивалась под кожу, а плотный воздух невозможно было в достаточном количестве втянуть в легкие, потому что он был густой, как похлебка. Роз уже давно перестала беспокоиться о своей одежде, которая липла к телу круглые сутки, словно она только что вышла из-под душа. Она посмотрела на крышу из рифленого железа и мысленно попробовала заставить вентилятор под потолком крутиться быстрее.

– Догадываюсь, что льда у них тут нет, – сказала она, прикладывая к щеке оловянную кружку.

– Думаю, после Лимы холодильников на нашем пути вообще не будет, – отозвался Доминик. Он точил на камне один из своих ножей.

– Но, по крайней мере, мы хотя бы уже не в той посудине, – саркастически заметил Виллем, их переводчик, наполовину перуанец, наполовину немец, который встретил их в аэропорту; еще он зарабатывал тем, что во время экспедиции делал снимки для лондонского Королевского картографического института.

Роз и Доминик согласно закивали, вспомнив «Санта-Ану» – ржавый пароходик, который доставил их из Тарапото, неофициальной столицы региона, в Кутуба – крошечный городок, где не было ничего, кроме убогих хижин, и последний форпост цивилизации на пути в непроходимые джунгли.

Это путешествие было ужасным, но других вариантов просто не существовало. Железной дороги в Перу не было – по крайней мере в этой глуши, где лесоматериалы и разные товары гораздо проще было перевозить по воде. Географическое положение и климатические условия этого края были таковы, что прокладывать дороги на большей части территории было непрактично, поскольку стремительно разрастающаяся растительность могла затянуть любое шоссе в считаные дни, а частые паводки и оползни буквально стирали его с лица земли. Гидросамолеты отправлялись вглубь страны лишь время от времени, и единственным надежным способом попасть в Кутуба было плыть на убийственно тихоходном суденышке, у которого на преодоление ста пятидесяти миль вверх по реке ушло десять дней.

Роз до сих пор с содроганием вспоминала каждый момент этого ужасного путешествия. Днем высокая влажность и грохочущий корабельный дизель гнали их на палубу, но безжалостно палящее солнце, тучи насекомых, а то и внезапно обрушивающиеся ливни, как во время библейского потопа, заставляли прятаться внизу. Ночью не было других вариантов, кроме как потеть в своих каютах, читая или тихо беседуя при оранжевом свете керосиновых ламп, вокруг которых кружились ночные бабочки величиной с яблоко.

Роз, которую постоянно укачивало, была счастлива, когда они вновь ступили на твердую землю. Кутуба с ее единственной пыльной улицей, по которой бродили худые собаки и бегала индейская детвора, оставленная, похоже, без чьего-либо присмотра, казалась по сравнению с пароходиком просто оазисом цивилизации.

Мигель, проводник Доминика, встречавший всю команду в Тарапото, привел их в свой дом, стоящий на краю деревни. До отеля «Ритц» этому жилищу определенно было далеко: оно больше напоминало большую лачугу с циновками из пальмовых листьев на полу. Но зато тут, по крайней мере, было электричество, если включить генератор, и чистое постельное белье в комнатах пристройки – единственная дань обходительности со стороны Кваны, сварливой жены-индианки Мигеля.

Розамунда, Доминик и Виллем вышли на лужайку с выжженной солнцем травой. Здесь к ним присоединилось двое их перуанских носильщиков, дружно пыхтевших сигаретами, и Мигель, который, готовясь к совещанию, важно сел на землю, по-турецки скрестив ноги.

– Когда прибудут остальные проводники? – спросил Доминик, открыв бутылку с водой и сделав долгий глоток. Он нервно расхаживал взад и вперед, словно зверь в клетке.

– Я говорил с Педро утром, так что, думаю, сегодня. Посмотрим, – пожав плечами, сказал Мигель.

Роз бросила быстрый взгляд на Доминика, но, похоже, его данное обстоятельство особо не встревожило, и она поняла, что он даже ожидал этого. Проводниками на последний отрезок пути, после которого он должен был остаться уже совершенно один, были двое индейцев из племени, чье поселение находилось недалеко от Кутуба. Они знали джунгли лучше, чем Мигель, который и выглядел, и вел себя, как местные жители, перуанцы, которых Роз встречала в Лиме. Доминик уже имел дело с этим племенем: перед тем как отправиться в свою предыдущую экспедицию по Амазонке, он жил у них в течение шести недель, учась выживать в джунглях, питаясь только тем, что удается там добыть. И он знал их достаточно хорошо, чтобы понимать, что они живут в своем собственном ритме. «Сегодня» вполне могло превратиться в завтра или в какой-нибудь из дней следующей недели.

– А можно мне пойти с вами в их поселение? – спросила Роз, вглядываясь в плотную стену тропических зарослей, начинавшихся сразу за деревней.

– Она смелая! – со смехом произнес Мигель, а Роз так и не поняла, что при этом выражало его лицо, – уважение или тревогу.

– Ты зашла уже так далеко, что еще несколько миль для тебя ничего не значат? – сказал, подмигнув ей, Доминик, и она почувствовала, как сердце ее екнуло.

Доминик и Мигель отошли в сторону, чтобы поговорить один на один. Виллем выглядел расслабленным, он в компании носильщиков потягивал пиво из бутылки.

Роз встала, чтобы немного размять ноги. Она не старалась подслушать разговор мужчин, но Мигель говорил громко, как будто таким образом хотел сделать более понятными для Дома английские слова, произносившиеся с сильным испанским акцентом.

Из услышанного ей стало ясно одно: в джунглях находятся «плохие люди».

Она также уловила слово «наркотики», и наконец поняла, о чем они говорят. Несколько недель тому назад она решила написать для «Санди Кроникл» большую статью о мировой торговле наркотиками и обратилась в редакцию газеты с таким предложением. Она была уверена, что статья станет бомбой и что об этой очень злободневной проблеме нужно говорить немедленно, но ее пыл охладил скептически настроенный редактор, который заявил, что в западном обществе нелегальных наркотиков не употребляют – разве что самые яркие представители богемы.

Но Роз думала иначе. Ее исследования показали, что производство кокаина в некоторых регионах Южной Америки, где традиционно культивировали коку, превратилось в громадную и быстро растущую индустрию, и криминализация рынка наркотиков в последнее время только способствовала этому. Нелегальная торговля стала развиваться повсеместно: крестьяне поставляют коку шайке безжалостных профессиональных контрабандистов, которые прокладывают свои маршруты прямо через джунгли.

– Ты уверен, что достаточно натренирован, чтобы выжить в джунглях? – спросила Роз, когда Мигель ушел.

Войдя в их комнату, она присела на край самодельной кровати.

– А не поздновато задавать такие вопросы? – сказал Доминик, вытирая пот с лица полотенцем.

В комнате повисло молчание.

– Я готов, – тихо сказал он. – Я, как всегда, подготовился.

Она кивнула:

– Ну, если ты что-то и забыл, то возвращаться за этим тоже поздно.

Предполагалось, что это шутка, но Доминик выглядел задумчивым.

– Надеюсь, я взял с собой достаточно подарков.

– Подарков?

– Для местных племен. Если я чем-то рассержу их, подарки помогут их умилостивить. К тому же по этикету вообще не положено являться куда-либо с пустыми руками.

– По крайней мере у тебя есть ружье, – улыбнулась она, глядя на дробовик, прислоненный к стене рядом с длинным мачете. Роз считала себя пацифисткой, но вид этого оружия как-то успокаивал ее.

Он полез в свою сумку и достал оттуда конверт из плотной желто-коричневой бумаги.

– Что это?

– Мое завещание.

Лицо ее испуганно вытянулось.

– Завещание?

– Я же сказал, что подготовился.

– Конечно. К таким вещам нужно относиться практично. Мне его прочесть?

Он отрицательно покачал головой:

– Просто положи в надежное место. Но ты должна знать, что, если что-нибудь со мной случится, моими душеприказчиками в отношении принадлежащего мне имущества будут Джонатон Сомс и Роберт Уэбб. Поскольку мы с тобой пока не женаты, я подкорректировал кое-что.

– Дом, не нужно так говорить.

– Если со мной что-то произойдет, я хочу, чтобы к тебе перешли принадлежащие мне акции журнала «Капитал», – продолжал он. – И квартира на Тависток-сквер тоже. На ней висит небольшая ипотека, но не такая, чтобы ее было не по силам погасить самой крутой журналистке Лондона. – Он мягко улыбнулся, и от уголков его глаз разошлись тоненькие морщинки, которых она раньше не замечала.

– Не хочу об этом говорить, – сказала Роз, демонстративно закрывая руками уши. – Сейчас ты здесь. Ты пойдешь в джунгли, потом вернешься, и за неделю до Рождества мы с тобой поженимся. Ты и я. Я уже нашла себе симпатичную кремовую бархатную пелеринку, так что ты не можешь меня подвести.

Глаза Дома заблестели, она понимала, что его переполняют эмоции, но когда через несколько секунд она снова посмотрела ему в глаза, слезы уже ушли.

– Пелеринку? – наконец переспросил он.

– Да, на шелковой подкладке. Тебе понравится, но больше ты от меня ничего не добьешься. Это плохая примета, когда жених знает все подробности о наряде невесты.

– Жена Мигеля сейчас готовит, – сказал Доминик, умышленно меняя тему. – Хочешь поесть со всеми или только со мной?

– Только мы вдвоем.

Он усмехнулся и велел ей ждать в комнате; через несколько минут он вернулся с чугунком, который держал с помощью какой-то тряпки.

Пока его не было, Роз зажгла три керосиновые лампы и расставила их. Свет ламп был тусклым, мягким и мерцающим, а воздух по-прежнему оставался невероятно влажным, так что в какой-то момент она почувствовала себя мошкой, застывшей в куске янтаря.

Доминик поставил чугунок на стол, который Роз уже сервировала, – там стояли тарелки и две оловянные кружки. Пока Доминик разливал красное вино, она улыбнулась, решив, что у нее определенно есть задатки домохозяйки.

Она не стала спрашивать, каким образом ему удалось достать в джунглях вполне приличное бордо. К многочисленным качествам, которые ей так нравились в нем, относились компетентность, сообразительность и легкость, с какой он решал практически любые вопросы. Эта вера в его способность справиться с чем угодно была одним из факторов, помогавшим ей сохранять рассудок в последние несколько недель. Если кто-то и мог в одиночку отправиться в джунгли Амазонки и вернуться оттуда живым, то только он. Доминик и раньше совершал подобные путешествия и возвращался домой с массой увлекательных рассказов для застолий, а не с тропическими болячками и переломанными костями. Он был будто заговорен, и казалось, что сам Бог улыбается ему.

– А знаешь что? Думаю, наш мир был бы более уютным и приятным местом, если бы освещался только пламенем свечей, – сказала она, опуская ложку в густую подливу.

Доминик начал смеяться.

– Что ты хотела этим сказать?

– Только посмотри вокруг! – произнесла она, сверкая глазами. – Какая интимная обстановка! Такое освещение специально придумано для секретничанья и для задушевных бесед.

– Возможно. Нужно посоветовать Кеннеди и Хрущеву воспользоваться этой идеей, когда они будут встречаться в следующий раз.

– Может быть, тогда и холодная война станет не такой уж холодной, – согласилась Роз и, помолчав, попросила: – Открой мне какой-нибудь свой секрет.

– Я умею играть на укулеле[55].

– А я и не знала.

– Ты же сама хотела какой-нибудь секрет.

– Ладно-ладно, – примирительно сказала она, чувствуя, что он не хочет играть в эту игру. Ее не оставляла мысль, что он стал более отстраненным, но, возможно, это просто нервы, перевозбуждение и ожидание того, что должно вот-вот произойти. – У нас впереди вся жизнь, чтобы получше узнать друг друга. Мне будет хотеться разговаривать с тобой и узнавать о тебе что-то новенькое, даже когда мне стукнет семьдесят пять. И не дай бог, чтобы мы стали похожи на те пары, которым через два года совместной жизни уже нечего друг другу сказать.

– Я бы тоже этого не хотел, – тихо сказал он.

Роз начала расспрашивать его о тренировках на выживание в джунглях и о жизни в племени ламписта во время прошлой его экспедиции, и Доминик немного расслабился, когда начал показывать ей, как сделать из веток лук и стрелы с помощью бечевки и камней. Он рассказал ей, что вождь племени пустил в него стрелу, отравленную ядом амазонской древесной лягушки, и он надеялся, что больше это не повторится.

Через какое-то время в их дверь постучал Мигель, и Доминик на полчаса исчез, чтобы поговорить с только что прибывшими индейскими проводниками. Пока его не было, Роз надела свою последнюю чистую ночную рубашку, наслаждаясь прикосновением к коже мягкой хлопковой ткани, хотя знала, что, когда вернется Доминик, ее придется снять.

Они занимались любовью со всей страстью, но и с нежностью, а когда все закончилось, она еще долго не хотела выпускать его из себя. Ей необходимо было чувствовать эту соединенность с ним как можно дольше, как будто это могло помочь ей удержать его запах, его прикосновение, ощущение его самого до его возвращения.

Разбудило ее кваканье лягушек.

Доминик уже проснулся и одевался в дальнем конце комнаты. Она видела его мускулистую загорелую спину и сожалела, что не может дотянуться и прикоснуться к ней.

Зевнув, она подумала, что он, должно быть, очень устал. Сама она несколько раз просыпалась ночью и видела, что он не спит. В первый раз она повернулась к нему и положила руку ему на грудь, отчего он едва слышно довольно вздохнул. Все последующие разы она оставляла его наедине с его мыслями.

Жена Мигеля приготовила им завтрак – это был вариант того же блюда, которое они ели вечером, – и в девять часов все отправились в путь: Доминик, Розамунда и переводчик – на одной небольшой лодке, Мигель и двое носильщиков – на другой. На плече у Роз висела на ремне фляга с водой – Доминик дал ей ее сегодня утром, напомнив, что в джунглях люди чаще погибают от обезвоживания, чем от отравленных индейских стрел.

Моторы на лодках были маломощными, так что продвигались они медленно. Чтобы немного охладиться, она опустила руку в коричневую воду, но Доминик прикрикнул на нее и пояснил, что в реке водится плотоядная рыба.

Глядя на черепах, медленно взбирающихся на берег, Роз понимала, почему такие путешествия настолько завораживают людей. Это был иной мир. Если бы не изнурительная жара и высокая влажность, можно было бы решить, что они оказались в раю.

Над головой у них кружила какая-то птица. Крупная, черная, с большим размахом крыльев, она издавала низкие гортанные звуки. Перевернув горы литературы в ККИ и Королевском географическом обществе, она знала, что в лесах Амазонки обитают одни из самых яркоокрашенных птиц мира: гиацинтовые и пурпурные попугаи ара, туканы, бирюзовые котинги. Но это было нечто другое. Ей вспомнилась история про птицу зла, которая живет в джунглях и поет на крыше дома того, кто вскоре должен умереть; глядя, как она, отбрасывая темную тень и снижаясь, делает круги у них над головами, Роз содрогнулась – ей стало страшно.

Поселение индейцев находилось всего в нескольких милях от окраины Кутуба, но добирались они туда очень долго. Местные жители считали, что это еще не джунгли, но заросли были уже очень густыми, и свисавшие над водой ветки и лианы время от времени царапали им руки и лица.

Наконец они причалили, выбрались на берег и оттащили оборудование и медикаменты подальше от воды.

Педро – так звали вождя местного племени, – поджидая их на поляне, курил сигарету.

– Сегодня мы разобьем лагерь здесь, – объявил Доминик. – Амандо останется, – добавил он, указав на одного из носильщиков.

– А как же я? – спросила Роз.

Взгляд его смягчился.

– Ты должна уехать в Кутуба вместе с Мигелем.

От внезапного осознания реальности происходящего она стала задыхаться, как будто джунгли начали наступать на нее со всех сторон.

Мигель стоял, уперев руки в бока. Посмотрев на небо, он объявил, что они должны отчалить в ближайшие полчаса. Один из проводников кивнул.

Роз отрешенно наблюдала за тем, что происходило вокруг. Виллем сделал несколько фотографий. Мигель, Доминик и Педро разговаривали о чем-то на местном наречии.

Она дождалась, когда Доминик остался один, и подошла к нему.

– Не уходи, – тихо сказала она.

– Роз, прошу тебя!

– Я серьезно. Не нравится мне все это.

Мигель хлопнул в ладоши.

– Пора. Розамунда, пожалуйста, садитесь в лодку.

Амандо уже рубил ветки и сучья, чтобы соорудить навес для ночевки и развести костер.

Ворон по-прежнему кружил над головой; Роз его не видела, но зато слышала его зловещее карканье, звучавшее сейчас как предостережение.

– Не уходи, – уже более настойчиво сказала она. – У меня нехорошее предчувствие.

– Роз, не нужно. Это не поможет.

Она взяла его за руки и крепко сжала их.

– Дом, еще не поздно отказаться. Ты сам говорил на нашей помолвке о власти слов. Просто остановись – и все. Пожалуйста. Чтобы положить конец всему этому, тебе хватит тридцати секунд.

– Я понимаю, тебе страшно. Я тоже нервничаю, но я уже не раз бывал в джунглях. Я беру с собой рацию…

– Мне кажется, этого недостаточно. Я не понимаю, почему проводники не могут оставаться с тобой в течение всего путешествия. Возьми с собой хотя бы одного из них, ты можешь это сделать. Или одного из людей Педро. Они знают джунгли лучше тебя. И лучше чем кто-либо другой.

Доминик коснулся пальцами ее щеки. Она ощутила их тепло и инстинктивно накрыла его пальцы своей ладонью.

– Я люблю тебя, – просто сказал он.

Она услышала, как сзади щелкнула фотокамера.

Обернувшись, она увидела, что Виллем сфотографировал их. Она знала, что фотосъемка была одной из причин его пребывания здесь, однако разозлилась из-за такой бесцеремонности.

Повернувшись к Доминику, она посмотрела ему в глаза.

– Я буду ждать тебя, – тихо сказала она.

Он кивнул, и ноздри его затрепетали от сдерживаемых эмоций. Он обнял ее и стоял так, словно решил не отпускать никогда.

– Пора, – шепнул он ей в волосы.

Она прижалась щекой к его плечу, оставляя мокрые следы слез на грубой ткани его рубашки.

– Я люблю тебя, Доминик Блейк, – прошептала она.

Он отстранился от нее, молча развернулся и пошел в сторону джунглей.

Глава 26

Лондон, наши дни

Запах в Аптекарском саду Челси[56] стоял потрясающий. Конечно, здесь было еще и очень красиво: лабиринт посыпанных гравием дорожек раскинулся среди огромного разнообразия цветов, кустарников и деревьев, и к каждому растению хотелось наклониться, чтобы получше рассмотреть листья или соцветия. Но все-таки больше всего поражал запах, особенно в это ясное летнее утро. Эбби не могла поверить, что столько лет прожила в Лондоне и до сих пор ни разу не проходила через эти ворота. За высокими каменными стенами человек ощущал себя будто в коконе тишины и покоя. Если присмотреться, за забором можно было разглядеть высокие особняки в георгианском стиле, и все же в саду казалось, что Лондон, окружавший его, моментально растворился.

Эбби посмотрела на часы: она пришла раньше, но была этому рада. Нельзя сказать, что она ждала этой встречи с нетерпением, и теперь у нее появилось время, чтобы расслабиться и впитать в себя здешнюю атмосферу. Присев на скамейку, она вытащила телефон.

Маленький экран пестрел сообщениями от мужчин, с которыми ее связывала жизнь, – от Эллиота, Ника и Стивена. Но в данный момент она их проигнорировала и открыла эсэмэску от Сьюз.

Вчера вечером было второе свидание с Уиллом – потрясающе! Нужно поговорить. Позвони мне! Целую, С.

Была и вторая эсэмэска от Сьюз, отправленная ею через две минуты после первой.

И я его не затрахала! В кои-то веки ЭТО все-таки случилось! Целую, С.

Эбби улыбнулась. Что ж, хоть у кого-то на личном фронте все в порядке. Вздохнув, она открыла сообщение от Стивена – выбрав наименьшее зло из трех возможных.

Хай, Эбигейл! Мои поздравления по поводу статьи в «Кроникл», Кристина под впечатлением. Можешь позвонить мне? Есть одна идея. Стивен.

Она догадывалась, что это за идея: использовать ее, чтобы бесплатно прорекламировать их будущую выставку, а потом приписать себе все заслуги. Как идейный вдохновитель. Она снова вздохнула и открыла послание Эллиота.

Мы обедаем сегодня вечером, ничего не изменилось? Я знаю, что ты злишься, но мы это можем уладить.

Она нахмурилась, задумавшись, не отменить ли встречу. Эллиот позвонил ей в день выхода статьи в «Кроникл» – уже после обеда, но на западном побережье США было тогда семь утра, – и полчаса с ней объяснялся. Рассказывал, как он упомянул всю эту историю и их открытия, сделанные в Санкт-Петербурге, в разговоре со своим редактором, и тот пожелал тут же опубликовать все это, пока у читателей еще свежи воспоминания о «Последнем прощании»; о том, что он сутки напролет писал эту статью, вообще не спал, только пил и курил. А Эбби не сообщил, что отдал материал в печать, потому что опасался ее реакции и знал, что редактор в любом случае все напечатает, несмотря ни на какие ее возражения. Закончил он их долгий трансконтинентальный разговор словами:

– Я не хотел тебя обманывать, Эбс. Поэтому ничего не сказал.

Эбби не была уверена, что два последних утверждения не являются взаимоисключающими.

И последним она открыла сообщение от Ника.

Ты пойдешь к доктору Нейлор? Я иду. Дай мне знать. Я люблю тебя. Целую, Н.

«Ну вот, еще один человек хочет со мной поговорить!» – мысленно вздохнула она, обратив внимание на это «целую» в конце и отметив, что на Ника это как-то не похоже. Он всегда критиковал людей, заканчивающих разговор поцелуями; это неестественно, говорил он, а потом начинал ворчать насчет того, что социальные сети лишают людей способности поддерживать живой контакт друг с другом. Должно быть, это возмущение было проявлением его женского начала. «Наконец-то!» – подумала Эбби, невесело усмехаясь.

– Что-то смешное?

Подняв глаза, она увидела перед собой Розамунду. Эбби была так увлечена чтением эсэмэсок, что не заметила, как та подошла.

– О нет. Просто просматриваю сообщения, – сказала она и встала, не зная, стоит ли им пожать друг другу руки, поцеловаться или поприветствовать как-то иначе. «Нет, ничего такого не нужно», – решила она, увидев выражение лица Роз. Она явно пришла сюда по делу, а не просто пообщаться. Эбби не винила ее: будь она на ее месте, она бы и сама не рассматривала себя как ближайшего кандидата в лучшие друзья.

– Спасибо, что сразу согласились встретиться со мной, – сказала Розамунда, которая позвонила ей в первой половине дня.

Эбби не хотелось объяснять ей, что ее готовность встретиться вызвана незагруженностью на работе и горячим желанием уладить – а на самом деле даже закрыть – вопрос со статьей, не доводя дело до разбирательства в суде.

– Я была рада, что с вами снова можно связаться, – быстро сказала она. – Я до сих пор чувствую себя ужасно после случившегося. Я говорила с Эллиотом. На него надавили и заставили сразу же отдать материал в печать, а мне он об этом не сказал, так как знал, что я рассержусь.

Ответные слова Розамунды стали для нее неожиданностью.

– А я сожалею, что ворвалась тогда к вам, явилась без предупреждения. Мне не следовало быть такой резкой, хотя вы, вероятно, можете меня понять – я была шокирована и очень злилась на вас, прочтя статью в первый раз.

– Разумеется, – сказала Эбби, по-прежнему чувствуя себя виноватой.

Они пошли по дорожке, и Роз взглянула на нее с выражением добродушного сочувствия на лице.

– Могу себе представить ваше положение. Очень трудно не соглашаться во всем с таким мужчиной, как Эллиот. Он такой обольстительный.

– Я думаю, он просто слишком амбициозен, – сказала Эбби, чувствуя, что краснеет, потому что в действительности она была обольщена им в буквальном смысле слова.

Розамунда согласно кивнула:

– Я всегда считала детей из третьего поколения зажиточных семей очень занятными. Они тяготеют к одной из двух крайностей. Одни ленивы, самодовольны, немотивированны. Все подается им на блюдечке, а они, вместо того чтобы использовать это как стартовую площадку, все разбазаривают. Либо же они оказываются еще более жесткими и энергичными, чем их родители или дедушки и бабушки, потому что им есть что доказывать себе и окружающим. Пусть наши сомнения относительно Эллиота сработают в его пользу, так что давайте скажем, что отсутствие у него моральных принципов – просто-напросто его реакция на достижения отца. Но это все в прошлом, проехали. Будем двигаться вперед, так?

Они пошли дальше, шурша по гравию, и Розамунда время от времени останавливалась, чтобы восхититься каким-нибудь интересным растением и прочесть его название на табличке.

– Они прекрасны, не правда ли? – сказала она, растирая какой-то листик между пальцами и поднося его к носу. – У всего в этом саду есть свое предназначение. Некоторые растения могут помочь при расстройстве желудка, другие остановят кровотечение. До начала эры современной медицины со всеми ее порошками и таблетками сад этот, по сути, представлял собой гигантскую аптеку.

Они остановились перед группой растений, возле которых была установлена табличка «Неврология и ревматология».

– Мне жаль, что я не такая бодрая, как в былые времена, – вздохнув, сказала Розамунда, когда они присели на лавочку. – Знаете, правду говорят: каждый чувствует себя намного моложе своего возраста. Кто-то утверждает, что в душе ему восемнадцать, но лично я чувствую себя где-то лет на двадцать восемь или двадцать девять. И для меня всегда оказывается большим сюрпризом то, что я вижу в зеркале, когда смотрюсь в него по утрам, или ощущения, испытываемые при резком приседании.

Но затем задумчивость с ее лица исчезла и она выразительно постучала себя пальцем по виску.

– Однако, как бы немощна ни была моя плоть, здесь у меня все в порядке, и ум остался таким же острым, как в молодости. И, откровенно говоря, Эбби, я не верю во все это.

– Во что вы не верите? В историю с Домиником?

Розамунда кивнула.

– Но я верю, что вы разговаривали с неким Алексеем Горшковым, – помолчав, добавила она.

– Откуда вы узнали об этом? – удивленно спросила Эбби.

Седая бровь Роз многозначительно выгнулась.

– Я провела собственное небольшое расследование.

Эбби представила себе, как она роется в Интернете, висит на телефоне, задействует давние связи, позабыв о своих годах и словно опять оказавшись в шумной атмосфере редакции на Флит-стрит.

– Горшков действительно тот, за кого себя выдает. В военное время он был одним из высокопоставленных чинов НКВД, затем был переведен в КГБ и получил звание полковника. Никто так и не сказал мне, что он вышел в отставку, а из этого следует, как я полагаю, что он по-прежнему «при делах» – по крайней мере так считают американцы.

– Но если он действительно служит в этой организации, почему вы не верите тому, что он рассказал про Доминика?

