Виктория Балашова

Конец эпохи Тюдоров

© Балашова В. В., 2015

© ООО «Издательство «Вече», 2015

© ООО «Издательство «Вече», электронная версия, 2016

* * *

Об авторе

Виктория Балашова родилась в СССР, в Москве, 19 августа. И конкретный год рождения уже неважен – просто родилась в другую эпоху, отличную от той, что на дворе сейчас. Окончила школу № 101 с физико-математическим уклоном, ныне, к сожалению, более не существующую. Зачем автору тогда понадобился «физико-математический уклон», сказать трудно. Наверное, явный гуманитарий остался грызть эти науки, дабы не расставаться с любимыми учителями и одноклассниками. А может быть, повлияли гены бабушки, учителя математики. В литературе первые шаги начала делать еще тогда, принимая активное участие в творческих конкурсах и олимпиадах. В старших классах являлась членом кружка юных журналистов, существовавшего при радиопередаче «Ровесники». После окончания школы стала студенткой Московского лингвистического университета, который в свое время окончили ее родители. Трудовая биография у Виктории начиналась на «Мосфильме». Туда сразу после школы она пришла работать бутафором-декоратором, о чем осталась памятная запись в трудовой книжке. Несколько лет работала в сфере туризма. Последние годы преподает английский язык в Высшей школе экономики.

Окончила аспирантуру на факультете психологии. С 2011 года является членом Российского психологического общества. Имеет ряд опубликованных научных работ, посвященных эмоциональному интеллекту. Пишет стихи и обожает путешествовать. Даже приехав на море, уже на второй день покидает пляж и начинает колесить по стране. Воспитывает дочку Машу.

После некоторого перерыва решила снова начать писать. И в 2010 году заняла первое место в конкурсе рассказа, проводимом журналом «Фома». Рассказ «Дорога» был опубликован в мартовском номере журнала. Первым крупным произведением является роман «Женька», отмеченный на литературном фестивале в Вене. Эссе «Россия и мир в 2100 году» заняло второе место на фестивале фантастики «Созвездие Аюдаг» и опубликовано в сборнике «Настоящая фантастика 2012» в издательстве «Эксмо». Также несколько рассказов были напечатаны в журнале «Пражский Парнас», издаваемом в Чехии. В жанре «женская проза» написала два романа: «Женька» и «Мой лунный муж». К изданию готовится роман «Закрытый клуб» (в одной из новых серий издательства «Вече»). Является членом Московской городской организации Союза писателей России.

Недавно начала писать исторические романы. Первым опубликованным из них является «Шекспир». Перед автором никогда не стоял вопрос: а существовал ли Шекспир на самом деле? Опираясь на те немногие факты его биографии, которые дошли до нашего времени, Балашова предприняла попытку воссоздать картину жизни великого драматурга на фоне происходивших в ту эпоху исторических событий. Любовь и смерть, творческие взлеты и кризисы, душевные метания Шекспира стали основой повествования.

Одной из главных героинь романа является королева Англии Елизавета Тюдор. Две ярчайшие личности того времени, великая королева и великий драматург, не могли не встретиться на страницах книги.

Решив не расставаться со своими героями, Виктория Балашова приступила к созданию трилогии о Елизавете, пытаясь в новых романах описать наиболее яркие эпизоды ее жизни.

Данная книга завершает елизаветинский цикл.

Избранная библиография В. Балашовой:

«Женька, или Одноклассники Off-line» (2010)

«Россия и мир в 2100 году» (2012)

«Afterparty» (2012)

«Шекспир» (2012)

«Елизавета Тюдор. Дочь убийцы» (2013)

«Гибель Армады» (2013)

«Конец эпохи Тюдоров» (2014)

С благодарностью Марусе

Твой памятник —

Восторженный мой стих.

Кто не рожден еще, его услышит.

И мир повторит повесть дней твоих,

Когда умрут все те, кто ныне дышит.

Ты будешь жить, земной покинув прах,

Там, где живет дыханье, – на устах!

Уильям Шекспир[1]

Январь, 1606 год

– Конечно, больше всех мне нравился Роберт, – немного подумав, ответила я на вопрос дочери. – С сестрой мы всегда были очень близки. Дороти – с раннего детства моя лучшая подруга. А Роберт… – Я опять замолчала, пытаясь точнее ответить Летиции. – Его появления так ждали в нашей семье. И после смерти Робина ничто уже не могло идти как прежде. Пожалуй, я немного покривила душой. На самом деле все изменилось после смерти отца. Если бы твой дедушка не умер тогда в Ирландии, рокового поворота наших судеб, скорее всего, не случилось бы.

– И тебя бы не выгнал из дому мой папа? – Летиция склонила голову к плечу, стесняясь и словно бы удивляясь заданному вопросу.

– Я бы за него не вышла замуж, детка, – на минуту я прижала дочку к себе. – Но я не жалею ни о чем. Ведь сложись жизнь иначе, у меня не было бы всех вас. Господь проявил милость ко мне: даровал одиннадцать детей. Четверо родились от Чарльза. Значит, наш с ним брак не признал только король, а там, на небесах, нашу любовь благословили. Знакомство с Чарльзом излечило душу от боли, которую вызывали воспоминания о моем первом женихе и первой любви – Филиппе Сидни.

– Это он посвящал тебе свои сонеты? – Летиция опять смутилась. Так откровенно мы разговаривали с ней впервые.

– Да, дорогая. Я была его музой. Гибель Филиппа во время войны в Нидерландах стала ударом для многих. Прекрасный поэт, красивый мужчина, он нравился самой королеве Елизавете. Конечно, фаворитов вокруг нее крутилось огромное количество. – Я вспомнила, как невысокая женщина в рыжем парике и с сильно напудренным лицом гордо шествовала по аллеям парка Ричмондского дворца в окружении целой свиты великолепно образованных, привлекательных молодых людей. – Но выделяла королева не всех. Филипп был одной из жемчужин ее коллекции. Впрочем, как и Роберт.

– Почему же она так поступила с дядей? – девочка широко раскрыла глаза и с ужасом посмотрела на меня. – Разве так можно поступать с жемчужинами коллекции?!

Несмотря на грусть, сопровождавшую любой разговор о брате, последняя фраза Летиции заставила меня улыбнуться.

– Нельзя. Но у королев и королей свои резоны. Нам, простым смертным, никогда не понять величины той ответственности, которую они несут перед народом, страной и Богом. Роберт был виноват. Чего тут скрывать… И даже после того, что он совершил, Елизавета могла его помиловать. Но нашлись люди, не позволившие свершиться чуду…

– Почему? Кто эти люди? – Летиция продолжала задавать вопросы.

Что ж, я сама решила рассказать ей историю нашего рода, историю своей жизни. Избежать рассказа о Роберте Деврё – втором графе Эссексе, о королеве Елизавете, о Роберте Дадли – графе Лейстере, и других людях, большинство из которых отошли, к сожалению, в мир иной, будет невозможно.

– Давай попросим принести нам фруктовый пирог и молоко, – предложила я дочке. – А я пока подумаю, с чего начать. Все-таки не с ответа на твой последний вопрос. За один вечер у меня не получится поведать тебе обо всем. Но мы ведь с тобой никуда не торопимся, не так ли? У нас впереди весь вечер и завтрашний день, и вся жизнь…

Сердце сжалось при этих словах. Скольких человек неожиданно призывал к себе Господь, не оставляя им времени, на которое они так надеялись. Или именно так и было задумано? Пожалуй, все они успели рассказать свои истории до конца. Просто кто-то написал сонет, кто-то рассказ, кто-то повесть, а кто-то умудрился написать целый роман.

1566 год

Роберт родился 19 ноября. Мы сразу об этом узнали: по замку Незервуд эхом прокатился крик младенца! Я помню, какая тогда ужасная стояла погода: на улице шел проливной дождь, небо заволокло темными, непроглядными тучами. Но погода не могла испортить настроение тех, кто присутствовал при родах.

Услышав детский крик, я шепнула сестре:

– Дороти, пошли посмотрим на младенца, – взяла ее за руку и повела в спальню матери.

Нашу маму, как и тебя, звали Летиция. Летиция Нолис приходилась родственницей самой королеве Елизавете по материнской линии. Поговаривали даже, ее мать являлась незаконнорожденной дочерью Генриха Восьмого, отца Елизаветы. Если это правда, то королеве твоя прабабушка была сводной сестрой.

– Мальчик! – объявил отец, когда мы вошли в комнату. – Спасибо, дорогая! Ты родила мне мальчика!

Наконец-то, после того как небеса два года подряд даровали им дочерей, Господь смилостивился и решил, что они заслужили сына. Отец обвел присутствующих счастливым взглядом:

– Да здравствует Роберт Деврё, второй граф Эссекс! Пусть принесут вино!

Одна из горничных мамы побежала отдавать распоряжения слугам. А мы подошли поближе, познакомиться с братом. Роберт перестал плакать и, причмокивая, сосал молоко из груди кормилицы. Он нам сразу понравился. Дороти исполнилось два года, мне – три. Мы ждали появления брата с нетерпением. Теперь мамина роль считалась выполненной, она могла вздохнуть спокойно. Рождение сыновей всегда сполна окупает волнения, связанные с тяжелой беременностью и родами. Мы с Дороти этого не понимали, но знали, что мама очень хотела родить именно сына.

Маме тогда было двадцать шесть лет, а отцу – двадцать пять. Я помню, он ее очень любил. А уж после рождения Робина вообще смотрел на жену с обожанием. Папа отличался веселым нравом и просто безудержной энергией. Он регулярно ездил в Лондон к королевскому двору, выказывая преданность Елизавете. Потом я выяснила: маму королева не жаловала. Поэтому отец ездил один. Конечно, если бы он потребовался Англии для выполнения каких-либо важных поручений, он бы отсутствовал дома чаще. Но в Англии до поры до времени дела решались без его участия.

Что происходило в тот год? Шотландская королева еще не стала врагом Елизаветы. Елизавета не одобряла замужества Марии Стюарт. Тем не менее конфликта не случилось, потому что Мария пригласила родственницу крестить своего новорожденного младенца. Ребенок вырос и сейчас стал королем Англии Яковом. Неизвестно, как бы обернулась его судьба, если бы в свое время Якова не окрестила английская королева…

В Ирландии и тогда вспыхивали бунты. Но мой отец еще не успел решиться на поход в эту постоянно воюющую против англичан страну.

Относительно мирное течение жизни способствовало деторождению. Когда наши отцы дома, у матерей рождается куда больше детей, чем в их отсутствие. Что правда, то правда. Это я испытала на себе. В отличие от меня, мама не пребывала в восторге от процесса вынашивания и рождения младенцев. Ее тяготила подобная обязанность.

Мы потоптались немного в спальне, пока на нас не обратил внимание отец.

– Вот ваш брат, – представил он нам Роберта.

А Робин продолжал сосать грудь, не обращая ни малейшего внимания на окружающих.

И в этом месте можно смело перескочить через три года, потому что ничего особенного в то время не происходило. Нет, так сказать нельзя. У родителей появилось еще два сына. Но бедный Френсис умер в младенчестве. А Уолтер рос слабым и терялся в тени старшего брата. Мама с каждой беременностью себя чувствовала все хуже. После смерти Френсиса между ней и отцом наступило охлаждение. Былая любовь угасала на глазах.

Отец чаще и чаще отлучался в Лондон. Возвращаясь домой, он рассказывал маме о происходивших в стране событиях. Я тоже вкратце скажу, что успело произойти с момента рождения Роберта. Итак, та самая шотландская королева Мария Стюарт приехала в Англию. На родине после смерти мужа ее свергли с престола. Она могла бежать во Францию, все-таки Мария стала и французской королевой после своего первого замужества, или просить убежища у Елизаветы – родственницы по линии короля Генриха. Трудно сказать, совершила ли Мария ошибку, но в итоге она прибыла в Англию. Нельзя назвать ее положение завидным. Я считаю, шотландской королеве, в принципе, недоставало ума. Она все время впутывалась в заговоры. Точнее, ее впутывали.

В Англии почти сразу Марии подобрали жениха: герцога Норфолка, очень богатого человека. Герцог тоже не блистал умом. Он позволил вовлечь себя в эту странную историю, которую Елизавета увидела лишь как очередную попытку свергнуть ее с престола.

– Почему женитьба считается заговором? – Дочка с любопытством посмотрела на меня и задала совершенно естественный вопрос.

– Я была слишком мала, чтобы разбираться в хитросплетениях политических интриг. Скажу одно: Норфолка обвинили в организации восстания католиков на севере страны. Его желание жениться на Марии посчитали верным признаком желания посадить шотландскую королеву на престол, свергнув с помощью католиков-англичан Елизавету. Вина герцога, как я понимаю сейчас, состояла в неправильном выборе друзей, которые настойчиво предлагали ему свататься к Марии и писать ей письма. Сам он до последней минуты клялся в верности Елизавете, уверяя в том, что не помышлял ничего против нее.

1569–1572 годы

Так вот, вспыхнувшее восстание на севере и поехал подавлять отец. Елизавета отметила его старания и назначила фельдмаршалом. Вместе с графом Уорвиком и лордом Клинтоном он отправился восстанавливать порядок. Маме от отца приходили письма, в которых он подробно отчитывался о совершенных подвигах. Нам письма мама зачитывала вечерами после ужина, расположившись у камина. В основном папины подвиги заключались в «свершении справедливого суда над грешниками», потому как сопротивление католиков совершенно самостоятельно угасло, не успев как следует разгореться. Испанцы, пообещавшие поддержку, так ее и не оказали. Марию Стюарт перевезли из замка, расположенного поблизости от восставших земель, подальше на юг. Королева велела еретиков казнить: тех, кто победнее – просто казнить, а тех, кто побогаче – с конфискацией имущества.

Указания Елизаветы отец проводил в жизнь с завидным усердием. Восставших вешали одного за другим. Суды вершились быстро, решения принимались одинаковые. Государственная казна пополнялась на глазах. Жених-неудачник, герцог Норфолк, был отправлен в Тауэр, где при Генрихе уже сиживал его дед. Четкой связи между Норфолком и восставшими не прослеживалось, но факт сватовства к Марии Стюарт не опровергался, а потому все связали воедино, и герцогу оставалось лишь писать Елизавете покаянные письма.

В отсутствие хозяина жизнь в замке Незервуд текла своим чередом. Самым большим вниманием со стороны матери и отца пользовался Роберт. Несмотря на нежный, возраст его воспитанию уделяли большое внимание. Мама любила с ним беседовать, как со взрослым. Мы не ревновали: нам с Дороти больше нравилось играть, а не учиться или слушать мамины рассказы про ее жизнь при дворе до замужества.

А вскоре Елизавета доказала: служба Деврё при дворе Ее Величества оценена по заслугам. Папе даровали титул графа Эссекса и орден Подвязки.

– Вашему отцу оказали великую честь. – Мама собрала нас, детей, в самой большой комнате замка. – Его борьба с католиками отмечена королевой. Заговоры, которые плетут нечестивцы, раскрыты, а виновные понесли заслуженное наказание.

Мы стояли, раскрыв рты, и кивали. Мы успели хорошо усвоить, что католики исповедуют какую-то неправильную веру, а также зачем-то пытаются сместить с трона английскую королеву. Мы помнили, отец борется с этими странными, опасными людьми. И вот – награда за преданную службу. Роберту исполнилось к тому моменту шесть лет. Он мечтал о том, как вырастет и будет помогать отцу и королеве сражаться с врагами Англии.

– Одного из главных заговорщиков, герцога Норфолка, наконец казнили, – продолжала рассказ мать. – Не без помощи вашего отца доказали его связь с испанцами и намерение жениться на Марии Стюарт, чтобы затем занять трон.