– Вы думаете, Эбби, я не слышала всех этих сплетен про «шпионские страсти» в 60-е? Под подозрением тогда находились десятки журналистов, включая и меня. У меня были поводы подозревать Доминика в чем-то: в любовных связях и даже в том, что он связался с дурной компанией, тем более что как у редактора популярного журнала у него был очень широкий круг общения, от лордов до гангстеров. Но я никогда не верила в то, что он был советским агентом, поскольку я знала своего жениха, – с чувством произнесла Розамунда.

– Но и Горшков его знал. Он знал, что Доминик работал на КГБ.

– У нас есть только его слова.

– А еще статья в газете «Советская» с именами шпионов, работающих в Англии, – подхватила Эбби.

Розамунда пренебрежительно фыркнула:

– Пропаганда!

Эбби несколько смягчила тон:

– Но зачем Алексею лгать нам? Он уже старик, и он не вынашивает какие-то тайные планы.

– У людей вроде Горшкова планы есть всегда, – тихо произнесла Розамунда.

Она открыла свою сумочку, вынула из нее конверт и протянула его Эбби.

– Я любила Доминика. И я не верю, что он мог предать свою страну. Но я не одна такая. Прочтите это, – сказала она.

С недоумением взглянув на Розамунду, Эбби извлекла из конверта небольшую белую открытку – такую можно купить в любом почтовом отделении. На ней мелким почерком, черными чернилами было написано «Верь в Доминика».

– И кто это вам прислал? – спросила она.

– Понятия не имею, – ответила Розамунда. – Доставили это вчера. Дорогая марка, штемпель центральной почты Лондона. Подозреваю, что кто-то прочел статью в «Кроникл» в воскресенье, а в понедельник отослал мне вот это. Хотя смотрите: мой адрес и текст, похоже, написаны разными почерками.

Эбби подняла на нее глаза. Выражение лица Розамунды было решительным и энергичным.

– Верь в Доминика. Как по-вашему, что это означает? – спросила Эбби, возвращая открытку.

– Это означает, что он невиновен! – пылко заявила Роз.

Эбби заметила, что при этом ее кулаки сжались.

– Или же что так считает тот, кто это послал. – Мысли в голове Эбби кружились хороводом.

Розамунда сурово посмотрела на нее.

– С чьих слов мы знаем, что Доминик работал на КГБ? Со слов Горшкова? Он сам сказал, что не был его куратором.

– Но он знал его. Куратор Доминика, со слов того же Горшкова, умер более десяти лет тому назад, поэтому мы не могли поговорить с ним.

– Это очень удобно.

Плечи Эбби расслабленно поникли. Она понимала, что Розамунде отчаянно хочется, чтобы Доминик был невиновен в том, в чем его обвинили после смерти, но ее начало раздражать, что женщина эта не желает смотреть фактам в лицо.

– Роз, я согласна с тем, что статья Эллиота была рассчитана на сенсацию и что он общался с недостаточным количеством людей…

– Мне вы можете этого не говорить, – перебила ее Розамунда. – В мое время ситуация в журналистике была абсолютно другой. Информацию необходимо было проверять и перепроверять. А сейчас какой-нибудь старик подмигнет вам, на что-то намекнет – и это уже считается журналистским расследованием.

Она вздохнула и опустила глаза на конверт.

– Я всегда доверяла Доминику, – прошептала она. – Он не был предателем. Он был хорошим, очень хорошим человеком.

Эбби и самой хотелось, чтобы обвинения с Доминика были сняты. Точно так же, когда Ник рассказал ей о своей измене, она до последнего момента надеялась, что это просто глупая неуместная шутка. Как и Роз, она доверяла мужчине, которого любила, – вплоть до той минуты, когда увидела слезы в его глазах и по выражению его лица поняла, что он признает свою вину.

– Чего вы, собственно, от меня хотите, Роз? Зачем вы мне это показали? Ведь статья уже вышла и ущерб нанесен в любом случае.

– Мы должны разобраться, что это означает, – сказала Роз, повышая голос. – Доминик невиновен, и я хочу, чтобы вы помогли мне это доказать.

– Я?

– Не беспокойтесь, я вам за это заплачу.

– Но как я могу вам помочь? – растерялась Эбби. – Я ведь не детектив, я простой помощник архивариуса. Мне нужно разбираться с собственным разводом, предстоит делить имущество… Я бы и хотела помочь, полученное вами письмо очень интригует, но что я реально могу сделать?

Прежде чем заговорить вновь, Роз выдержала паузу.

– Как думаете, почему история «Последнего прощания» стала настолько популярной? Почему было продано так много копий этого снимка? – наконец сказала она, впившись в Эбби взглядом. – Потому что он олицетворяет надежду, – продолжила она, не дожидаясь ответа. – Любовь и надежду. И не важно, что это происходило в чьем-то туманном прошлом, каждому хочется верить, что кто-то на земле любит его так же сильно. Но если Доминик был советским шпионом, значит, и эта фотография, и наша любовь – подделка, ложь. А никому не хочется быть обманутым в любви.

– Мне вы можете этого не говорить, – пробормотала Эбби и взглянула на открытку в руках Роз.

– Эбби, прошу вас! Я сделала все, что могла, чтобы разыскать Доминика. У меня оставалось вот столько – Роз свела большой и указательный пальцы, оставив между ними малюсенький зазор, – сил и здоровья. В конце концов мои родители заставили меня прекратить поиски и отозвать поисковую группу. Они смогли меня убедить в том, что Доминик не хотел бы, чтобы я убивала себя ради ответов, которые никогда не смогу получить. Поэтому я и противилась вашему стремлению провести расследование его исчезновения. Я знала, что это бесполезно. И не только потому, что вы вряд ли что найдете, даже если на самом деле отправитесь на Амазонку, а потому, что вам его все равно не вернуть, что бы вы ни делали.

– Тогда зачем вы пришли сюда? – мягко спросила Эбби.

Розамунда снова взглянула на белую почтовую открытку.

– Потому что есть тот, кому что-то известно. И это не Горшков и не Эллиот, а человек, приславший мне открытку. Мужчина, которого я любила, погиб, но я должна доказать его невиновность.

Эбби посмотрела на нее, подумав, что на самом деле она должна доказать себе, что он ее действительно любил. Она искренне хотела, чтобы вера Роз в Доминика осталась непоколебимой, так как не понаслышке знала, каково это – ощущать себя преданной.

– У вас есть преимущество перед кем бы то ни было, – сказала Роз.

– Кем бы то ни было, кроме Эллиота.

Роз мягко улыбнулась:

– Вы напоминаете мне меня саму, когда я только начинала заниматься журналистикой. В вас чувствуется та же вера в силу правды.

Эбби кивнула, принимая этот комплимент.

– Нам бы только узнать, кто отправил эту открытку. Но как, черт побери, можно это сделать? На конверте стоит штемпель отделения WC2 – это Ковент-Гарден. Но оттуда отправляют письма сотни тысяч людей, это отделение одно из самых загруженных во всем мире!

– Возможно, отправивший это человек не хочет, чтобы его нашли.

– А графология? – не очень уверенно произнесла Эбби.

– Я бы не сказала, что мои контакты с ЦРУ на данный момент актуальны, – улыбнулась Роз.

Мимо них медленно прошла пара пенсионеров из Челси; их ярко-красные куртки смотрелись, словно два мака, колышущихся на ветру.

– Держу пари, что Эллиот кого-нибудь там знает, – сказала Эбби. – Мне кажется, что можно хоть с самим дьяволом станцевать, если у него есть то, что тебе необходимо.

Розамунда рассмеялась.

– Я встречаюсь с ним сегодня вечером, – сказала Эбби, отметив про себя, что вопрос о том, идти ли ей ужинать с Эллиотом, решился сам собой.

– Встречаетесь? Ну, видно, с этим у вас все в порядке, – заметила Розамунда.

Эбби усмехнулась:

– А я над этим работаю.

Пока Роз и Эбби шли к выходу, они успели разработать план, составить список людей, с которыми нужно связаться, и перечень мест, куда нужно сходить. Эбби видела, что Розамунда постепенно оживает и ей не терпится действовать. Взглянув на часы, Эбби стала прощаться и попыталась остановить такси. Ехать было недалеко, но ей хотелось побыстрее приступить к реализации их плана.

– Может, вас подвезти? – спросила она у Роз, которая застегивала свою куртку.

– Спасибо за предложение, но нет. Думаю, я прогуляюсь вдоль реки. – Она улыбнулась. – Реки всегда напоминают мне о Доминике. Однажды нам довелось провести с ним десять дней на одном жутком пароходике. Вот видите, не всегда вспоминается только хорошее.

– А если окажется, что вы ошибаетесь? – сказала Эбби, когда у тротуара остановилось такси. – Что, если Доминик действительно был предателем?

– Тогда я буду как-то жить с этим. Но если мы с вами хотя бы наполовину такие умные и изобретательные, как я о нас думаю, я уверена, что этого не произойдет.

Глава 27

– Эбигейл? – Стивен, оторвавшись от своего ноутбука, вопросительно уставился на нее. – Что ты делаешь здесь сегодня? Помнится, мы договорились, что ты будешь приходить по средам и четвергам.

– Так и есть. Но я здесь не по работе. Просто хотелось поднабраться у тебя новых идей.

– А, вот оно что! – Он явно был польщен. Сняв очки, он сунул их в нагрудный карман. – Кстати, прими мои поздравления по поводу статьи в «Кроникл». Надеюсь, ты получила мое сообщение. И на Кристину, и на меня это произвело сильное впечатление.

– Спасибо, – сказала она, прерывая его излияния. – Собственно говоря, Стивен, я думаю, ты мог бы помочь мне с продолжением этой истории. Пол Робинсон, редактор «Кроникл», лично попросил, чтобы мы с тобой занялись этим делом.

На его лице медленно расцвела горделивая улыбка. Из опыта общения с боссом она знала, что единственный способ заставить его сделать что-нибудь – это польстить ему, и возможность личного контакта с такой заметной в медиабизнесе фигурой, как Пол Робинсон, вне всяких сомнений, была именно тем, что придавало ему значимости.

– Ты собираешься и дальше писать для «Кроникл»?

Эбби удалось подавить улыбку. Чтобы не подставить под удар свою популярность, нельзя было разочаровывать его и объяснять, что он заблуждается.

– Да. И я подумала, не согласишься ли ты мне помочь.

– Нет проблем! – с жаром отозвался он. – Я помогу тебе всем, чем только смогу.

– Отлично, – сказала Эбби, усаживаясь перед ним и раскрывая свой блокнот. – Само собой разумеется, я буду заниматься всем этим в нерабочее время…

– Нет-нет! – перебил ее Стивен, поднимая руки. – Если в статье будут упоминаться наш архив и рекламироваться наши выставки, ты спокойно можешь работать над ней прямо здесь. Конечно, выполняя и свои основные обязанности.

Эбби улыбнулась:

– Хорошо, перейдем к делу. Ты, разумеется, являешься одним из самых уважаемых архивариусов в нашей стране, а возможно, и во всем мире.

Она подала это как очевидный факт; впрочем, скорее всего, так оно и было на самом деле. Престиж их института в очень узких и невероятно скучных архивных кругах был чрезвычайно высок, а Стивена никогда нельзя было обвинить в чрезмерной скромности.

– Но если бы я искала некоторые документы, например секретные материалы правительства, как думаешь, к кому из твоих коллег твоего уровня мне следовало бы обратиться?

Стивен задумчиво сморщил губы.

– Не уверен, что этого человека можно было бы назвать коллегой моего уровня, но это был бы Тобиас Хардинг из Национального архива. Там содержатся все документы, являющиеся достоянием общественности, – включая рассекреченные и потому доступные согласно закону о свободе информации. Мы с Тоби некоторое время вместе работали в Британском музее. И я наверняка мог бы познакомить тебя с ним.

Эбби улыбнулась:

– Спасибо, Стивен. Редакционный отдел «Кроникл» будет в восторге.

Стивен тут же надул щеки и стал важным, как индюк.

– Однако, если документы, которые ты разыскиваешь, деликатного свойства, скорее всего в Кью-Гарденс ты их не найдешь.

– И где же они могут быть?

– Полагаю, в архиве секретных служб.

– А где он находится?

– Ну, в здании МИ-5, в Воксхолле.

Эбби почувствовала, как сердце у нее оборвалось, – видимо, это отразилось на ее лице, потому что Стивен сочувственно улыбнулся.

– Да уж. Даже если бы тебе удалось туда попасть, говорят, что они сканируют секретные документы и хранят их на серверах с криптографической защитой. Так что вся эта затея, скорее всего, из области выдумок про Джеймса Бонда.

Тоби Хардинг ожидал Эбби и Розамунду в фойе здания Национального архива – образца бетонного архитектурного убожества из 70-х годов прошлого века и родного брата Национального театра в районе Саут-Бэнк. В отличие от Стивена, который на вид был типичным архивариусом, Тоби казался человеком приятным, знающим и энергичным работником и напоминал папашу пуританских взглядов, поджидающего своего отпрыска у ворот школы.

– Мисс Гордон? – сказал он, протягивая руку. – Рад познакомиться. Стивен мне много о вас рассказывал.

– Только хорошее, надеюсь?

– О да. Мне кажется, он считает вас своей протеже – невероятная честь для вас.

«Да, считает – после того как с моей подачи его имя было упомянуто в газете, – подумала Эбби. – Лучше бы он считал меня своей протеже, когда собирался урезать мне рабочие часы».

Она представила Роз, и та с улыбкой протянула ему руку. После этого Хардинг провел их вглубь здания. Пока они шли, Эбби восхищалась умению Роз вести непринужденную светскую беседу. Стороннему наблюдателю все это могло показаться пустой болтовней, но Эбби понимала, что Роз все продумала. Она тонко и незаметно прощупывала почву, выясняя, насколько может быть им полезен как сам Тоби, так и его архив.

Пока они шли по хитросплетению коридоров, Тоби показывал им разные отделы – документов, сертификатов, фотографий, переписки. Время от времени им навстречу кто-нибудь из работников толкал тележку, уставленную стопками светло-коричневых папок – их доставляли наверх, в читальные залы, по запросу частных лиц или научных работников. Наконец они оказались в кабинете Тоби, и Эбби была поражена тем, насколько он напоминал тесную каморку Стивена: места здесь хватало только для рабочего стола и нескольких шкафчиков с картотекой вдоль стен.

– Итак, чем я могу вам помочь? – спросил он.

Розамунда кратко передала содержание статьи Эллиота и Эбби о Доминике, напечатанную в «Кроникл».

Тоби взглянул на Эбби.

– Стивен сообщил мне, что вы ищете подтверждение связей Доминика Блейка с КГБ. Он также сказал, что вам это нужно довольно срочно, поэтому я взял на себя смелость и покопался в архиве, разыскивая нужную вам информацию.

Эбби и Роз переглянулись, сгорая от нетерпения.

Он открыл ящик стола, вынул оттуда тонкую папку и пододвинул ее Роз. Должно быть, возбуждение женщин передалось ему, потому что он поднялся из-за стола и, обойдя его, встал за спиной у Роз, открывавшей папку.

– Вы сами убедитесь, – сказал он, – что рассекречивание материалов никогда не бывает полным.

Эбби заглянула через плечо Роз и сразу же заметила, что в документе, к сожалению, было много пропусков. В начале стояло непонятное кодированное обозначение, затем шел заголовок: «Результаты наблюдения, проведенного ХХХХХ 24 октября 1958», а ниже сухо перечислялись факты: «Согласно информации, полученной от ХХХХХ и детально изложенной в рапорте ХХХХХ, за объектом ДБ ХХХХХ велось наблюдение с момента, когда вышел из своей квартиры на Тависток-сквер в 19.23. Затем он сел в такси, регистрационный номер ХХХХХ. Мы следовали за ним в ХХХХХ до ХХХХХ, где он в 19.45 вошел в здание».

– ДБ, который живет на Тависток-сквер. Вы считаете, что это Доминик? – спросила Эбби, пробегая текст глазами еще раз.

– У Доминика действительно была квартира на этой площади, – подтвердила Роз.

В глубоком раздумье она перелистывала страницы.

– И что, во всех папках такое? – спросила она, явно разочарованная.

– Досадно, не правда ли? – отозвался Хардинг. – Эти документы были открыты для широкой публики по прошествии установленного законом времени, но все, что власти посчитали нужным сохранить в тайне, было либо скрыто, либо отредактировано таким вот образом. Поэтому, даже если бы мы получили отчеты о передвижениях ДБ, равно как и распечатки его разговоров по телефону или в ресторане, везде были бы вымараны участки текста и нам пришлось бы только гадать, что именно было скрыто. Это относится даже к идентификации его личности.

– Выходит, на самом деле все это не так уж и прозрачно, – заключила Эбби.

Тоби сочувственно пожал плечами:

– Но сам факт, что за объектом ДБ с Тависток-сквер была установлена слежка и что у МИ-5 имеется на него досье, является неким обличением.

Напрашивающийся сам собой вывод остался недосказанным.

– А может у вас находиться что-нибудь более конкретное, чем просто инициалы? – спросила Роз, подняв глаза на Тоби.

– Возможно, – кивнул тот.

Роз, напрягшись, выпрямилась на своем стуле.

– Если вчитываться внимательно, время от времени можно натолкнуться на крупицы странной информации, – добавил он, беря у нее папку. – Часто встречаются нестыковки, маленькие тайны, просочившиеся сквозь сети цензуры. Взгляните, например, на последнюю страницу. – Он вынул этот листок из папки и протянул его Эбби. – Целые куски текста были удалены, но по каким-то причинам осталось вот это.

Эбби уставилась на него.

– Это что, грубый просчет секретных служб?

Тоби снова кивнул.

– В принципе, это неудивительно. Нужно было просмотреть сотни тысяч документов, и, чтобы наверняка определить, что должно остаться в тайне, нужны были обширные знания в области шпионажа во времена холодной войны и самого высокого уровня допуск к государственным секретам. И уверяю вас, крайне маловероятно, чтобы кто-то, отвечавший этим критериям, стал бы сидеть в каком-нибудь полуподвале и маркером вымарывать текст.

Эбби внимательно изучала листок у себя в руках.

«Рапорт агента ХХХХХ, код материала прослушивания ХХХХХ.

11 марта 1961, перехвачено в 8.40.

Разговор между советским агентом ЕЗ и ДБ. Перевод расшифровки беседы находится в ХХХХХ».

– Перевод расшифровки беседы. И где его можно найти, как думаете?

– В реестре, я полагаю.

– В реестре?

– В 60-е годы наблюдением за советскими шпионами или теми, кого подозревали в том, что они являются оперативными агентами, занимался, по-моему, отдел Е секретной службы МИ-5. Вся документация МИ-5 хранилась в Леконфилд-Хаус на Керзон-стрит.

– И шансов попасть туда у нас ноль.

Он сочувственно вздохнул.

– Знаете, о холодной войне много чего было написано: об основных игроках, слухах, скандалах. Немало книг об этом вышло в последние годы, когда этих самых основных игроков уже давно нет в живых. Законы об ответственности за клевету у нас, может, и драконовские, но они не распространяются на мертвых. Почему бы вам не пойти по такому пути? Возможно, так вам удастся выяснить, кто такой этот ЕЗ.

– И я даже знаю, с чего мы начнем, – тихо произнесла Розамунда.

Глава 28

Эбби остановилась перед дверью дома Эллиота Холла и набрала побольше воздуха в легкие. Она мотнула головой, чтобы расправить волосы, и тугие локоны упруго отскочили от плеч и запрыгали, напомнив ей, что она сегодня после обеда сделала себе прическу с помощью фена. Ей казалось, что с этой прической она привлекала к себе все взгляды и выглядела «сексуально озабоченной», как это называлось у них в подростковом возрасте.

Интересно, что бы подумала о ней Розамунда, если бы увидела ее, стоящую здесь в коротком черном платье и в такого же цвета белье – кружевном бюстгальтере и чулках от Ла Сенза. Это очень смахивало на любовное свидание, потому что такое белье явно создавалось для того, чтобы его кто-то видел и чувственно снимал. Она пришла сюда, чтобы убедить Эллиота Холла помочь ей восстановить доброе имя Доминика, а оделась, как будто шла к любовнику. «Слишком поздно каяться», – подумала она и нажала на кнопку звонка.

Когда Эллиот открыл ей, она сразу же поняла, почему так много времени провела, готовясь к этой встрече. В брюках цвета хаки, синей рубашке поло и босиком он выглядел даже еще более сексуальным, чем ей запомнился.

– Заходи, Эбби. Выглядишь потрясающе, – сказал он, целуя ее в щеку.

Эбби не могла сказать, что сильнее вогнало ее в краску – мысль о своем черном белье или воспоминания о той восхитительной, насыщенной изысканной эротичностью ночи в Санкт-Петербурге, перешедшей в чудесное утро.

– Проголодалась? – спросил он, уводя ее в кухню.

– А зачем тебе это? – кивком указала она на деревянную кухонную лопатку у него в руке.

– Я готовлю ужин.

– Так в твоем репертуаре есть что-нибудь помимо отличных сэндвичей с беконом?

Он ухмыльнулся, взглянув на нее через плечо.

– Это все благодаря моей маме, – сказал он, посыпая морской солью дуврскую камбалу, только что вынутую из духовки. – В первый год после окончания школы она посылала меня на все курсы самосовершенствования, какие только могла придумать. История искусств во Флоренции, кулинарная школа во Франции, яхтенный спорт в Бразилии. А я жутко психовал, потому что единственное, чего мне тогда хотелось, – это поехать в Испанию вместе со своими приятелями.

– Вот повезет твоей жене! – сказала Эбби, глядя, как он вытаскивает из кипящего масла картофель.

Она невольно сравнивала его с Ником, все кулинарные таланты которого сводились к тому, что он мог позвонить по телефону и заказать еду на вынос в индийском ресторанчике, находившемся напротив их дома.

– Не было ли это, случайно, комплиментом с твоей стороны? – сказал Эллиот, оставив в покое картофель, чтобы налить ей в бокал вина.

Она вдыхала теплый воздух, пропитанный аппетитными запахами домашней еды, и вдруг поймала себя на том, что уже забыла, как злилась на него.

– Как там в Сан-Франциско?

– Мне очень понравилось. Жизнь такая динамичная. Два раза я был даже близок к тому, чтобы открыть там медиафирму.

Он протянул ей тарелки, а сам взял с мраморной столешницы шейкер для коктейлей.

– Я подумал, что поедим мы наверху, – у нас терраса на крыше. Ты берешь еду, я беру мартини. Вино и воду я уже отнес.

Коктейли с мартини она ненавидела, но сейчас явно был не тот момент, чтобы об этом заявлять.

Поднимаясь за ним по ступенькам, на лестничной площадке она бросила взгляд в коридор и увидела дверь комнаты, где она спала после той памятной вечеринки у Эллиота. Трудно было поверить, что произошло это всего каких-то две недели назад: за это время столько всего случилось.

Это был скорее большой балкон, а не терраса, и на него выходила дверь спальни Эллиота. Эбби обращала внимание на каждую деталь в этой комнате: синяя рубашка, небрежно брошенная на подлокотник «капитанского» кресла; полка, забитая книгами; дорогой ноутбук Apple на маленьком столике у громадной кровати, аккуратно застеленной и зовущей.

Эллиот, казалось, не обращал внимания на то, что они находятся в такой интимной обстановке. Он сел лицом к дому, а Эбби открывался прекрасный вид на сад, подсвеченный лучами заходящего солнца.

У нее возникло ощущение, что все это происходит не с ней, не в ее жизни. В их домике в Клэпхеме, который они купили вместе с Ником в первый год после помолвки, была пристройка, на крышу которой можно было выбраться из окна ванной. В то лето погода стояла необычайно теплая, и они практически каждый вечер забирались туда, сидели на подушках, скрестив ноги, пили пиво, смеялись и обменивались впечатлениями о том, как прошел день. Теперь имела место более поздняя и продвинутая версия того воспоминания, правда, периодически с уколами тоски по давно минувшим дням.

Эллиот налил коктейль с мартини в стоявший на столе бокал.

– Я слышал, что твоя подруга Сьюз сегодня вечером встречается с Уиллом. – Он поднял на нее глаза и усмехнулся. – Какая она вообще, что за человек?

– Почему ты спрашиваешь?

– Просто она выглядит так, будто готова съесть его на ужин. И я переживаю за эмоциональное состояние своего коллеги.

– Да, конечно, как же, – улыбнулась она. – Вы, мужчины, любите сплетничать никак не меньше женщин.

– Я журналист. Везде сую свой нос. К тому же мне нравится чувствовать себя в роли Купидона.

– Собственно говоря, она утверждает, что подходит к этому по-другому.

– Ты хочешь сказать, что у них еще не было секса.

Эбби, неловко повернувшись, задела кувшин, и вода немного пролилась на скатерть. Она стала промокать мокрое пятно салфеткой. Прокашлявшись, она взяла коктейль, сделала долгий глоток и откинулась на спинку стула, почувствовав, как под столом вытянутые ноги Эллиота нежно прикоснулись к ее ногам. Большим пальцем ноги он гладил ее по икре снизу. «Интересно, – подумала она, – что он сделает, если я немного отодвинусь?» Медленно текли секунды, и она загадала, что, если он не уберет ногу, пока она досчитает до десяти, кончится все это в постели. Мысль об этом и возбуждала и беспокоила ее. До сих пор они переспали только однажды – в Санкт-Петербурге. Тогда она могла это списать на помрачнение рассудка, но сегодняшний вечер должен был подвести под этим черту и все прояснить. Если у них будет секс, если они переспят на этой огромной и очень дорогой с виду кровати, стоявшей у нее за спиной, это будет означать начало нового этапа их отношений, и тогда с Ником она уже будет вести себя по-другому.

…Восемь, девять, десять…

– Я сегодня виделась с Роз, – сказала она, меняя как тему, так и положение ног под столом.

Она ожидала, что он сам заговорит об опровержении обвинений Доминика Блейка, что, возможно, извинится еще раз, но его молчание означало, что с этим покончено, как говорится, проехали. Однако она не могла это просто так оставить. Она пришла по делу, как бы соблазнительно ни выглядела эта спальня.

– Ага. Я все гадал, когда же ты опять об этом заговоришь.

– Разумеется, я собираюсь поговорить об этом, Эллиот. Потому и пришла.

– Надеюсь, это была не единственная причина.

– Я по-прежнему вне себя от злости, – сказала она, но прозвучало это не очень искренне.

– Ты такая красивая, когда злишься, – произнес он, откидываясь на спинку стула и внимательно глядя на нее.

– Ты иногда рассуждаешь, как полное ничтожество.

– А ты пробуждаешь во мне все самое лучшее. – Губы его искривились в лукавой усмешке. – Послушай, Эбс, я ведь все уже объяснил тебе по телефону. Я обязан был дописать статью, но не хотел тебя расстраивать. Я собирался рассказать тебе об этом лично. Думал, что статья выйдет не раньше следующей недели, но вышло по-другому. Мне очень жаль, что тебе пришлось выслушивать упреки Розамунды Бейли. Она должна была бы разбираться со мной, но она этого не сделала, и сдается мне, что такие наезды с выяснением отношений очень в ее стиле, ты не находишь? И мне ее особо не жалко. Думаю, с ней надо держать ухо востро.

– Эллиот, эта пожилая женщина узнала из воскресной газеты, что тот, кого она любила больше жизни, был советским шпионом. Ты должен был предупредить ее.

– Знаешь, что тебе нужно? – сказал он, подливая ей вино.

– И что же?

– Тебе нужно отдохнуть.

Такого она от него не ожидала.

– Я понимаю, что мы с тобой только что вернулись из России, но то была работа. У моего отца есть дом во Франции. Он просто очаровательный. Деревушка Менерб в горах Люберон – у Питера Мейла в его романе «Год в Провансе» описана именно она. Там есть бассейн, воздух пахнет лимонами и лавандой; и еще мы можем там не вылезать из постели, если не захотим. Я считаю, что это как раз то, что тебе нужно, чтобы расслабиться, сбросить напряжение.

Она нервно усмехнулась. Эллиот предлагал не просто съездить во Францию, а перевести их неокрепшие отношения на новую ступень, и это, в отличие от вместе проведенной ночи, могло иметь очень серьезные последствия. Она должна была признать, что это было больше, чем она от него ожидала, но, хотя предложение и льстило ее самолюбию, это было не самым важным из того, что ее волновало.

– Роз не верит в то, что Доминик был шпионом, – сказала она, уводя разговор в сторону от обсуждения короткого романтического отпуска.

– Конечно не верит, – с улыбкой сказал Эллиот. – Она ведь любила его.

– Я встречалась с ней сегодня, и она показала мне почтовую открытку, которую она недавно получила. На ней было написано: «Верь в Доминика».

– И что это доказывает? – Сказано это было со смехом, но в голосе его слышались презрительные нотки.

– Возможно, и ничего, но тебе не кажется это странным? Послание анонимное. «Верь в Доминика». Как будто кто-то что-то знает и хочет убедить Роз в том, что в газете написана неправда.

Эллиот пренебрежительно хмыкнул и нахмурился.

– Ты же была со мной в Санкт-Петербурге. И слышала, что сказал Горшков. Это практически то же самое, как если бы мы получили подтверждение из официальных источников. Да, мы были неправы, не сообщив Роз о том, что статья готовится к печати, но ведь факты мы изложили достоверные.

– А как же Роз и Доминик? – сказала Эбби, чувствуя, как романтическая атмосфера на террасе рассеивается.

– А что с ними, Эбби? – спросил он, с досадой кладя вилку на стол. – Что, по твоему мнению, мне следует предпринять в этой ситуации?

Эта интонация была ей хорошо знакома: раздраженное недовольство при выяснении отношений между супругами.

– Она считает, что Доминик невиновен. Она убеждена, что он не работал на русских, и хочет, чтобы мы нашли этому подтверждение. Она даже готова заплатить нам за журналистское расследование, хотя лично мне было бы неудобно брать у нее деньги.

Эллиот едва заметно покачал головой.

– У тебя есть связи, Эллиот, – продолжала убеждать его Эбби. – Вспомни хотя бы, как просто твоему отцу было наладить контакт с Джонатоном Сомсом. Если ты его попросишь, он, пожалуй, может выйти даже на премьер-министра. Несколько звонков – и мы все выясним. И вернем Доминику честное имя. И тогда ты сможешь написать еще одну статью в «Кроникл», в которой расскажешь, как все было на самом деле.

– Эбби, как мы сможем доказать, что Блейк не был агентом КГБ? Пошлем эсэмэску Путину и ему зададим вопрос? Ворвемся в отдел кадров Кремля, чтобы порыться в документах? К тому же это далеко не та история, о которой мне хотелось бы написать, даже если мы, в конце концов, действительно обнаружим, что он был просто журналистом и путешественником.

– Но почему? – Эбби была шокирована.

– Потому что я только что написал эту чертову статью на четыре тысячи слов, где внятно говорится, что он был сотрудником КГБ. Если через пару недель мы вдруг признаемся, что ошиблись и что наша первоначальная история была полной фальшивкой, как это будет выглядеть? И будут ли после этого так же доверять мне как журналисту?

– Но ведь на кону репутация человека!

– Да, моя репутация, – с жаром ответил он.

Есть Эбби перехотелось.

– Значит, ты не хочешь мне помочь?

– Стоп, Эбби. Ты слышишь, что говоришь? Ну подумай хорошенько. Мы хотели разузнать о судьбе Доминика Блейка. И сделали это. Правда, узнали мы не где он погиб и как, а то, что он действительно был русским шпионом. И наши источники информации заслуживали доверия, так что мы вполне могли утверждать это. «Последнее прощание» – прекрасная фотография, а Блейк был большим романтиком и харизматической личностью. Любой, кто хоть сколько-нибудь интересовался им, не мог не испытывать разочарования после нашего с тобой открытия – мы сами, наши читатели, его друзья и, естественно, Розамунда. Но только из того, что тебе хочется, чтобы он оказался не таким, каким был, а другим, совсем не следует, что в статье написана неправда.

Она поймала себя на том, что подумала про Ника. Она выяснила правду о нем, но это оказалось совсем не тем, что ей хотелось бы узнать.

– А я верю в Доминика, – с чувством сказала она.

Эллиот вздохнул и бросил на стол салфетку.

– Эбби, пора тебе уже стать взрослой.

Раздосадованная, она замотала головой.

– На самом деле тебе просто наплевать, ведь так? Дело сделано. Статья напечатана. Ты получил свою долю славы. И теперь тебе просто все равно, что осталось там, за кормой. И нет дела до тех, кому ты причинил боль.

Голос Эллиота смягчился.

– Возможно, тебе стоит обратиться к кому-то другому.

– К тому, кто мог бы мне помочь? – воспрянула духом Эбби.

– К психотерапевту, Эбби. Я имел в виду психотерапевта. Знаешь, мне кажется, я понимаю, с чем все это связано. Твой брак развалился. И теперь ты ищешь некое романтическое подтверждение того, что любовь в мире все же существует. Думаю, это может быть связано с депрессией.

– Так ты считаешь, что у меня депрессия? – Задавая вопрос, она старалась контролировать свои эмоции.

– Я сказал, что это возможно. Ты испытала сильный стресс. Черт, эта история – настоящие американские горки. Я и сам ощущал всплески адреналина в крови.

Она глубоко вдохнула и медленно выдохнула, чтобы немного успокоиться. Ей очень не хотелось, чтобы он рассматривал ее под микроскопом. Она пришла поговорить о «Последнем прощании», а Эллиот заставил ее почувствовать себя какой-то эксцентричной сумасбродкой. К глазам подступили слезы, и ей показалось, что все эмоции, накопившиеся за последние восемь недель, сейчас вырвутся наружу из-за его отказа.

– Эбби, не расстраивайся. Это всего лишь работа.

– Работа, говоришь? – Она задыхалась. – Знаешь, я думала, что происшедшее между нами в России что-то значит для тебя.

– Мы отлично провели уик-энд, но теперь мы здесь, и есть время все не спеша осмыслить. О господи! Я ведь только что звал тебя в Прованс. И я приглашаю туда отнюдь не каждого.

Она заметила панику в его глазах, и это вызвало у нее смех.

– Не переживай, Эллиот. Мне не нужно от тебя кольцо на палец. Я просто подумала, что тебе не все равно, как я и Роз относимся к этой истории…

– Ну почему все обязательно должно упираться в эту чертову историю? – вспылил он, вскинув руки.

– Нет, все упирается в то, что следует поступать правильно, – сказала она, вставая из-за стола. – А сейчас такого ощущения у меня нет.

– Ну, и что дальше? – Его красивое лицо внезапно стало холодным и равнодушным.

Эбби, которая до этого говорила о статье, о Доминике и Роз, теперь вдруг поняла, что он имеет в виду их отношения. И в голове неожиданно возник простой ответ на этот вопрос.

– Мне пора идти, – тихо сказала она.

Эллиот продолжал сидеть, сокрушенно качая головой.

– И это после всего того, что я сделал для тебя.

Рот его искривился в презрительной ухмылке. Мягкий и обаятельный Эллиот вдруг исчез, и на его месте появился капризный богатый мальчик, который всегда получает то, что хочет. В этом Розамунда оказалась совершенно права.

Эбби понимала, что очень легко было клюнуть на эту наживку. И превратить вечер в открытую конфронтацию, подпитывающуюся взаимными обидами. Но этого она не собиралась допускать, потому что стала другой. Обойдя стол, она нагнулась и учтиво поцеловала его в щеку.

– Спасибо тебе, Эллиот. – И это были слова ее последнего прощания.

А он сидел, ошеломленный, уставившись на нее и не в состоянии что-либо сказать.

Глава 29

– Ну и как у вас дела с вашим парнем? – спросила Розамунда, когда они свернули с шоссе с разделительной полосой на проселочную дорогу.

– Об Эллиоте Холле вообще не хочу говорить, – сказала Эбби, стараясь следить за указаниями GPS-навигатора.

Краем глаза она заметила, что Розамунда заинтригована и удивлена.

– Вообще-то я имела в виду вашего мужа. Вы говорили, что разводитесь.

– А-а, – протянула Эбби, беспокойно заерзав на сиденье. Она почувствовала, что низко пала в глазах Роз. – Честно говоря, мне и о нем говорить совершенно не хочется.

– Но почему же?

– Все очень сложно, – помолчав, отозвалась Эбби.

– В любых отношениях всегда так. – Последовала пауза. – Вы все-таки разводитесь?

– Думаю, да.

– Значит, вы не уверены, что хотите этого.

– Я уверена, что мы с ним не сможем начать с того места, где остановились. И я не знаю, смогу ли когда-нибудь снова доверять Нику.

– Из этого я делаю вывод, что он – в смысле Ник – вам изменял.

– Это была связь на одну ночь.

– Понятно.

Эбби покосилась на нее.

– А вы думаете, что этого мало, да? Что это не повод разводиться?

– Дети у вас есть?

– Детей нет.

– Значит, разрыв будет полным и окончательным. – Это был не вопрос, а констатация факта.

– Да, думаю, именно так.

– А вы пытались представить, каково это – никогда его не видеть?

– Конечно. Но это ведь не то, что было у вас с Домиником. Я знаю, что вы подумали именно об этом.

– Нет, Эбби. Ник не умрет, но для вас он перестанет существовать, и вы должны спросить себя, что будете при этом чувствовать. Что ощутите, если вдруг однажды на другой стороне улицы увидите его с женщиной, с его новой женой, и с детьми. Каково будет вам осознать, что он живет своей жизнью, которая никак не пересекается с вашей?

«Пожалуйста, через сто ярдов поверните направо», – произнес механический голос навигатора, и Эбби вцепилась в руль своего «Фиата-500», пытаясь отогнать возникшую перед глазами картину, которую ей живописала Розамунда.

Пансион «ночлег плюс завтрак» на острове Сент-Агнес; домик с ярко-синими деревянными ставнями, сбоку пристроен флигель в стиле шебби-шик. Она увидела Ника с чуть более длинными, чем сейчас, волосами, который натирает воском доску для серфинга; рядом женщина в бикини намазывает кремом для загара очаровательного маленького ребенка, похожего на них обоих. Идеальная семья, живущая на побережье своей идеальной жизнью. Жизнью, о которой Эбби всегда мечтала.

Задумавшись, она неожиданно наехала на бордюр, и машину тряхнуло, когда она выруливала обратно на дорогу. Роз встрепенулась и бросила на нее укоризненный взгляд, как бы говоря, что сейчас не самое подходящее время думать о таких вещах.

* * *

Эпплдор был домом престарелых, но совершенно не похожим на те громадные перестроенные особняки в викторианском стиле на шумных улицах Лондона, которые видела Эбби и которые всегда считала чрезвычайно гнетущими, чтобы проводить в них последние годы своей жизни. Этот приют был так же красив, как и его название, – большое здание в стиле «искусства и ремёсла»[57] на обширном участке с тщательно подстриженной травой. Направляя свой «фиат» по длинной подъездной аллее, Эбби проехала мимо указателей «Фруктовый сад», «Закрытая экосистема», а когда Роз открыла боковое окно, впустив в салон автомобиля запахи роз и свежескошенной травы, Эбби подумала, что пахнет это место так же замечательно, как и выглядит.

Когда показалось главное здание, она выключила магнитолу, как всегда делала, когда проезжала мимо церкви или кладбища. Этому она научилась у Ника – «небольшой знак уважения», как любил говорить он.

– Когда вы в последний раз видели Викторию Харборд? – спросила Эбби, останавливаясь у небольшого сквера перед домом.

– Более пятидесяти лет тому назад, – тихо ответила Розамунда; ее задумчивый взгляд скользнул в окно, а мысли явно унеслись в далекое прошлое.

– Вы были с ней близки?

Роз помотала головой. Эбби так и думала. Как только они с ней вышли из Национального архива, Роз сразу же предположила, что Виктория Харборд, близкая подруга Доминика, может знать, кто скрывается за инициалами ЕЗ, упомянутыми в досье. Виктория, похоже, знала многих в бурные пятидесятые и шестидесятые годы. Однако холодный и сдержанный тон, каким Розамунда говорила об этой известной светской львице, предполагал, что она ее явно недолюбливала.

Эбби заглушила двигатель и вытянула перед собой руки, разминая их. Она ожидала, что Роз тут же выйдет, но та продолжала сидеть неподвижно, уставившись в пространство перед собой и сжимая в руках лежащую на коленях сумочку.

– Думаю, наверное, будет лучше, если с ней поговорите вы, – наконец произнесла Роз.

– А в чем дело? – Эбби нахмурилась.

Повернувшись к своей спутнице, она увидела, что та очень нервничает.

– Мы с Ви никогда не виделись с глазу на глаз, за исключением одного случая, – тихо сказала Роз. – Если я буду там, она может замкнуться и заупрямиться. Будет лучше, если поговорите с нею вы.

Эбби пренебрежительно махнула рукой.

– Бросьте, Роз. Все это было так давно. Я уверена, что она будет рада вас видеть.

– Нет, – упрямо сказала Розамунда, покачав головой.

Эбби смотрела на нее с раздражением. Ей было известно, что последние сутки Роз только тем и занималась, что пыталась напасть на след Виктории, и теперь она просто не могла поверить, что та могла смалодушничать, когда цель была уже практически достигнута.

– Роз, весь этот путь в Кент мы проделали только ради того, чтобы встретиться с этой женщиной.

– Виктория Харборд пыталась испортить наши с Домиником отношения. Я убеждена, что она сама была немного влюблена в него, и ей явно не нравилось, что «главный приз» достанется какой-то еврейской выскочке. И я всегда говорила себе, что, если я ее никогда больше не увижу, мне от этого будет только легче.

– Но она может знать, кто такой этот ЕЗ, – сказала Эбби, злясь и ощущая себя обманутой в своих ожиданиях.

Рядом с Роз она чувствовала себя более уверенно – так было и с Эллиотом, когда они проводили расследование для «Кроникл», работая бок о бок. Всегда, осознавая, что она новичок в каком-то деле, Эбби казалась себе обманщицей, вводящей окружающих в заблуждение.

– Прекратите, Роз. Если вы на самом деле хотите узнать правду о Доминике, вы должны пойти со мной. – Ее строгий, даже приказной тон стал неожиданностью для нее самой. И куда только подевалась та прежняя тихая мышка-архивариус? У Эбби возникли серьезные подозрения, что этот персонаж навсегда исчез, получив под зад коленкой.

– Поговорите с ней сами, – твердо сказала Роз. – А я подожду в машине.

– Роз, прошу вас! На все это уйдет не более десяти минут.

– Идите. – Это было сказано категорическим тоном, и Эбби стало ясно: с места она не сдвинется.

Тяжело вздохнув, Эбби выбралась из машины и оглянулась на Роз, оставшуюся сидеть на пассажирском сиденье. Она знала, что ее спутница вполне могла быть права. Если отношения между женщинами были натянутыми, это могло сказаться на результате встречи. Морщины на лице Роз стали глубже, уголки ее рта тревожно опустились, так что твердое нежелание встречаться лицом к лицу с давней соперницей было очевидно. И Эбби вдруг подумала: «А как бы я себя чувствовала, если бы мне пришлось столкнуться с женщиной, которая занималась сексом с Ником в Стокгольме?»

Зайдя внутрь, она прошла к посту медсестры и представилась. Женщина в голубой униформе, назвавшаяся Трейси, попросила Эбби следовать за ней. В дальнем конце коридора она постучала в дверь.

– Леди Ви, к вам посетитель, – сказала она, заглянув в комнату.

Эбби была рада, что ее появление здесь не было неожиданным. Не желая врываться в Эпплдор без предупреждения, она позвонила заранее и договорилась о встрече с Викторией Харборд, представившись журналисткой, знакомой Розамунды Бейли.

Вначале она никого не увидела. Взгляд ее скользил по комнате, отмечая детали: высокое французское окно, небольшая двуспальная кровать с расшитым цветами покрывалом, письменный стол, на котором стояло с десяток фотографий в серебристых рамках. В конце концов взгляд ее уперся в кресло с «крыльями», стоявшее к ней боком, и только тогда ей удалось разглядеть профиль крохотной старой женщины, такой бледной, что лицо ее почти терялось на светлом фоне окна.

– Ммм… Леди Харборд, здравствуйте. Меня зовут Эбби Гордон.

Похоже, старая женщина плохо слышала, потому что она отреагировала на слова Эбби только через несколько секунд.

– Ах да. Проходите и присаживайтесь. Возьмите себе стул и разверните меня немного.

Эбби слегка развернула большое викторианское кресло, а сама села напротив.

– Какая вы красивая девушка! – Голос у Виктории был мягким, приятным. – Мне очень нравится цвет вашего платья.

Роз успела кое-что рассказать Эбби о Виктории Харборд. Очевидно, что в свое время она была отъявленной кокеткой, и в ее собственном экзотическом доме на юге Франции и в поместье в графстве Бакингемшир шкафы были забиты модными нарядами от самых знаменитых кутюрье. Эбби была шокирована тем, что она выглядела такой старой, хотя это было и неудивительно, учитывая, что ей сейчас было уже под девяносто. В отличие от Роз, которая, будучи намного моложе, выглядела пожилой, но хорошо сохранившейся, в Виктории Харборд буквально все казалось ужасно древним. Она была очень худой и хрупкой, и создавалось впечатление, что она вот-вот сломается. Кожа ее напоминала пергамент, а сеть глубоких морщин на лице делала ее похожей на старинные карты из архива ККИ. Но одета она была безупречно, на пальце красовалось кольцо с громадным брильянтом, а жемчужины в серьгах были размером с крупную горошину.

– Итак, журналистка попросила меня о встрече, – чуть насмешливо произнесла она. – В последний раз такое было, когда журнал «Дом и сад» убеждал меня в семидесятых написать для них статью про Бэткомб, фотография которого была у них на обложке.

– И вы не отказали им? – спросила Эбби.

– О да. Статья получилась славная, на целых двадцать четыре страницы. Впрочем, Бэткомб того стоил. Они назвали его одним из самых красивых загородных домов в Европе.

Ее задумчивый взгляд остановился на Эбби.

– Как бы то ни было, сейчас я рада посетителям. В Бэткомбе всегда было полно людей, но теперь моя жизнь однообразна, в ней мало что меняется.

Она помолчала.

– Итак, вы работаете в «Кроникл», – наконец сказала она. – Мне знакомо ваше имя. Это ведь вы написали статью о Доминике, верно?

– Собственно говоря, на самом деле я работаю в Королевском картографическом институте. Но я действительно нашла фотографию Доминика и Роз в нашем архиве и сотрудничала с «Кроникл», чтобы разрекламировать нашу выставку.

– Фотография прекрасная, – вставила Виктория. – Я никогда не знала о ее существовании.

– В Королевском географическом обществе и ККИ имеются громадные коллекции снимков, сделанных во время сотен экспедиций в течение долгих лет, – пояснила Эбби. – Обычно, если экспедиция финансировалась, в ее состав включали фотографа, чтобы тот снимал все на пленку. Вы ведь хорошо знали Доминика?

– Даже очень хорошо. – Губы Виктории тронула самодовольная улыбка. – Про нас говорили, что нам с ним следовало бы пожениться. Возможно, так бы и произошло, если бы не пара пустяков: во-первых, я уже была замужем за Тони, а во-вторых, честно говоря, не думаю, что Доминик когда-либо видел меня в этом качестве. – Взглянув на Эбби, она спросила с сарказмом: – Разве сейчас не самое время вам вынуть свой ужасный диктофон?

Эбби об этом как-то не подумала. Более того, она даже не удосужилась взять с собой блокнот и ручку, и одному Богу было известно, почему она решила, что сможет запомнить все рассказанное ей Викторией. Вспомнив, что функция записи есть в ее телефоне, она сунула руку в сумочку, извлекла свой «Гэлакси» и принялась лихорадочно жать на кнопки.

Виктория с улыбкой ждала.

– А я-то думала, что вы, молодежь, знаете про новые технологии все, – сказала она, с любопытством наблюдая за своей гостьей.

– Итак, – наконец произнесла Эбби, нажав на кнопку записи, – вы читали статью о Доминике в «Кроникл»?

– Читала, – ответила Виктория с важным видом.

– Вы верите, что он был русским шпионом?

Виктория Харборд нахмурилась.

– Мисс Гордон, это был так давно, и мне непонятно, зачем сейчас снова вытаскивать все на свет божий. Вы продали все эти ваши газеты, продали фотографии…

– И все же, сами вы верите в то, что Доминик Блейк был шпионом? Вы ведь знали его лучше, чем кто-либо, – продолжала Эбби, решив польстить старухе.

– Возможно. О многих из нашего круга ходили всякие сплетни. Я вращалась в обществе очень влиятельных людей, мисс Гордон.

– А вам известно, кто такой ЕЗ? Это русский. Я наткнулась на его инициалы в Национальном архиве, просматривая материалы о шпионаже.

Виктория слегка пожала плечами:

– Это мог быть Евгений Зарков. Он тогда был военно-морским атташе при посольстве России. Пожалуй, излишне деловой, но довольно красивый молодой человек. Бывал в моем доме несколько раз.

– Я думаю, что он был русским шпионом, – решительно заявила Эбби.

– Вполне возможно.

– Он еще жив?

– Это ведь вы журналистка, не я.

Но в данный момент Эбби чувствовала себя плохо подготовленной и барахтающейся на одном месте дилетанткой, потерявшей дно под ногами. Хорошо было брать интервью в Санкт-Петербурге, имея под боком Эллиота, а сейчас она никак не могла сообразить, о чем еще спрашивать, и позавидовала его опытности.

– Вы, случайно, не знаете, где можно разыскать Заркова?

– Нет, – коротко ответила Виктория.

Эбби почувствовала, что ее охватывает паника. Она как будто пыталась удержать песок, неумолимо утекавший сквозь пальцы. Но она не могла уйти ни с чем. Уж если Виктория, одна из ближайших подруг Доминика, не сможет помочь пролить свет на его возможные связи с КГБ, трудно вообразить, к кому еще можно было бы обратиться.

– Значит, вы знакомы с Розамундой? – после паузы спросила Виктория. – Когда вы звонили мне, договариваясь о встрече, вы сказали, что вы с ней в приятельских отношениях.

Эбби, которой не хотелось говорить ей, что в данный момент Розамунда дожидается ее в машине, коротко кивнула. Какой бы старой и морщинистой ни была леди Виктория, ее острый ядовитый язык по-прежнему был опасным оружием, и Эбби теперь понимала, почему ее спутница отказалась идти сюда.

– Ну, и как она? – спросила Виктория.

– Она удивительная женщина.

– Да, это правда, – с чувством произнесла Виктория.

– Знаете, она отчаянно хочет узнать, что же случилось с Домиником.

– Мы все этого хотели. Домми был одним из самых близких моих друзей. Но я думаю, что нам, наверное, нужно просто помнить его таким, каким он был. Я понимаю, мисс Гордон, что вы хотите помочь своей приятельнице, но будет лучше, если те, кто его любил, смирятся с его гибелью и будут бережно хранить в памяти воспоминания о нем. Включая и Роз. В особенности Роз.

В дверь просунула голову Трейси и сообщила, что Виктории пора на прогулку, и Эбби поняла, что их встреча подошла к концу.

– Передайте ей от меня наилучшие пожелания, – медленно сказала Виктория.

Эбби кивнула, пожала тоненькую старушечью руку и вышла из комнаты разочарованная, с тяжелым чувством. Идя по темному коридору, она размышляла, что делать дальше. У нее было ощущение, что Евгений Зарков вполне может быть тем, кто способен дать ответ на мучающий ее вопрос, и теперь она пыталась сообразить, как разыскать этого человека.

Внезапно она остановилась, увидев у поста медсестры Розамунду. Та читала выставленные на полке открытки с поздравлениями с днем рождения, на которые Эбби раньше тоже обратила внимание.

Направляясь к ней, Эбби улыбнулась. Было ясно, что настроение у Роз изменилось. Все же она была не той женщиной, которая в подобной ситуации останется ждать в машине. Как бы это ни было для нее тяжело, она решила встретиться с Викторией и посмотреть ей в глаза. Остановившись рядом с Роз и глядя, как она берет с полки одну из открыток, Эбби ощущала гордость за свою новую подругу.

– Что вы здесь делаете? – удивленно спросила она.

Эбби ожидала, что Роз забросает ее вопросами о Виктории, о том, чем закончился их разговор, о ЕЗ, однако она стояла, впившись взглядом в открытку.

– Я должна поговорить с Викторией, – наконец произнесла она.

– Мне кажется, она собирается на прогулку, но я уверена, что мы еще застанем ее, – сказала Эбби.

Они направились к комнате Виктории, но были остановлены Трейси, вышедшей из туалета.

– Куда это вы идете? – спросила медсестра, касаясь руки Эбби. – Виктории сейчас нужно делать упражнения.

– Мы всего на пять минут, – сказала Эбби, постаравшись вложить в эти слова все свое обаяние. – Пять минут, больше нам не надо. Моя подруга просто хочет поздороваться с ней.

– Тогда поторопитесь, – ответила медсестра, устало пожав плечами.

Эбби постучала в дверь, и Виктория позволила войти.

Она уже поднялась со своего кресла и теперь стояла, опираясь на трость. При виде Роз она еще больше побледнела. Эбби видела, что, пока женщины смотрели друг на друга, годы, отделявшие их от прошлого, таяли, а соперничество вытесняют общие ностальгические воспоминания.

– Роз, – тихо сказала Виктория. – Я не знала, что ты здесь.

– Привет, Ви. Да, много воды утекло.

Они помолчали.

– Я увидела открытку на полке у входа, – наконец заговорила Роз. – Похоже, это ты поздравляла Трейси с днем рождения.

От Эбби не укрылось, какими пронзительными взглядами обменялись эти женщины, как сверкнули их глаза.

– Это ведь ты, Ви, послала мне ту почтовую открытку, верно? – Голос Розамунды дрожал.

– Что происходит? – прошептала Эбби.

Роз протянула ей поздравительную открытку, и Эбби прочла:

«Дорогая Трейси. В этот особый для тебя день желаю тебе большого счастья. С наилучшими пожеланиями, Виктория Х.»

Она ничего не могла понять, пока Роз, покопавшись в своей сумочке, не извлекла оттуда открытку, которую показывала Эбби в Аптекарском саду в Челси.

– Я узнала твой почерк, Ви, – медленно сказала Розамунда.