– Когда отец вернется домой? – осмелился спросить Роберт. Очень уж ему хотелось расспросить его о жизни в Лондоне и о борьбе с еретиками.

– Думаю, скоро он приедет. – Мама ласково потрепала сына по волосам.

Она с нежностью смотрела на мальчика. Он был порывист, но отличался умом и легким, послушным характером. Летиция понимала: к несчастью, ей рано или поздно придется расстаться с любимым сыном. Но пока он мал, чтобы служить королеве. Пока он будет служить только матери: гулять с ней по паркам, которые окружали замок, слушать ее рассказы и восхищенно смотреть на нее из-под густых ресниц…

Отец и в самом деле вскоре вернулся домой. Оказалось, он не собирался останавливаться на достигнутом. Так как его порывы поощряла сама королева, Уолтер Деврё, граф Эссекс, мечтал о большей славе.

– Я предложил королеве свои услуги по колонизации Ирландии. Есть там провинция Ольстер, в которой не действует власть английской королевы. Со мной готовы идти в поход несколько весьма знатных людей из ближайшего окружения Елизаветы, – слышала я, как делился он с мамой своими планами. – Надеюсь, Ее Величество примет мое предложение. К сожалению, тогда вам придется пожить без меня еще некоторое время. С собой вас брать в Ирландию небезопасно.

Мама ехать в странную страну Ирландию и не собиралась. Но вслух она посетовала на свою непростую судьбу и искренне пожелала мужу удачи. Все же она успела отвыкнуть от него. К тому же отец не становился для нее привлекательнее. Постоянная борьба с заговорами католиков окончательно превратила его в сурового, жестокого мужчину, скупого на улыбку и ласку. Папа по-прежнему любил нас, баловал и привозил подарки, но мы все, пожалуй, кроме Роберта, чувствовали, как он изменился.

1573 год

Королева никогда не любила тратить деньги из казны Англии. Их она справедливо считала своими деньгами. Но если кто-то из ее подданных хотел потратить собственные средства на благо страны, она редко имела что-то против. План новоявленного графа Эссекса не выглядел бы идеальным при условии, что Елизавете пришлось бы оплачивать расходы. Ситуация же складывалась несколько иначе. Граф и его сторонники готовы были вложить в поход против ирландцев деньги.

План не отличался продуманностью, и некоторое время Елизавета все же медлила с ответом. В итоге она позволила отцу отплыть в сторону Ирландии. Вместе с ним в поход отправилось более тысячи человек. Никто не предполагал, чем это предприятие обернется для его зачинщика. Отец, уверенный в своих силах, шагнул на борт корабля в июле. Погода должна была благоприятствовать его начинанию, но планы начали рушиться сразу, еще в море.

«Дорогая, – писал нам отец осенью, – волею Божьей мы находимся вовсе не там, где нам бы хотелось. Наши корабли разметала буря. Мои люди высаживались на берег в разных местах. И только сейчас те, кто выжил, собрались в Белфасте, где мы собираемся переждать зиму. Но я не опускаю руки. К весне надеюсь собрать солдат и окончательно сломить сопротивление местных мятежников: сэра Брайана МакФелима, Тирло Линека О’Нила, а также их предводителя – шотландца Сорли Бой МакДоннела. Я знаю, имена эти вам ни о чем не говорят. Просто, поверьте, ирландцы имеют сильных предводителей и сдаваться не собираются. Что делает мою задачу довольно-таки сложной…»

Несмотря на тающую привязанность к мужу, мама, конечно, волновалось. Прежде чем пришло первое письмо от отца, прошло три месяца. Мама думала, он погиб! Мы же представляли себе страшных, бородатых ирландцев, сражающихся против нашего отца и самой королевы. Мы стали постарше и часто расспрашивали мать про Елизавету.

Помню как-то раз я и Дороти вбежали в комнату, где вечерами любила проводить время мама. Чаще всего с ней вместе там сидел Роберт. Он устраивался у нее в ногах и слушал разные истории, которые в большом количестве знала мать. Она иногда взъерошивала его рыжие волосы, проводя по ним тонкими, изящными пальцами…

Нас с Дороти мама называла «моими золотоволосыми девочками». Как бы то ни было, ни мать, ни отец никогда с нами не проводили столько времени, сколько с Робином. Да и зачем? Главным наследником титула будет именно он. Девочек надо лишь удачно выдать замуж. Это мы усвоили хорошо.

Мы уселись на ковер возле Роберта, хихикая и толкая друг друга, расправили юбки и чуть поправили растрепавшиеся волосы.

– Давно, с тех пор как я появилась впервые при дворе, королева ко мне испытывает неприязнь, – мать теребила рыжий локон, слегка улыбаясь.

Роберт смотрел на Летицию с трепетом. Ему едва исполнилось восемь, и он мало что понимал из слов матери. Сегодня она решила подробнее рассказать о своем знакомстве с самой королевой. Мы знали: нас всех скоро отправят ко двору, и слушали внимательно, стараясь, если не понять, то хотя бы запомнить слова Летиции…

– У Елизаветы есть кузина, – продолжила она, – кто такая кузина?

– Дочь сестры матери королевы, – послушно ответил Роберт. Историю королевского рода, а отчасти и его собственного, он постарался выучить как следует, – а ты ее дочь.

Ласково улыбнувшись и кивнув, мама продолжила:

– Да, я дочь кузины Елизаветы и прихожусь, таким образом, ей близкой родственницей со стороны семейства Болейн. Именно поэтому я попала ко двору, когда Елизавета стала королевой в пятьдесят восьмом году. Я была ее фрейлиной. Меня боготворили! Ваша мать была красавицей. Даже испанский посол писал своему королю обо мне.

– Ты и сейчас очень красивая, – стеснительно пробормотал Роберт, взглянув на мать из-под густых темных ресниц.

Мама вновь улыбнулась:

– Спасибо, мой мальчик. Но королеве никогда этот факт не нравился. Она не терпит конкуренции. При дворе не должно быть иных красавиц, кроме нее. Впрочем, она вовсе не хороша собой.

– Расскажи, как выглядит королева, – попросила Дороти.

На некоторое время в комнате установилась тишина. Лишь потрескивал огонь в жарко натопленном камине. Мама закусила нижнюю губу и чуть нахмурила лоб. Она не видела Елизавету уже более десяти лет. Королева была старше ее на семь лет. Значит, если маме в тот момент исполнилось тридцать четыре, то, о боже, Елизавете – сорок один!

– Мы обе рыжие и белокожие. Но Елизавета всегда страдала из-за своих веснушек. У меня-то их нет. – Мама провела рукой по алебастровой коже.

Мне тоже страшно захотелось прикоснуться к лицу матери. Но я сдержалась и продолжала смотреть на нее снизу вверх.

– Я провела с ней два года. Елизавете исполнилось двадцать пять, когда она вступила на престол. Мне – восемнадцать. Конечно, я ее затмевала. Елизавета пониже ростом. Надо признать, она обладает стройной фигурой. Обладала. Что сталось с ней сейчас? Не знаю. Правда, она не рожала пятерых детей одного за другим. Она вообще не рожала. – Мама хмыкнула. – Двор по-прежнему засыпает ее комплиментами. Только это ни о чем не говорит. – Она вздохнула и положила руку на грудь. Мама всегда так делала, когда тугой корсет начинал мешать ей нормально дышать. – Елизавета – рыжая, в веснушках, которые пытается немилосердно пудрить, невысокого роста и стройна. Все!

Мы заметили, как внезапно у матери переменилось настроение. Если она рассказывала о королеве, то всегда в итоге огорчалась. Рука перестала ерошить волосы Роберта. Фиалковые глаза больше не смотрели на него. Их взор обратился куда-то вдаль, в неведомую точку, располагавшуюся явно за пределами комнаты.

– Когда вернется отец, мама? – решился заговорить Роберт. – Его надолго отправили в Ирландию?

– Когда королева позволит, тогда ваш отец и вернется домой. Она знает, кто из ее подданных способен справиться со сложной ситуацией и сделать так, чтобы сопротивление на ирландской земле было подавлено. Елизавета всегда выбирала достойных. Ваш отец должен гордиться своим назначением. – Мама терпеливо подождала, пока мы перестанем вертеться, и ответила на вопрос Роберта. – Думаю, он там ненадолго. Уолтер вернется и всех нас повезет в Лондон, – мать начала успокаиваться и к ней вернулось ровное, благодушное настроение.

После брат признался мне в том, какие мысли пришли ему в голову после слов матери. «Я подумал, – сказал он, – вы королеве, как когда-то мама, тоже не понравитесь. Ваша красота, пожалуй, будет затмевать всех вокруг. Даже нашу мать».

– О! Мы наконец-то попадем в королевский дворец. – Я захлопала в ладоши. – Как я мечтаю туда попасть!

– Вам подберут лучших женихов. Я помню, как быстро ко мне посватался Уолтер Деврё: не успела и двух лет провести при дворе Елизаветы. А ты, Роберт, должен сделать великолепную карьеру. Сейчас ты получаешь прекрасное образование. Мы с твоим отцом надеемся на тебя.

Мать всегда с гордостью смотрела на нас. Она считала, что ее дочки унаследовали лучшие черты рода Болейн по женской линии. Мы не просто были хороши собой. Даже в юном возрасте в нас чувствовалось безудержное женское начало и сильный характер. Мы с Дороти флиртовали, потому что это было нашим естественным состоянием. Мы надували губы, топали ножкой и требовали своего. Уже тогда в доме становилось тесновато трем женщинам Болейн. Роберт тоже внешне скорее походил на нас и на мать, чем на отца. К восьми годам его волосы потемнели и из золотистых превратились в темно-рыжие. Он был выше своих сверстников и даже мальчиком обладал прекрасной атлетической фигурой. Роберт умел ездить на лошади и фехтовать. Преподаватели хвалили его за острый ум: он все схватывал на лету. Окружающие были уверены: с такими способностями при дворе он быстро сумеет выделиться среди остальных жаждущих славы молодых людей. Так потом и случилось. Королева его сразу заметила…

Отсутствовавший в комнате Уолтер меньше занимал мысли мамы. Младший сын есть младший сын. Его перспективы всегда оставались не самыми лучшими.

1574 год

К весне от папы стали приходить куда более оптимистичные вести. Конечно, сейчас я говорю, как взрослая женщина, которая знает и понимает гораздо больше, чем в одиннадцать лет. Что же происходило в далекой и страшной Ирландии?

За зиму отец потерял больше половины солдат, умерших от болезней и голода. Он злился на свою беспомощность и, несмотря на недовольство его поступками королевы, начал устраивать набеги на незащищенные ирландские деревни, вырезая практически все население, которое попадалось ему на пути. Так и не сумев сломить сопротивления, осенью отец предложил МакФелиму провести переговоры в Белфасте.

«Я заманил их в ловушку, – читала нам мать письмо мужа, – мы схватили самого МакФелима, его жену и брата. Конечно, их сторонники пытались нам оказать сопротивление. Мы убили всех. МакФелима привезли в Дублин и казнили прилюдно, чтобы ирландцы поняли, с кем имеют дело».

Нам стало страшно. А став старше, мы поняли, что кровавые подробности деяний нашего отца мама решила до детей не доносить. Хотя Роберт постоянно просил ее рассказывать о делах отца в далекой Ирландии. Порой нас даже пугала жесткость суждений брата: он полностью поддерживал отца, не понимая толком происходившего.

То, что мы узнавали от мамы, являлось лишь частью его зверских «подвигов». Да, он – мой отец, но правда есть правда. Ирландцы имеют право вспоминать Уолтера Деврё недобрым словом. В итоге стало известно, что Елизавета считает необходимым вернуть графа Эссекса в Англию. Ей докладывали, конечно, о творимых Эссексом беззакониях. А королева не любила допускать излишней, ненужной жестокости.

Мама ожидала отца с содроганием. Она не могла и предположить, каким он стал после бойни в Ольстере. Перед самым приездом страхов только прибавилось: граф сумел подкупить приближенного Тирло Линека и напоследок не только убил его, но также вырезал несколько сотен ирландцев, укрывшихся в пещерах Ратлин. В основном убитыми были женщины и дети…

Тем не менее в последнем письме из Ирландии он заверял нас в том, что возвращается к семье насовсем, устав от собственных бесчинств.

– Я хочу отдохнуть от сражений, вести спокойную жизнь рядом с вами, – вслух читала нам мама, – смотреть, как растут мои сыновья и дочери. – Она задумалась. Жить с человеком, ставшим ей совсем чужим? Иного выхода не было. Мы выжидающе смотрели на мать. Ей пришлось взять себя в руки и продолжать чтение: – Мы сделали в Ольстере все что смогли во благо королевы Елизаветы и Англии. Сопротивление сломлено. Те, кто возглавлял восстание, обезглавлены.

Когда отец вернулся, оказалось, Елизавета ждет его вместе с женой ко двору. Кровопролитие кровопролитием, а все же графу удалось установить в Ольстере власть англичан. Королева хвалила его за усердие и щедро вложенные в предприятие деньги. Маме предстояло вновь увидеться с родственницей. Как ни странно, но поездка в замок Кенилворт, где должен был расположиться весной на девятнадцать дней двор вместе со своей королевой, привела маму в хорошее расположение духа. Все же она не выезжала в свет несколько лет. Замок принадлежал главному фавориту Елизаветы – Роберту Дадли. Говорили, он готовит королеве невиданный прием.

Мама купила новые наряды и драгоценности: Елизавета не любила конкуренции, но и некрасивых, неряшливых женщин в своем окружении тоже видеть не желала. В один прекрасный день я узнала: родители берут меня с собой. Пора было появиться при дворе, и приглашение в замок Кенилворт подвернулось как нельзя кстати. Роберта тоже решили взять. Дома оставались Дороти и маленький Уолтер.

1575 год

Поездка привела нас с Робертом в полный восторг! Ехали мы недолго: от замка Кенилворт нас отделяло всего четыре часа езды. Выехав рано утром, к обеду мы оказались на месте. Королева еще не прибыла: ее ожидали из Лондона к вечеру.

Замок издалека приковывал к себе взгляд. Он стоял на возвышенности, утопая в зелени окружавших его лесов и лугов. Ковер из свежей весенней травы покрывал землю, по которой бодро цокали копыта наших лошадей. Передвигались мы в пяти каретах – на такой срок пришлось многое взять с собой. Слуги несколько часов сначала складывали платья, шкатулки с украшениями, постели и другие вещи – я уж устала тогда следить, что еще – в сундуки, а потом таскали все это вниз в кареты.

Ров вокруг замка был наполнен водой. После зимы даже старые высохшие рвы снова блестели на солнце, отражая в своей зеркальной поверхности небо и ветви склонившихся над ними деревьев. По двум мостам, ведущим внутрь стен замка, проезжали многочисленные гости. Кто-то ехал верхом, кто-то прибыл в каретах. Мое сердце билось все быстрее. Я схватила брата за руку и поняла: он волнуется не меньше моего. Дамы в прекрасных нарядах, мужчины в расшитых золотом камзолах, слепящих глаза украшениями из драгоценных камней, смех, громкие приветствия – мы с Робертом едва дышали, сжимая руки друг друга.

Замок был огромен. Внутри мы обнаружили большой парк с прудами, статуями, неисчислимыми дорожками, вьющимися вдоль изящно подстриженных кустов. В парке шум стал почти невыносим: били в барабаны, дули в трубы, актеры декламировали приветственные стихи. Несмотря на ранний час, в небе вспыхивали фейерверки. Говорили, настоящее действие начнется лишь вечером, когда приедет королева. Но граф Лейстер, хозяин замка, велел репетировать весь день, чтобы никакая оплошность не могла испортить Ее Величеству настроения…

Когда мы вышли из кареты, слуги графа повели нас через весь парк к той части замка, в которой нам отвели комнаты. Я видела, как мать тоже сильно нервничает.