– Так это Виктория отправила открытку? – ахнула Эбби.

– Может, прогуляемся? – после короткой паузы предложила Виктория. – Каждый день я должна делать круг по нашему саду. А это нелегко с двумя искусственными тазобедренными суставами.

– А мы пойдем медленно, – сказала Розамунда и взяла ее под руку.

Солнце скрылось за облаком, когда они, открыв створку французского окна, вышли на подстриженную лужайку и трость Виктории мягко ткнулась в траву.

– Створку, наверное, лучше прикрыть, – сказала Виктория Эбби, повернувшись к ней. – Большинство местных обитателей глухие как пень, а персонал интересуется только сплетнями о разных знаменитостях, судя по тому, что можно найти на полке возле поста медсестры. Но лучше подстраховаться, так как то, что я собираюсь вам рассказать, – информация конфиденциальная.

Эбби сделала то, о чем ее попросила Виктория, и поторопилась вернуться к пожилым дамам.

– И все-таки, что все это значит? – спросила она. – Почему вы послали Розамунде ту открытку, Виктория?

– Потому что не хотела, чтобы она сомневалась в Доминике, – ответила та и полностью переключила свое внимание на Розамунду. – Я знаю, как сильно ты любила его, Роз. Мы обе это знаем. И я не хотела, чтобы ты поверила в то, что он был предателем.

– Что тебе известно, Ви? – нетерпеливо спросила Розамунда. – Рассказывай все, что знаешь.

Виктория заговорила только после продолжительной паузы.

– Несколько минут назад твоя подруга Эбби спросила меня, собирал ли Доминик секретную разведывательную информацию для русских. Так вот, ответ на этот вопрос – да. Да, собирал.

– Значит, он действительно был шпионом? – спросила потрясенная Эбби, поворачиваясь к ней лицом. – И вы об этом знали?

Виктория кивнула, и голова ее качнулась, как яблоко на ветке.

– Однако он собирал информацию и для британского правительства.

Розамунда остановилась.

– Ты хочешь сказать, что он был двойным агентом?

Виктория улыбнулась и с силой сжала рукоять своей трости, так, что суставы пальцев побелели.

– Доминик был образцовым английским джентльменом, но он также был и образцовым шпионом, – медленно, растягивая слова, сказала она. – Семьи у него не было, за исключением отца, ветерана войны. С хорошими связями, умный, но его считали поверхностным, излишне предающимся плотским удовольствиям, и мало кто воспринимал его всерьез. Он действовал очень открыто, хотя на него все время были направлены следящие радары. Советы много лет думали, что он работает на них. Он передавал им информацию через контактное лицо в Лондоне либо бросал записку в ящик для обращений к Богу у алтаря в Бромптонской молельне.

– Записку? – переспросила Розамунда.

– Вот такой был способ передачи информации, обычно это были записки или микрофиши. Молельня – очень подходящее место для этих целей, потому что туда в течение всего дня заходили люди, и располагалась она неподалеку от русского посольства.

Эбби заметила, как Роз задумчиво кивнула.

– Они ему доверяли, но как раз это обстоятельство позволяло ему снабжать информацией МИ-5, – продолжала Виктория, потирая пальцами рукоятку своей трости.

– А откуда вам обо всем этом известно? – спросила Эбби, у которой перед глазами вдруг возник образ Шона Коннери в роли Джеймса Бонда.

Виктория рассмеялась:

– Потому что я была его куратором.

– Куратором… – прошептала Эбби, внезапно вспомнив Алексея Горшкова.

– Это было идеальное прикрытие. Мы с моим мужем Тони имели возможность приглашать всех этих влиятельных людей с обширными связями на свои приемы, а Доминик мог знакомиться с ними и выкачивать из них информацию.

– Так твой Тони тоже был шпионом? – быстро спросила Роз.

– Господи, конечно нет! И не думаю, что он догадывался о моей тайне. Я нежно любила его, но в душе он был ужасным женоненавистником. Полагаю, ему никогда и в голову не приходило, что женщины могут быть такими умными.

Сделав паузу, она повернулась к Роз:

– Я знаю, Роз, ты наверняка задавала себе вопрос, почему мы с тобой больше никогда не встречались, но поверь – в этом не было ничего личного.

– Мне так не казалось, – прошептала Роз. – У меня было такое ощущение, что ты хотела испортить наши отношения с Домиником.

– Доминик был успешным шпионом, потому что никто не мог его заподозрить в этом, – сказала Виктория. – Но когда он начал встречаться с левой радикалкой, британская разведка занялась им. Более того, ты, моя дорогая Роз, выдернула его из светской жизни, отчего он стал бесполезен для Москвы.

– Так ты знаешь, что с ним произошло? – спросила Роз, хватая свою давнюю соперницу за руку.

Но Виктория только печально покачала головой:

– Мы, наиболее осмотрительные агенты секретной службы, делали запросы после его исчезновения. Нам сообщили, что в деревнях вокруг Кутуба был замечен какой-то человек, говоривший с немецким акцентом, который расспрашивал о британском путешественнике. Кто это был, мы так и не узнали, но полагаем, что Доминик был убит еще до того, как мы могли бы выяснить это.

Роз печально вздохнула.

– Но зачем было его убивать? – спросила она, понурясь.

– Он собирался уйти из разведки. Было заметно, что он уже выдохся, а когда встретил Роз, принял окончательное решение выйти из игры. Подозреваю, что он сказал об этом также и русским, и я не думаю, что отделаться от КГБ было просто.

– Но они, конечно, не стали бы убивать его только из-за этого? – подняв голову, спросила Роз.

– Не стали бы. Но к двойным агентам и у них относятся без особого восторга. – Лицо Виктории стало вдруг холодным и жестким, как будто она одним движением резко перекрыла поток эмоций, словно закрутила кран.

– А откуда русские могли знать, что он был двойным агентом?

Она закрыла глаза.

– Я и сама задаюсь этим вопросом каждый божий день. Все ли меры были приняты, чтобы предотвратить утечку информации? Что еще мы могли сделать, чтобы защитить своего коллегу, своего друга?

– Так что же произошло?

– Вероятно, у нас действовал крот. Человек, который знал о том, что Доминик работает в МИ-5, и сообщил об этом русским. Дом был не первым, кого продали таким вот образом.

– У вас есть соображения, кто бы это мог быть? И как такое могло случиться?

По щеке Виктории скользнула слезинка.

– Я подозревала Джонатона Сомса. Это, скорее, женская интуиция, но уж никак не подкрепленная фактами информация. Он был каким-то чересчур положительным, и я никогда не доверяла ему. Он был высокопоставленной фигурой, но роль его в Уйтхолле была весьма расплывчатой. Он был влиятельным человеком со связями, сотрудником различных закрытых аналитических центров – просто идеальная кандидатура для русских. Когда я сказала об этом своему начальнику, он рассмеялся мне в лицо. Люди из высшего общества держатся вместе и стоят друг за друга горой, ну а ко мне всегда относились подозрительно – не из-за моей биографии, а из-за того, что я женщина. От меня отмахнулись, как от распространительницы сплетен и источника проблем, и, поскольку доказательств у меня не было, я начала сомневаться в своей интуиции и перестала копать дальше. А через шесть месяцев Доминик погиб.

– Так вы полагаете, Джонатон узнал о том, что Доминик двойной агент, и сдал его русским?

Она кивнула так медленно и печально, будто движение это было очень болезненным для нее.

– Когда Доминик исчез, Джонатон вел себя безупречно. Он даже через несколько лет организовал небольшую поминальную службу по нему. Семь лет спустя. Именно столько времени должно пройти, чтобы пропавшего без вести можно было объявить погибшим. Я не пошла туда. И не потому, что не хотела помянуть Доминика, а потому, что не могла видеть, как Джонатон проливает крокодиловы слезы.

Она опустилась на лавочку, и Эбби не знала – ей было тяжело стоять из-за шатких искусственных суставов или на нее давил груз пережитого.

– Доминик любил тебя, Роз, – хрипло сказала Виктория. – Очень любил. Я убеждала его, что продолжать встречаться с тобой опасно, но он отвечал, что это не обсуждается. А что до меня, то да, я пыталась испортить ваши отношения, и не только из любви к родине и королеве. Было кое-что еще. Я завидовала. Он полюбил тебя. Не меня. Возможно, я и могла бы выиграть сражение, но в войне мне было не победить.

– Победителей не оказалось, – с болью в голосе сказала Розамунда. – Дом погиб. Я любила его, но у меня практически не было шанса показать ему это.

Глава 30

Поход на консультацию к доктору Мелани Нейлор – как раз то, что меньше всего нужно было Эбби в данный момент. Она до сих пор не могла поверить, что решилась на это. Когда ей позвонила секретарь доктора, чтобы получить подтверждение того, что она придет на прием, Эбби согласилась исключительно под влиянием эмоций, пережитых накануне в Эпплдоре.

Клиника располагалась в старом городе, в Клэпхеме, в здании с симметричным расположением окон относительно центрального входа. Выглядело оно изящным и дорогим. «В этом семейном врачебном бизнесе определенно крутятся большие деньги», – подумала Эбби, увидев его. Ее попросили подождать в небольшой приемной, которая напоминала чрезвычайно элегантный кабинет в доме близкого друга – удобные диваны, глянцевые журналы на столике из орехового дерева, графин с водой и плавающими в ней ломтиками свежего огурца. С ее точки зрения, обстановка тут была даже слишком неформальной.

Прошло несколько минут, и в дверь позвонили, а затем Эбби услышала знакомый голос – Ник представился доктору Нейлор, которая сама открыла посетителю.

– Миссис Гордон? Проходите, пожалуйста, – сказала доктор, заглянув в дверь приемной и улыбнувшись Эбби.

Мелани Нейлор было около сорока. На ней был не белый халат, а изящное синее платье с запа́хом, судя по всему, от Дианы фон Фюрстенберг. Эбби посмотрела на Ника. Он был в брюках от костюма и голубой рубашке. Она всегда смеялась над тем, как мужчины одеваются в жару, – шорты и спортивные ботинки, костюмы и сандалии, шорты для серфинга, – но Ник на этот раз выглядел прилично. Она подумала, что он, возможно, встречался с клиентом. А еще подумала, не положил ли он глаз на доктора Нейлор, красивую женщину с идеальными манерами.

Эбби села на шикарный оранжевый диван и стала разглядывать висевшие на стенах сертификаты доктора. По информации с ее сайта – который Эбби нашла через Google и тщательно изучила, – доктор Нейлор была и консультантом, что звучало ужасно, и посредником между сторонами при разводах, что звучало не намного лучше. А поскольку к этому добавлялась еще и докторская степень, Эбби чувствовала себя человеком с медицинскими проблемами, хотя ее единственной проблемой был изменивший ей муж, который сидел сейчас рядом.

В углу комнаты располагался письменный стол, но доктор Нейлор села не за него, а выбрала кресло Имса[58], стоявшее напротив дивана. Эбби сочла это психологической уловкой – устранение границ и барьеров с целью создания как можно более открытого пространства для доверительного разговора.

– Итак, несколько недель назад вы разъехались, – сказала доктор Нейлор, уточнив предварительно кое-какие моменты.

– Да, все правильно, – сказала Эбби, решив быть максимально честной и открытой, раз уж она сюда пришла. – Я нашла в его телефоне эсэмэску от другой женщины. Ник признался, что изменил мне, и я попросила его уехать из нашего общего дома. Проблема в том – и это всегда было проблемой Ника, – что он действует, не думая о последствиях. Так было всегда. Например, когда мы с ним только познакомились, он приехал на фестиваль в Гластонбери без палатки, потому что ее у него украли. Кто так поступает? Так поступает Ник, потому что он уверен в том, что в конце концов все образуется. Но на этот раз не образовалось.

Она сказала больше, чем хотела, но чувствовала себя, как тот электрический кролик с батарейкой «Дюраселл» из рекламы, который после включения был готов без устали идти все дальше и дальше.

Ник явно чувствовал себя неловко. Она поняла это по тому, как он нервно заерзал на диване, и это порадовало ее.

– Вы пытались поговорить об этом? Пытались как-то все уладить?

– Тогда между нами произошла ссора, эмоции зашкаливали, – робко сказал Ник.

– И с тех пор вы не разговаривали? – спросила доктор Нейлор.

– Я пробовал, – ответил Ник.

– Говорить не о чем, – заявила Эбби. – Факты говорят сами за себя. Неверность – это то, что даже не обсуждается. Я не могу простить этого. Не могу простить предательства.

Но тут она вспомнила про Эллиота Холла, и все ее фарисейское самодовольство разом слетело с нее. Она залилась краской и почувствовала, как плечи сами собой виновато поникли. Оставалось надеяться, что Ник не припомнит ей сейчас ее собственного признания о том, что она с кем-то ходила в ресторан.

– А мне кажется, что можно много о чем поговорить, – рассудительно заметила Мелани Нейлор. Она повернулась к Нику. – Не хотите рассказать мне, что же произошло?

– Это была связь на одну ночь. Ну, не совсем, – быстро поправился он. – Я понимаю, что звучит это ужасно. Но это был не роман. Я поехал в командировку, по делам, и переспал с клиенткой. С женщиной, которую знал несколько месяцев, и тут одно потянуло за собой другое.

Которую я знал несколько месяцев.

Эбби представила себе их близость, и ее начало мутить. Он не сказал ей, что был знаком с этой женщиной раньше. Эбби до этого момента рисовала себе сексуально активную незнакомку, и это было для нее хоть слабым, но утешением. Но теперь все выглядело совершенно иначе. Они разговаривают и смеются. Они знают друг о друге всякие мелочи. Например, какой он любит кофе. Что он предпочитает на ланч – что-нибудь из французской кухни или из итальянской. Возбуждала ли Ника мысль об их новой встрече? Надевал ли он свой любимый костюм в те дни, когда должен был увидеться с ней?

– Я читала то сообщение, Ник. Она хотела увидеть тебя снова, и звучало это так, будто вы с ней уже обсуждали это. Когда это произошло? На следующее утро? Тогда ты не можешь списывать все на алкоголь.

– Да, мы обсуждали это, – тихо сказал он. – И я не был таким уж пьяным.

Для нее это было, как удар под дых. Она не могла на него смотреть и поэтому уставилась на дальнюю стену комнаты.

– Мы пришли сюда, чтобы поговорить начистоту, – сказал Ник, пытаясь заглянуть ей в глаза. – И я хочу быть с тобой абсолютно искренним.

– Я не хочу это слушать, – сказала она, обхватив себя руками за плечи.

– Дайте ему высказаться, – мягко попросила Мелани.

Повисло молчание. Наконец Ник заговорил снова:

– Я никогда не переставал любить Эбби, но мне перестали нравиться наши семейные отношения после того, как мы начали пытаться завести ребенка.

– Так вы хотели иметь детей? – спросила Мелани.

Логичный вопрос.

– В итоге да. Мы поженились молодыми, но мне нравилось быть мужем Эбби. Я любил проводить с ней время. Я был счастлив, разговаривая с ней и даже просто читая газету, лежа с ней рядом. А потом мы решили попробовать завести ребенка. Я был не совсем готов к этому, но согласился, потому что любил ее и потому что тоже хотел этого. Возможно, не прямо тогда, но кто знает, когда наступает правильное время, чтобы создать настоящую семью?

Он умолк и закинул ногу на ногу, а потом принялся неловкими движениями одергивать штанину.

– Мы пытались довольно долго, но у нас ничего не получилось. Две попытки ЭКО не дали результата. Что бы мы ни делали, от этого, казалось, становилось только хуже. Пришлось обратиться к другим специалистам по борьбе с бесплодием, и это еще больше расстраивало нас. Мы уже не ладили между собой, и я стал больше времени проводить на работе. Мы проходили тесты. Много тестов. Оказалось, что в нашем случае имеет место какая-то нестыковка сперматозоидов и яйцеклетки. Я не знаю, есть ли у этой ситуации специальное название в медицине, но, если говорить коротко, было маловероятно, что у нас с Эбби когда-либо родятся дети. Какая ирония судьбы – ведь мы с первой встречи по уши влюбились друг в друга!

Она не хотела на него смотреть, потому что думала, что не сможет этого вынести.

Ник надул щеки и шумно выдохнул. Доктор Нейлор казалась растроганной.

– Я думал, что мы сможем с этим справиться, сможем все преодолеть. Но потом моя сестра Джинни рассказала мне, что, по словам Эбби, для нее брак без детей невозможен. Очевидно, у них состоялся серьезный разговор по этому поводу. И я не выдержал, потерял контроль над собой. Я чувствовал себя отвергнутым и совершенно бесполезным. Через несколько дней я уезжал по делам. Моя клиентка проявила ко мне интерес, и я переспал с ней. Это было затмение, сумасшествие, но когда я теперь думаю, почему поступил так, я понимаю, что это было не потому, что я был пьян или просто не подумал о последствиях. Мне хотелось почувствовать себя мужчиной, желанным мужчиной.

Он передвинулся на диване так, чтобы ему было лучше видно Эбби.

– Я понимаю, что для тебя, Эбби, это сейчас слабое утешение, но прошу тебя, поверь: мне, кроме тебя, никто не нужен. И никогда не был нужен. И если ты хочешь развестись, если хочешь двигаться дальше, чтобы найти человека, который даст тебе все, что ты ищешь в жизни, то я готов принять это и смириться.

– Это Джинни сказала, что я не хочу, чтобы ты был моим мужем? – Эбби пыталась как-то осмыслить все только что услышанное.

– Если у нас не будет детей. Она сказала, что ты задаешься вопросом, нужна ли тебе такая супружеская жизнь. Дословно я уже не помню, но смысл был именно такой.

Эбби лихорадочно рылась в своей памяти. Она поверить не могла, что была способна когда-то сказать такое.

– Ник, я любила тебя. Я хотела дожить с тобой до старости. Я правда не помню, чтобы я говорила такое Джинни. А если и сказала, то имела в виду другое.

Доктор Нейлор взяла коробку с бумажными салфетками и протянула ее Эбби.

Эбби взяла салфетку, высморкалась и подняла глаза на консультанта; та, похоже, поняла, что для первого раза эмоций уже предостаточно.

– Думаю, следующий сеанс, а состоится он через несколько дней, будет более продуктивным, – бодрым тоном произнесла она. – Ну а теперь вам нужно переварить все, что было здесь сказано. Сделать это вы должны по отдельности. И только после этого мы сможем встретиться вновь.

Оба молчали, пока не вышли на улицу.

– Было не так уж плохо, – сказал Ник, засовывая руки в карманы.

– За исключением того момента, когда ты признался, что знал ту женщину сто лет и не был пьян, решаясь переспать с ней. И еще выяснилось, что твоя сестра наврала тебе насчет того, что я думаю о нашем браке.

– Ты сама сказала, что не помнишь точно, что ты ей говорила.

– Мне не нужны никакие младенцы, чтобы ощущать полноту нашей супружеской жизни, Ник. Да, я хочу иметь детей. Попытка забеременеть означала следующую ступень наших отношений, и, должна признать, я буду очень и очень расстроена, если у меня никогда не будет своего ребенка. Но я не тоскую по тому, чего у меня никогда не было. И с момента нашей первой встречи все, что мне когда-либо было нужно, – только ты один.

Ей показалось, что она заметила тень улыбки на его губах.

– Означает ли это, что ты дашь Мелани возможность еще раз попытаться? Мне кажется, она молодец.

– Она сказала совсем немного.

– Думаю, что не это главное. Она была там для того, чтобы заставить нас с тобой поговорить.

– Но почему ты сам не сказал мне всего этого раньше? – помолчав, спросила Эбби. – Насчет того, что чувствовал себя отвергнутым.

Она понимала, что отсутствие детей вбивает между ними клин, но не догадывалась, что это заставляет его чувствовать себя нелюбимым и нежеланным. Было ли этого достаточно, чтобы простить его и забыть то, что он сделал? Эбби не была в этом уверена.

– Потому что это прозвучало бы как оправдание.

Выдержав паузу, он посмотрел на нее и спросил:

– А ты такого никогда не чувствовала?

Эбби слегка пожала плечами.

– Иногда, когда было особенно тяжело, – все эти ЭКО, гормоны, дурное настроение, наши с тобой ссоры. Я думала, что, может быть, это знак того, что нам не стоит быть вместе. Но потом я вспоминала хорошие времена…

– Да, хорошего у нас было много.

Вдруг раздался какой-то глухой звук, и Эбби с досадой сообразила, что это урчит ее желудок.

– Это у тебя? – спросил Ник.

Она не удержалась от смеха:

– Я с утра ничего не ела.

– Так давай пообедаем. Тут как раз за углом «Альба».

Когда они жили недалеко от парка Клэпхем Коммон, это был их любимый ресторан. Каждую пятницу они ходили туда ужинать, а потом смеялись и болтали до закрытия. Невинность этого предложения вызвала у нее улыбку. Затишье перед бурей.

– Не думаю, что это хорошая идея, – быстро сказала она.

– Эбби, мы с тобой по-прежнему все еще муж и жена. И я считаю это достаточным основанием для того, чтобы разделить с тобой пиццу.

– Спасибо, но я хочу свою отдельную пиццу. Умираю от голода.

Не успела она еще что-то сказать, как Ник уже остановил проезжавшее мимо такси.

На месте они были через считаные минуты; когда они нашли свободный столик во внутреннем дворике, официант неожиданно узнал их, что очень удивило Эбби, поскольку они переехали из этого района вот уже как три года.

– Я скучаю по этому месту, – бросил Ник, пробегая глазами меню.

Она тоже скучала по этому. Она скучала по простым радостям их прежней жизни.

Она вспомнила лирическую песню Джони Митчелл[59] «Большое желтое такси», которую Ник часто ставил, когда они ездили в Корнуолл, и в которой говорилось о том, что по-настоящему понимаешь, что имел, только когда потерял это.

Она подумала про Роз и Доминика, у которых уже не будет возможности вместе состариться, вместе смеяться, плавать на лодке, есть пиццу вечером в пятницу и заниматься прочими замечательными вещами, как другие влюбленные пары, и у нее защемило сердце.

Ник как будто прочел ее мысли, как будто заглянул в ее голову и увидел там «Последнее прощание».

– Итак, Доминик Блейк был шпионом.

Она кивнула.

– КГБ. Кто бы мог подумать?

– Да, все так. Но теперь выяснилось, что он также работал и на британскую разведку.

– Что ты имеешь в виду? Что он был двойным агентом? Или тройным? – спросил он. – В статье об этом не было ни слова.

Принесли их пиццу, и Эбби понизила голос. К счастью, в патио больше посетителей не было, и она рассказала Нику все, что узнала о Доминике Блейке, радуясь возможности с кем-то поделиться этой информацией и зная, что он ее не осудит.

– Так ты думаешь, что это Джонатон Сомс донес на Доминика русским? – спросил он, когда она закончила свой рассказ, и откинулся на спинку стула.

– Это версия Виктории.

– Черт побери! – воскликнул Ник и глотнул пива. – С такими друзьями никакие враги не нужны. Получается, что Доминик Блейк погиб, вероятнее всего, был убит, а Джонатон Сомс, став пэром, живет в дорогом старинном особняке…

– И это неправильно, не так ли? – сказала Эбби; она была рада, что Ник поддержал ее, что относится к этому так же, как и она, что он возмущен такой несправедливостью.

– А ты можешь разоблачить Сомса?

– Каким образом?

Ник пожал плечами и произнес, как бы рассуждая вслух:

– Статью написал Эллиот Холл. Я подумал, что отец его – Эндрю Шах.

– Так и есть, – сказала она, удивившись, откуда он все это знает.

– Шаху принадлежит одна из крупнейших газетных империй Европы. Прессу много критикуют в последнее время, но вспомни, какой интерес к себе вызвала «Телеграф», когда подняла скандал вокруг растраты государственных средств. И любая газета в мире стремится вызвать такой ажиотаж. Если одна из газет Шаха разоблачит Сомса как русского агента и изменника родины, это будет грандиозной новостью. И тираж газеты резко подскочит.

Эбби покачала головой:

– Сомс принадлежит к истеблишменту, Ник. Как и члены семьи Шаха. Они будут выгораживать друг друга. Именно так все у них устроено. Я об этом много чего узнала за последнее время.

Ник, дожевав последний кусок пиццы, сказал:

– Шах думает только о выгоде. А также о репутации и влиятельности своих газет.

– Слушай, я разговаривала об этом с Эллиотом, и он считает, что не в его интересах признаваться в том, что относительно Доминика он ошибся.

– Но ведь Эллиот всего лишь журналист, – подчеркнуто небрежно сказал Ник. – Обойди его. Выйди напрямую на редактора.

– Это будет пощечиной для Эллиота.

Казалось, это соображение развеселило его. И она подумала, что он догадался. Догадался о том, что было у нее с Холлом.

– Тогда отнеси этот материал еще куда-нибудь. В Би-би-си, например. Может быть, в «Таймс» или «Скай Ньюс».

– Не могу, – тихо сказала она. Она чувствовала, как в ее голос просачиваются интонации прежней Эбби. Той, которая считала, что ее место в архиве, и пряталась от всех и вся.

– Но ты хочешь этого? – спросил Ник.

Она кивнула.

– Если Сомс предал Доминика, я хочу это доказать. И не ради Доминика или Роз – ради себя самой, – с воодушевлением сказала она. – Знаешь, когда мне стало известно о твоей измене, я чувствовала себя уничтоженной. Ты был моим миром, моей семьей, единственным человеком, которому я доверяла. Работа над той статьей помогла мне справиться с этим. Я стала думать о других людях, не только о себе. Я поняла, что могу быть более смелой и уверенной и в жизни, и в любви.

Она подумала про Эллиота Холла и отвела взгляд в сторону.

– Тогда сделай это, – просто сказал Ник.

– Но как, черт возьми, можно это сделать, когда прошло столько лет?

– А ты спроси у самого Сомса.

– Роз грозилась пойти к нему и все выложить, но я убедила ее, что следует дождаться более благоприятного момента. И потом, как будто он ей что-то скажет! Я уже брала у него интервью для «Кроникл», и тогда он умудрился вообще ничего не сказать по существу.

– И не скажет. Пока его не припрут к стенке, – произнес Ник, глядя Эбби в глаза.

– Но как на него надавить? Что мне, иголки ему под ногти загонять?

– Вымани его из укрытия.

– Выманить?

– Ты что, шпионские сериалы по телику не смотрела? – с ухмылкой произнес он.

– Нет, я всегда уходила наверх принимать ванну.

Подошел официант, чтобы забрать пустую посуду, и Ник заказал кофе.

– Поговори с ним еще раз. Выложи ему все, что тебе известно. Он будет отрицать свою вину. А ты выжидай, слушай и смотри, что будет дальше.

– Выжидать, слушать, смотреть… Что ты предлагаешь, Ник? Чтобы я надела плащ, какие носят эксгибиционистки, и следила за ним?

– А тебе определенно пошел бы плащ эксгибиционистки.

– Ник, прошу тебя…

– Я готов тебе помочь.

Он произнес это очень медленно, как будто не знал, какой реакции от нее ожидать.

– Эбби, как думаешь, чем я зарабатываю на жизнь?

– Работаешь в сфере IT.

Она почувствовала угрызения совести из-за того, что не знакома со спецификой его работы. Эбби на самом деле плохо представляла, что такое информационные технологии, а Ник не стремился ее в это посвящать. Да и кто стал бы это делать на его месте? Это ведь не такая работа, как у Эллиота Холла, когда летаешь по всему миру, встречаешься со знаменитостями и посещаешь международные саммиты, на которых обсуждаются важнейшие мировые проблемы, а потом пишешь обо всем этом в газете.

Ник криво усмехнулся:

– Ты все еще думаешь, что я весь день провожу за компьютерными играми, верно?

– Ты IT-консультант. Помогаешь людям решать сложные технические проблемы. Ремонтируешь серверы. Ты волшебник в области высоких технологий.

Она улыбнулась, но лицо Ника осталось серьезным.

– Эбби, я занимаюсь тем, что взламываю компьютерные сети и телекоммуникационные системы разных компаний.

По мере того как смысл его слов доходил до нее, она бледнела все больше и больше.

– Так ты хакер? – недоверчиво спросила она.

– Нет. Я не хакер и не преступник. Я консультант по вопросам компьютерной безопасности.

– Я думала, что у тебя легальный бизнес, – ошеломленно сказала она.

– Ну разумеется, мой бизнес легальный, черт возьми! – запальчиво воскликнул он. – Кибер-преступления – это большой бизнес. Каждая компания хочет защитить свои технологии. А чтобы протестировать систему на предмет ее защищенности, я нахожу людей, которые будут пытаться взломать ее. Это называется проактивная защита.

– Это называется хакерство, Ник! А ты – хакер!

– Нет. Я взламываю систему с разрешения ее владельцев. Но при этом я должен все знать о способах взлома и нанять настоящих хакеров.

Они оба умолкли. В наступившей тишине был слышен шум транспорта на улице и далекий грохот поезда.

– Что случилось? – спросил он, заметив, что она часто заморгала, чтобы прогнать подступившие слезы.

– Много чего происходило в последнее время, и в определенные моменты я понимала, что совершенно не знаю тебя, Ник. Это ощущение гораздо хуже любой измены или лжи. Чувствуешь себя тупой наивной идиоткой. И сейчас как раз один из таких моментов.

Он подался вперед и заглянул ей в глаза.

– Я мечтал не о такой работе, Эбби. Как бы я хотел быть инструктором по серфингу, фотографом, кем-нибудь, кто работает под солнышком, на свежем воздухе! Но за то, что я делаю, хорошо платят, я неплохой специалист, и я предоставляю услуги, в которых нуждаются многие люди. Если ты захочешь написать о том, что Джонатон Сомс сотрудничал с КГБ, что он был советским агентом и виновен в гибели своего друга, если ты захочешь изобличить его, то думаю, я мог бы тебе помочь. Потому что с того момента, как я впервые увидел тебя, я хочу находиться рядом с тобой и помогать тебе.

Эбби не сразу осознала, что плачет. А когда поняла это, то снова энергично заморгала и сделала глоток воды из своего стакана.

– Итак, что скажешь?

Но она не знала, что ему ответить. Знала только, что хочет наконец-то попытаться все сделать правильно.

В конце концов она все же кивнула.

– Это должно означать «да»? – улыбнулся он.

– Теперь у меня есть свой собственный Джеймс Бонд, – тихо произнесла она.

Ник вдруг погрустнел.

– Как же мы все это растеряли, а? Куда делись веселье, радостное волнение, жажда приключений? Почему мы допустили, что в какой-то момент все стало таким сложным?

К ним подошел официант со счетом на крошечном серебряном подносике. Ник вынул из бумажника три купюры по десять фунтов и подсунул их под счет.

– Так это был он? – спросил он, прежде чем они поднялись из-за стола. – Ты сказала мне, что познакомилась с кем-то, и это был он, Эллиот Холл, верно?

– С этим покончено, – тихо отозвалась она.

– Так ли? Ты уверена?

Теперь, когда речь заходила о делах сердечных, Эбби уже ни в чем не была уверена.

Глава 31

– Анна, место просто потрясающее! – воскликнула Эбби, когда все приехавшие на девичник накануне свадьбы ее подруги собрались в номере люкс отеля на Южном берегу[60]. Она сразу подбежала к окну, чтобы полюбоваться прекрасным видом на темную ленту Темзы. На фоне ночного неба эффектно выделялось подсвеченное колесо обозрения «Лондонский глаз» и сиял огнями Сити.

– Мэтт постарался, – улыбнулась Анна, и в этот момент словно из ниоткуда возник обнаженный до пояса официант с десятью бокалами шампанского на серебряном подносе.

– Это, должно быть, стоило ему целого состояния. А официант – тоже его идея? – спросила Эбби, переходя на шепот. – Если да, то именно это я и называю современной свадьбой, – хихикнув, добавила она.

– На самом деле Ларри, отец Мэтта, знаком с владельцами этого отеля и поэтому снял этот номер по очень выгодной цене. А официанта наняла я. Красивого тела никогда не бывает слишком много, – сказала Анна, разглядывая мускулистый торс парня.

Эбби упала на диван размером с пол-автобуса, чувствуя себя очень уставшей. День выдался тяжелый. Они побывали в Институте красоты фирмы «Аведа» на спа-процедурах, прокатились на прогулочном катере от Вестминстера до моста Тауэр, потом пили чай в «Шард»[61]. На Анне по-прежнему была розовая пачка, в которой она, по ее же словам, выглядела скорее как свинка Пеппа из мультика, чем как Сара Джессика Паркер, и Эбби хохотала весь день, с небольшим перерывом на процедуру глубокого увлажнения кожи лица в спа-салоне.

Сегодня ей удалось не думать о Нике и их разводе, о Розамунде, Доминике и Эллиоте Холле, и просто весело проводить время со своими подругами.

– А что будет на обед? – спросила Сьюз, кладя в рот инжир, обернутый ломтиком пармезанской ветчины. – Готовить будет Софи?

Софи, сестра Анны, была известным шеф-поваром и вела свое кулинарное шоу на одном из телевизионных каналов.

– Нет, она прислала своего ассистента, – дипломатично ответила Анна.

Все знали, что у них с сестрой отношения стали натянутыми после того, как Софи закрутила роман с бывшим парнем Анны, а потом и вышла за него замуж.

Сьюз закатила глаза.

– Ассистенты вечно готовят всякую фигню. А Софи в своем шоу хоть что-нибудь готовит сама? Я слышала, что у нее там есть кухонный лифт, по которому все ей подается. Она ведь выглядит как подставной шеф.

– Тсс, а то она тебя услышит, – сказала Анна, сдерживая смех.

– Ты бы лучше сняла уже эту свою пачку, Анна Кеннеди, – ухмыльнулась Эбби, открывая упаковку чипсов «Принглс» в виде небольшого тубуса.

– Вероятно, нам всем следовало бы переодеться, – согласилась та. – Тут есть две ванные, если кто-то хочет освежиться, – одна здесь, а вторая там, в дальнем конце. Обед будет примерно через полчаса.

– Желаете выпить, мадам? – галантно наклонился к Эбби официант, предлагая ей бокал шампанского.

– Не отказалась бы.

– Итак, как у тебя дела с этим сексапильным Эллиотом Холлом? – спросила Сьюз, устраиваясь с ногами на диване.

– Что значит – как дела? Мы написали вместе статью. Все, точка. Конец истории, – сказала Эбби, небрежно махнув рукой.

– Ты говорила, что после той вечеринки ничего не было, но Уилл рассказал мне, что накануне ты была у Эллиота дома, вроде он пригласил тебя на ужин. И он думает, что между вами что-то происходит.

– А я думала, что мужчины говорят только о пиве, о работе и о футболе, – ответила Эбби.

– Колись, Эбс, – не унималась Сьюз. – Я же тебе про Уилла все рассказываю.

– Я не думала, что у нас с тобой в этом какое-то соревнование.

– Между вами точно что-то происходит, я же вижу, – ухмыльнулась Сьюз.

Эбби вздохнула. Про ночь, проведенную с Эллиотом в Санкт-Петербурге, она никому не рассказывала. Это было слишком личным, к тому же она этого стыдилась, так что не могла обсуждать это с кем-либо. Тем более что пока она и сама не решила, как к этому относиться. Но она знала, что Сьюз теперь вряд ли отстанет от нее.

– Ладно, о’кей, – недовольно бросила она. – Я переспала с ним, довольна? Мы ездили в Санкт-Петербург собирать материал для статьи, и там я спала с ним. Теперь ты успокоилась?

Она ждала, что Сьюз станет ее осуждать, но и столь бурной реакции от нее тоже не ожидала – Сьюз восторженно захлопала в ладоши.

– Санкт-Петербург! Как это романтично! Так когда вы встречаетесь в следующий раз?

– Мы не планировали встречаться, – прошептала Эбби, надеясь, что подруга наконец уймется.

– Пошли ему сообщение. Пошли прямо сейчас! – возбужденно затараторила Сьюз. – И договорись на завтра о позднем завтраке.

– Не могу. Мы повздорили за ужином.

– Вот видишь, у вас уже все, как у семейной пары!

Разговор их был прерван звонком в дверь.

– Надеюсь, никто не додумался вызвать стриптизеров, – сказала Эбби, радуясь возможности сменить тему.

– О, у меня на вечеринке по поводу моего ухода с последнего места работы был один, – лукаво подмигнула ей Сьюз. – Так у него из мешочка, заменявшего ему плавки, выскочило одно яичко и очень мило болталось.

– Видно, кто-то из приглашенных догадался, что тебе нравятся такие штучки, – со смешком сказала Эбби.

Сьюз шутливо шлепнула ее по руке.

Открывать пошел официант с обнаженным торсом. В дверях появилась Джинни с двумя большими розовыми пакетами в руках.

Эбби напряглась. Она была рада тому, что из-за своей работы ее золовка пропустила бо́льшую часть девичника; она была так зла на нее, что и думать о ней не хотела. Но здесь она не собиралась выяснять с Джинни отношения. Для Анны это был особенный день, и она не хотела делать ничего такого, что могло бы омрачить вечеринку.

Она выскользнула на балкон. Вдыхая прохладный воздух, глядя на прекрасный вид и вслушиваясь в отдаленные звуки большого города, она старалась успокоиться. К моменту, когда она вернулась в номер, все уже сидели за длинным обеденным столом, стоявшим посреди комнаты.

К счастью, место ее оказалось не рядом с Джинни, но та с дальнего конца стола послала ей воздушный поцелуй.

Эбби сидела притихшая, пока Джинни рассказывала о своей деловой поездке в Нью-Йорк, о том, как ей жаль, что она не веселилась вместе со всеми, и чтобы как-то компенсировать это, она привезла с собой две большие коробки замечательных кексов от «Магнолия Бейкери». Быстро покончив с обедом, все дружно набросились на эти сладости, а Сьюз вытащила из сумочки пачку карточек.

– Итак, начинаем представление, – объявила она. – Купила я эту игру в магазине Энн Саммерс.

Все разочарованно застонали.

– Ну что вы! Будет весело, – засмеялась она, просматривая карточки. – Так, начнем с этой. Как часто вы занимаетесь сексом? Анна, давай, ты первая.

Захихикав, Анна прикрыла лицо салфеткой.

– Нет! Это очень личное! – запротестовала она.

– Так неинтересно! – крикнула Сьюз. – Нужно отвечать на вопросы карточек!

– Сьюз, прошу тебя!

– Брось, Анна. Давай в темпе. Нам нужно успеть пройти всю эту стопку.

Она была прилично навеселе и поэтому говорила намного громче обычного.

– Ну ладно. Один раз.

– Один раз? – Голос Сьюз взвился еще выше.

– Один раз на прошлой неделе, потому что Мэтт был в отъезде. А обычно это три-четыре раза в неделю.

– Ух, какие вы неугомонные! – заулыбалась Сьюз, удовлетворенная таким ответом.

– А что, это ненормально? Я думала, нормально. – Анна растерянно посмотрела по сторонам в поисках поддержки.

– Нормально – это, скорее, три раза в год, – расхохоталась Кэролайн, одна из замужних подруг Анны по работе.

Все сгрудились вокруг стола.

– Эбби, твоя очередь, – игривым тоном сказала Сьюз.

– Прекрати, думаю, нам следует выпить кофе, чтобы немного протрезветь, – отозвалась Эбби, бросая на Сьюз предостерегающий взгляд.

– Нет, я думаю, что у Эбби есть что нам рассказать. Давай, Эбс! Расскажи нам про Санкт-Петербург, – продолжала настаивать Сьюз, глотнув «мохито» и шаловливо взглянув на Эбби поверх очков.

– Сьюз, пожалуйста! – взмолилась Эбби, горько сожалея, что рассказала своей подруге о проведенной с Эллиотом ночи.

– У Эбби была романтическая встреча с одним из самых сексуальных мужчин Лондона наших дней! – громогласно объявила Сьюз. – И не где-нибудь, а в России – ни больше ни меньше!

– Ты спала с русским? – спросила сестра Анны Софи, которая не так давно присоединилась к компании.

– Нет, – огрызнулась Эбби.

– Эбби встречается с Эллиотом Холлом! – выпалила Сьюз. – Шикарный мужик, журналист. Блондин. Вылитый Руперт Пенри-Джонс.

– А, я знаю, о ком ты, – отозвалась Кэролайн. – Это парень, с которым вы написали статью про шпиона. Его фото то и дело появляется в «Кроникл». И неудивительно. Горячий экземпляр!

– И при деньгах. Видели бы вы его дом!

– Деньги – это еще не все, – пробормотала Эбби.

– Эбби, я так рада за тебя! Рада, что ты, так сказать, снова на коне, – сказала Софи.

Единственным человеком, которого этот разговор злил больше, чем Эбби, была Джинни.

– Так, все. Пьем кофе, – сказала Анна.

Полуголый официант перестал поправлять то и дело сползающий бант и помчался к кофеварке готовить эспрессо.

– И давай не будем забывать этого, Анна Кеннеди. – Сьюз засмеялась и сказала, указывая на красиво упакованный подарок: – Здесь вся твоя жизнь…

– Что тут, черт возьми? – заулыбалась Анна. Развязав белую ленту на пакете с подарком, она ахнула от восторга. – Фотоальбом! Вы только посмотрите! – восторгалась она, листая страницы. – Черт, где вам удалось раздобыть все эти фотографии?

– Большинство снимков подкинули твои мама и папа, еще мы нашли кое-кого из твоих школьных друзей. Кэт предоставила документальные свидетельства твоих бурных студенческих лет…

Эбби, которая чувствовала, что Джинни до сих пор наблюдает за ней, извинилась и, под предлогом того, что ей хочется немного проветриться, вышла на балкон. Буквально сразу же она услышала за спиной чьи-то шаги.

– Анна, похоже, в восторге от этого вечера, – сказала Джинни.

– Думаю, мы все уже подустали. Процедуры в спа-салоне, потом чаепитие, прогулка на катере – все вместе довольно утомительно.

– Одно сплошное веселье, – многозначительно произнесла Джинни.

Они помолчали. Эбби любовалась видом. Было уже темно, и подсвеченный огнями Лондон напоминал раскинувшуюся внизу громадную карту звездного неба.

– Знаешь, Эбби, в этой компании все знают Ника. Думаю, тебе не следовало распространяться насчет своей личной жизни здесь, на девичнике, где все веселятся. Вы ведь еще не развелись.

– Сьюз нужно научиться держать язык за зубами. Это «мохито» ударили ей в голову.

– Да, Сьюз была неправа, но, наверное, прежде всего тебе следовало быть скромнее и не рассказывать ей, что ты переспала со знаменитостью.

– Переспала со знаменитостью, говоришь? Ну спасибо!

Джинни вопросительно подняла бровь:

– А что? Между прочим, ты все еще замужняя женщина.

– В том, что у меня проблемы, есть и твоя заслуга, – пробормотала Эбби.

Джинни побледнела:

– Что ты хочешь этим сказать?

– Думаю, ты все понимаешь, – тихо ответила она.

Джинни развернулась, намереваясь уйти, но Эбби не позволила ей улизнуть.

– Зачем ты наврала Нику? – спросила она, подставляя лицо порывам прохладного ветра.

– Насчет чего?

– Ты сказала ему, что я не хочу быть его женой, раз у нас с ним не будет детей.

– Никогда я такого не говорила.

– А Ник сказал мне, что говорила.

– И ты веришь ему?

Эбби ни на секунду не сомневалась, что Ник не стал бы ей лгать в этом случае.

– Так все-таки что ты ему сказала?

Джинни выглядела виноватой и загнанной в угол.

– Я просто повторила твои слова.

Эбби с такой силой сжала ножку своего бокала, что испугалась, как бы он не треснул у нее в руке.

– С тех пор как Ник рассказал мне об этом, его слова не выходят у меня из головы. В расстроенных чувствах я могла сказать тебе, что, может быть, это знак, что нам, возможно, не надо было жениться, и такая мысль, блин, у меня действительно иногда проскакивала, но я любила его. И хотела иметь детей от Ника именно потому, что очень любила его. И я никогда не сказала бы, что не хочу быть его женой.

Минуту Джинни молчала, глядя куда-то вдаль. Эбби проследила за ее взглядом. Джинни смотрела на «Лондонский глаз», медленно вращавшийся в ночном небе.

– Мои родители ничего так не хотят, как иметь внуков, только я им, похоже, в этом не помощник, – наконец тихо произнесла она. – Из моего брата вышел бы отличный отец. Он рос в счастливой и благополучной семье и всегда хотел, чтобы и у него была такая семья. Но с тобой… у вас ведь не получится, верно? Вы не можете иметь детей.

– Поэтому ты заварила эту кашу, – заключила Эбби.

– Я заставила Ника задуматься, чего он хочет на самом деле: тебя или полноценную семью, – с чувством произнесла Джинни.

– И тогда ты решила, что нам нужно расстаться. Решила, что Ник должен найти себе другую женщину, которая сможет родить ему детей. Ты это хочешь сказать?

– Все, что я хочу, – это чтобы мой брат был счастлив, – пылко сказала она.

– Мы с ним и были счастливы.

– Да что ты говоришь? Ты выбрала довольно странный способ продемонстрировать это.

Джинни обернулась и посмотрела Эбби в глаза.

– Знаешь, сколько уже я одна? Десять лет. И половину этого времени мне нравилось так жить. Это был мой выбор. Я была независимой, сама себе хозяйка. Я могла каждый вечер ходить с друзьями в ресторан в Сохо, и каждый такой выход в люди открывал массу новых возможностей. А однажды утром, проснувшись, я вдруг осознала, что одинока. У меня хорошая работа, своя квартира, деньги на банковском счету, чтобы было на что съездить в отпуск, но единственное, чего мне хотелось, – это найти человека, с кем можно было бы всем этим поделиться. И мне это не удалось. А вот у вас с Ником… – Она покачала головой. – У вас с ним было все, о чем мечтает каждый. Но вы постоянно поддевали друг друга, пререкались и, похоже, никогда по-настоящему не ценили друг друга.

Эбби должна была признать, что в этих словах была доля правды.

– Все стало намного сложнее, когда я пыталась забеременеть, – уже спокойнее сказала она.

– А может, это лишь предлог оправдать тот факт, что вы слишком рано поженились, а теперь повзрослели, причем по отдельности?

– Я люблю Ника, – твердо сказала Эбби, сжимая руку в кулак. – Люблю больше всего на свете. И сделаю для него все. Все что угодно.

– Тогда зачем вы разводитесь? – задала Джинни, казалось бы, простой вопрос.

Глава 32

Открыв глаза, Эбби попыталась сообразить, который час. Она повернула голову, посмотрела на часы и не поверила своим глазам – начало одиннадцатого! Платье по-прежнему валялось на полу, во рту пересохло и было ужасно противное ощущение, как будто она перед этим долго жевала вату. После ухода Ника Эбби доказала себе, что она не из тех женщин, кто на почве депрессии ударяется в пьянство. «Но вчера вечером я, пожалуй, все-таки напилась», – подумала она, медленно выбираясь из постели.

Она направилась в большую гостиную их номера в отеле, ожидая увидеть там бесчувственные тела и пустые бутылки, но Анна была уже на ногах и занималась уборкой. Поработала она на славу: их люкс снова выглядел практически как на картинке рекламного проспекта.

– Нельзя было позволять тебе это делать, Анна, – сказала Эбби; она подняла с пола упаковку от чипсов «Принглс» в форме тубуса, потрясла ее возле уха, а потом бросила в черный полиэтиленовый мешок для мусора. – Я плохая и неблагодарная подруга.

– Ты моя подруга, которая накануне вечером слишком много выпила. Как ты себя чувствуешь?

– Бывало и получше. А где все остальные? – спросила она, оглядываясь.

– Большинство разошлись по домам.

Они немного помолчали.

– И когда нас отсюда вышвырнут?

– Думаю, в одиннадцать. Так что у нас есть время позавтракать.

– А что осталось? Недоеденные кексы из «Магнолия Бейкери»?

– Пойди глянь. Наш официант был так любезен, что оставил нам кое-что перекусить.

Как была, в пижаме, Эбби поплелась в кухню. Поставив греться полный чайник, она налила в два стакана апельсиновый сок, а потом нашла несколько тостов и яйца-пашот.

– Выглядит аппетитно, – отметила Анна, усаживаясь за обеденный стол, казавшийся просто огромным, когда за ним сидели только двое.

– Это была классная вечеринка, – улыбнулась Эбби, поддевая вилкой текучий желток.

– Весь день был замечательный. Мне очень понравилось.

– Вот и прекрасно. Ты этого заслуживаешь.

– А ты хорошо провела время?

Эбби усмехнулась и кивнула:

– Я сто лет так не смеялась.

Анна сделала несколько глотков сока и посмотрела на подругу:

– Не хочешь рассказать мне, что происходит между тобой и Джинни?

– Что ты имеешь в виду? – спросила Эбби, отводя глаза в сторону.

– Вы что, поссорились? Я заметила, что между вами возникла напряженность.

– Пустяки.

– Честно?

Эбби ничего не собиралась ей рассказывать. Она до сих пор не могла поверить, что Джинни пыталась разрушить их брак, и не хотела, чтобы это стало известно их общим друзьям.

В конце концов Джинни извинилась за то, что она сделала, и призналась, что все ее попытки организовать примирение Ника и Эбби отчасти объяснялись угрызениями совести.

Правда, для Эбби это было слабым утешением, и теперь ее не покидала мысль, изменил бы ей Ник, если бы не принимал на веру все, что наговорила ему его сестра. Еще одна фраза, произнесенная Джинни, сильно задела ее.

«Тогда зачем вы разводитесь?» – спросила она, и, когда Эбби засыпала, этот вопрос все еще эхом звучал у нее в ушах.

– Дай-ка мне альбом, – сказала Эбби, чтобы сменить тему. – Вчера я его так и не посмотрела.

– Давай сядем на диван и хорошенько рассмотрим фотографии, – предложила Анна.

Она взяла с собой кружку с чаем. Женщины уселись на диван и открыли альбом на коленях.

– Это же надо, какой худенькой я была в университете! – воскликнула Анна, перевернув первую страницу.

– А я поражаюсь, что кому-то пришло в голову сунуть в этот чертов альбом фотографию Сэма Чарльза, – сказала Эбби, указывая на снимок голливудской кинозвезды – мимолетного увлечения Анны перед тем, как она стала встречаться с Мэттом.

– Думаю, это у Сьюз такое своеобразное чувство юмора, но из-за него я теперь не могу показать все это Мэтту.

Эбби усмехнулась:

– Не надо чувствовать себя виноватой из-за того, что ты до сих пор находишь Сэма сексуальным. Он ведь попадал в список самых красивых людей мира, составленный журналом «Пипл». Причем два раза.

– Неужели это настолько очевидно? – поморщилась Анна. – Господи, какая я ужасная! Я счастливая женщина, которая вот-вот выйдет замуж, и при этом втайне вожделею голливудскую суперзвезду. Уж не знаю, то ли я такая аморальная, то ли срабатывает клише относительно кризиса среднего возраста.

– А я бы сказала, что ты просто живой человек, – улыбнулась Эбби.

– Как и Ник, – тихо добавила Анна.

– А он придет на твою свадьбу? – помолчав, спросила Эбби.

– Конечно нет.

– Он ведь был приглашен.

– Он был приглашен с тобой.

– Но он по-прежнему твой друг.

– Он прислал мне очень милое поздравление, но написал, что его присутствие на свадьбе, как ему кажется, было бы неуместным.

Эбби была несколько разочарована, но отмахнулась от этого чувства и продолжила перелистывать страницы, печально улыбаясь при виде некоторых старых снимков: юная Анна с косичками перебегает ручей в Озерном крае[62]; отдых девичьей компанией летом в Испании, хохочущие подруги в бикини, одна из них с бутылкой вина в руках; Анна в академической шапочке и мантии, получающая университетский диплом; снимки их двух десятков коротких поездок – в Прагу, Нью-Йорк и Рим. Эбби множество раз выслушивала жалобы своей подруги на то, что нет приличных мужчин, и думала, что у Анны как-то нелогично это получилось: долгие годы разгульной и полной приключений жизни, и в конце концов, когда ей уже за тридцать, она выходит замуж по любви. Однако теперь Эбби не покидала мысль, что это она, возможно, построила свою жизнь неправильно.

В конце альбома стали попадаться более свежие фотографии. На одной из них Мэтт с накладными ушами Микки-Мауса на голове лежал в шезлонге, на другом они с Анной были запечатлены на лыжах на снежном склоне.

– А это помнишь? – спросила Анна, указывая на фото, где она и Эбби стояли перед коттеджем в Котсуолдсе.

«Интересно, помнит ли Анна, что это был уик-энд незадолго до того, как я узнала об измене Ника?» – подумала Эбби. Он вернулся из Стокгольма в пятницу, и они сразу же уехали в городок Чиппинг-Кэмпден, чтобы провести уик-энд в большом каменном фермерском доме с соломенной крышей и чаном с горячей водой в саду.

Это было последнее приобретение отца Мэтта Ларри, и он уступил дом сыну и его друзьям на уик-энд. Эбби вспомнила, что они тогда отправились на прогулку, заглядывая по пути в деревенские пабы, а вечером все вместе приготовили грандиозный ужин.

В альбоме была подборка фотографий из той поездки. Мэтт с Анной хохочут, плескаясь в чане; Сьюз и Джинни разливают коктейли в большие кувшины; Эбби с Ником греются на солнышке, сидя на траве: Эбби прислонилась к плечу мужа, а Ник, глядя на нее сверху вниз, целует ее в макушку.

– Отличный снимок, – сказала Анна, водя пальцем по странице. – Ник явно влюблен в тебя – это видно.

Эбби иронично усмехнулась:

– Ты знаешь, это ведь было через пару дней после того, как он спал с ней.

– Да ты что?! – воскликнула потрясенная Анна.

Эбби всмотрелась в фото, представив, что в руке у нее лупа и она у себя на работе изучает архивный образец.

– А знаешь, это можно увидеть в его глазах, – наконец сказала она.

– Что увидеть?

– Чувство вины, – тихо ответила Эбби.

Помолчав, Анна сказала:

– Мне кажется, здесь он выглядит так, как будто любит тебя. И сожалеет о случившемся.