– Добрый день, приятно познакомиться, – лепетала Летиция, совершенно растерявшись в толпе придворных.

Ее постоянно с кем-то знакомили, кому-то представляли, и в первый же день у нее отчаянно заболела голова. Отец иногда подходил к маме, справлялся, как она себя чувствует, и вновь отходил к более важным персонам побеседовать о делах государственных. Для детей специально отвели часть сада, где организовали игры и развлечения. Но в первые дни мы с Робертом не отходили от матери, следуя повсюду за ней по пятам.

Мамина головная боль не утихала: повсюду играли музыканты, вылезая чуть ли не из-под каждого куста, продолжали грохать фейерверки. Более того, в некоторых местах еще и отвратительно пахло.

– Странно, они все не замечают этого запаха! – Мама обмахивалась веером, борясь с тошнотой.

С ней продолжала беседовать одна из дам. Отойти в сторону пока не представлялось возможным, а огромные рыбины, лежавшие на серебряных подносах на расставленных под открытым небом столах, источали такой «аромат», что впору было бежать от них подальше.

– Зачем они их тут разложили? – прошептала я Роберту, показав на рыб.

– Для красоты, – неуверенно ответил он, поморщив нос.

После появления в замке королевы каждый вечер устраивали фейерверки. Несколько лет спустя граф Саутгемптон познакомил меня с известным драматургом и актером – Уильямом Шекспиром. Так вот, он, оказывается, жил неподалеку от Кенилворта – в Стретфорде. Ему исполнилось одиннадцать лет, немногим меньше, чем мне. И воспоминания у него сохранились такие же яркие.

– О, леди Рич, у нас долго вспоминали знаменитый прием королевы в замке Кенилворт! – рассказывал Уильям. – Фейерверки озаряли небо, мимо постоянно проезжали знатные господа. Что нам хотелось больше всего? Попасть в замок!

А место Шекспиру там нашлось бы. Ведь в замок граф пригласил актеров, которые разыгрывали сценку за сценкой. У мамы голова болела, а у меня кружилась. Вскоре головокружение захватило нас обеих и совершенно по иной причине…

С графом Лейстером, главным фаворитом королевы, нас познакомил отец. Мама потом говорила, что они были знакомы с Робертом Дадли, еще когда она служила фрейлиной Елизаветы. Но мне показалось, граф ее не помнил, или мама немного кривила душой. Впрочем, не важно. Дадли нас очаровал. Всех троих: маму, меня и Роберта.

– Дорогая, позволь представить тебе графа Лейстера, – отец почтительно наклонил голову. – Граф, моя жена Летиция Деврё, графиня Эссекс.

Что-то случилось в тот момент. После мама никак не могла вспомнить, почему вдруг перестало неприятно пахнуть рыбой и приторными сладостями, почему вдруг у нее перестала болеть голова, почему тесный корсет перестал сжимать грудь. Ее взгляд встретился со взглядом Роберта Дадли, знаменитого фаворита Елизаветы, хозяина замка Кенилворт, и мир перевернулся.

– Мы не видели вас раньше при дворе, – то ли спросил, то ли высказал сожаление Дадли. – Где вас прятал муж?

– Я служила королеве фрейлиной, но затем вышла замуж и родила мужу пятерых детей, – объяснила мама.

– Затем я отбыл в Ирландию, чтобы достойно послужить Ее Величеству и Англии, – встрял Уолтер. – Сейчас вернулся домой, а королева любезно пригласила нас с женой к вам в замок. Великолепное зрелище! – Папа вновь подобострастно поклонился.

– Спасибо, – прохладно ответил граф Лейстер. – Я рад, что вы смогли опять явиться ко двору. Надеюсь, теперь вас видеть здесь чаще. Не желаете посмотреть замок? – обратился Дадли к маме, игнорируя отца.

– С удовольствием, – согласилась она, но тут к нам направилась целая процессия.

«Елизавета!» – отчего-то сразу поняла я. По непонятной причине сердце сжалось, а голова от волнения вновь начала кружиться.

Роберт Дадли, казалось, полностью потерял к нашей семье интерес. Он улыбнулся еще шире и поспешил навстречу королеве. Отец схватил маму за руку.

– Пошли! – прошептал он ей достаточно громко, чтобы мы с Робертом могли услышать. – Поздороваемся с ее величеством. Представлю тебя. Напомним о сыне. Роберта надо будет скоро отправлять в Лондон.

– Ему всего девять лет. – Мама никак не хотела смотреть правде в глаза и признаться самой себе в том, что разлука с сыном неминуема.

– У королевы отличная память. – Папа тащил ее вперед. А вслед за ними, открыв рты, топали и мы с Робином…

Я не запомнила, как выглядела Елизавета, а, боюсь, и просто не могла разглядеть королеву за спинами взрослых. Помню лишь белоснежную юбку ее платья, расшитую золотом и тяжелый запах духов, смешивавшийся с запахом тухнувшей рыбы. Слова, которые я слышала, взгляды, которыми обменивались люди, их жесты, вежливый смех – все это, пожалуй, позже вплелось в мою память при помощи чужих воспоминаний или отдельными пятнами неожиданно всплывало перед глазами.

– Уолтер, я рада тебя здесь видеть, – Елизавета уже говорила с отцом. – Ты на славу потрудился в Ирландии. Может, несколько перестарался, но мы оценили твое желание служить своей королеве. – Она не смотрела в сторону мамы.

Граф Лейстер стоял возле королевы, преданно глядя ей в глаза.

– Ваше Величество, позвольте представить… Хотя вы были знакомы. – Папа запнулся, – вновь представить мою жену – Летицию Деврё.

Равнодушный взгляд скользнул по маминому лицу.

– Развлекайтесь, Уолтер, развлекайтесь. Вы заслужили, – королева взяла Дадли под руку и пошла прочь.

Вечером того дня мы долго расспрашивали мать про ее впечатления. Ведь она видела Елизавету раньше.

– Издалека Елизавета выглядела точно, как много лет назад: рыжие волосы уложены в высокую прическу, миниатюрная, стройная фигура, прямая спина. На минуту я подумала, что вернулась в пятьдесят восьмой год и меня вот-вот представят королеве в качестве новой фрейлины. Я стараюсь изо всех сил не волноваться, но руки предательски дрожат и леденеют, а в голове нарастает гул, – мама встряхнула головой. – Вроде теперь я не фрейлина, не юная девушка, а замужняя дама. Мне нечего бояться. Но у меня мелькнула невесть откуда взявшаяся мысль: конечно, Елизавета меня узнала и как не любила раньше, так и не любит сейчас.

Оставшиеся до отъезда дни пролетели незаметно. Они все походили один на другой, слившись в сплошное пиршество, выезды на охоту, участие в развлечениях. Будь на то воля мамы, она бы оставалась в самом замке и не выходила никуда из предоставленной ей комнаты. Но было кое-что, точнее, кое-кто, делавший ее пребывание в Кенилворте незабываемым. Роберт. Роберт Дадли, если не сопровождал королеву, то выходил на прогулки с мамой. Он подъезжал к ней во время охоты, неожиданно подходил ближе в саду. Он развлекал ее шутками, говорил комплименты, и она понимала, как неотвратимо влюбляется в главного фаворита королевы.

Внимание, которое Дадли оказывал Елизавете, начинало вызывать у мамы ревность. Сколько она ни уговаривала себя не замечать этого, оставаться равнодушной, сколько ни говорила себе о невозможности стать Роберту хотя бы любовницей – тщетно. Муж стал раздражать, не выдерживая никакого сравнения с галантным и утонченным Дадли. В спальню мама за все дни пребывания в Кенилворте отца не допустила ни разу, ссылаясь на усталость и частое недомогание. Он верил: жена постоянно то краснела, то бледнела и обмахивалась веером.

Осознавала ли я, каким было состояние моей мамы? Нет. Мне было не до ее чувств. Меня обуревали собственные. Дня через три после приезда я познакомилась с Филиппом Сидни. Ему шел двадцать первый год. Филипп недавно вернулся из Европы, где провел три года, путешествуя по разным странам. При дворе он получил почетную должность королевского виночерпия.

Конечно, образованный, красивый, вежливый молодой человек произвел на меня большое впечатление. Мы оба прекрасно говорили по-итальянски, по-французски и на латыни, поэтому Филипп с легкостью читал мне стихотворения на этих языках, цитировал древних философов. Я, правда, и половины не слышала из того, что он говорил, с восторгом глядя в его сияющие глаза.

– Граф сказал, он познакомил с тобой своего племянника, Филиппа Сидни. – Мама лукаво посмотрела на меня перед отъездом. – Вы понравились друг другу? Для тебя это будет хорошая партия.

Я не думала о замужестве, но слова матери вернули меня к действительности.

– Мы подружились, – мой ответ явно пролетел мимо ее ушей. Если родители решили выдать тебя за кого-то замуж, противиться бесполезно. Но в данной ситуации я ничего против не имела. Наоборот, подобное развитие событий предоставляло возможность до свадьбы видеть Филиппа часто.

Разумеется, с Дороти я поделилась большим. Вместо слова «дружба» в наших беседах я использовала слово «любовь». За несколько дней общения Филипп успел написать в мою честь несколько сонетов. Я держала исписанные страницы под подушкой, а в день отъезда спрятала их в тайное отделение своей шкатулки. Наконец-то оно мне пригодилось!

1576 год

Если я с Филиппом встречаться могла вполне официально и довольно-таки часто, то мама виделась с графом Лейстером урывками. Тем более что Елизвета не звала особенно ее ко двору, где существовала формальная возможность встретиться с Дадли.

Мама порой удивлялась, как по-разному относилась к ним с отцом королева. С тех пор как она побывала в замке Кенилворт, ее никуда не приглашали, а мужа привечали как могли. Мама оставалась отверженной, нежеланной гостьей. Видимо, убедившись в том, что мамина красота не угасла с годами, Елизавета не стала настаивать на появлении мамы вблизи собственной персоны.

Отец же часто отлучался в Лондон. Потом я поняла: именно в эти дни, всегда, когда мог, к нам в гости наведывался граф. Сначала я не обращала внимания на подобное совпадение: во время визитов Дадли сопровождал его племянник. Конечно, граф Лейстер поступал мудро: взяв с собой Филиппа Сидни, он ограждал себя и мать от сплетен. Наша помолвка с Филиппом считалась делом решенным.

Так прошло больше года. Неожиданно в конце лета отец получил предложение, от которого отказаться было невозможно. Елизавета пожаловала ему титул графа-маршала Ирландии. Подобной чести удостаивались единицы. Да, лучше бы ему пожаловали сей титул в Англии. Но и Ирландия вполне соответствовала честолюбивым помыслам отца. После подобного назначения, естественно, он не мог не отказаться от очередной поездки через море.

Позже мама не раз думала, а не организовал ли ее мужу новое путешествие в Ирландию именно граф Лейстер? Его влияние на королеву было огромно, а желание отправить нашего отца подальше от родного замка подстегивало воспользоваться собственным положением при дворе. Ведь редкие встречи с мамой в отсутствие отца не устраивали Дадли. К тому же он не всегда мог покинуть королеву именно в тот момент, когда в ее дворец приезжал папа.

Дети ничего не подозревали. Мы жили своей жизнью, не пытаясь понять взрослых, которые нас окружали. Роберт грезил о будущей военной карьере. И будь его воля, он уже тогда поехал бы с отцом в Ирландию. Мы с Дороти мечтали о любви. У сестры не было пока жениха или возлюбленного, но она с радостью обсуждала со мной Филиппа и его чувства ко мне. Несмотря на явную ответную симпатию, я переживала, страдала в отсутствие Филиппа, читала Дороти его письма и сонеты. И тот год навсегда останется самым счастливым в моей жизни. Только когда нас заставили расстаться, я поняла, что такое истинное страдание.

Однажды, прямо перед отъездом отца в Ирландию, я проходила мимо маминой спальни. Мне захотелось зайти и поделиться с мамой своими переживаниями: тогда я готова была делиться ими со всеми, но у меня не так широк был выбор. Я остановилась и неожиданно услышала голоса. Мама разговаривала с графом. Мне стало любопытно. Тихонько я подошла к двери и прислушалась. О чем они там говорят?

– Летиция, я так ждал, когда мы останемся вдвоем, не опасаясь неожиданного возвращения твоего мужа! Всякий раз, когда Уолтер уезжает из дома, я стремлюсь к своей возлюбленной. Но мне не всегда удается осуществить желаемое…

За дверью слышался непонятный шорох, иногда казалось, будто двигают мебель.

– Иногда я с ужасом думаю: «Если королева узнает о моей связи с Робертом Дадли, мне несдобровать», – это уже голос матери. – Дело ведь не во мне, Роберт. – Она явно пыталась сопротивляться нахлынувшим чувствам. – Ты – возлюбленный королевы. Мой муж здесь не играет никакой роли.

– Нас с Елизаветой связывают годы дружбы. Мы знаем друг друга слишком долго, – зазвучал чуть громче голос графа. – Но мы оба понимаем, что наши чувства давно не имеют ничего общего с любовью и страстью, – его голос становился все серьезнее. – Пойми, мне хочется иметь нормальную семью, растить детей. Когда моя жена умерла, многие думали, я женюсь на королеве, и даже обвиняли меня в убийстве жены. Я не женился на Елизавете…

– Почему?

– Потому что этого не хотела Бэт. Извини, Елизавета. Этого не хотела именно она. И теперь я прекрасно понимаю, какую роль мне уготовано играть. Я согласен. Я слишком привязан к ней. Я не могу ее предать и буду верен моей королеве до конца своих дней. Но я люблю тебя. Я влюбился, Летиция, в тот день, когда увидел тебя в своем замке год назад. И если бы не твой муж, я готов был бы на тебе жениться.

– Тебе этого королева никогда не простит, – мамин голос задрожал. И трудно было сказать, что оказалось тому виной: страх перед королевой или те пылкие чувства, которые она испытывала к мужчине, находившемуся сейчас рядом с ней в спальне.

– Я был уже женат. Мою первую жену Елизавета не приняла, и она не имела права появляться при дворе. Ты должна понимать, что и тебя тоже никогда не примут в окружении Елизаветы. А меня простят.

– Это не имеет значения. Меня и так не зовут ко двору. – Я услышала, как мама вздохнула.

О чем они ведут речь? Мама замужем. И будь она хоть сто раз готова навлечь на себя гнев королевы, ее положение никогда не позволит им с Робертом стать кем-то другим, кроме любовников… Чем это могло закончиться?

Всего-навсего новым назначением отца и его отъездом в Ирландию.

Он не успел даже сесть на корабль, а граф уже приехал к нам в дом и открыто делил с матерью ее супружескую постель. Дадли нам с Дороти не нравился. Своим детским умом мы не могли понять слишком многого, но мы любили отца, преданно и верно, как любят дети лишь тех, кого им даровал Господь в качестве родителей. Роберт в графе души не чаял. Он ходил за ним по пятам, засыпал его вопросами и вслушивался в каждое слово. Осуждали ли мы брата? Нет. Он был младше нас, и мы считали, что он просто ничего не понимает. Так я к нему всегда и относилась, как к младшему несмышленышу. Наверное, зря… Хотя сегодня я считаю, все предопределено в жизни нашей. Ничто не спасло бы Робина. Но тем не менее немножко, а чувствую себя виноватой. И Дороти думает так же…

* * *

Известие пришло через три недели после прибытия отца в Дублин.