Эбби снова принялась изучать эту фотографию. Что-то в ней не давало ей покоя. И не задумчивый, отрешенный взгляд, в котором читались и чувство вины, и страх потери. Было в этом что-то еще. Такое выражение лица она уже видела раньше – и внезапно она вспомнила, где именно.

– Нам пора уходить, – быстро сказала она.

– Я знаю. Не стоит дожидаться, чтобы секьюрити выставили нас отсюда. Что собираешься делать сегодня?

– Мне нужно на работу, – сказала Эбби.

Глава 33

Едва поезд метро подкатил к платформе, Эбби тут же вскочила в вагон. Она торопилась, а путь до Южного Кенсингтона занял целых сорок минут из-за профилактических работ на линии в эти выходные. Когда она добралась до ККИ, главные ворота были закрыты, но она без проблем попала в здание – у нее был ключ от черного хода. Внутри было очень тихо и как-то жутковато, гулкое эхо по всему зданию разносило цокот ее каблучков по мраморному полу.

Охранник мистер Смит находился на своем посту.

– Что привело вас сюда в воскресенье, мисс Гордон? – спросил он.

– Кое-что очень важное, – сказала она, подняв вверх оба больших пальца.

Эбби спустилась в архив, набрала код на замке и открыла дверь. Оказавшись внутри, она тут же направилась к шкафу, где хранились фотографии экспедиции Блейка. Она помнила каждую мельчайшую деталь, каждый квадратный дюйм «Последнего прощания», однако на этот раз ее интересовало нечто другое. Быстро перебирая фотографии, она пропускала пейзажи – древний пароходик на реке, группа местных жителей на фоне лачуги, крытой соломой, – и всматривалась в тех, на которых были запечатлены Доминик и Розамунда. Наконец она нашла то, что искала. Фото это было сделано в Кутуба, когда оба они не знали, что их снимают. Розамунда и Доминик стояли перед хижиной, и то, как он смотрел на нее… Это говорило Эбби о многом.

– Ты знал, – сказала она вслух, а потом повторила громче: – Доминик Блейк, ты все знал!

Теперь Ник жил в Кеннингтоне. Эбби пришла к нему впервые и была слегка шокирована, увидев маленькую квартирку с одной спальней под крышей дома в георгианском стиле, выглядевшего несколько неряшливо.

Когда Ник открыл ей, на нем были спортивные штаны и старая футболка, а волосы торчали во все стороны. Выглядел он так, будто только что встал с постели, и от этой мысли внутри у нее что-то шевельнулось.

– Заходи, – немного оторопело глядя на нее, сказал он. – Сейчас сварю кофе.

– Это как раз то, что мне в данный момент необходимо. У Анны вчера был девичник.

– Надеюсь, Сьюз вела себя приемлемо плохо, – ухмыльнулся он.

Она внимательно посмотрела на него, пытаясь понять, успела ли Джинни рассказать ему об их стычке, но он явно ничего не знал об этом.

– Кстати, о плохом поведении: я только что кое-что утащила из архива.

Ник нахмурился:

– Решила надеть на свадьбу подруги пробковый шлем Ливингстона? – пошутил он.

Он ушел заниматься кофе, а она присела на край дивана, совершенно нового с виду. Все в этой квартире выглядело временным и дешевым. Она, конечно, понимала, что снималась она в спешке, что выбиралась, видимо, из соображения близости к офису Ника, который находился рядом с Имперским военным музеем. Но от ее внимания не укрылась стопка распечаток от агентств недвижимости, которая лежала на столе под музыкальным журналом. Интересно, было ли среди них описание того пансиона в Корнуолле? Она в этом сильно сомневалась.

– Может, хочешь, чтобы я разогрел тебе что-нибудь перекусить? – спросил он, приглаживая ладонью волосы.

– Да нет. Я всего лишь хочу поговорить с тобой кое о чем. В продолжение нашего разговора в «Альбе».

Он сел рядом с ней, и, когда его запястье коснулось ее руки, она вздрогнула.

– Так что ты там обнаружила? – улыбнулся он.

– Вот эту фотографию Доминика Блейка. – Она вынула ее из конверта и протянула ему. – Я думаю, он знал, что умрет. – Она указала на его лицо. То же самое выражение – печаль и чувство вины – она уловила во взгляде Ника на снимке, сделанном в Котсуолдсе.

– Он знал, что там, куда он отправляется, опасно, – сказал Ник, глотнув кофе. – Знал, что может оттуда не вернуться.

– Сомс дал мне свою визитку, когда мы с ним встречались за ланчем, и я собираюсь ему позвонить, – заявила она. – Сегодня, во второй половине дня. Ты мог бы отследить его звонки?

Эбби ждала, что он высмеет ее или с негодованием откажется это делать. Она подозревала, что он уже пожалел о том, что тогда в кафе вызвался ей помочь, но ведь она очень близко подобралась к тому, чтобы выяснить всю правду, а Ник – не Эллиот Холл – был тем человеком, который, как она надеялась, реально может это осуществить.

– Не звони ему сегодня, – сказал Ник, подняв на нее глаза. – Подожди до завтра.

– Почему? – спросила Эбби, которой не терпелось сделать это прямо сейчас.

– У меня уйдет около суток на то, чтобы все организовать.

– Хорошо. Сколько это будет стоить? – неожиданно спросила она.

Она все время думала о том, что ей могут понадобиться деньги, но когда Розамунда заявила, что готова взять на себя все расходы, связанные с расследованием, Эбби уже знала, что заговорить с ней о деньгах она не сможет.

Ник потер заросший щетиной подбородок.

– Насчет этого не беспокойся. Есть у меня подходящие люди, которые должны мне за кое-какие услуги.

– Так ты дашь мне знать, когда можно будет позвонить ему?

Он кивнул.

– Позже я пришлю тебе по электронной почте все, что смогла на него найти. Когда мы с ним встречались, он сказал мне, что живет там же, где жил в шестидесятые. Хочу сейчас позвонить Роз и выяснить, знает ли она его адрес.

– Это узнать несложно, – со спокойной уверенностью заявил Ник.

Эбби спрятала фото в конверт, который сунула в сумочку. Допили они кофе в тишине. Ей показалось, что Ник напряжен и нервничает, и она поняла, что пора уходить.

– Что делаешь сегодня? – спросила она, поднимаясь.

– Ничего особенного. Может, пойду на пробежку.

Провожая ее, он открыл ей дверь, и она обернулась, чтобы попрощаться. Обняться в такой ситуации казалось чем-то вполне естественным, и с минуту они стояли, не размыкая объятий.

Она чувствовала прикосновение его подбородка к своей голове и вдыхала его запах. Запах ароматного мыла. Она закрыла глаза, вспоминая, как хорошо им было раньше, как счастлива она была с ним. В голове промелькнули тысячи воспоминаний. Как она просыпается с ним в своей маленькой, в розовый цветочек палатке в Гластонбери, как они держатся за руки, забегая в лагуну во время их медового месяца, как в воскресенье валяются допоздна в постели под усыпанным крошками от тостов одеялом, на котором разбросаны газеты, – похоже, все без исключения хорошие воспоминания были связаны с Ником.

Внезапно ей захотелось предложить ему провести этот день вместе. Она хотела спросить его, так ли ему одиноко, как и ей. Но он отстранился и сказал ей «пока». В конце концов, ей предстояло сегодня еще много дел, как и ему.

Глава 34

Как только Ник позвонил Эбби и сообщил, что все готово, она тут же набрала номер мобильного Сомса. Она уже узнала у Роз адрес Джонатона, хотя очень смутно представляла, как это может пригодиться. Она понимала: то, что они собираются сделать, незаконно, и хотя она не сомневалась, что Роз отчаянно хочет узнать о Доминике все, что только можно, она все же знала эту женщину недостаточно хорошо, чтобы понять, как она отнесется к тому, что для достижения своей цели придется преступить закон.

Когда она набирала номер на своем «Гэлакси», пальцы ее дрожали. Эбби ненавидела телефоны, ненавидела всегда. Хотя она вынуждена была это преодолевать – даже архивариусам в последнее время приходилось все чаще «работать на телефоне», – она до сих пор чувствовала себя неловко, разговаривая по телефону с незнакомыми людьми, и перед тем, как звонить лорду Сомсу, ей потребовалось выпить рюмку водки для смелости.

Потом она не могла припомнить точно, какие слова произносила, обвиняя его в том, что он выдал Доминика Блейка советским спецслужбам как британского агента. Как двойного агента. Разумеется, он все отрицал, высмеял ее и наигранно, театрально похохатывая, заявил, что она пользуется недостоверной информацией.

После того как дело было сделано, Эбби ощущала упадок сил и пустоту внутри себя. Она звонила ему четыре часа назад, и с тех пор ничего не произошло. Она слонялась по дому, наводя порядок, затеяла стирку. Потом недолго смотрела телевизор, оплатила несколько счетов через Интернет. Это были ее обычные занятия, но она почему-то, делая все это, почувствовала себя совсем уж выбитой из колеи.

Она села за стол в кухне и уставилась в окно. «А что, собственно, должно было произойти? – спросила она себя. – И для чего все это?» Всего несколько дней назад попытки возвратить Доминику Блейку честное имя казались ей чем-то совершенно естественным, единственным, чем следовало заниматься. Да, он погиб и его не вернуть, но, по крайней мере, человек, предавший его, заплатит за это сполна.

Однако по истечении какого-то времени ей стало казаться, что это можно рассматривать иначе, как некую месть. Да и какое отношение ко всему этому имеет она? Ее ли это дело? Да, ей нравится Розамунда Бейли, и она хочет ей помочь. Да, она чувствует себя облеченной некими полномочиями и нужной, когда пытается узнать правду об исчезновении ее жениха. Но в этот момент, сидя у себя дома, она подумала, а не было ли это для нее просто способом отвлечься от личных и профессиональных проблем?

– Что сделано, то сделано, – грустно прошептала она.

Она решила прогуляться, сходить в свой любимый гастроном «Бейли энд Сейдж». Хорошая еда всегда помогала Эбби взбодриться. Она уже чувствовала во рту вкус недавно сорванных помидоров, свежего итальянского сыра буррата и шоколадных трюфелей домашнего изготовления, которые там продавались.

Надев кроссовки, она выскочила из дома. Было уже больше половины седьмого, поэтому она, поднимаясь по холму, ускорила шаг, чтобы успеть до закрытия магазина. Было еще светло, но солнце уже начало прятаться за горизонт. Едва она свернула на оживленную улицу, зазвонил телефон.

– Алло, – отозвалась она, чувствуя себя на свежем воздухе намного лучше.

– Это я, – сказал знакомый голос на другом конце линии. – Тебе нужно связаться с Анной, и как можно быстрее. Думаю, меня сейчас арестуют.

После этого у нее не было никакой возможности связаться с Ником. Многочисленные звонки на его мобильный оставались без ответа, и вся информация о нем ограничивалась тем, что он успел быстро сказать ей по телефону, когда еще, видимо, находился дома и умудрился сделать короткий звонок, пока детективы входили в его квартиру с ордером на обыск.

Она немедленно позвонила Анне, и та заверила ее, что Нику позволят сделать еще один звонок, если его действительно арестуют. Ни она, ни Мэтт не были специалистами по уголовному праву, но в юридическом плане оба были хорошо подкованы. Эбби была очень благодарна Анне за то, что та пообещала подключить Ларри Донована, отца Мэтта. Это был человек, имеющий вес в обществе, правда, его моральные принципы порой вызывали сомнение. И такого персонажа в подобной ситуации лучше было иметь на своей стороне.

Она уселась с ногами на диван и подтянула колени к груди. Оттуда ей хорошо были видны часы. Почти восемь. Анна обещала приехать как можно скорее, но время тянулось невыносимо долго. Эбби ощущала себя совершенно беспомощной, она не знала, что еще может сделать. Опершись подбородком на колено, она начала всхлипывать.

Когда наконец в дверь позвонили, она быстро вытерла слезы и пошла открывать, надеясь, что присутствие подруги принесет ей успокоение.

Когда дверь еще оставалась на цепочке, посмотрев в образовавшуюся щель, Эбби увидела мужчину и не сразу узнала в нем Джонатона Сомса.

Сердце забилось часто и тревожно, и она содрогнулась всем телом от предчувствия беды.

– Лорд Сомс?

– Здравствуйте, Эбби. Можно войти?

Она вцепилась в ручку двери, ощущая, как при виде заклятого врага Доминика в ней просыпается первобытный инстинкт – «дерись или беги».

Быстро оценив ситуацию, она решила, что старик не может быть очень сильным и если толкнуть дверь и ударить его ею, наверняка удастся захлопнуть ее. А мобильник находился всего в нескольких шагах, в кухне.

– Эбби, не беспокойтесь. Мне просто нужно с вами поговорить. Дело касается вашего мужа.

– Где он? – спросила она, чувствуя, как ее ладони, сжимающие металлическую дверную ручку, повлажнели от пота. – Где Ник? – яростно выкрикнула она.

– Просто отвечает на кое-какие вопросы, – спокойно произнес Джонатон. – Нам с вами тоже необходимо кое-что обсудить.

– Сюда с минуты на минуту придет мой адвокат, – сказала Эбби, стараясь, чтобы в голосе не прозвучал страх.

– Это не займет много времени. Попрошу вас, Эбби, позвольте мне войти. Это важно. И касается Доминика и всего того, что с ним произошло.

Собрав все свое мужество, она смогла оторвать руки от дверной ручки. Сняв цепочку, она отступила, пропуская Джонатона Сомса в дом, и сразу посмотрела ему за спину, ожидая увидеть чуть ли не снайперов в бронежилетах. Но он, похоже, пришел один. Внутренний голос твердил ей, что это тот самый случай, когда она сама может бесследно исчезнуть, как Доминик Блейк, и ее уже никто и никогда не увидит, однако при этом она чувствовала себя почему-то очень смелой и вызывающе непокорной.

Глядя на Сомса, старика с седыми волосами и слабыми руками, на которых сквозь кожу просвечивали вены, было легко поверить в то, что опасаться ей нечего.

Они прошли в гостиную. Никто из них не сел. Оба молчали. Может, она должна предложить ему что-нибудь выпить – кофе, вина, – прежде чем он выхватит отравленный зонтик и убьет ее?

– Где мой муж? – наконец спросила она спокойно, тихим голосом.

В данный момент это было единственное, что ее волновало. От острого желания увидеть Ника или хотя бы узнать, что с ним все в порядке, ее начало мутить.

– Полагаю, вам известно, чем он занимался сегодня во второй половине дня? – сказал Сомс; в интонации его улавливались насмешливые нотки.

– Он ни в чем не виноват, – с жаром сказала она. – Я попросила его сделать это. Винить во всем этом надо только меня, и ответственность за происшедшее лежит на мне.

– Очень благородно с вашей стороны, – сказал Джонатон, выгибая бровь. – Однако несколько минут назад мне позвонили и сообщили, что Ник Гордон настаивает на том, что вы абсолютно не причастны к прослушиванию моего телефона и взлому электронной почты.

Она подумала, что его, наверное, как раз в этот момент допрашивают. Он спокоен и невозмутим. «Он ведь умный, такой умный! – с болью подумала она. – Но сообразит ли он, что надо делать, как себя вести?»

– Прошу вас, – сказала она, начиная плакать. – Он делал все это только потому, что об этом его попросила я. Он делал это, потому что… потому что он мой муж и…

– И – что, Эбби?

«И потому что он любит меня», – мысленно закончила фразу Эбби.

Джонатон сунул руку в карман пиджака. Она решила, что он вытащит пистолет, но Сомс всего лишь протянул ей бумажный носовой платок.

– Я пришел к вам, потому что ради одного человека обязан рассказать всю правду.

– Правду? – переспросила она, вытирая заплаканные глаза.

– Вы хоть понимаете, что создали массу проблем?

– Я думала, что вы здесь как раз поэтому, – робко произнесла она.

– За Ника не переживайте, – сказал Джонатон. – С ним все будет в порядке.

– Вы обещаете? – с надеждой и отчаянием в голосе воскликнула она.

– Серьезных неприятностей у него не будет. Думаю, они просто хотят его немного попугать.

Она не стала спрашивать, кто такие они, – вряд ли Джонатон Сомс ответил бы ей на этот вопрос, – но поверила ему.

– Как утверждает моя экономка, вчера ко мне наведалась Роз.

– Неужели? – удивилась Эбби, хотя могла бы догадаться, что Роз не станет прислушиваться к ее совету не вступать с Сомсом в конфронтацию.

– К счастью, в то время я находился в Оксфордшире. В противном случае, думаю, она бы меня задушила.

Он поднял голову и посмотрел Эбби в глаза.

– Так вы полагаете, что это я убил Доминика? – тихо спросил он; его дребезжащий старческий голос был полон печали.

– Не своими руками, конечно, – ответила Эбби. Она старалась сохранить спокойствие, но это ей плохо удавалось, и от этого и ее голос дрожал. – Но я думаю, что вы продали его. Что намекнули о его роли своим друзьям, русским. И рассказали им, что Доминик отправляется в экспедицию на Амазонку, и куда именно. Вам были известны все детали: где его искать, как долго он там будет…

– Я этого не делал, – категорично заявил Сомс.

Он тяжело, как старая птица на телеграфный провод, опустился на край дивана. Когда он поднял голову, она увидела, что в его глазах блеснули слезы.

– С чего же начать? – пробормотал он.

– С самого начала, – уже более мягко сказала Эбби.

– Все это было ужасно давно. Словно в другой жизни.

Джонатон задумчиво потер подбородок, как будто размышлял над тем, что сказать дальше.

– Доминик был моим другом. Моим лучшим другом. Конечно, теперь вам известно, что он работал на секретные службы, но вы не задумывались над тем, каким образом его завербовали?

– Возможно, просто кто-то похлопал его по плечу в университете, – сказала Эбби, чьи познания в области международного шпионажа были весьма скромны.

– Это я завербовал его, – заявил Джонатон, пожалуй, даже с гордостью. – Доминик был звездой своего выпуска в Тринити-колледже. Умный, обаятельный, повидавший мир. Когда мы познакомились с ним, я был аспирантом и уже сотрудничал со спецслужбами.

Эбби заметила, что его лицо оживилось, когда он вспоминал дни своей молодости.

– Я оценил его потенциал сразу же, как только встретился с ним в баре колледжа. И понял, что мы должны завербовать его, прежде чем это сделают русские. Доминик присоединился к нам с готовностью – мир разведки идеально подходил ему, и он не стал ломать планы, которые у нас были на него.

– И что это были за планы?

– Мы сами хотели, чтобы его завербовали русские. Доминик Блейк – двойной агент. Вы же знаете, как он любил опасности и приключения, так что со своей ролью он справлялся блестяще. То подружка, проникшаяся коммунистическими идеями, то полемика левого толка в студенческой газете. И КГБ вскоре клюнул на это.

– Но я думала, что «Капитал» был скорее правым журналом.

– Это произошло позже. Идеальное прикрытие, подтверждение его лояльности по отношению к русским и в то же время двойной блеф.

– Я знаю, что его куратором была Виктория Харборд.

– Очень умная женщина, – кивнув, сказал Джонатон.

– Она думала, что вы переметнулись к русским и что это вы предали Доминика.

Сомс улыбнулся и покачал головой.

– В те времена никто никому не верил, – усмехнулся он. – Тем более после скандала с «кембриджскими шпионами»[63] на то были серьезные причины. Тогда у меня уже были прочные позиции в Уайтхолле, и русские действительно несколько раз пытались склонить меня к сотрудничеству с ними. Две попытки через гетеросексуальную связь, одна – через гомосексуальную.

Он заметил, что Эбби смутилась, и снова улыбнулся.

– Это стандартная уловка. Подсунуть тебе кого-то, кто должен тебя соблазнить, а затем использовать этот факт для шантажа. Но дело в том, что в сексуальном плане я никогда не отличался особой пылкостью. Это может подтвердить моя жена Михаэла.

– Значит, вы не сообщали русским, что Доминик – двойной агент?

– Я бы никогда этого не сделал. Я любил его, как брата, – с чувством произнес Сомс.

Но потом его тон стал деловым, соответствующим статусу государственного мужа.

– У русских возникали сомнения в отношении Доминика. Мы никогда точно не знали, что им о нем известно, допускали ли они, что он двойной агент. К тому же существовала угроза гораздо серьезнее.

Эбби нахмурилась. Джонатон вдруг закашлялся, и Эбби сходила в кухню, чтобы принести ему стакан воды.

– Вы что-нибудь слышали об «отставании по ракетам»? – спросил он, глотнув воды из стакана, который она ему подала.

Она отрицательно помотала головой.

– Стратегия холодной войны строилась на предположении, что обе стороны в состоянии стереть противника с лица земли. К концу пятидесятых американцы считали, что отстают в этом плане от Советов, которые демонстрировали свою мощь в области космических технологий, и Кеннеди, придя в Белый дом, пообещал изменить эту ситуацию. Однако американцы переоценивали возможности русских.

Он перевел дыхание и продолжил:

– Доминик поддерживал дружеские отношения с офицером русской разведки Евгением Зарковым, который знал, что Доминик работает на КГБ, и поэтому поделился с ним сверхсекретной информацией, рассказав об истинном положении дел в советских Вооруженных силах, а также сообщил, что, по его оценкам, Советы существенно отстают в военной сфере от американцев. Эти сведения поставили жизнь Заркова и Доминика под угрозу.

– Но почему? – спросила Эбби. – От кого эта угроза исходила?

Джонатон ответил не сразу.

– В Америке были люди, заинтересованные в разжигании гонки вооружений, – наконец сказал он; казалось, что при этом с плеч его свалилось тяжкое бремя. – Промышленники, производители оружия, финансисты… За несколько недель до исчезновения Доминика я получил информацию, что тело Заркова обнаружили в Москве. Я очень хорошо помню тот день. Доминик и Роз как раз устраивали вечеринку по поводу своей помолвки. По официальной версии Зарков умер от сердечного приступа, но ему ведь было всего тридцать пять. И тогда я понял, что Доминик тоже в опасности.

– Вы говорили об этом Виктории?

Он покачал головой:

– Все понимали, что разведка – это всегда риск. Берджесс, Маклин, остальные из «кембриджской пятерки»… Никто не знал, кому можно доверять. Как бы я ни восхищался Викторией, но довериться ей я не мог.

– Вы думали, что Виктория тоже работает на русских?

Она вдруг вспомнила слова старухи, доживающей жизнь в Эпплдоре: «Вероятно, у нас действовал крот…»

Виктория переложила вину на Джонатона, но, возможно, это именно она предала Доминика. Может быть, она и не работала на русских продолжительное время, однако из-за любви к Доминику она пошла на это – когда Доминик объявил, что женится на Роз. Может быть, она предала его в момент охватившего ее безумия, не думая о том, какие ужасные последствия это будет иметь.

– Я не доверял Виктории, потому что не доверял Тони, – медленно произнес Джонатон.

– Тони? Мужу Виктории?

– Тони Харборд был связан с картелем промышленников, заинтересованных в смерти Доминика.

– Но, по словам Виктории, Тони не догадывался о ее шпионской деятельности.

– Тони был одним из самых богатых американцев, причем поднялся самостоятельно, без чьей-либо поддержки. Он был расчетливым бизнесменом, полностью сосредоточенным на делании денег, и действовал очень жестко. Он, безусловно, знал о сотрудничестве Виктории со спецслужбами, хотя она так не считала, и использовал это в своих интересах.

Помолчав, Джонатон продолжил:

– Как только я заметил, что за Домиником установлена слежка, я понял, что единственный способ спасти его от смерти – это взять все в свои руки.

Слова эти повисли в воздухе, и в комнате воцарилось напряженное молчание.

– Что вы хотите этим сказать? – спросила Эбби, страшась услышать ответ. – Что это вы убили Доминика? Что вы убили своего лучшего друга, потому что он стал помехой? Потому что он слишком много знал?

На губах старика промелькнула улыбка.

– Я не убивал его, Эбби. Я спас ему жизнь. И он не погиб в далеком 1961 году в джунглях Амазонки. Доминик Блейк до сих пор жив.

Глава 35

Он опаздывал, конечно, он опаздывал. Очень давно, много лет тому назад он постоянно опаздывал, и когда можно было и когда нельзя. Тогда жизнь была настолько стремительной и захватывающей, что в сутках не хватало часов, чтобы вместить ее всю. «Но теперь все иначе», – думал Доминик Блейк, сидя за рулем своего «Лэнд Ровера Дефендер». Ему было непросто ездить ночью по проселочным дорогам Ирландии. Он подслеповато щурился, вглядываясь в дорогу. Сегодня у него ушла целая вечность на то, чтобы побриться, разыскать свою единственную голубую сорочку, которая еще сохранила цвет после многочисленных стирок, и выбраться из дома, – и не потому, что дел было слишком много. Просто все теперь требовало от него гораздо больших усилий, чем десять или даже пять лет тому назад.

Он напомнил себе, что ему следует не гневить Бога, а благодарить Его за очень многие вещи. Недавно он где-то прочел, что каждый шестой в возрасте восьмидесяти лет страдает слабоумием. У него были друзья-ровесники, которые уже не узнавали его, и знакомые, которых приходилось одевать и кормить с ложечки их родственникам. К тому же он жил в волшебном уголке земли, что долгие годы доставляло ему массу удовольствия. На западном побережье Ирландии не было лондонской суеты и ярких огней, от которых голова шла кругом, не было такой экзотики, как в тех краях, где он побывал, когда был моложе. Однако этому месту, которое он называл своим домом уже в течение двадцати пяти лет, было присуще очарование совсем другого рода. Прогулки по дикому и труднопроходимому берегу в Коннемаре[64] всегда поднимали ему настроение. Ему очень нравился насыщенный вкус «Гиннесса» холодными зимними вечерами, а вид поверхности океана, переливающейся серебром под лучами солнца, смягчал чувство сожаления и утраты.

– Проклятье! – пробормотал он, когда, не вписавшись в поворот, выскочил на травянистую обочину.

Он с трудом вывел старенький «Дефендер» на дорогу и вскоре въехал в ворота усадьбы Данлеви-Фарм. Остановившись наконец, он надул щеки и с облегчением шумно выдохнул, продолжая сжимать пальцами руль, а потом разволновался, вспомнив, что скоро нужно будет обновлять водительские права. При мысли, что он не сможет водить автомобиль, а значит, застрянет в своем коттедже, от которого до ближайшего жилья было довольно далеко, его передернуло.

Перед ним горели в темноте окна фермерского дома, принадлежащего его друзьям. Он заглушил двигатель, взял лежавшую на пассажирском сиденье бутылку красного вина и открыл дверцу. Он крепко держался за нее, пока его ботинок не коснулся земли. Из дома доносились звуки музыки. Не привыкший к большим сборищам и из-за этого немного нервничающий, он помедлил и, чтобы успокоиться, стал вслушиваться в отдаленный шум моря, грохот бьющихся о скалы волн и крики чаек.

Улыбнувшись, он вспомнил старые добрые времена, когда носился с одной вечеринки на другую, высматривал самых красивых женщин из присутствующих и людей, которые могли быть ему полезны для налаживания контактов или как источники информации. Теперь ему иногда приходилось убеждать себя в том, что он на самом деле жил той жизнью, что она не приснилась ему, что он не прочитал о ней в каком-нибудь низкопробном бульварном романе; память по-прежнему хранила осколки тех воспоминаний, и на короткий миг ему показалось, что он вернулся в шестидесятые и, неожиданно явившись на один из приемов Виктории Харборд, не знает, что ждет его этой ночью.

Он постучал в дверь, и ему открыла раскрасневшаяся улыбающаяся женщина.

– Доминик, вы все-таки пришли!

– Наконец-то, – улыбнулся он своей ближайшей соседке и доброй приятельнице Джулии. – Прошу прощения, что опоздал. Надеюсь, вы еще не сели к столу.

– Об этом не беспокойтесь. Пит жарит ягненка с обеда и считает, что он все еще не готов. Проходите, проходите же, – нараспев сказала она.

Данлеви-Фарм было одним из самых крупных поместий в округе; такие приобретались на деньги, выделенные на разукрупнение больших городов, – в случае Пита и Джулии это был Корк. В доме было тепло, по коридорам плавали умиротворяющие ароматы домашней еды, каких не бывает теперь в его коттедже. Его кулинарный репертуар сводился к консервированным сардинам, картошке, яйцам от его собственных кур и пресному хлебу, который выпекала соседка.

– Познакомьтесь с моей сестрой. Они с мужем приехали к нам на несколько дней из Англии, – сказала Джулия.

Доминик торопливо одернул свой твидовый пиджак, и хозяйка подвела его к супружеской паре. И он и она были лет на двадцать моложе его.

– Паула, Дэвид. А это наш добрый друг и сосед Доминик Боуэн.

Познакомив их, Джулия ушла, предоставив Доминику вести светские разговоры.

– А где в Англии вы живете? – спросил он.

– В Лондоне, – с улыбкой ответила сестра Джулии, наливая ему вина в бокал. – Вернее, пока еще в Эшере, но, поскольку дети уже разлетелись из родительского дома, мы подумываем перебраться в Лондон. Станем этакими новомодными пенсионерами, которые всю свою пенсию тратят на театры и рестораны.

– И что у вас на примете? Какой именно район?

– Так вы знаете Лондон? – спросил Дэвид, глядя на него если не с превосходством, то, по крайней мере, с таким выражением лица, которое он приберегал для стариков и людей попроще, не таких утонченных персон, как он сам.

– Ну, не так чтобы очень, – улыбнулся Доминик, продолжая играть роль, которая теперь стала его второй натурой.

– Мы подумывали о Пимлико или Боро из-за продуктового рынка, – сказала Паула. Она держалась более дружелюбно, чем ее муж. – Я люблю Блумсбери, диккенсовские места, где все так и дышит историей. Там и Британский музей находится, правда, цены на билеты туда сейчас зашкаливают.

Доминик вежливо кивнул, хотя ему ужасно хотелось сказать ей, что он тоже обожает этот замечательный район. Хотелось рассказать ей о прячущихся между домами садах, о редко посещаемых уголках Британского музея. О доме, ставшем прообразом жилища Венди Дарлинг из «Питера Пэна», о том, что оттуда всего двадцать минут пешком до Сохо и пятнадцать – до реки, что, с его точки зрения, делало Блумсбери не просто центром Лондона, а центром всего мира. Ему очень хотелось поведать ее мужу, что он не Доминик Боуэн, простой деревенский житель, а Доминик Блейк, выпускник Кембриджа, бывший редактор журнала и офицер разведки, человек, который мог бы столько всего рассказать, если бы его удосужились выслушать.

– Ягненок готов, – объявила Джулия, возвращаясь к гостям и кладя руку Доминику на плечо. – Постойте, чей-то телефон звонит.

Поначалу Доминик ничего не услышал и мысленно отметил, что не мешало бы проверить слух.

– Доминик, думаю, это у вас, – сказала Паула, слегка толкнув его локтем.

Он удивленно поднял на нее глаза – к тоненькому сигналу своего мобильного телефона ему нужно было еще привыкнуть. Мобильный появился у него всего несколько месяцев назад – это был подарок Джулии на Рождество, – и хотя он шутливо отмахивался от него, как от очередной безделицы, Джулия все же настояла, чтобы он носил его с собой – «просто на всякий случай». Он понимал, на что она намекала. Он терпеть не мог чувствовать себя беспомощным стариком, а с телефоном в кармане он все же был менее уязвимым.

Он извинился и ушел в кабинет, чтобы спокойно поговорить.

– Алло. Доминик?

– Да. Алло, – ответил он, стараясь расслышать голос в трубке сквозь шум вечеринки.

– Это Джонатон.

Нельзя сказать, что он был неимоверно удивлен, услышав голос старого друга. Несмотря на то, что им особо не о чем было говорить, а их дружба из-за прошедших лет и разделявшего их расстояния уже не была такой крепкой, как когда-то, Джонатон Сомс каждые две-три недели все-таки звонил ему – скорее из чувства долга, по мнению Доминика.

– Как поживаешь? – спросил он.

Последовавшая долгая пауза заставила Дома занервничать. Первая его мысль была, все ли в порядке со здоровьем у Михаэлы и самого Джонатона.

– Роз все знает, – наконец сказал Сомс. – Ей известно, что ты жив.

Дыхание у Доминика сбилось, и он почувствовал, как что-то застряло в горле. Он подошел к двери кабинета и закрыл ее.

– Что случилось? – с трудом произнес он.

– Пару недель назад в газете напечатали материал о твоем исчезновении, – ответил Джонатон.

Доминик этой статьи не видел. Уже очень давно он перестал читать британскую прессу, напоминавшую ему о жизни, которой он уже не жил. Нахмурившись, он попытался сообразить, была ли эта публикация приурочена к какой-то дате или же событие это заинтересовало газетчиков по другой причине.

– Но как могло кому-то прийти в голову вытащить на свет эту историю? – спросил он, пытаясь задействовать свою когда-то не подводившую его интуицию опытного редактора журнала.

– На выставке материалов из архива ККИ была представлена ваша с Роз фотография. Она вызвала определенный интерес, и «Кроникл» взялся раскручивать эту историю.

Покачнувшись, Доминик, чтобы удержать равновесие, схватился за спинку кожаного кресла.

– О чем статья?

– Тебя обвинили в том, что ты был советским шпионом.

– И ты решил ничего мне об этом не говорить? – вскипев от злости, воскликнул он. – Мог бы как-то предупредить меня. Ты должен был меня предупредить. – Он отметил, что голос его дрожит.

– Я не говорил тебе, потому что знал, что ты тут же захочешь связаться с Розамундой. И подумал, что на данном этапе твоей жизни это было бы для тебя нежелательно и даже вредно.

– А тебе не кажется, что решать это мне?

Оба помолчали.

– Расследованием твоего исчезновения занималась одна женщина. Она по своей воле ни за что не оставила бы это дело, из-за нее уже возникло множество проблем. Она даже наняла хакера, чтобы он прослушивал мой телефон и взломал мой имейл…

– И все это делалось для «Кроникл»? – спросил Доминик; его старое, изношенное сердце глухо и тревожно стучало в груди, пока он ждал ответа своего друга.

– Оказывается, она хотела помочь Роз.

Ему показалось, что внутри у него все запело.

– Я всегда желал тебе только добра, Дом. И не стал говорить тебе об этом, потому что хотел тебя защитить.

– Не стоит брать на себя роль Всевышнего, Джонни.

– Я знаю. Теперь я это понял, – сказал тот. – Поэтому я и рассказал Роз. Я рассказал ей все.

Доминик почувствовал, как мгновенно вспотели его ладони.

– Я должен увидеть ее.

– Мы прилетим. Прилетим, как только решим вопрос с билетами на самолет.

Он закрыл глаза. В голове проносились тысячи воспоминаний. Вот она со смехом плещется в бассейне поместья Виктории Харборд в Антибе; он и красивая элегантная женщина, держась за руки, гуляют по улицам Парижа; пылкая и восторженная девушка, полная радужных надежд, врывается в его кабинет с обвинениями в расизме, – девушка, в которую он по уши влюбился с первого взгляда.

Но тут из глубин памяти нежданно всплыло еще одно воспоминание. Более позднее и относящееся уже к другой жизни. Розамунда, прилетевшая на литературный форум в Дублин 25 октября 1969 года. Он запомнил эту дату потому, что именно этот день навсегда изменил его жизнь. Не тот вечер, когда Евгений Зарков рассказал ему, каков на самом деле ядерный потенциал русских. Не вечеринка по поводу их с Роз помолвки, на которой Джонатон сообщил ему, что Евгений умер при загадочных обстоятельствах. И даже не тот день, когда он попрощался с Розамундой на Амазонке и отправился разыгрывать спектакль с собственным исчезновением.

Нет. Именно 25 октября 1969 года жизнь его потекла в другом направлении, и он окончательно захлопнул дверь в прошлое, разбив при этом свое сердце вдребезги.

Потому что Доминик Блейк никогда не собирался исчезать навеки. Он знал, что ему угрожает опасность, и согласился с Джонатоном, что должен скрываться какое-то время – несколько месяцев, возможно, даже лет, пока существует риск быть уничтоженным спецслужбами. И поначалу все шло по плану.

Время его поездки в Перу было выбрано наобум. Это была опасная экспедиция в места, где на самом деле исчезали люди. Двое миссионеров, которых Джонатон хорошо знал и которым доверял, помогли Доминику переправиться из Северной Амазонии в Колумбию, а затем и в Центральную Америку. Ему сделали новые документы, и следующие пять лет он провел в Соединенных Штатах и Канаде: Айдахо, Вайоминг, Новая Шотландия – обширные пустынные территории, где одинокому англоговорящему мужчине легко затеряться, где никто не обратит на него внимания.

В течение этого времени на контакт с Джонни Сомсом он выходил всего несколько раз – связываться чаще было рискованно. Но в конце шестидесятых его друг с неохотой, но все же согласился с тем, что уже пришло время найти какое-нибудь место, где Доминик мог бы осесть основательно. Они выбрали отдаленный уголок на западном побережье Ирландии – достаточно близко от Англии, чтобы чувствовать себя почти дома, и достаточно далеко от возможной опасности. А через год спокойной, без каких-либо происшествий жизни в Коннемаре Доминик начал мечтать о том, чтобы связаться с женщиной, которую любил и о которой не забывал никогда.

Джонатон сообщил ему, что она переехала, нашла новую, интересную работу, что у нее есть мужчина, и предупредил, что связываться с ней безрассудно, так как за ней могут следить.

Но он не собирался отказываться от такой возможности и готовился поехать в Лондон, но тут она сама прилетела в Ирландию. В «Геральд» он прочел, что она выступает на престижном литературном форуме в Дублине, и циничный репортер, все еще живущий в нем, начал твердить ему, что это знак, знак, что пора перестать прятаться и начать жить, потому что, даже избежав пули наемного убийцы, он все равно чувствовал себя мертвым с того самого момента, когда на прощанье поцеловал Розамунду и исчез в амазонских джунглях.

Он семь часов добирался из Коннемары до Дублина на автобусе. В кармане у него было заготовленное письмо, и он разработал план, как передать его ей по ходу вечера. Там были самые важные слова, какие только он когда-либо писал. Он объяснял, почему был вынужден скрываться, и рассказывал о том, как они могли бы воссоединиться. Он писал, что помнит о ее мечте жить в коттедже в Антибе с вазой персиков на подоконнике и с видом на море из окна, и что хотя Коннемара – это далеко не юг Франции, из окна его спальни также виден океан, и ничто не сравнится с такими простыми радостями, как собирать мидий на берегу во время отлива и потом готовить их на обед.

Он остановился напротив театра, где она должна была появиться через полчаса, и стал ждать. Шел дождь, и когда какая-то женщина вышла из такси, он сначала не понял, она ли это. Она повернулась лицом к машине и улыбнулась, а ему на какой-то миг показалось, что она заметила его и что эта улыбка была адресована ему. Однако из такси вышел мужчина, он обнял ее за талию и легонько поцеловал в губы, а она засмеялась и коснулась пальцами его лица с такой нежностью и любовью, что Доминик больше ни секунды не мог смотреть на это.

И тогда он понял, что на самом деле значит любить. Это не когда при виде объекта нежных чувств сердце трепещет и не когда при звуке голоса любимого человека ты чувствуешь себя живым, а в его отсутствие умираешь от отчаяния. Нет. Истинная любовь – это просто неистребимое желание сделать человека счастливым, чего бы это тебе ни стоило. И там, на холодной и поливаемой дождем улице Дублина, Доминик понял, что у Розамунды Бейли будет замечательная жизнь, которой она достойна, если в жизни этой не будет его.

– Ты еще здесь? – прервал его размышления голос Джонатона.

– Да, – тихо ответил он.

– Жди нас в четверг.

После разговора с Джонатоном Доминик долго стоял в тишине кабинета, пока не раздался стук в дверь.

– Дом, вы собираетесь садиться за стол? – спросила Джулия, просовывая в дверь голову.

– Я, пожалуй, уже поеду, – ответил он, не поднимая на нее глаз.

Джулия распахнула дверь и быстро вошла.

– У вас все в порядке? – озабоченно спросила она, успокаивающим жестом касаясь рукава его пиджака.

Доминик кивком поблагодарил ее за беспокойство.

– Вы в этом уверены? Этот телефонный звонок… Что, плохие новости?

Он поднял голову, чувствуя, как туман перед глазами начинает рассеиваться.

– Этого звонка я ждал всю свою жизнь, – с улыбкой ответил он.

Глава 36

Розамунда Бейли никогда раньше не бывала на западном побережье Ирландии, и теперь, стоя у окна номера небольшого отеля в Клифдене, самом крупном городе Коннемара, она задумалась – почему? После исчезновения Доминика она, как ей казалось, только тем и занималась, что разъезжала по свету, от Калифорнии до Катманду. В основном это были деловые поездки, но иногда она путешествовала, чтобы расширить свои горизонты. Однако сейчас, глядя на окутанные легким туманом живописные холмы, она понимала, что порой человек почему-то не обращает внимания на красоты и радости, которые находятся буквально у него под носом.

Легкий стук в дверь отвлек ее от этих мыслей, и она почувствовала, как внутри у нее все сжалось.

– Войдите, – крикнула она, зная, что дверь не заперта.

На пороге стояла Эбби Гордон с тостом в руке и улыбалась.

– Нам пора идти, – ободряющим тоном сказала молодая женщина.

Роз взглянула на себя в зеркало. Она чувствовала, что еще не готова. На ней было красное платье, специально купленное в бутике «Йеджер» накануне утром, так как Доминик считал, что этот цвет ей идет. Когда она примеряла платье, такой выбор показался ей смелым, говорящим о страсти. В примерочной оно смотрелось эффектно, но этим утром, при свете холодного ирландского солнца, она чувствовала себя старой и кричаще одетой, этакой овцой, прикидывающейся ягненком.

– Вы готовы? – не унималась Эбби. – Джонатон ждет нас в столовой, где завтракают.

Роз часто слышала выражение «пускаться наутек», но еще никогда оно не казалось ей более соответствующим ее порыву.

Сняв плащ с крючка на двери, она надела его. Переодеваться было уже поздно, так что она просто застегнула плащ на все пуговицы, чтобы не видно было платья, радуясь тому, что погода в начале августа здесь стояла прохладная.

Эбби терпеливо ждала ее. Роз была благодарна своей новой подруге за то, что та поехала с ней в Ирландию. Она понимала, что у Эбби своя жизнь, свои проблемы, и тем не менее та была рядом с ней, готовая поддержать в любой момент.

Розамунду было нелегко удивить. В конце концов, она проработала журналисткой на Флит-стрит пятьдесят лет и видела, как человек впервые ступил на Луну, видела, как Берлин разделили стеной, а потом разрушили эту стену, видела, как чернокожий стал Президентом Соединенных Штатов, что в 1961-м, когда на юге США вспыхнули расовые волнения, было просто немыслимо. Но еще никогда в жизни она не была настолько потрясена, как в тот момент, когда тридцать шесть часов тому назад Эбби Гордон позвонила ей и сообщила, что Доминик жив. Вначале она решила, что это неудачный и жестокий розыгрыш или что Эбби из-за стресса в связи с разводом лишилась рассудка. Окончательно она поверила в это, только когда ей позвонил Джонатон Сомс и подтвердил сказанное Эбби; волна радости захлестнула ее с такой силой, что она едва устояла на ногах.

– Перед тем как идти, я хочу поблагодарить вас, – сказала она, прикоснувшись к руке Эбби. – Спасибо вам, что нашли ту фотографию, что помогли мне, что поверили в Доминика и что сделали старуху счастливой. – Она чувствовала, что к глазам подступают слезы. – Вы не обязаны были все это делать, но вы сделали, и я этого никогда не забуду.

Эбби так разволновалась, что ничего не могла сказать. Спускаясь по лестнице и каждые несколько секунд оглядываясь и убеждаясь, что Розамунда следует за ней, она только улыбалась и кивала, как старая мудрая сова.

Джонатон Сомс ждал их в вестибюле. Роз, естественно, до сих пор злилась на него. Они не контактировали уже много лет, и она не могла поверить, что он все это время знал, что Доминик жив, и при этом пальцем о палец не ударил, чтобы положить конец ее страданиям. В самолете она раз десять спрашивала его, почему он так поступил, но его ответы были разочаровывающе туманными, и в конце концов он сказал, что Доминик сам ей все объяснит.

Когда они вышли на улицу, он взял Роз под руку, и ее злость начала таять. Как бы то ни было, они уже на месте и очень скоро она увидит Дома; на самом деле сейчас для нее было важно только это. Очень важно.

– Может, я поведу машину? – спросила Эбби, помогая Роз усесться на заднее сиденье.

– Да, думаю, так будет лучше, – устало улыбнулся Джонатон. – Люди почему-то всегда начинают нервничать, когда видят за рулем такого старика, как я.

– Куда мы едем? – спросила Роз, когда Эбби завела двигатель.

– Надо проехать всего несколько миль вдоль берега, – ответил Джонатон. – Я позвонил ему и сообщил о времени нашего приезда.

Ему. У Роз закружилась голова, к горлу подступил тошнотворный комок, и она открыла окно, чтобы впустить в машину свежий соленый морской воздух.

Дорога тянулась вдоль побережья, и Роз попыталась расслабиться, глядя на проплывавшие мимо пейзажи: широкие пляжи с белым песком, кое-где утыканные камнями и невысокими скалами и окаймляющие чистые синие воды океана; луга и болота, раскрашенные во все оттенки зеленого и охры. Тучи на небе собирались в стаи, а на горизонте цеплялись за изрезанные вершины горной гряды – местные называли эти горы Двенадцать Бенов. Это были сказочные края, страна озер и легенд, и Роз подумала, что это как раз подходящее место для встречи с ним через столько лет.

С Джонатоном они говорили о прежних временах, о недавно умерших их общих знакомых – ее замечательной соседке по квартире Сэм, которая много лет назад переехала в Кейптаун, и обаятельном торговце произведениями искусства Зандере, с которым она когда-то познакомилась на званом обеде у Джонатона.

– Здесь нам нужно повернуть налево, – как-то не очень уверенно сказал Джонатон минут через двадцать. Взглянув на свои часы, он нахмурился. – По-моему, мы рановато приедем. Поездка заняла меньше времени, чем я рассчитывал.

Они остановились у небольшого одноэтажного дома. С момента приезда в графство Голуэй Роз видела уже множество подобных домовладений – типичные ирландские приземистые коттеджи с шершавыми побеленными стенами и шиферными крышами. По обе стороны от дома и дальше, в сторону моря, раскинулись широкие зеленые лужайки. При виде всего этого у Роз перехватило дыхание, и она порадовалась, что Доминик живет в таком живописном месте.

Все вышли из машины. Джонатон толкнул металлическую калитку, которая со скрипом распахнулась.

Роз остановилась; в голове у нее крутились тысячи вопросов.

После того как Джонатон сказал ей, что Доминик жив, она бесчисленное количество раз репетировала то, что она ему будет говорить при встрече, но сейчас все эти слова казались ей неуместными. Она всегда была женщиной умной, уверенной в себе и – да, теперь она это признавала – привлекательной, но в данный момент она думала о том, что осталось от той женщины на сегодняшний день, сколько от нее сохранилось для любви.

– Ну же, чего ты ждешь? – улыбнулся Джонатон.

Чувствуя, что ее начинает охватывать паника, Роз растерянно посмотрела на Эбби, потом на Джонатона, который ободряюще кивнул ей и постучал в дверь.

Они стояли и ждали, но никто не открывал. Роз от волнения перестала дышать.

– Он, наверное, на заднем дворе, – совершенно будничным тоном сказал Джонатон.

По тропинке они обошли дом и оказались в саду. Роз мгновенно заметила его – он стоял на лужайке в дальнем конце участка с лопатой в руках.

Одним из немногих преимуществ старости является дальнозоркость. Он обернулся и вытер пот со лба, и она четко видела выражение его лица, когда он увидел ее. Именно это выражение чистой и безудержной радости остановило ее, готовую развернуться и убежать.

Когда они пошли навстречу друг другу, все вокруг отошло на второй план – она видела только Доминика.

На нем был поношенный темно-синий свитер, темные брюки и сапоги для работы в саду. Он по-прежнему был высок, возраст не отразился на его впечатляющих физических данных, чего нельзя было сказать о большинстве ее ровесников. Волосы у него были редкие и седые, лицо избороздили глубокие морщины, но когда он подошел ближе, она увидела, что его умные серые глаза, глаза, которые она так любила, остались такими же ясными и живыми, какими они ей запомнились.

– Роз, – только и сказал он, и глаза его, увлажнившись, заблестели.

– Привет, Дом, – отозвалась она, чувствуя, как по щеке сбегает одинокая холодная слеза.

Он сдавленно выдохнул и содрогнулся всем телом, как будто его душили эмоции.

– Думаю, у тебя есть ко мне вопросы.

Внезапно все придуманные и многократно проговоренные фразы вылетели у нее из головы. И сразу два чувства захлестнули ее – беспредельной любви и горькой неудовлетворенности.

– Есть несколько, – кивнула она, прикусив нижнюю губу, чтобы не расплакаться.

– Какая ты красивая! – сказал он, касаясь кончиками пальцев ее щеки.

– Уже нет. – Ей вдруг захотелось расстегнуть плащ и показать ему свое красное платье.

– Перестань. Я старый, но не слепой, – улыбнулся он, не убирая руки от ее лица.

Она закрыла глаза, не в силах прогнать острое и горькое ощущение постигшей их несправедливости.

– Почему ты бросил меня, Дом? – произнесла она, открывая глаза и сжимая руку в кулак. – Почему ты хотя бы не дал мне знать, что жив? Я больше пятидесяти лет оплакивала тебя. Ты оставил меня во тьме, и я поверила, что ты умер.

Обида и ярость в ней нарастали, как океанская волна, которая достигает своего пика, прежде чем ударить в берег. Дыхание перехватило от злости, но тут она посмотрела ему в глаза и поняла, что не может на него сердиться.

– Меня завербовали еще в Кембридже, – наконец сказал он.

Она кивнула и понимающе улыбнулась:

– Я знаю. Джонатон рассказал мне. Он, оказывается, также работал на британскую разведку. Кто бы мог подумать!

– Я всегда говорил Джонни, что призвание его в другом. В нем умер неподражаемый актер.

– А тебя тянуло на приключения, – сказала она, стараясь, чтобы это не прозвучало слишком язвительно.

Он немного помолчал.

– Мне было пятнадцать, когда мой отец вернулся с войны, – наконец сказал Доминик. – Он был ранен, долго болел, да и шесть месяцев, проведенных в лагере для военнопленных, сказались на его психике. Но он часто говорил мне и матери, что не жалеет, что ему пришлось пройти через это, – захватчикам следовало дать отпор. Эти его слова стали для меня руководством к действию в университете. Я жаждал бороться против угнетателей – фашистов, коммунистов, против кого угодно.

Роз представила его таким, каким он был в то время, – молодым, красивым и отважным. Она вздохнула, сожалея, что не знала его в те годы, но потом подумала, что хочет слишком много.

– Мне бы и в голову не пришло, что тебя это волнует, – с ноткой иронии в голосе заметила она; возвращалась их обычная манера подтрунивать друг над другом.

– Волновало, и очень, – кивнул он, не сводя с нее глаз ни на миг. – И такое же неравнодушие сразу же понравилось мне в тебе, Роз. Это было первое, что бросилось мне в глаза, когда ты устроила эту акцию протеста под окнами моего офиса. Меня поразил тот факт, что тебе не все равно, что происходит с бедными индусами.

– Но почему ты ничего не рассказывал мне о другой стороне своей жизни? – прошептала она. – Я подозревала, что ты что-то скрываешь, только не знала, что именно. Долгое время я думала, что у тебя роман с Викторией. Не понимаю, почему ты не мог довериться мне.

– Роз, доверие здесь абсолютно ни при чем, – сказал он и взял ее за руку. – Я был двойным агентом. Это подвергало риску и людей, которых я любил. Я не был уверен, что ты с пониманием отнесешься к тому, что я работаю на истеблишмент, и я не мог ставить под удар наши отношения. К тому же я отчаянно хотел покончить с этим.

– Так почему же ты этого не сделал?

– Русские считали, что я очень полезен для них. Мне бы не позволили уйти.

– Но все равно можно было что-нибудь предпринять. Я могла бы помочь тебе придумать, как выбраться из всего этого.

– Я не хотел впутывать тебя. И я должен был тебя защитить. Особенно после того, как узнал, что мой коллега из КГБ Евгений Зарков умер, вероятно, был убит. И я знал, что находиться рядом со мной небезопасно.

– Поэтому ты исчез.

– Джонни знал, что мне угрожает опасность. На одном из приемов у Виктории, за несколько недель до того, как мы с тобой познакомились, Зарков сообщил мне, каков на самом деле ядерный потенциал Советов. Благодаря своей должности он знал, сколько ракет было у русских в действительности. Его беспокоило то, что Америка может разнести его страну в клочья, а они не смогут дать достойный ответ. Несмотря на всю риторику Брежнева, реальной мощью они тогда не обладали.

– Сколько людей знали о ваших планах?

– Никто не знал. Эта информация делала нас уязвимыми, была источником опасности, подвергала нас риску. Джонатону стало известно, что Зарков убит и что на меня готовится покушение. Поэтому я скрылся в джунглях, а потом меня переправили в Центральную Америку, где я жил, пока Джонатон организовывал мне новые документы и мою новую жизнь.

– А Мигель, Виллем? – поинтересовалась она, вспомнив о других членах экспедиции. – Они знали об этом?

Доминик покачал головой.

– Но я ведь могла пойти с тобой, – сказала она глухим голосом. – Мы могли бы скрыться вместе.

– Разве мог я просить тебя ради меня отказаться от своей жизни, от своих друзей и близких, от всего, что ты любила, чтобы долгие годы жить, постоянно с опаской оглядываясь? Я ведь не знал, сколько это продлится, – может, сорок лет, а может, и пятьдесят. Я не имел права просить так много.

– Но ты, по крайней мере, мог бы связаться со мной потом.

Он развернулся и отошел на край участка, где находился утес, с которого открывался вид на океан. Там он глубоко вздохнул, и взгляд его устремился куда-то за горизонт.