«Ваш муж скончался от дизентерии», – строчки письма расплывались из-за нахлынувших слез.

Мать прикрыла глаза и начала молиться. Она понимала, грех ее несмываем ничем, но продолжала шептать слова, обращенные к Богу, не испытывая ни стыда, ни угрызений совести. Где-то в глубине души она продолжала бояться. Главный враг еще не имеет представления о тех последствиях, которые будет иметь эта смерть. Королева лишь знает о смерти одного из ее подданных. Уолтер Деврё, граф Эссекс – только один из тех, кого она выделяла. Роберт Дадли, граф Лейстер – единственный из тех, кого она действительно любила.

Следующее письмо пришло именно от него:

«Любовь моя, нам следует немного подождать со свадьбой. О нашей связи узнали некоторые лица, испытывающие ко мне неприязнь и готовые на все, чтобы очернить мое имя. Они пытаются доказать мою причастность к смерти твоего мужа. Его тело привезут скоро из Ирландии, и начнется расследование».

Мама тут же вспомнила о слухах, которые бродили после смерти первой жены графа. Тогда его тоже обвиняли в организации ее убийства. Даже если он опять не виновен, не становится ли это плохой приметой – влюбляться в первого фаворита Ее Величества? Мама с трудом переводила дыхание. Она понимала, отречься от Дадли она не сможет, даже если ей будет грозить эшафот…

Мы плакали. Я же сказала вначале, тот печальный, грустный, безвозвратный поворот наша жизнь приняла именно после смерти папы. Он ушел в мир иной, и тут же начала рушиться наша судьба. Потихоньку. По капле. Она не обрушилась мгновенно. Но оттого не легче вспоминать мне сейчас о тех горьких днях, когда мы узнали о смерти отца.

И оттого не легче мне сейчас понять маму, любившую графа, который до конца хранил верность своей королеве. Ведь его последнее письмо было адресовано вовсе не Летиции Нолис, а Елизавете Тюдор. Оттого не легче, потому что любовь мамина разрушила любовь мою. Я не осуждаю. Я просто пытаюсь объяснить, отчего и по сей день у меня на глаза наворачиваются слезы при воспоминаниях о тех далеких страшных днях, когда мы получили известие о смерти Уолтера Деврё, первого графа Эссекса…

21 сентября, 1578 год. Замок Кенилворт

Мама съездила на похороны отца, чьи бренные останки привезли его друзья из Ирландии. При расследовании, проведенном лордом Берли, не обнаружилось следов яда. Однако смерть Уолтера Деврё по-прежнему являлась предметом слухов и сплетен, но ждать влюбленные больше не могли. Они поженились в том самом замке, где встретились три года назад. От королевы граф связь с мамой скрывал и даже настаивал на том, чтобы не говорить никому о свадьбе. Мама не сомневалась: если бы не ее беременность, Дадли бы на ней не женился. А коль пришлось, то дорога ко двору королевы для нее закрыта, причем даже больше, чем раньше. Боялась она и за судьбу графа. А я нет.

– Дадли вымолит прощение у королевы. Вот увидишь, – сказала я Дороти.

– Но зачем он вообще женится на маме? – Дороти, как и я, сильной приязни к графу Лейстеру не испытывала.

Тут я ничего не могла ответить сестре. Я уже знала, есть дети, рожденные в браке, а есть незаконнорожденные. Положение в обществе последних незавидно, но и не так уж ужасно. Мама даже как-то проговорилась: у графа есть незаконнорожденный сын. На его матери в свое время он жениться не стал.

– Наверное, Дадли все же любит маму, – единственное объяснение, которое я смогла найти для Дороти.

Мои собственные чувства были растоптаны. Перед венчанием мама и граф сообщили мне, что из-за их свадьбы наша помолвка с Филиппом считается расторгнутой. Как я плакала, не передать! Ведь, умирая, папа написал письмо отцу Филиппа, давая в нем официальное согласие на наш брак. Генри Сидни не возражал. Он дружил с папой и понимал его как никто другой: ведь он тоже проводил много времени в Ирландии, устанавливая там власть королевы Елизаветы.

Больше года я летала как на крыльях! Мы с Филиппом будем вместе… И вот все рухнуло. Объяснения, которые мне дали в связи с этим, были путаны и лишь внесли сумятицу в мою голову.

– Видишь ли, дорогая, – виноватым голосом бормотала мама, – у Роберта нет законнорожденных детей, кроме того, которого я сейчас ношу под сердцем. Его единственным наследником является племянник. Ты – моя наследница, не единственная, но ты – старшая дочь. Если Филипп на тебе женится, то у него будет двойная возможность лишить наследства нашего пока неродившегося ребенка.

Я плакала, умоляла лишить нас наследства, пустить по миру, только не разбивать нам сердце. Граф колебался недолго. Его младшая сестра, Катерина, графиня Хангтингтон, обещала представить меня ко двору и найти подходящую партию. Мама видела, как я страдаю, как ненавижу графа Лейстера и как скучаю по отцу. Но пошла на поводу у Дадли и его сестры.

Несмотря на то, что Генри Сидни выступал целиком и полностью за наш брак, он быстро подчинился воле графа. Точнее, воле своей жены – Мэри, старшей сестры Дадли. Сестры Дадли встали на сторону брата и всячески препятствовали моему браку с Филиппом Сидни.

– Поверь, при дворе ты найдешь себе куда лучшую партию, – уговаривала меня мать. – Графиня Хангтингтон согласна забрать вас с Дороти к себе для завершения образования. А после вы будете представлены королеве. И Мэри, и Катерина дружат с Елизаветой. О лучшем и мечтать не следует!

Мои слезы никого не трогали, кроме несчастного Филиппа и Дороти. Сестра страдала вместе со мной совершенно искренне: она не желала уезжать из родного дома к Катерине. Графине Хангтингтон было тридцать восемь лет, детей она не родила и потому оказывала покровительство молодым девушкам, обучая их и представляя ко двору. Мы еще не видели графиню, но ненавидели ее сильнее, чем Роберта Дадли.

Выбора нам не оставляли. На сей раз в замок Кенилворт мы ехали с тяжелым сердцем. Нам предстояла разлука с матерью, с родным домом, а мне – разлука с любимым. За прошедшие дни я привыкла плакать. Лицо распухло. На него постоянно прикладывали какие-то холодные примочки. Я же к своему внешнему виду оставалась равнодушной. Только Роберт выказывал хоть какое-то воодушевление. Он, как и прежде, пребывал в восторге от будущего отчима. Граф обещал брату при первой же возможности взять его на войну. В двенадцать лет Робин мечтал лишь скакать на лошади, драться с врагами Англии и размахивать шпагой. В отличие от нас он рвался уехать из дома.

С таким разным настроением мы второй раз въехали в замок Кенилворт. Нам показалось, будто он встречал нас невесело. После великолепного праздника в честь Елизаветы все вокруг выглядело унылым и безрадостным.

– Граф ради свадьбы с мамой не очень сильно постарался, – зло прошипела я на ухо Дороти. – Ни тебе фейерверков, ни тебе актеров, декламирующих стихи…

Сестра сердито кивнула. Часть прядей выскочила из тщательно уложенной прически. Дороти не обратила внимания: ей тоже было все равно, как она выглядит. Даже мама смотрела на нас печально. Любовь к Дадли начинала обходиться ей дорогой ценой.

* * *

В небольшой церкви, где происходило венчание, собралось совсем немного народу.

– Как ты себя чувствуешь? – Голос Дадли заставил маму вздрогнуть.

– Не самым худшим образом, – она попыталась улыбнуться.

Мысли о судьбах детей были прерваны. Мама говорила мне, как странно на нее влияет граф. В его присутствии забывалось все: дети, ее собственная жизнь, странная смерть отца, даже тяготы шестой беременности отходили на второй план.

– О чем ты думала? – Дадли не отставал. – Ты боишься выходить за меня замуж? Еще не поздно отменить свадьбу.

Мама схватила его за руку.

– Страшнее разрыва с тобой быть ничего не может! Не боюсь. Гнев Елизаветы в первую очередь будет направлен на тебя. – Она лукавила, но постаралась забыть мучившие ее страхи.

– Я справлюсь. И я слишком хорошо знаю Бэт. – Дадли запнулся. – …Елизавету. Она недолго будет злиться на меня. Ну и я постараюсь сохранить нашу свадьбу в тайне, как можно дольше. Скорее, когда правда выяснится, в незавидном положении окажешься ты.

Подобный разговор происходил между ними не в первый раз. Мать постоянно чувствовала уколы ревности, во время того как речь заходила о королеве. Уменьшительное «Бэт», звучавшее из уст графа, резало слух. Кто так может обращаться к Ее Величеству? Только близкий друг и любовник. При всех заверениях Дадли в том, что между ним и Елизаветой никогда не было близости, мама верить в это отказывалась. Да, королева всегда твердила о своей невинности. Но мама не верила и ей тоже. Собственное «незавидное положение» ее волновало куда меньше, чем ревность. Она привыкла жить в удалении от двора. Разве ситуация изменится? Любимому сыну Робину будущий муж обещал поддержку, мне обещали нового жениха, а неродившегося пока общего ребенка Дадли точно не оставит…

Заговорил священник. В церкви стояла тишина, и его негромкий голос был слышен каждому, кто пришел в тот день на церемонию. Свидетели стояли чуть поодаль. Роберт Эссекс сидел на скамье в первом ряду. Мы с Дороти сели за ним. Вот и все зрители.

– Если что-то препятствует заключению данного брака, просьба сказать об этом сейчас, – пробормотал священник и выдержал небольшую паузу.

Мое сердце забилось сильнее, словно я всерьез готовилась услышать слова, способные предотвратить эту свадьбу.

«Если бы сюда проникла Елизавета, она бы нашла что сказать», – мелькнуло в голове. Тут же в памяти всплыли и обе смерти: первой жены Дадли и отца. В обоих случаях графа обвиняли в организации отравления. А вдруг придет человек, у которого на руках есть доказательства? Но нет. Никто не издал ни звука.

Священник закончил церемонию. Граф поцеловал руку матери. А она явно вздохнула с облегчением: вышла все-таки за Дадли замуж, обыграла королеву, не кого-нибудь.

«Обыграла ли?» – непрошеные мысли, как надоедливые мошки, продолжали кружить в голове.

Нас отправили к графине Хангтингтон через несколько дней.

– Мы будем часто видеться, – обещала мама. Она произносила слова, в которые сама не верила. Впрочем, мама светилась от счастья. Наши с Дороти грустные лица не испортили ей настроения.

– Вы, девочки, не должны так переживать. Вы не понимаете, как вам повезло. – Маму даже начала раздражать наша откровенная печаль.

Замок Кенилворт остался позади. Позади осталась и наша прошлая жизнь. К сестре графа мы прибыли со сжатыми в кулаки руками, насупленными, хмурыми лицами и полным нежеланием повиноваться бездетной «тетушке».

1579 год

Наверное, новости о свадьбе Роберта Дадли и Летиции Деврё дошли бы до Елизаветы гораздо раньше. У Дадли было много завистников и тайных врагов. Нашлись бы желающие поссорить фаворита с королевой. Тем более слухи о том, что Роберт отравил нашего отца, дабы жениться на Летиции, не прекращались. Но, зная характер королевы, никто в течение почти целого года не отваживался открыть ей правду. А гнев свой Елизавета в первую очередь направила бы именно на того, кто сделал это. И лишь потом на обманувшего ее фаворита. Кому захочется класть руку в пасть льву по собственной воле? За спиной королевы шептались, время шло, а граф продолжал появляться при дворе один, словно у него действительно и не существовало никакой жены.

В итоге Елизавету просветил сам Дадли. Иногда ревность играет с людьми злые шутки: приревновав свою подругу детства к французу, Роберт и сообщил королеве о женитьбе. К тому моменту я уже жила при дворе королевы. Дороти пока оставалась в доме графини. Я испытывала острое чувство одиночества, и скрашивали его лишь редкие встречи с Филиппом Сидни. Многое из того, что буду рассказывать дальше, я узнала именно от него. Отношения Филиппа с королевой нельзя было назвать простыми. Но Елизавета, как и ее окружение, попала под его обаяние. Он сочинял в ее честь сонеты, поражавшие красотой и изысканностью слога, а также считал своим долгом давать советы по самым разным вопросам. Советы королеву часто раздражали, поэтому она сердилась на своего виночерпия, прогоняя из покоев…

Вот тут мы и подошли к истории о французском «лягушонке». Если бы не Франсуа Анжу, королева нескоро бы узнала о женитьбе Дадли и не поссорилась бы в очередной раз с Филиппом.

* * *

В сорок шесть лет Елизавета оставалась завидной невестой. Ее полностью устраивало данное положение. К женихам королева питала самые разные чувства: кого-то гнала с порога сразу, а кого-то привечала на время и даже давала надежду на успешное разрешение дела. Из трех сыновей французской королевы Екатерины Медичи к Елизавете сватались двое: сначала Генрих, потом Франсуа.

Франсуа герцог Алансонский и Анжуйский приходился французскому королю младшим братом. Его мать, Екатерина Медичи, являлась ярой католичкой. Позиция Франсуа в религиозном вопросе оставалась неустойчивой. Создавалось впечатление, что ему было все равно, на чью сторону встать, лишь бы спасти собственную шкуру. Предательство своих друзей перед лицом смерти не улучшило мнения окружающих об Анжу. Внешней красотой французский принц тоже не отличался.

Но почему-то он Елизавете понравился сразу.

* * *

Королева любила завтракать вместе с графом Лейстером. Вот уж кого я часто встречала в королевском дворце, так это его! Но кроме графа за столом нередко оказывались и другие фавориты Елизаветы. Ей нравилось окружать себя красивыми, образованными молодыми людьми, способными сказать витиеватый комплимент, а то и прочесть очередной сонет, написанный в ее честь. В тот знаменательный день Филипп был в числе приглашенных.

– Я решила позвать Франсуа Алансона в Англию, – игриво сообщила Елизавета за завтраком в Ричмонде.

Стояло лето. Заканчивался июль. Королева, вопреки установившейся в знатных домах традиции, завтракала рано. К семи часам она успела прогуляться по парку и потому, в отличие от большинства присутствовавших, имела отменный аппетит. Для графа единственным плюсом раннего завтрака являлось отсутствие жары. Когда он проводил время с женой, они вставали поздно и после, в двенадцать часов, сразу обедали. Мама никогда не любила вставать с рассветом. Но во дворце все подчинялось Елизавете, даже распорядок дня подданных…

– Франсуа Алансон? Анжуйский? С какой стати? – Дадли чуть не поперхнулся куском хлеба.

– Он предлагает мне стать его женой, – спокойно ответила Елизавета.

– Я слышал. Но не думал, что ты рассматриваешь это предложение всерьез. – Граф нахмурился. – Сын Медичи, предатель, – перечислял он грехи жениха, – развратник!

– С чего ты взял, что он – развратник? – удивилась королева.

– Говорят, он и его братья спят со своей сестрой. Французы, впрочем, все таковы. – Дадли схватил бокал с вином и опустошил его в мгновение ока. – К тому же к тебе уже сватался его старший брат Генрих. Я слышал, сейчас он ходит в платьях и носит огромные серьги в ушах. – Он хмыкнул. – Ты хочешь, чтобы все сыновья Медичи побывали у тебя в женихах? – Дадли понимал, его язвительность переходит границы дозволенного, но сдержаться не смог.

Елизавета засмеялась. Ей было приятно осознавать, что она является причиной ревности любимого мужчины.

– Один брат уже умер, – уточнила Елизавета, словно это как-то принципиально меняло дело. – Франсуа недавно стал протектором Нидерландов. К тому же он следующий по очереди претендент на французский престол. Генрих не имеет детей. Ты прав, он откровенно носит женскую одежду, видимо, оставив все попытки зачать наследника. Брак с Алансоном – выгодный для Англии. – Королева помолчала. – Франсуа в детстве болел оспой. Может быть, он не красавец. Но мне понравился его портрет.

Все вспомнили о болезни самой Елизаветы. Оспа и ей тоже слегка подпортила лицо. Выходить из-за подобного нюанса замуж за француза?

– Ты хорошо подумала? – спросил граф, удивляясь такой прыти своей подруги. – Лучше бы выбрала русского царя Ивана.

– Слишком далека страна Россия. У нас с ней мало общего. А с русским царем мало общего у меня. Он груб. Образован, но груб и неотесан. – Королева продолжала улыбаться.

Вокруг пели птицы, пышная зелень радовала глаз. Кусты, которым заботливые садовники придали форму разных животных, будто подмигивали Елизавете. Конечно, ее намерения нельзя было назвать серьезными. Но почему не провести пару недель в обществе галантного французского принца? Дадли пусть ревнует. Ему на пользу.

– Да, я подумала, брак с французом – в интересах Англии. К тому же Франсуа молод. Кто знает, может, я смогу родить ребенка! – В подобную нелепость Елизавета не верила и подавно, но вслух продолжала мечтать о несбыточном. – Так или иначе, а француз приедет из Нидерландов сюда в начале августа.

Тут-то и грянул гром. Когда Дадли смотрел на Елизавету, он частенько видел в ней не увядающую, порой сумасбродную женщину, а рыжеволосую девочку, которая всегда влекла его к себе. В данный момент любимую пытался увести от него какой-то французишка! Даже не король!

– Бэт, давно хотел тебе сказать. Я женат. Женился на Летиции Деврё, вдове графа Эссекса. Хотел привезти ко двору ее сына. Его тоже зовут Роберт. Ты не против?

Вопрос про Роберта Эссекса Елизавета не услышала. Зато она хорошо расслышала слова, касавшиеся женитьбы Дадли. Да на ком! На Летиции Нолис – той, которую она с удовольствием выдала замуж за Деврё и отправила прочь с глаз долой в удаленный замок рожать детей. И вот эта женщина снова врывается в ее жизнь!

– В Тауэр! Обоих! – Елизавета стукнула кулаком по столу.

Ее глаза метали громы и молнии. Дадли быстро понял, что погорячился, но было уже поздно. Королева вышла из-за стола, не закончив завтракать.

– Приказ будет подписан сегодня же! Вам, граф, запрещается покидать Лондон. Вашу жену доставят в Тауэр со всеми почестями.

* * *

Франсуа не отличался высоким ростом и красивой фигурой. А его лицо подпортила оспа. Тем не менее он был галантен, красноречив и смотрел на Елизавету влюбленными глазами. Королева смущалась и кокетничала напропалую. Называла она француза «лягушонком». Вроде и не самый лучший комплимент, но все знали: если Елизавета дает кому-то прозвище, значит, выделяет этого человека.

Дадли с мамой сидели в Тауэре. Их не пытали, не лишали хлеба и воды, но поместили в разные концы башни. Видеться им запретили.

Утром Елизавета собственноручно приносила «лягушонку» в спальню завтрак. Франсуа не противился раннему приему пищи и благосклонно принимал чашку бульона из рук королевы. Потом они гуляли по парку, представляя собой довольно-таки странную пару. Они были почти одинакового роста. Королева с прямой спиной, Франсуа – немного сутуловатый, пожилая женщина и довольно-таки молодой человек. Рыжие волосы ярко выделялись на фоне черных локонов француза… Они беседовали по-французски на самые разные темы. «Лягушонок» имел неплохое образование и отвечал Елизавете впопад.

Окружение королевы замерло. Брак с французом как-то не входил в планы Тайного Совета. Нельзя сказать, что и народ сильно поддерживал странный альянс двадцатичетырехлетнего Франсуа с Елизаветой. Не из-за разницы в возрасте, а из-за стойкого нежелания попасть под власть французов. Ведь явно у принца есть все шансы пережить королеву, а также стать королем Франции. Таким образом, Англия легко попадала в положение нелюбимой падчерицы. При всем благожелательном отношении Франсуа к протестантам многие помнили его предательство гугенотов, а также вероломство матушки, Екатерины Медичи. Матушка-то уж точно переживет всех и заставит Англию вновь обратиться в католическую веру…

Елизавета старалась не думать о завтрашнем дне. Она чувствовала себя слишком задетой женитьбой Дадли, чтобы обернуть сватовство Франсуа в шутку. Конечно, настроение Совета и простых англичан ей были известны. Но две недели пребывания «лягушонка» в ее дворце она не собиралась омрачать подобными тонкостями.

– Почему бы мне не выйти наконец замуж? – вопрошала она озадаченного Филиппа Сидни. – Пусть члены Тайного Совета обсудят такую возможность. Они так давно хотели меня выдать замуж, – Елизавета хмыкнула. Ее целью был Дадли. Мнение Совета мало волновало королеву. Просто посадить фаворита в Тауэр стало бы слишком легким решением.

– А граф Лейстер будет страдать. Не так же как я. Гораздо сильнее! – вслух сказала Елизавета, выдавая себя с головой.

– Вы твердо решили выйти за него замуж? – Филипп, конечно, понял истинные причины большой любви королевы к французу.

– Если меня поддержит мой народ и Совет, – мудро ответила Елизавета.

Но Совет и англичане воспринимали слова и действия королевы всерьез, не задумываясь о связи между женитьбой графа и сватовством Франсуа. И где-то в глубине души Елизавета надеялась на отрицательный ответ. Королева в англичанах была уверена. Так или иначе, ее месть состоится. Дадли помучается в Тауэре. Его жена не посмеет больше и шагу ступить в королевском дворце. Француз? Француз поедет в Нидерланды воодушевленный поддержкой английской королевы. Ему и этого хватит.

Перед отъездом Франсуа Елизавета подарила ему берет, расшитый драгоценными камнями.

– Мой дорогой лягушонок, – сказала она по-французски, – дарю тебе этот берет, чтобы ты носил его до того момента, как на твоей голове начнет красоваться корона.

Конечно, понять намек было непросто: ведь герцог Анжуйский являлся следующим претендентом на французский престол. То ли Елизавета намекала на корону Франции, то ли на собственное согласие сделать Франсуа своим мужем и королем Англии.

Итак, французский принц уехал воодушевленный. Казалось, он искренне полюбил рыжеволосую англичанку не первой молодости, которая приносила ему две недели завтраки, гуляла с ним по парку и не считала его неким отродьем французской королевской крови. На родине Франсуа не жаловали. В Англии любви народа он почувствовать не успел, но любовь королевы вкусить ему удалось.

Елизавета промокнула глаза платком, прощаясь с «лягушонком». Затем, она дала официальное поручение Тайному Совету обсудить возможность ее брака с французом. Тайный Совет брак не одобрил. А Филипп на всякий случай написал королеве письмо, указывая на важные резоны, согласно которым ей не следовало связывать себя узами брака с Франсуа.

– Так я и знала! – воскликнула Елизавета, узнав мнение членов Совета. – И они еще пытаются уговорить меня выйти замуж!

На самом деле в душе королева поблагодарила Бога за то, что он даровал Совету достаточно мудрости. Народ и Совет в кои-то веки оказались на одной стороне. И к ним покорно примкнула королева. Никаких сообщений по этому поводу Франсуа она не отправила и продолжала переписку, как ни в чем не бывало. Французы ничего не имели против данного брака. Испанцы, которым брак Елизаветы с Франсуа не был выгоден, заволновались. Испанский посол напросился на прием к королеве и выслушал восторженный рассказ о двух «самых романтических в ее жизни неделях».

Перехваченное письмо послу от испанского короля Филиппа гласило: «Не суетитесь. Она не выйдет за него замуж». Елизавета прочитала письмо и вздохнула: Филипп часто понимал ее даже лучше, чем собственные подданные.

Осенью Дадли выпустили из Тауэра. Маму тоже освободили и велели при дворе не появляться. Граф сумел вновь добиться благосклонности королевы. Никто не возражал. Верный фаворит-англичанин куда лучше непонятного французского принца, чья мать травила всех, кто под руку попадался. Нелучшая рекомендация для жениха английской королевы…

Итак, Дадли вернул расположение королевы, маму наградили прозвищем «волчица», у Роберта снова забрезжила перспектива быть представленным Елизавете и сделать блистательную карьеру при дворе. У меня опять возросли шансы удачно выйти замуж. Придется признаться, те три месяца, что мама находилась в Тауэре, я надеялась, их брак признают по какой-нибудь причине недействительным. Королева заставит его аннулировать, и я смогу выйти замуж за Филиппа. Мечтам не суждено было сбыться. Графа никто разводить не собирался. Расположение Елизаветы он возвратил не только комплиментами и заверениями в вечной любви. Дадли притворился больным и заставил королеву поволноваться. «Лягушонок» принимал бульон из рук королевы? Теперь эту честь заслужил приболевший фаворит…

1584 год

Я пропустила множество событий, которые случились за пять лет. Для меня лично те события окрашены в серый, а то и черный цвет. До сих пор мне сложно вспомнить что-то, кроме двух свадеб: моей и Филиппа. До сих пор я не могу спокойно рассказывать об этом. Я вышла замуж первой. После визита «лягушонка» прошел всего год с небольшим, и графиня Хангтингтон нашла мне достойного жениха. То есть достойным он являлся на ее взгляд и на взгляд королевы Елизаветы, которая, не задумываясь, благословила наш брак.

Роберт Рич, граф Уорвик, твой отец, честно сказать, не понравился мне с первого взгляда. Конечно, нет в том его вины. Я, как и прежде, была влюблена в Филиппа. Наши редкие встречи при дворе королевы, лишь разогревали пламя страсти. В сравнении с Сидни Роберт безнадежно проигрывал: он не обладал и долей похожих талантов, не имел такого же уровня образования. Это не говоря уж о галантности и обаянии.

Меня заставили выйти за Рича. Был ли иной выход? Если бы Филипп настаивал, я готова была бы с ним бежать в Европу и выйти за него без благословения родных и вопреки их воле. Сейчас я понимаю: Сидни, известный поэт, живший в своих возвышенных мечтах о прекрасной даме сердца, не способен был на решительные поступки. Он не стал меня красть, тайно увозить из дворца, рискуя репутацией, да и наследством.

Я подчинилась. Мне уже шел к тому времени восемнадцатый год. Графиня пыталась всеми силами от меня избавиться. Тем более, вслед за мной следовало пристроить Дороти. Как младшая сестра она ждала, пока выдадут замуж меня. У нее не было ни к кому пылкой любви и страсти. И я не имела права подводить сестру, бесконечно отказываясь выйти замуж.

Роберт Рич был младше Филиппа – к моменту нашей свадьбы ему исполнился двадцать один год. Его неопытность в делах альковных первые годы спасала меня от настойчивых попыток зачать детей. Позже все изменилось…

После моей свадьбы Филипп написал ставший очень известным сонет «Астрофил и Стела». Прообразом главной героини стала я. При дворе немедленно Пенелопа Рич превратилась из просто знатной дамы в красавицу, вдохновившую Филиппа Сидни на написание великого произведения.

Сам Филипп женился спустя еще два года. Его женой стала Френсис Уолсингем, шестнадцатилетняя дочь одного из главных советников королевы, сэра Уолсингема. Естественно, этот брак тоже одобрили все, включая Елизавету. Для меня это стало последним ударом. Филипп явно увлекся юной женой, и наша любовь осталась лишь воспоминанием о прошедших годах.

* * *

Известия о смерти любимого «лягушонка» пришли из Франции в июне. С момента знакомства Елизавета не переставала с ним переписываться, не разрывая помолвки. Франсуа даже приезжал еще раз к королеве тайно из Нидерландов, подтверждая готовность жениться.

– У Франсуа было слабое здоровье, – жаловалась Елизавета Дадли. – Конечно, провал в Нидерландах подорвал его состояние. Возвращение в Париж стало печальным событием для Анжу.

– Ты не думаешь, что смерть принца – дело рук мамаши Медичи, известной отравительницы всех без разбору? – спросил граф.

Они гуляли по парку Ричмонда. Рядом с ними, как это было заведено, следовало несколько фаворитов королевы. Задав вопрос, граф остановился и внимательно посмотрел на Елизавету.

– Екатерина не заинтересована в браке с королевой протестантов, – продолжил он. – Ты не оповещала никого о нежелании выходить замуж за принца. Напротив, только и делала, что засыпала его нежными письмами, – Дадли вздохнул и укоризненно посмотрел на свою подругу детства.

– О, один человек точно знал, что я не выйду за француза, – Елизавета усмехнулась. – Филипп Испанский даже взял на себя труд объяснить мою позицию, успокаивая французских католиков. Он меня понимает, пожалуй, как никто другой. За исключением тебя, конечно, – королева коснулась манжета камзола графа.

– Надо было выходить за него. Испанский король не стал исключением и тоже делал тебе предложение, – Дадли нахмурился. Почему-то ему казалось, эти два монарха испытывают странную приязнь друг к другу. Ненавидят друг друга, за глаза не скупятся на злобные выпады. Но невидимая нить, связавшая их когда-то давно в коридорах королевского дворца в Лондоне, не прерывалась с годами…

Елизавета продолжала улыбаться: ей нравилось, когда ее ревновали. Летиция сколько угодно может оставаться женой Дадли. Прекрасной Дамой его сердца всегда будет лишь одна женщина – Елизавета Тюдор. И никто другой.

– У Генриха нет детей, и вряд ли они появятся, – говорил Роберт. – Твой «лягушонок» был первым претендентом на престол. Медичи прекрасно понимала, что Франсуа станет для тебя куда привлекательнее, когда взойдет на престол. Зачем ей соперница в виде английской королевы?

– В любом случае Франсуа мне жаль, – Елизавета вздохнула, вспомнив сутуловатого, низенького принца с изуродованным оспой лицом. Он умел говорить красивые комплименты и подолгу преданно смотреть ей в глаза. Королева предпочитала умных мужчин, но Франсуа сумел привлечь ее глупыми французскими шутками и неистощимым запасом красивых фраз. Какая женщина устоит перед подобным красноречием?

* * *

Несмотря на стойкую неприязнь к любовным похождениям Дадли Елизавета всегда была в курсе его личных дел. Мальчика, которого родила мама в год свадьбы с графом, назвали Робертом, и сына Дадли боготворил. Но ребенок с рождения не отличался крепким здоровьем.

– Что ты хочешь? – Елизавета не удержалась от ехидства. – У твоей жены это шестой ребенок. Чем дальше – тем хуже, – со знаем дела продолжала бездетная королева. – Последний ребенок от Эссекса умер в младенчестве. Летиция после здоровее не стала.

Граф выглядел расстроенным. Он даже не стал спорить с Елизаветой. Здоровье пятилетнего мальчика ухудшалось на глазах. Врачи пытались лечить его разными снадобьями, пускали кровь, толкли порошки, но все без толку. Мама постоянно находилась при сыне. Остальные дети более не требовали ее внимания, воспитываясь у опекунов. Я получала от нее письма и знала о болезни сводного брата не понаслышке.

– Я молюсь о его здоровье, – заверила Елизавета своего фаворита. – На свете случаются чудеса. Будем надеяться, Бог проявит милость к ребенку.

Про себя она думала иначе: «За тайную связь с Летицией при жизни ее мужа Роберту придется расплачиваться. Смерть графа Эссекса многие считали делом рук любовника. Сын, которого зачали во грехе, страдает за грехи своих родителей». Эти мысли она не таила, высказывая их вслух некоторым из фаворитов.