– Оглядываясь назад, я понимаю, что в прошлом есть много моментов, когда следовало бы поступить по-другому.

Роз посмотрела по сторонам. На соседнем поле паслась отара овец, слышно было их блеяние, снизу доносился шум бьющихся в берег волн, и на многие мили вокруг ничто не портило красоты величественной и суровой природы.

– Как это все далеко от Тависток-сквер!

– И ужасно далеко от тебя.

От безмерного сожаления ресницы ее затрепетали, и она закрыла глаза.

– Но холодная война, Дом, закончилась двадцать лет тому назад. И все это время мы могли бы быть вместе.

Он молчал, и Роз, открыв глаза, вопросительно посмотрела на него.

– Я хотел вернуться к тебе, – наконец заговорил он. – Джонни предлагал инсценировать мою смерть так, чтобы она была более очевидной, оставив в джунглях какие-то свидетельства, подтверждающие мою гибель, но я знал, что в один прекрасный день постучусь в твою дверь. Я думал, что мы с тобой могли бы сбежать вдвоем и поселиться в Кейптауне или же в Боготе. Но потом Джонни рассказал мне, что ты получила работу в «Обзервер», что у тебя появился парень, что ты счастлива…

Он отвел взгляд, погрузившись в воспоминания.

– Я приезжал в Дублин, чтобы встретиться с тобой. Ты была там на литературном форуме. Я хотел дать тебе знать, что я жив, что надеюсь убедить тебя приехать ко мне и жить со мной. Но затем я увидел тебя… Это было на улице, ты вышла из такси и поцеловала какого-то мужчину; ты выглядела такой счастливой, полной жизни, человеком на своем месте – успешный литератор, у ног которого лежит весь мир, – что я развернулся и ушел.

Дыхание Роз стало прерывистым. Она хорошо помнила тот вечер, помнила, что ее охватило возбуждение перед тем важным литературным мероприятием, и тогда она ни на миг не почувствовала и не заподозрила, что за ней наблюдает любимый человек.

– Так ты приезжал ради меня? – прошептала она.

– Приехал и уехал, – сказал он и горестно поджал губы. – Через несколько недель после этого я разговаривал с Джонатоном. Он сказал, что ты обручена, и я понял, что должен оставить тебя в покое, чтобы ты могла спокойно жить той жизнью, которую сама для себя создала и которой ты достойна.

– Я все отменила, Дом. Действительно, мы обручились через несколько дней после поездки в Дублин, но потом я все отменила.

На лице его отразились печаль и разочарование.

– Я прожил здесь больше сорока пяти лет, – медленно произнес он. – Это была не та жизнь, о которой я мечтал, но у меня были друзья, была работа. Я пытался забыть тебя, но это оказалось для меня невыполнимой задачей. Я должен был поехать к тебе и поговорить с тобой…

– А я не должна была прекращать искать тебя, – сказала она. Она знала, что они с ним сейчас вспоминают Дублин, тот самый момент, который навсегда изменил ход жизни их обоих.

– Ты был женат? – наконец осмелилась спросить она.

– Нет. А ты была замужем?

Она с облегчением вздохнула, и сердце ее забилось спокойнее. Сунув руку в карман, Роз достала оттуда кольцо с рубином. Сейчас оно выглядело несколько старомодным, но на ее ладони красный камень сразу же засверкал в лучах солнца.

– Это единственное кольцо, которое я когда-либо хотела носить на пальце.

Ей показалось, что в его вздохе она различила радостные счастливые нотки.

– Прости меня за все утраченные годы. Как же я корю себя за то, что бросил тебя тогда!

Стиснув руку в кулак, она прижала ее к груди.

– Ты всегда был со мной, Дом.

Он раскинул руки и, шагнув к ней, обнял ее. Она оказалась меньше, мягче и не такой сильной, как раньше, какой он привык ее ощущать. Но он по-прежнему чувствовал себя мужчиной, которого она любит.

– Я сейчас опустился бы на колено, – прошептал он ей в волосы, – но боюсь, что могу потом не встать.

Рассмеявшись, они разомкнули объятия и, взявшись за руки, устремили взгляды к горизонту.

– Держу пари, что у тебя тут потрясающие закаты, – сказала она, сжимая его пальцы.

Он посмотрел вверх, где неожиданно разошедшиеся тучи обнажили васильково-синий лоскуток неба.

– За одним из них мы понаблюдаем чуть позже, – сказал он и обнял ее за плечи.

Роз кивнула, чувствуя, что ее золотые деньки наполняются надеждой, любовью и обещанием счастья.

Глава 37

– Одним из положительных моментов моего недавнего развода является возможность сидеть на свадьбе моего сына рядом с такой очаровательной леди, – сказал Ларри Донован и, едва успев сесть к столу, потянулся к бутылке красного вина.

– Ларри. Ларри Донован, – представился он и, бесцеремонно поцеловав Эбби в щеку, наполнил свой бокал. – А кто вы такая?

– Эбби Гордон, – вежливо улыбнувшись, ответила она.

Почувствовав чью-то руку на своем плече, она обернулась и увидела Мэтта, который подозрительно косился на Ларри.

– Я просил отца хорошо себя вести, но если он вдруг станет совать руки под стол, можешь смело жать на кнопку его катапультируемого кресла.

Все рассмеялись, а Мэтт занял свое место рядом с невестой.

Это была очень красивая свадьба.

Анна всегда настаивала на том, что свадьба должна быть скромной; такой она, в принципе, и получилась – если сравнивать ее со свадьбой принца Уильяма и Кейт Миддлтон. Но Эбби поражала здесь каждая деталь. Сайон-Хаус, где все это происходило, представлял собой старинный особняк, модернизированный знаменитым шотландским архитектором Робертом Адамом. Здесь все было в духе средневековых замков: зубчатые стены и длинная, усыпанная гравием подъездная аллея, тянувшаяся через громадный парк с буйной растительностью. Расположен был Сайон-Хаус на западной окраине Лондона.

Восемьдесят приглашенных собрались в отделанном мрамором Большом зале для короткой гражданской церемонии бракосочетания. Невеста выглядела очень эффектно и изысканно: прямое длинное платье из атласа цвета слоновой кости сидело на ней идеально, ее волосы до плеч были подобраны за ушами изящными заколками с небольшими белоснежными цветами. Шампанское было подано во внутреннем дворике, после чего гости последовали за Мэттом и Анной по дорожке между двумя рядами деревьев в восхитительную оранжерею с пальмами и экзотическими цветами, где был накрыт праздничный стол.

Когда Мэтт и Анна произносили клятву верности, у Эбби выступили слезы на глазах. И не потому, что у нее самой так печально сложились обстоятельства, а из-за того, что слова «я отдаю тебе свое сердце на всю оставшуюся жизнь» пробуждали в ней надежду.

У Мэтта были все основания относиться к этому с долей цинизма. Помимо того, что он женился второй раз, он был еще и адвокатом по бракоразводным процессам и каждый день сталкивался с нарушением подобной клятвы, когда-то очень много значившей для его клиентов. И тем не менее, когда он целовал Анну после того, как чиновник зарегистрировал их брак, в голове Эбби крутилась только одна мысль: что она по-прежнему верит в любовь. Посмотрев по сторонам, она поняла, что все в этом зале думают так же.

– Ну конечно, Эбби Гордон, – кивая, произнес Ларри. – Мы с вами тогда так и не пересеклись. Проблемы, возникшие у вашего мужа, уладились быстрее, чем я ожидал. Я был убежден, что ему предъявят обвинение, но порой случается удивляться даже таким повидавшим виды старым волкам, как я. Ну и как там ваш муж? – спросил он, выразительно подняв свои густые кустистые брови.

– С ним все в порядке. Он легко отделался, – улыбнулась Эбби, пригубив вино.

Ей не хотелось углубляться в эту тему. Ларри обладал острым, проницательным умом, и она предполагала, что он может начать задавать ей такие вопросы относительно Джонатона Сомса, на которые она не имела права отвечать.

Она улыбнулась, задавшись вопросом, что могла бы рассказать про Ника. Что она гордится им, что никогда не забудет, как он поддержал ее, пусть даже его попытки добраться до телефонных разговоров и электронной переписки Джонатона Сомса стали причиной серьезных проблем. Его быстро вычислили. То, что он делал, было противозаконно, однако Ник сумел произвести впечатление на Джонатона, и в Ирландии тот сказал Эбби, что у него есть кое-какая работа для Ника, и он хотел бы переговорить с ним, когда все поуляжется.

Был подан традиционный «свадебный завтрак»[65], который, в отличие от обычного завтрака, состоял из трех блюд – сельдерея, говядины и чего-то сладкого и кремообразного в небольших фарфоровых горшочках. Все было очень вкусно. Застольные речи были короткими.

– Никому уже не хочется слушать всякие банальности о любви, повторяемые многократно, – прошептал ей Ларри, а потом добавил, что на своей третьей свадьбе он обошелся без подобных официальных речей.

За окнами начало смеркаться, и оркестр заиграл джаз.

– Я уже разогрелся, – заявил Ларри, допив вино. – Что, если я приглашу вас потанцевать?

Эбби любезно улыбнулась. Это был замечательный день, она была счастлива присутствовать на свадьбе своих самых близких друзей, но сейчас ей отчаянно хотелось уйти.

– Ларри, в Лондоне тысячи женщин мечтают получить от вас такое предложение, но в данный момент…

– В данный момент вы хотите домой, – кивнул он с заговорщическим видом. – Знаете, мы твердим друг другу, что здорово быть за столом одному, но на свадьбах очень тяжело чувствовать себя одиноким.

Внезапно он показался ей очень старым и ранимым. Эбби поцеловала его в щеку и вышла из зала, намереваясь забрать свой плащ и вызвать по телефону такси. Ей пообещали, что машина будет через двадцать минут. Это время она убивала, сначала поправляя макияж в дамской комнате, а затем наблюдая за весельем со стороны. Танцевали Мэтт и Анна; они слегка соприкасались головами и не замечали окружающего их мира. Все были захмелевшими и выглядели счастливыми. А Эбби чувствовала себя невероятно уставшей.

В начале десятого она тихонько выскользнула на улицу, даже не попрощавшись. Она решила не говорить новобрачным, что уходит, – не хотела беспокоить их; к тому же они бы расстроились, стали бы подбирать ей пару из своих коллег либо заставили бы ее танцевать с Ларри или даже со Сьюз, тогда как ей решительно этого не хотелось.

– Куда едем, красавица? – спросил водитель такси.

Она назвала ему адрес и поудобнее расположилась на заднем сиденье. В сумочке завибрировал мобильный: пришло сообщение. Увидев, что оно от Розамунды, Эбби улыбнулась.

Сейчас как раз наблюдаем потрясающий закат в Коннемаре. Не думала, что со второй попытки любовь еще прекраснее. Но это факт. Желаю хорошо повеселиться на свадьбе. Спасибо за все. Розамунда.

«Интересно, чем еще Роз и Доминик занимались после нашего с Джонатоном отъезда?» – подумала Эбби. Она представила, как они неспешно гуляют по берегу, играют в саду в бридж, вместе читают газету или, возможно, разгадывают кроссворды.

Она кликнула на иконку подключения к Интернету на экране смартфона и нашла через Google статью «Последнее прощание» в «Кроникл». Даже на небольшом экране можно было как следует рассмотреть прекрасную черно-белую фотографию, с которой все и началось. Когда она закрыла изображение, в голове ее звучали слова свадебной клятвы.

Я отдаю тебе свое сердце на всю оставшуюся жизнь.

– Если не возражаешь, красавица, я поеду через Кенсингтон-бридж, – сказал таксист. – Везде такие жуткие пробки.

Эбби рассеянно кивнула и тут вдруг осознала, что домой ей ехать не хочется.

Их автомобиль кружил по улочкам Айслуорта и Туикнема, и неожиданно Эбби поняла, где ей хочется сейчас оказаться на самом деле.

– А знаете что? Могли бы вы отвезти меня в парк Буши?

Когда Ник принес ей билет на ретроспективный показ фильма «Касабланка»[66] в кинотеатре под открытым небом, она обрадовалась, но радость эта длилась ровно две минуты, пока она не сообразила, что показ этот состоится в один день со свадьбой Анны.

Таксист удивился, но отвез ее, куда она попросила, и высадил у входа в парк со стороны Хэмптона. Эбби беспокоилась, что аллея, ведущая к кинотеатру, может оказаться темной и безлюдной, но она была хорошо освещена и на ней то и дело попадались парочки, которые либо опоздали на киносеанс, как и она сама, либо просто прогуливались.

За столиком, представлявшим собой импровизированную кассу, сидели две девушки. Эбби достала из сумочки купюру в двадцать фунтов.

– Простите, но билетов нет. Мне очень жаль, – равнодушным тоном сказала одна из девушек.

– Ну пожалуйста! – взмолилась Эбби, которой вдруг отчаянно захотелось попасть внутрь.

– Мне очень жаль…

Эбби положила купюру на столик и прижала ее ладонью.

– Это очень важно для меня. Я должна была пойти на этот сеанс со своим мужем…

Выражение лица девушки смягчилось.

– Так уже ведь середина фильма.

– Это не имеет значения.

Девушка улыбнулась и, позволяя ей войти, махнула рукой в сторону бара и стойки, где продавался попкорн.

Вечером в парке было очень красиво. Казалось, что силуэты деревьев напечатаны на темно-фиолетовом в разводах небе. Было тепло, трава была сухой, и Эбби сбросила туфли. Стояла замечательная летняя ночь.

Подняв голову, она увидела на экране, натянутом между двумя высокими дубами, огромные черно-белые изображения лиц Богарта и Бергман. Она столько раз видела этот фильм, что знала все диалоги чуть ли не наизусть, но он никогда не надоедал ей, даже несмотря на то, что она никак не могла понять, почему Рик позволил Илзе в самом конце сесть в самолет. Ник каждый раз, когда они смотрели этот фильм вместе, объяснял ей это одними и теми же словами: «Он знал, что ей будет лучше жить без него». Но Эбби это объяснение не устраивало – она в это не верила. И думала, что Роз и Доминик тоже не поверили бы. Разве жизнь может быть лучше, если проживаешь ее без любимого человека? Это казалось какой-то бессмыслицей.

Если последние недели чему-то и научили Эбби, так это тому, что надо не бояться любить. Да, в любви человек может испытать невероятные взлеты и сокрушительные падения, но ее волшебные мгновения окупают и оправдывают все что угодно. Она представила себе Доминика и Розамунду, которые, взявшись за руки, вместе любуются золотым закатом над океаном, вспомнила, что они с Ником делали то же самое на пляже в Корнуолле, и подумала, что они могли бы заниматься этим каждый теплый летний вечер, если бы жили на острове Сент-Агнес.

Она обвела взглядом поляну, выискивая место, где могла бы сесть.

Повсюду на траве расположились люди. Одни лежали, укрывшись одеялами, другие устроились на раскладных стульчиках.

Когда она увидела его, ее сердце забилось чаще, и она принялась напряженно вглядываться в темноту – не показалось ли ей? В глубине души она знала, что он придет сюда. В конце концов, она ведь видела лежавшие на каминной полке билеты, когда приходила к нему в его квартиру в Кеннингтоне.

Пробираясь к нему, она перескакивала через вытянутые ноги и переступала через сумки-холодильники.

Она села рядом с ним и легонько толкнула его в плечо.

– Какая девушка пропустит «Касабланку» под звездами? – мягко произнесла она, видя по его лицу, что он очень обрадовался ее появлению.

– Ты пришла, – тихо сказал он, глядя на нее так, как будто для него больше никого в мире не существовало.

– Но мне все равно не нравится, что он позволил ей тогда сесть в самолет, – сказала она, протягивая руку и касаясь кончиков его пальцев.

– Я бы тебя не отпустил, – отозвался он, обнимая ее за плечи.

Луна заливала парк мягким серебристым светом, вдалеке приглушенно звучала какая-то музыка, и Эбби улыбнулась, осознавая, что верит ему.

Благодарности

Идея написать роман «Прощальный поцелуй» у меня возникла после посещения настоящей сокровищницы, каковой является архив фотографий Королевского географического общества.

Так что моя сердечная благодарность Джейми Оуэну и руководству КГО, позволившим мне ознакомиться с этим материалом и таким образом давшим толчок моему воображению.

Бенедикт Ален, настоящий Индиана Джонс во плоти, помог мне создать образ Доминика Блейка. Он на самом деле бывал в дебрях Амазонки и ознакомил меня с массой захватывающих подробностей этого путешествия – и с ритуалами живущих в джунглях индейцев, и даже со способом навьючивания мулов в Перу.

Хочу сказать Найри Бельвиль, Кэю Бартли, Белинде Джонс, Полли Уильямс и Джеки Лоуренс, что мне ужасно понравились наши «книжные» беседы! Маргарет Перри расцветила красками описание Лондона 1961 года. Кристофер М. просветил меня насчет холодной войны с Россией.

Мои многочисленные благодарности фантастической команде издательского дома «Хэдлайн», в особенности Шериз Хоббс, Бет Эйтон и Мари Эванс, а также моему агенту Евгении Фернисс. Еще благодарю Лиану-Луизу Смит за ее помощь.

Как всегда, большое спасибо моей семье – маме, папе, Дигсу, Фару и Дэну. Мой сын Фин, этот девятилетний креативный непоседа, всегда оказывался прав, когда я интересовалась его мнением насчет заголовков и имен персонажей. Что касается Джона – как всегда, спасибо тебе за все. Если ты когда-нибудь заблудишься в тропическом лесу, знай: я обязательно приду и буду искать тебя, пока не найду.

Сноски

1

«Стэг» – модель спортивного автомобиля британской автомобилестроительной компании «Триумф». (Здесь и далее примеч. пер., если не указано иное.)

2

«Клариджес» – один из самых известных лондонских отелей высшего класса в районе Мейфэр.

3

Натуризм – течение, в основе которого лежит максимальное приближение человека к природе для оздоровления тела и духа, характеризующееся практикой социальной наготы. Цель этого движения – развивать уважение к себе, людям и природе. Натуристы не отождествляют себя с нудистами, полагая, что действия последних не основываются на каких-либо философских принципах. (Примеч. ред.)

4

Крюгерранд – золотая монета ЮАР.

5

«Черный фильм», или «фильм-нуар» – жанр киноискусства, возникший во время Второй мировой войны. Как правило, это криминальная драма или жесткий психологический детектив. Для «нуара» характерны мрачная атмосфера цинизма и пессимизма, стирание грани между героем и антигероем и т. п.

6

Скотт, Роберт Фолкон – полярный исследователь, один из первооткрывателей Южного полюса, возглавивший две экспедиции в Антарктику.

7

Стэнли, Генри Мортон – знаменитый путешественник, исследователь Африки.

8

К2 – одно из названий Чогори́, второй по высоте после Джомолунгмы горной вершины в мире. Самый северный восьмитысячник. Гора обозначена К2 как вторая вершина горного массива Каракорум. (Примеч. ред.)

9

«Пиммс» – марка алкогольных напитков, традиционный английский крюшон; обычно употребляется в коктейлях с лимонадом.

10

Роджер Федерер – швейцарский профессиональный теннисист, бывшая первая ракетка мира в одиночном разряде.

11

Элдрик Тонт («Тайгер») Вудс – знаменитый американский гольфист, миллиардер, самый богатый спортсмен мира; развелся с женой после серии сексуальных скандалов.

12

LinkedIn – социальная сеть для поиска и установления деловых контактов.

13

Северо-Западный проход – морской путь через Северный Ледовитый океан вдоль берега Северной Америки, через Канадский Арктический архипелаг; соединяет Атлантический и Тихий океаны.

14

«Спектейтор» – английский еженедельный журнал консервативного направления. Издается в Лондоне с 1828 г. Освещает вопросы политики, экономики, культуры. (Примеч. ред.)

15

Гластонбери – город в Великобритании, где с 1970 года проводится Гластонберийский фестиваль современного исполнительского искусства; место проведения фестиваля – ферма Уорси, расположенная в нескольких милях от города.

16

Серпантин – искусственное озеро в лондонском Гайд-парке для купания и катания на лодках.

17

Флит-стрит – улица в Лондоне, где до недавнего времени располагались редакции главных британских газет; центр газетной индустрии страны.

18

Меритократия – принцип управления, согласно которому руководящие посты должны занимать наиболее способные люди, независимо от их социального происхождения и финансового положения. (Примеч. ред.)

19

Бенни Гудмен – американский джазовый кларнетист и дирижер.

20

Чатни – индийская кисло-сладкая фруктово-овощная приправа.

21

Воскресный обед – традиция в Великобритании подавать основное блюдо из жареного мяса, жареного картофеля или картофельного пюре с гарниром.

22

Хала – еврейский традиционный праздничный хлеб. Готовится из сдобного дрожжевого теста.

23

Джон Лоуги Байрд – шотландский инженер, создавший первую механическую телевизионную систему.

24

«Поль Роже» – элитное французское шампанское.

25

«Комитет ста» – общественная организация, примыкавшая в 60-е годы прошлого века к Движению за ядерное разоружение.

26

День рождественских подарков, или День подарков (Boxing Day) – праздник, который ежегодно отмечают в Великобритании 26 декабря. (Примеч. ред.)

27

Вымышленная страна, описанная в романе Джеймса Хилтона «Потерянный горизонт». Шангри-Ла Хилтона является литературной аллегорией Шамбалы.

28

Ронни Скотт – знаменитый английский саксофонист.

29

Профессор Хиггинс – имеется в виду один из главных персонажей пьесы Бернарда Шоу «Пигмалион».

30

Джереми Чарльз Роберт Кларксон – английский телеведущий и журналист, специализирующийся на автомобильной тематике. Широко известен как ведущий телевизионного шоу «Top Gear» корпорации Би-би-си, получившего премию «Эмми» в 2005 году.

31

Усейн Сент-Лео Болт – знаменитый ямайский легкоатлет, рекордсмен мира в беге на короткие дистанции.

32

Лингуине – классические итальянские макаронные изделия, особый вид короткой, узкой и плоской вермишели.

33

Амелия Мэри Эрхарт – известная американская писательница и пионер авиации. Она была первой женщиной-пилотом, перелетевшей Атлантический океан; пропала без вести 2 июля 1937 года.

34

Мадлен Макканн – девочка из графства Лестершир (Великобритания), пропавшая 3 мая 2007 года из номера отеля в Прайя-да-Луш (Португалия) и до сих пор не найденная; пропала из собственной постели за девять дней до своего четвертого дня рождения.

35

Шон Лесли Флинн – американский актер и профессиональный журналист, без вести пропавший в Камбодже; Эррол Лесли Томсон Флинн – голливудский актер австралийского происхождения, кинозвезда и секс-символ 1930-х и 1940-х годов.

36

Клуб Граучо – частный клуб в Лондоне, в районе Сохо, членами которого в основном являются представители прессы, издательского дела, шоу-бизнеса и индустрии развлечений.

37

Юго-западный район Лондона.

38

Героиня одноименного короткого святочного рассказа Ганса Кристиана Андерсена.

39

Руперт Уильям Пенри-Джонс – известный английский актер театра и кино.

40

Радли-колледж – мужская привилегированная частная средняя школа близ Абингдона, графство Оксфордшир.

41

«Талискер» – марка одного из самых известных шотландских односолодовых виски, производимого на одноименной винокурне.

42

Лимбо – популярный в Вест-Индии танец, при исполнении которого танцующие должны выгибаться назад все ниже и ниже.

43

Чекерс, или Чекерз – с 1921 официальная загородная резиденция премьер-министра Великобритании, расположенная в графстве Бакингемшир.

44

Кайпиринья – популярный бразильский алкогольный коктейль, который готовится из кашасы (крепкого алкогольного напитка из сахарного тростника), лайма, льда и тростникового сахара.

45

«Татлер» («Сплетник») – журнал о светской жизни и о моде; печатает интервью со звездами, биографические очерки, фотографии гостей на приемах и премьерах и т. п.; основан в 1709 году.

46

Дословно переводится как «потертый шик». Для этого стиля характерны состаренная мебель, изношенность тканей и деталей интерьера. (Примеч. ред.)

47

Оксбридж – обобщенное название двух старейших университетов Англии, Оксфорда и Кембриджа (начало от первого слова, конец – от второго); обычно противопоставляется Университетам из красного кирпича – шести престижным университетам, получившим свой статус только в ХХ веке.

48

«На последнем дыхании» (1960 г.) – дебютный полнометражный фильм Жан-Люка Годара. Одна из первых и наиболее характерных картин «французской новой волны», где в главных ролях снялись Жан-Поль Бельмондо и Джин Сиберг.

49

Здесь: шарик мороженого в рожке.

50

Здравствуйте (фр.).

51

Дайкири – коктейль, основными компонентами которого являются ром, сок лайма и сахарный сироп.

52

«Беллини» – алкогольный коктейль, изобретенный в Венеции в первой половине XX века; представляет собой смесь игристого вина и персикового пюре.

53

Бромптонская молельня – одна из самых крупных католических церквей в Лондоне; славится своим убранством, хорами и органом.

54

Ссылка на цитату из стихотворения Р. Киплинга «Баллада о Востоке и Западе»: «Запад есть Запад, Восток есть Восток, и вместе им не сойтись».

55

Укулеле – популярный на Гавайях четырехструнный музыкальный инструмент.

56

Один из старейших ботанических садов Великобритании, основан в 1621 году. (Примеч. ред.)

57

«Искусства и ремёсла» (Arts&Crafts) – английское художественное движение викторианской эпохи, участники которого занимались ручной выработкой предметов декоративно-прикладного искусства, стремясь к сближению искусства и ремесла. Архитектура была наиболее радикальной составляющей движения «Искусства и ремесла». При проектировании руководствовались следующими принципами: подчинение дизайна функции объекта, внимание к местным архитектурным стилям и материалам, органичное включение новых сооружений в окружающий ландшафт и др. (Примеч. ред.)

58

Кресло Имса – откидывающееся кожаное кресло на стальной раме с подголовником и с отдельной кожаной скамеечкой для ног. Создано известным дизайнером Ч. Имсом.

59

Джони Митчелл – канадская певица и автор песен.

60

Южный берег – район Лондона.

61

Шард (англ. Shard) – «Осколок стекла» или просто «Осколок» – остроконечный небоскреб из стекла и металла в Лондоне (309 м, 72 этажа).

62

Озерный край – горный регион на северо-западе Англии. Знаменит своими живописными ландшафтами. Назван по обилию озер, включающих четыре крупнейших в Англии.

63

Имеется в виду так называемая «кембриджская пятерка» – ядро сети советских агентов в Великобритании, завербованных в 30-е годы XX века в Кембриджском университете. (Примеч. ред.)

64

Коннемара – гористая местность на западе Ирландии, в графстве Голуэй.

65

Свадебный завтрак – торжественное застолье после церемонии бракосочетания; называется так независимо от того, в какое время дня устраивается.

66

«Касабланка» – голливудская романтическая кинодрама 1942 года, поставленная режиссером Майклом Кёртисом с Хамфри Богартом и Ингрид Бергман в главных ролях.

Content

Пэрри Тасмина Прощальный поцелуй

Тасмина Пэрри Прощальный поцелуй

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Благодарности

Сноски