Вскоре после разговора с королевой Дадли покинул двор – мальчику становилось все хуже, и мама попросила его прибыть в Кенилворт. Елизавета постоянно отправляла Роберту письма. Он не смел хранить молчание и, не имея на то ни малейшего желания, отвечал королеве. Письма не отличались разнообразием: жизнь в замке текла медленно, полностью подчинившись печальным обстоятельствам.

В начале осени мальчик умер. Роберт остался с женой, разделить горе, выпавшее на их долю. Он написал Елизавете, что не сможет пока явиться к ней. Королева неожиданно поняла, смерть сына объединила Роберта с Летицией больше, чем любая любовь и страсть. Она набралась терпения.

«Нужно лишь переждать тяжелый период. И любимый Роберт снова вернется ко мне», – наверное, так размышляла Елизавета, завтракая в одиночестве. Новые фавориты, всегда готовые составить ей компанию, заменить единственного друга пока возможности не имели.

* * *

В длительные прогулки по парку Елизавета редко отправлялась одна. Обычно за ней на почтительном расстоянии или, по ее желанию, вблизи, шла целая толпа молодых людей. Фрейлин тут не жаловали. Фавориты боролись за место возле королевы. Несмотря на давнишнюю привязанность к Дадли Елизавета с удовольствием принимала комплименты и от других мужчин. Да и надо же было как-то мстить графу за его женитьбу.

В конце осени среди фаворитов вновь появился главный. Дадли покинул замок Кенилворт и приехал в Ричмонд. Он пообещал матери наконец-то представить ко двору ее сына, графа Эссекса. Юный Роберт и до этого бывал при дворе. Его опекун, лорд Берли, давал возможность и Эссексу, и собственному сыну представать пред очами королевы. Она молодых людей заметила. Пока не более. Главный фаворит шел рядом с королевой. Она по нему соскучилась и потому велела не отходить от нее далеко и поддерживать беседу. Роберт Эссекс шел сзади в толпе таких же, как он, претендентов на королевскую благосклонность. Также королеву в этот раз сопровождали и некоторые приближенные. В их числе оказались мы с Ричем…

– Погода портится, – заметила Елизавета. Беседа о погоде казалась ей в данной ситуации нейтральной и не задевающей чувства отца, недавно потерявшего сына.

– Да, холодает, – Дадли кутался в плащ и откровенно завидовал своей подруге. Елизавета все-таки отличалась отменным здоровьем и выносливостью. Слабое здоровье Тюдоров как-то обходило ее стороной.

– Как ты себя чувствуешь? – поинтересовалась королева. – Мне нужна твоя помощь. Видимо, нам придется вмешаться в дела Нидерландов.

Граф удивился. Он знал, что не любит Елизавета тратить деньги, тем более тратить их на военные походы. Войну в качестве метода решения проблем она не признавала.

– Почему? Англия вступает в войну с Испанией?

– Что ты! Какая война! – Елизавета аккуратно ступала по мокрой после недавнего дождя земле. – Но помочь придется. Вильгельм Оранский убит. Больше некому возглавлять сопротивление.

– Ты хочешь, чтобы в Нидерланды отправился я?

– Это твое личное желание, Роберт. Я тебя туда отправлять против твоей воли не буду. Но всем известна ваша дружба с Вильгельмом Оранским. Он высоко ценил тебя, ты популярен в стране. И потом, ты сам хотел собрать войско, чтобы отправиться на помощь гёзам.

Елизавета ничего не забывала: несколько раз Дадли действительно высказывал желание помочь принцу Оранскому в его борьбе с испанцами. Неужели Елизавета дала себя уговорить?

Королева неожиданно остановилась. Дадли, не увидевший большой лужи впереди, посмотрел на Елизавету, не понимая причины ее резкой остановки.

– Что случилось? – спросил он.

– Лужа, – Елизавета показала рукой на воду, по которой ветер гнал желтые листья, упавшие с деревьев.

– Можно обойти или вернуться назад, – последнее для Дадли было предпочтительнее. Он давно начал замерзать и очень хотел вернуться во дворец, выпить горячего вина. Он даже не отказался бы от наваристой бараньей похлебки…

Никто не заметил, как от группы молодых людей, следовавших за королевой, отделился высокий юноша. Он подошел к луже, скинул свой шерстяной плащ и кинул его под ноги Елизавете. Королева едва кивнула юноше. Она прошла по плащу через лужу, не намочив ноги, и даже не оглянулась. Но спросила Дадли:

– Кто это был?

– Старший сын Летиции, юный граф Эссекс.

– Пригласи его ко мне сыграть партию в карты. – Елизавета обернулась и увидела, как Эссекс встряхивает плащ. Прекрасная фигура, привлекательное лицо. Пожалуй, он не выглядел таким же утонченным, как Дадли. В нем виделось больше мужественности и внутренней силы.

Елизавета гуляла еще час, утомив графа Лейстера до крайности. Он не смел покинуть королеву, но и сил уже на пространные беседы не оставалось.

В конце концов Елизавета повернула к дому. Слуги всполошились: следовало подавать обед. Большой стол в обеденном зале начали накрывать к приходу королевы. Она проследовала к себе в комнату переодеться.

– Не забудь передать приглашение сыграть в карты Эссексу. Сегодня в пять. А ты приходи на обед, – Елизавета отдала распоряжения Дадли и скрылась за дверью спальни.

В тот вечер и завязалась дружба королевы с Робертом. Молодой человек восемнадцати лет нисколько не робел в присутствии Ее Величества. Она ему сильно напоминала мать. Пожалуй, он даже не замечал разницы: бледное лицо, рыжие волосы… И у той, и у другой присутствовала в характере общая черта, объединявшая всех женщин рода Болейн. Они привлекали мужчин не красотой, о которой можно было бы поспорить, а некой внутренней силой и магнетизмом. Роберт скучал по матери. Они практически не виделись со дня смерти отца. Он скучал по разговорам у камина, по рукам, взъерошивавшим его волосы…

Карточные игры у Елизаветы напоминали ему о днях, которые он проводил с матерью в детстве. Отличное образование, полученное стараниями лорда Берли, помогало Роберту поддерживать непринужденную беседу. Он был в меру галантен и обходителен без заискивания и подобострастия, присущих большинству подданных Ее Величества.

Дадли зарождавшейся дружбе был рад. Граф и сам удивился своим чувствам. Гора свалилась с его плеч: он желал уединения с женой. Жизнь при дворе стала ему после смерти сына в тягость. Если Роберт Эссекс сможет занять место первого фаворита королевы, то лучшего выхода для себя Дадли не видел.

Я же радовалась за брата, потому что знала точно, насколько ему важно стать первым среди первых, лучшим среди лучших. При дворе теперь у меня появился родной человек: после знакомства королева Роберта от себя отпускать не желала.

1585 год

Следующие годы можно назвать трагическими. Иногда я думаю, одни события становятся менее печальными для нас только потому, что мы их сравниваем с другими событиями, произошедшим позже и имевшим куда более страшные последствия. В Нидерландах оказались трое мужчин одновременно. Двое мне были, безусловно, дороги. Третий так и не успел снискать моего расположения. Роберт Эссекс, Филипп Сидни и Роберт Дадли… На сей раз рассказывал мне о случившемся брат и мой второй муж. Скоро ты поймешь, почему…

* * *

Вернуться к жене графу Лейстеру не удалось. Королева пожелала отправить его в Нидерланды и мнения своего на этот счет не изменила. Дадли не стал противиться: ситуация складывалась и в самом деле для Англии неблагоприятная. Роберт, быстро снискавший расположение королевы, теперь также был в курсе событий. Он, как всегда, рвался в бой и очень надеялся, что граф возьмет его в Нидерланды.

– Мы все-таки вступаем в войну с Испанией и Францией? – Граф поверить не мог, что Елизавета, постоянно избегавшая военных действий, решилась на подобный шаг.

– Нет, мы просто помогаем голландским протестантам всеми силами. – Королева поджала губы. Ей и самой совсем не нравилась перспектива отправки за море войска, а главное – денег в поддержку гёзов.

Конечно, если бы не подлое убийство Вильгельма Оранского, возможно, удалось бы избежать открытых действий. Елизавета собиралась продолжать политику невмешательства в дела дерущихся между собой стран, выжидая и переписываясь со всеми «братьями» одновременно. Но после гибели своего предводителя протестанты в Нидерландах остались наедине с врагами. Не только испанцы, но и французы повели против них битву.

– Пал Антверпен. Герцогу Пармскому удалось отбить город. Мне доложили: большая часть населения бежала на север. Но Парма на этом не остановится. Нидерланды по очереди обращаются то к нам, то к французам с просьбой возглавить страну. Французы сейчас выступают на стороне Испании. Англия остается один на один с врагами. – Елизавета нахмурилась. – Если Нидерланды сдадутся, через пролив от нас встанет целая стена католиков, у которых, как известно, одна цель – вернуть Англию в лоно католической церкви, посадить на трон кого-то, кто проводил бы нужную Испании политику.

– Испании и Франции, – тихо добавил Дадли.

– Нет, Францию пока я не считаю достойным противником, – Елизавета покачала головой. – Без Испании она – ничто. Три Генриха дерутся между собой. Вести из Парижа приходят одна хуже другой. Но нельзя забывать, старшая дочь Медичи замужем за Филиппом. Екатерина разделяет испанские интересы.

Разговор велся в любимой комнате королевы, примыкавшей к спальне. Здесь она читала, переводила, писала письма, а порой принимала иностранных послов и близких друзей. Граф был рад, что сегодня они не гуляют по парку. За последний год он не раз жаловался маме на то, как чувствовал себя рядом с Елизаветой не ровесником, а человеком куда более старшего возраста. Отправиться в Нидерланды? Отчасти он повторяет судьбу первого мужа Летиции: тот устанавливал власть Елизаветы в Ирландии, Дадли отправляют устанавливать власть в Нидерланды. Причем и в том, и в другом случае предприятие финансировалось за счет графов. А Дадли прекрасно понимал, это не поход в море Джона Хокинса или Френсиса Дрейка. Последние тоже финансировали предприятия за свой счет. Только прибыль получали, в несколько раз превышавшую вложения. В Нидерландах окупить расходы вряд ли удастся…

– Когда мне выезжать? – Граф покорился судьбе. Отказать королеве он все равно не смог бы. К тому же он осознавал, его популярность в сопротивлявшейся католикам стране играла здесь не последнюю роль. Он ехал туда в качестве давнего друга принца, известного пылкими речами в поддержку страны, в которой бесчинствовали испанцы.

– Тебе надо собрать войско. Чем скорее, тем лучше. Долго гёзам одним не продержаться. А нам нужен союзник на том берегу пролива.

О деньгах королева не сказала ни слова. Друзья и сторонники графа не откажутся отправиться в Нидерланды вместе с ним. Со сбором средств будет несколько тяжелее.

– Вы позволите мне ехать с графом Лейстером? – неожиданно раздался голос Роберта Эссекса.

Елизавете не хотелось отпускать от себя юного фаворита, но его пылкий взор сделал свое дело. Она кивнула в знак согласия.

Через несколько дней перспектива отъезда уже не так пугала Дадли, как вначале. К нему вернулось былое воинственное настроение. Он был готов мстить за друга и возглавить сопротивление мятежной страны. Дадли намеревался заложить свой замок. С помощью вырученных денег он планировал покрыть расходы.

– Не обязательно получать прибыль, – говорил он матери. – Иногда слава на поле брани, слава мудрого правителя стоит дороже золота.

Дадли видел себя на троне в Голландии. Мечты кружили голову, и даже здоровье стало резко улучшаться.

В декабре ему удалось собрать четыре тысячи человек. В Нидерландах официального представителя Елизаветы ждали в каждом из городов Северных провинций. Прием графу готовили истинно королевский. Вместе с графом поехал Роберт. Он стремился проявить себя на поле брани и отчим взял его с собой, назначив командовать кавалерией. Третьим в их компании стал Филипп Сидни. В тот год у него родилась дочь. В честь королевы девочку назвали Елизаветой. Растрогавшись поступком лучшего придворного поэта, Елизавета-старшая взяла на себя ответственную роль крестной матери.

Мы провожали в поход любимых мужчин с тяжелым сердцем. Мама волновалась за Роберта и Дадли. Ее положение оставалось незавидным. При дворе маму не принимали. Замок графа был заложен. Общий с графом сын умер, а сам граф собирался на войну. К тому же с собой брал Роберта. Я имела полное право открыто проливать слезы по брату. В душе больше я переживала за Филиппа. Роберт отличался высоким ростом и крепкой фигурой. Он выглядел старше своих девятнадцати лет. Утонченный Филипп Сидни куда хуже вписывался в картину военных действий. Его место – в гостиных замков, в театрах, на аллеях цветущих садов и парков. Но делать было нечего: он сам проявил желание присоединиться к друзьям.

1586 год

Елизавете сообщили: двадцать пятого января в Гааге графа Лейстера уговорили принять пост генерал-губернатора. Королеве такая самодеятельность не понравилась. Она старалась не путать государственные дела с личными. Коль граф отправился в Нидерланды представлять ее интересы, то должен был посоветоваться, прежде чем принимать высокий пост.

В Англии в отсутствие Дадли она еще больше сблизилась с Чарльзом Блантом, постоянно крутившимся при дворе и снискавшим любовь великой покровительницы.

Да-да, это мой второй муж и отец моих детей. Но тогда мы были едва знакомы. Елизавета ежедневно вызывала Чарльза к себе. Я знала, брат и Блант, оба борются за расположение королевы. Ей прыть молодых людей нравилась. Как нравились и их манеры, воспитание, умение говорить комплименты. Последнее, пожалуй, больше всего. Но Роберта Эссекса и Роберта Дадли в тот момент рядом с ней не было.

За игрой в карты королева делилась с Чарльзом своими заботами:

– Он стал генерал-губернатором, не посоветовавшись. Принял должность, которая обязывает меня стать сувереном Нидерландов. – Елизавета сердилась на Дадли и не упускала случая заговорить о его делах.

– Граф писал вам, – слабо возражал Чарльз. – Но ветры помешали посланию добраться до берегов Англии. – Он не то чтобы пылко выгораживал графа, скорее вежливо поддерживал беседу.

– Какой бы ни являлась причина, нужно было дождаться моих указаний! – Елизавета, загнанная в ловушку решением Дадли, не унималась. – Я не собираюсь управлять Нидерландами. Одно дело – помощь, совсем другое – взять на себя ответственность за еще одну страну. Причем страну, которая находится в состоянии войны!

– Вы могли бы присоединить к Англии новые земли.

– Зачем? Зачем Англии земли Нидерландов? Это заставит нас официально вступить в войну с Испанией. А того хуже и с Францией. Мы туда отправили графа Лейстера, чтобы он предотвратил войну, а не начинал ее.

Чарльз Блант согласно кивал.

– Что вы собираетесь предпринять?

– Отозвать Дадли обратно в Англию. Пусть возвращается.

Но к концу лета Дадли так и не вернулся. Позже брат рассказывал, как по указанию королевы граф пытался проводить реформы в Нидерландах, но безуспешно. Елизавета отдавала приказ за приказом. Единственное, что она не делала – не отправляла графу Лейстеру ни денег, ни солдат. Кампания продолжала существовать полностью за его счет.

– Гёзы больше не поддерживают графа? – спросил как-то Чарльз королеву.

– С чего ты взял? – Она недовольно посмотрела на нового фаворита.

– Он запретил им торговлю с испанцами.

– Торговать с врагом? Запрет наложила я. – Елизавета поджала губы.

Блант понял, что высказался неверно. Он видел: все средства графа уходили в Нидерланды, ему пришлось несколько раз повторно брать в долг. Моя мать надеялась, королева не бросит фаворита на произвол судьбы. Но приближенные Елизаветы хорошо знали королевскую скупость.

– Сам Дадли совершает ошибки, – бубнила Елизавета себе под нос. – Казнил губернатора Грейва, сдавшего город испанцам. Жестокое решение. Это вместо того, чтобы прийти ему на выручку. Теперь против Дадли ополчились слишком многие.

Чарльз осознавал, Елизавета всю вину за происходящее пытается свалить на графа. Она не станет ему помогать. А небольшое войско Дадли не способно сопротивляться огромной силе герцога Пармского. Возвращение в Англию было бы для Дадли сейчас наилучшим выходом из положения. Вместе с ним я ждала и возвращения Роберта и Филиппа.

* * *

Вернулся Дадли в декабре после неудачного сентябрьского сражения при Зютфене. С ним возвратились Роберт и Филипп. Вот только последний вернулся на родину погибшим в сражении героем…

– Странно, но предыдущие стычки с испанцами не приводили к столь печальным последствиям, – брат рассказывал мне подробности рокового сражения. – Герцог Пармский окружил Рейнберг, а мы в ответ начали окружать Зютфен. Парма выслал в Зютфен провизию, помочь осажденным. Граф Лейстер вовремя узнал об этом. Мы стояли наготове. Конница, пехота – все стояли в том месте, где, по словам захваченных нами испанцев, должна была пройти помощь в город. В начале сражения, казалось, мы одерживали верх. Я командовал конницей и не видел, что происходило в других местах. Позже выяснилось, что испанцы не давали нам подойти к конвою, перевозившему провизию, стараясь очистить ему путь в город. То есть они жертвовали всем ради того, чтобы конвой попал в Зютфен. И им это удалось. Когда в город пришла помощь, нападать на нас начали уже оттуда. Нам пришлось отступить. Но осаду мы не сняли.

Да, нельзя назвать результат той битвы поражением. Поражение пришло позже, когда год спустя предатели интересов Англии Стенли и Йорк сдали позиции возле Зютфена Испании. То было поражение формальное. На самом деле именно смерть Филиппа Сидни во время сражения подорвала дух англичан. Он ведь был не только известным поэтом, а и просто человеком, которого многие любили за добрый и открытый нрав.

– Филипп перед сражением снял набедренную часть доспеха, – делился подробностями Роберт. – Именно в бедро и попала потом пуля. Три недели врачи пытались ее вытащить, но безуспешно. Филипп умер от заражения крови.

Я долго не могла прийти в себя, услышав жуткие подробности смерти любимого мною мужчины. Я представляла себе его мучения и вновь, и вновь проливала слезы. В декабре следующего года останки Филиппа Сидни привезли в Англию. А в январе его с почестями похоронили в соборе Святого Павла. На похороны пришла целая толпа людей – у Филиппа было немало поклонников. Граф Лейстер утверждал, такой процессии свет не видывал. Во время похорон пели песню, которую Филипп сочинил умирая и завещал спеть у гроба.

Сама королева проливала слезы возле могилы любимого фаворита. Они часто ссорились, ведь Филипп всегда разговаривал с Елизаветой, откровенно выражая собственное мнение. Но он умел возвращать ее расположение, а она искренне любила талантливого поэта.

1587 год

Все основные фавориты Елизаветы вновь оказались в Ричмонде. Все, кроме недавно преданного земле Филиппа Сидни. Брат и Чарльз Блант соревновались в красноречии, пытаясь завоевать симпатии королевы. Казалось, оба искренне ревновали друг друга к немолодой женщине, любившей пользоваться белилами и румянами в безуспешной попытке скрыть свой возраст. Но культ красоты Елизаветы не уменьшался с годами. За ее общество сражались юные фавориты, чему в глубине души искренне радовался граф Лейстер.

Мама говорила, порой, он вспоминал былые годы, и ревность тоже прокрадывалась в его сердце. Но Дадли устал. Его здоровье заметно пошатнулось после смерти сына и неудачного пребывания в Нидерландах. Пошатнулось и финансовое состояние: долгов у графа накопилось предостаточно.

Ненадолго ему удалось уехать в Кенилворт к жене. Маме по-прежнему не позволено было появляться при дворе. Она вела уединенный образ жизни.

– С долгами мужа иначе бы и не получилось, – объясняла мне мама при встрече. – Самое главное – нежные чувства, которые мы с мужем питаем друг к другу. Конечно, Роберт надеялся, что королева хотя бы частично покроет его расходы. Но она не стала тратить ни пенни.

Это не было местью графу, скорее опостылевшей «волчице», как называла Летицию Елизавета.

В тот год я часто жила у матери, потому что наконец-то, к радости мужа, забеременела. Да и мама искренне радовалась, когда я проводила у нее время. Она чувствовала себя очень одинокой: граф постоянно отлучался в Лондон, еще раз уезжал в Нидерланды, и опять неуспешно. Тем более, Роберт все время проводил при дворе, став для Елизаветы прекрасной заменой Роберту-старшему, графу Лейстеру.

Мы сблизились с мамой, как никогда раньше. И уже ничто после не изменит наших теплых взаимоотношений. Она будет поддерживать меня, я буду стараться помочь ей. Ведь трагические годы для нас только начинались. Судьба вовсе не собиралась прекращать испытания, которые щедро разбрасывала на нашем жизненном пути.

1588 год

Первым у меня родился сын. Конечно, я назвала его Робертом. В честь брата. Для мамы это имя тоже было дорого. Ведь так звали не только моего брата, графа Эссекса, не только графа Лейстера, маминого мужа, но и их умершего общего маленького ребенка.

К сожалению, после родов мой муж, обрадованный рождением сына, вовсю старался получить от меня следующего ребенка. Я же любила его не более, чем до появления на свет нашего первого сына. Даже хуже – муж стал вызывать отвращение.

Единственное, что меня всегда отвлекало, – двор. Там интриги не прекращались ни на минуту. И подчас принимали вид совсем нешуточный.

А вот Роберту Эссексу жизнь при дворе быстро наскучила. После военных действий в Нидерландах он оставался в королевском дворце неотлучно. Королева его старалась от себя не отпускать. Но в то же время она держала при себе и других фаворитов, то приближая их, то удаляя. Никакая испанская Армада не могла нарушить заведенный порядок. Летом, когда военные действия были в самом разгаре и граф Лейстер возглавлял защиту Лондона, выстраивая на Темзе укрепления, Роберт умудрился вызвать на дуэль Чарльза Бланта.

– Ему не сидится на одном месте, – оправдывала Роберта мама. – Он рвется на поле боя…

Но на поле боя Елизавета ему идти не позволяла. Подобная привязанность вовсе не мешала королеве флиртовать с Блантом. Война с Испанией в свою очередь не мешала проводить турниры. Когда она в качестве особой расположенности пожаловала Чарльзу золотую брошь в виде шахматной королевы, тот тут же нацепил ее на рукав. Роберт в турнире отличиться не смог, и его злило все – и успех Бланта, и собственное бессилие доказать, что он сильнее.

Роберт не нашел ничего лучше, как оскорбить Чарльза прилюдно.

– Дуракам всегда везет! – и Роберт ткнул пальцем в золотую брошь.

Чарльз схватил брата за руку:

– Кого ты называешь дураком? – вскипел он.

– О, ты даже не понимаешь, о ком речь! – Роберт тут же вызвал Бланта на дуэль.

Чарльз отказаться не мог – ссору видело слишком много народу. В итоге Роберта ожидало жестокое разочарование: Чарльз слегка его ранил и сумел отобрать оружие. Унижение скрасило лишь вмешательство королевы. Она вызвала к себе обоих дуэлянтов и заставила помириться.

– Больше не смейте драться, – выговаривала королева, собрав чуть ли не весь двор в своих покоях. – Вы должны обещать мне стать добрыми друзьями.

Фавориты почтительно поклонились. Я на примирение не надеялась, но вскоре Роберт и Чарльз действительно подружились.

– Не ожидала, Роберт, что ты способен наладить отношения с бывшим врагом, – я не удержалась от сарказма, узнав об их сближении.

– Сэр Чарльз оказался не так плох! – заверил меня брат.

Через несколько лет я сама попала под обаяние Бланта. Хотя, пожалуй, понравился он мне сразу. Просто после неудачного замужества и смерти Филиппа я долго не позволяла себе влюбляться.

Вскоре про дуэль забыли. События более важные заслонили всякие мелкие происшествия, случавшиеся при дворе. Осенью стало ясно, Испания терпит от нас поражение на море.

– Дрейк доказал, его тактика превосходит испанскую! – гордо объяснял мне Роберт.

– Все же Армаду по большей части разметала буря, – возразила я в ответ.

Никто, собственно, и не скрывал: погода выступала на стороне англичан.

– Неважно! Знаешь, как говорят в народе? «Сам Господь воюет за Англию». Бури ниспосланы свыше. Не стоило даже пытаться выходить в море для того, чтобы сражаться против нас! – помню, Роберт стоял возле камина, выпрямив спину, отчего казался еще выше. Он снисходительно смотрел сверху вниз на нас с мамой. Мы не пытались спорить. Главное, наши любимые мужчины остались живы. Несмотря на мою неприязнь к графу, я радовалась за мать. Скоро Дадли вернется домой. А учитывая растущую привязанность королевы к Роберту, мама надеялась, граф все же останется на этот раз дома надолго.

Надолго, как это ни ужасно, оказалось «навсегда»…

* * *

Смерть застала его по дороге домой. Граф собирался на лечение в Бат, а по пути хотел заехать повидаться с мамой. Они так и не увиделись после долгой разлуки. Он умер неожиданно, не мучаясь и не проболев ни дня. Просто не проснулся утром, словно посчитав, что настал его час покинуть всех нас.

Новость мы с Робертом узнали в Ричмонде. Некоторое время никто не осмеливался доложить о случившемся королеве. До обеда она пребывала в неведении. Правда, Елизавета явно находилась не в лучшем настроении. После завтрака она, вопреки обыкновению, одна гуляла по аллеям парка. Приближенные шли чуть поодаль, готовые кинуться к ней по малейшему мановению руки. Но Елизавета никого не подзывала к себе.

– Словно чувствует, произошло что-то, – пробормотал Роберт.

Я не верила в предчувствия, да и думала в тот момент больше о маме.

– Робин, мне следует уехать домой. Мама одна принимает сейчас эту ужасную новость. Нельзя оставлять ее в одиночестве.

– Подожди. Увидим реакцию королевы и, может быть, поедем вместе.

– Что изменит реакция королевы? – возразила я, не понимая, почему Роберта больше волнует Елизавета, а не родная мать.

Чувства, которые брат испытывал к королеве, всегда оставались для меня загадкой. Он не играл в ревность, а искренне пытался отвадить от нее других фаворитов. Единственный мужчина, к которому Роберт не ревновал Елизавету, только что умер.

– Граф оставил после себя огромные долги. Думаю, это – одна из причин его скоропостижной кончины. Кампания в Нидерландах высосала с него все силы и все деньги. Я надеюсь, Елизавета хотя бы после его смерти выкупит долги. Иначе матери придется прозябать в бедности, – объяснил Роберт.

– Мама не будет прозябать в бедности! – возмутилась я.

Мы шли в окружении небольшой группы фаворитов и фрейлин. Они услышали мой громкий возглас и смерили меня осуждающими взглядами.

– Я не брошу ее, – зашептала я тише.

– Я тоже не брошу. Но вы с Дороти – замужние дамы и зависите от ваших мужей. Я пока не имею большого дохода. Было бы хорошо все-таки добиться погашения долгов королевой.

К сожалению, брат был прав. Оставалось дождаться момента, когда кто-нибудь решится открыть королеве правду. Уильям Сесил, лорд Берли, взял тяжелую миссию на себя. Двор затих. Кто-то ждал бури, кто-то слез и громкой истерики. Но никто не ожидал того, что случилось на самом деле. Королева заперла дверь в свою спальню и во дворце установилась звенящая тишина.

– Ее отец, запираясь в комнате, начинал бить об стену все попадавшееся ему под руку, – прошепелявил один из старейших подданных Ее Величества.

– Лучше б она что-нибудь била, – ответил лорд Берли.

Не хотелось верить в безумную любовь королевы к Дадли, но где-то в глубине души мне тоже стало страшно. Я вспомнила свою детскую, восторженную любовь к Филиппу и неожиданно представила себя на месте Елизаветы. Она ведь знала графа с ранних лет. Всю жизнь он оставался с ней рядом. Так что же может значить тишина, установившаяся за дверьми ее спальни?

Никто не осмеливался попытаться войти внутрь.

– Я стучал, но королева приказала оставить ее в покое. – Лорд Берли лишь разводил руками. – Надо дать Ее Величеству время побыть одной, коли на то ее воля.

Подданные неслышно передвигались по дворцу. По нескольку раз в день Сесил подходил к спальне королевы и прислушивался. Ни звука!

– Роберт, я поеду к маме, – объявила я брату о своем решении к вечеру. – Она там одна, и только Богу известно, как себя чувствует. Уверена, переживает не меньше Ее Величества.

* * *

Замок стал похож на склеп. Сразу как я вошла внутрь, повеяло холодом. Наступил октябрь, и тепло начало отступать, сдаваясь под напором ветра и дождя. Замок не отапливали.

«Бедная мама, – подумала я, – у нее нет денег даже на дрова для камина!»

Меня никто не встречал. Впрочем, я не предупредила о приезде. Скорее всего, моя комната не готова и в ней холодно, хуже, чем на улице. Те немногие слуги, которых позволила себе оставить мама, наверное, разбрелись по замку, не имея сильного желания выполнять свои обязанности бесплатно.

Я велела моим слугам отнести вещи наверх в спальню, а сама отправилась искать Летицию. Мама сидела в огромной комнате, где когда-то граф принимал многочисленных гостей. Посреди помещения стоял гроб. Я вздрогнула. Сколько мама тут уже находится? Граф умер вчера. Видимо, его привезли сюда к вечеру. У меня начали стучать зубы. То ли от ужаса, то ли от холода.

Обхватив себя руками, я медленно пошла к маминому креслу. Она услышала шаги.

– Ты приехала? – Голос не дрожал, а по щекам не катились слезы. Но мертвенно-бледное лицо мамы отчего-то внушало страх.

– Когда похороны? – ответила я ей вопросом, посмотрев в сторону гроба.

– Завтра. Раньше подготовиться не успели. Мы едем в Уорик, рано утром.

– Ты хочешь похоронить его там же, где похоронен малыш Роберт? – Вопрос вырвался сам собой: я пребывала в уверенности, что похороны графа будут привилегией королевы.

– Это воля моего мужа, – произнесла мама чуть громче. – Граф завещал похоронить себя возле сына. Рядом похоронены его предки. Он всегда любил Уорик.

У меня выбора не оставалось, как только ехать на следующий день с мамой. На пышные похороны денег не было. Их не осталось даже на скромные похороны, но друзья графа помогли вдове устроить Дадли подобающее прощание.

В соборе Святой Марии собралось несколько человек. Я вспомнила такую же малочисленную свадьбу мамы в Кенилворте десять лет назад. Казалось, с тех пор прошла вечность.

«Ах, если бы отец остался жив!» – думала я возле могилы графа Лейстера.

Слухи об организации графом убийства Уолтера Деврё не утихали, несмотря на проведенное расследование. «Я должна простить его. Господи, помоги мне простить человека, чья жизнь на земле уже закончилась. Только тебе известно, действительно ли виновен граф в смерти отца».

Отныне два Роберта покоились рядом: сын и отец. Судьба не была милостива к Дадли. Осталось проявить милость мне. Я перекрестилась и глубоко вздохнула. Вместе с графом я похоронила часть своего прошлого. Стало ли легче на душе? Пожалуй…

* * *

– Королева не покидала спальни несколько дней, – рассказал мне Роберт о том, что происходило в Ричмонде в мое отсутствие. – Лорд Берли распорядился взломать дверь.

– А королева? – я представить не могла, как Уильям Сесил решился на такое.

– Она поблагодарила лорда. «Англия не должна оставаться без королевы, даже если умер один из ее благороднейших подданных», – примерно эти слова произнесла Елизавета, когда дверь в ее комнату открылась.

– Будет ли она оплачивать долги графа?

– Пока об этом нет и речи. – Роберт покачал головой. – Королева лучше к матери относиться не стала. Граф незадолго до смерти прислал ей письмо, которое Елизавета хранит, как драгоценную реликвию в своем ларце. Ее Величество продолжает считать Летицию «волчицей», обманом затащившую графа под венец. Последнее письмо Дадли, считает королева, доказывает, перед смертью он думал лишь о ней, а вовсе не о своей коварной супруге.

– А ты как думаешь, Робин?

– Я всегда хорошо относился к графу. – Брат провел рукой по узкой бородке. – Меня не интересуют его взаимоотношения с женщинами. С его помощью я получил отличное образование и был представлен королеве. Я постараюсь ей заменить Дадли. Она и вправду страдает.

О матери Роберт не сказал ни слова. Он изменился, мой брат. Жизнь при дворе меняет многих. Его взгляд стал холоднее, голос жестче. Или он просто повзрослел? Я не уверена. Но рядом со мной больше не было младшего брата. Рядом стоял высокий, красивый, уверенный в себе мужчина с неизменно горделивой усмешкой на лице…

1589 год

Роберт был уверен, королева считает его трусом, недостойным великих свершений на поле битвы. Она не позволяла ему даже думать об участии в планируемых военных сражениях против Испании.

– Мне надоела жизнь при дворе, – жаловался брат. – Надоели глупые фрейлины с их вечными интригами, хихиканьем, кокетством. Надоели приемы, танцы, охота. Дрейк готовит новый поход, а мне Елизавета запретила идти вместе с ним.

– Она боится потерять тебя, Робин, – неожиданно для самой себя я начала защищать Ее Величество. – Ее верный фаворит умер, и она не хочет рисковать твоей жизнью.

– Я не выдержу постоянного пребывания при дворе! – Роберт, как всегда, стоял, возвышаясь надо мной могучей горою. – Она должна понимать: меня нужно отпускать время от времени. Если мне не позволят ехать, я сбегу!

В Роберте я не сомневалась: если захочет – сбежит. Он держался с королевой на равных, без подобострастия, присущего большинству придворных. Порой даже дерзил, но ему все сходило с рук. Елизавета его прощала, и это раздражало двор. С другой стороны, у Роберта было несколько близких друзей, которые его искренне любили. Они вполне могли помочь ему сбежать с Дрейком.

Чуть позже Роберт столкнулся с новой напастью. Собравшись в поход, он совсем не подумал о деньгах. Королева не изменяла себе – кампанию финансировали сами участники. Вкладывать деньги в сомнительное предприятие никто не торопился: прибылью на этот раз не пахло.

– Зачем Дрейку странная затея с возвращением на престол короля Португалии? Зачем ему лавры военные, когда он их уже получил, разгромив в прошлом году Армаду? – недоумевала я.

Роберт, хоть и считал женщин наиглупейшими созданиями, счел нужным объясниться:

– Армада вернулась к испанским берегам в плачевном состоянии. Всего половина кораблей добралась до родины, и те нуждаются в ремонте. Мы имеем хороший шанс разгромить их до конца. Поговаривают, испанский король планирует нанести второй удар по Англии. Он будет заниматься ремонтом кораблей и сбором новой Армады. Дрейк не хочет ждать, пока Филипп подготовится. Сейчас самое время нанести удар по остаткам кораблей, скопившихся в Сантандере. Затем, сэр Френсис пойдет к Лиссабону и Азорским островам. Есть возможность прославиться и разбогатеть!

– Кстати, интересный вопрос: откуда ты возьмешь деньги, чтобы пуститься в плавание? – Я не удержалась от ехидства.

Плачевное состояние наших финансов не являлось ни для кого секретом. Нас с Дороти содержали мужья, а вот положение Роберта мало чем отличалось от маминого. Наследства, доставшегося ему от отца, едва хватало на покрытие повседневных расходов. А после графа Лейстера остались одни долги.

– Я договорился. Мне дадут денег в долг.

– Опять в долг. Роберт! – Я не верила своим ушам. – Как можно повторять ошибки, которые до тебя уже совершили другие люди!

Тем не менее вскоре стало понятно: Англия серьезно готовится выступить. Королева вопреки обыкновению выделила четверть необходимой суммы. Часть денег поступила от голландцев, кровно заинтересованных в окончательной победе над испанцами. Остальное вкладывали такие же, как Роберт Эссекс, знатные люди Англии и торговцы.

К выходу в море подготовили шесть королевских галеонов, шестьдесят голландских быстроходных судов и двадцать пинасов. Моряков, солдат и командующих набралось около двадцати четырех тысяч. Назвали флот Английской Армадой.

Конечно, я не разбираюсь в тонкостях военных действий. Я лишь пересказываю услышанное при дворе и рассказанное самим Робертом. Великим планам не суждено было сбыться. Но все по порядку. Собранный флот стоял в портах в ожидании попутного ветра. Появлялось подозрение, что Господь препятствует выходу в море англичанам точно так же, как год назад препятствовал испанцам. Нам повезло тогда. Не стоило ли остановиться? Я молчала, а те, кто вложил деньги в предприятие Дрейка, волновались не на шутку.

В этом месте придется немного отвлечься на дела семейные. Мама не уставала нас удивлять и в мае вышла замуж за Кристофера Бланта. Кристофер приходился родственником Чарльзу. Оба дружили с Робертом. Когда умер Дадли, брат попросил Кристофера помочь матери с похоронами. Так они и познакомились. Мама была старше третьего мужа на пятнадцать лет. Кроме того, он являлся близким другом ее сына. Я постаралась проявить понимание и маму не осуждать. Если уж Роберт не считал этот брак чем-то странным или выдающимся, то к чему мне высказываться против.

Мама, однако, посчитала нужным со мной объясниться. Когда я приехала к ней поделиться новостью – муж добился своего, и я забеременела во второй раз – она заговорила о Кристофере.

– Ты, скорее всего, считаешь меня совершенно неспособной на сильные чувства, Пенелопа. Но это не так. Я страдаю, люблю и переживаю так же, как ты. Вы с Дороти меня осуждаете. Я вижу это по вашим глазам, пусть слова и не высказаны вслух. Вы считаете меня виновной в смерти вашего отца.

Я изо всех сил мотала головой, но мама продолжала говорить, не обращая внимания на мои попытки ее остановить.

– Когда я выходила замуж в первый раз, была счастлива. Поверь. В отличие от тебя. Да, я прекрасно помню, что тебя мы выйти замуж заставили. И то мой грех, за который расплачиваюсь своей несчастливой судьбой.

Пересев к матери поближе, я взяла ее руки в свои и сжала их, показывая, что не держу на нее зла. И в самом деле, я бы не считала себя такой уж несчастной, если бы не настойчивое желание мужа делить со мной постель. Забеременев, я освобождалась от тяжкой обязанности всего лишь на несколько месяцев вперед…

– Мы с Уолтером любили друг друга. Мы были молоды и наслаждались жизнью вдвоем. Шло время. Люди меняются, Пенелопа. Яркие краски молодости выцветают, уступая место новым оттенкам. А новое – не всегда достойная замена того, что было. Я не виню твоего отца. Я тоже менялась. Рождение детей давалось мне с большим трудом. Я плохо переносила беременность, с чудовищной болью рожала. Уолтер хотел мальчика. Наследника. Его нельзя не понять. Но и после рождения Роберта он не прекратил попыток подарить миру детей. Я стала избегать мужа. Я радовалась, когда он уезжал из дома.

О, здесь маму я понимала. Чувствовала я себя во время беременности прекрасно. Но отъезд мужа из дома для меня тоже становился праздником…

– Уезжал Уолтер все чаще и чаще. У него появилось желание выдвинуться при дворе. Так он попал в Ирландию. После он уже никогда не был прежним. Он больше не напоминал мне того Уолтера, которого я знала в молодости. В нем появилась не жесткость – жестокость. Если человеку нравится убивать себе подобных, он теряет что-то важное в своей душе. То, чего не вернуть.

Я вздрогнула. Нахлынули воспоминания о недавних разговорах с Робертом, и на глаза навернулись слезы.

– Ты плачешь? Прости, я не должна забывать о твоем положении! – воскликнула мама, проводя по моему лицу платком.

– Нет, нет. Дело не в тебе. – Я снова схватила ее за руку. – Я подумала о Роберте. Он рвется на войну. Он жаждет подвигов, а значит, крови врагов. Ему, как и отцу не сидится на месте. Только сейчас я поняла, насколько они похожи.

Мы обе замолчали. Тягостные мысли кружили в голове. Я первой нарушила тишину:

– Успокойся, мама. Я не виню тебя в смерти отца. И графа тоже не виню. Смерть настигла его тогда, когда то было угодно Богу.

– Спасибо. В графа Лейстера я влюбилась с первого взгляда. Ты же знаешь сама, как бывает. Он был хорошим человеком. Добрым и мягким. Служба при дворе и участие в сражениях не превратили его сердце в камень.

– Но любовь к королеве? Мама, его последнее письмо было написано ей! – воскликнула я, не выдержав. Одно дело – простить графа, другое – сделать из него безгрешного рыцаря.

И снова в комнате повисла тишина. Я успела пожалеть о вырвавшихся словах. Зачем делать больно тем, кого любишь? Тошнота начала неожиданно подкатывать к горлу. Я сделала глоток вина из бокала, стоявшего на столике возле меня. Стало чуть легче.

– Прости, не хотела причинить тебе боль.

– Нет, нет, ничего. Я сама начала этот разговор. – Мама вздохнула. – Знаю. Про письмо я знаю. Он любил и ее тоже. Мужчины умеют любить двух женщин одновременно, – она горько усмехнулась. – Граф никогда не скрывал от меня своей привязанности к Елизавете. Он был обижен на нее за нежелание стать его женой. После смерти первой жены граф ждал несколько лет согласия королевы. Помнишь тот прием в замке Кенилворт? Оказывается, тогда он в последний раз пытался таким образом сделать ей предложение. Великолепное представление имело целью поразить Елизавету в самое сердце.

– И ведь она любила его! – не выдержала я. – Почему же отказала?

– Кто знает… Мы с тобой не занимаем трон Англии, хоть и являемся родственницами королевы. Нам не понять… А Дадли посчитал добрым знаком наше знакомство. Он стремился к семейному теплу и нашел его в нашем доме. Смерть сына стала ударом для нас обоих. Оправиться нам не удалось. Я хотела сказать о Кристофере. Пойми, Пенелопа, я в долгах. Королева не просто отказалась погасить часть долгов графа, она отняла у меня часть имущества, чтобы покрыть долги перед казной.

– Как же Роберт? Она так любит брата!

– Видимо, любовь к новому фавориту не влияет на чувства, испытываемые ко мне. Кристофер помогает всеми силами. Без него я бы не выжила. Но скорее это поддержка моральная. После свадьбы Елизавета распорядилась забрать у меня все украшения, которые дарил мне граф Лейстер. Якобы опять в счет погашения долгов. Но это месть. Месть за то, что я посмела предать память любимого ею мужчины.

Не знаю, подействовал ли на меня тот разговор, но Кристофер Блант, в отличие от Дадли, мне нравился. И в дальнейшем он не раз доказывал преданность Летиции и нашей семье…

* * *

Установилась благоприятная погода, и корабли вышли из порта. На одном из них находился Роберт. Втайне от королевы, ослушавшись ее приказа, он присоединился к Английской Армаде, двигавшейся в сторону Сантандера. Испанский порт, в котором находилась большая часть судов, являлся первой целью нападавших.

– На первый взгляд задача казалась простой. – Роберт вздохнул. – Почти все уцелевшие испанские корабли находились на ремонте в Сантандере. Их никто не защищал. К нашему нападению никто не готовился.

Тебе известно, чем все закончилось. Но я все же, со слов Роберта, быстро перескажу события, которые роковым образом повлияли на течение последующих лет.

Сначала все шло по плану и Армада быстро двигалась к северу Испании. Но буквально в нескольких милях от цели их настиг шторм. Ближайший испанский порт, в котором могли укрыться англичане, располагался в Ла-Корунье. Туда и принял решение двигаться Дрейк. Он сумел потопить корабли, расположенные в порту. Не так там их много насчитывалось, чтобы этим гордиться, но лучше, чем ничего.

Погода не улучшалась. Английская Армада продолжала стоять возле Ла-Коруньи. Сэр Джон Норрис, возглавлявший пехоту, взял нижнюю часть города, убив около пятисот испанцев и разграбив винные погреба, в то время как Дрейк уничтожил тринадцать торговых кораблей в порту. Продолжал дуть западный ветер. Мимо Армады Дрейка спокойно прошли несколько испанских галер, которые везли продовольствие и оружие оборонявшимся в Ла-Корунье.

– Бездействие сказывалось на настроении команды, – говорил Роберт. – Мы попали в ловушку, подобную тем, что щедро расставлял Господь испанцам год назад. Чтобы поднять боевой дух, Дрейк приказал начать осаду верхней части Ла-Коруньи.

Пользуясь благоприятным направлением ветра, испанцы продолжали отправлять помощь осажденным. Поэтому, как только ветер переменился, Дрейк принял решение снять осаду и двигаться к Лиссабону. К сожалению, осада дорого обошлась англичанам: за две недели погибло несколько сотен человек.

– Голландцы повели себя как крысы, которые бегут с тонущего корабля! – возмущался брат. – Большинство из них повернули к берегам Англии, объясняя свое поведение не трусостью, а необходимостью отвести раненых и починить суда.

Если бы не потерянное из-за погоды время, нападение на Лиссабон стало бы более успешным. Разведка доносила, город обороняется с помощью недружественно настроенного к испанцам гарнизона. Дрейк и Норрис считали, проблем с освобождением Лиссабона не предвидится. Но за время, что англичане провели у Ла-Коруньи, испанцы успели укрепить оборону. Также не оправдался расчет на восстание португальцев, которые должны были подорвать испанское сопротивление внутри города.

Дрейку, однако, удалось захватить несколько торговых судов, что хоть как-то компенсировало затраты на кампанию королевы. Взять Лиссабон у англичан не получилось…

– Мы находились почти у цели. Я попал копьем прямо в ворота города! – гордо вещал Роберт. – Трусы-португальцы не стали рисковать. С такими людьми нельзя иметь дело!

Да, удар копья Роберта произвел впечатление. Он не помог взять город, зато позже позволил добиться прощения королевы. Впрочем, по порядку. Итак, выбора не оставалось: Дрейк повел корабли к Азорским островам. Но и здесь ему не удалось достичь цели. Испанцы, полностью осознав опасность, пресекли все попытки прорваться к островам. Они потопили несколько кораблей Дрейка. Из-за болезней и ранений Норрис был вынужден отправиться с частью судов обратно к берегам Англии. Дрейк остался в море. Он хотел хотя бы захватить торговые корабли, которые шли из Америки. Не прекращавшийся шторм не позволил ему сделать даже это.

Королева вернула лишь треть затраченных денег, потеряв около сорока кораблей и тысячи человек убитыми или умершими от болезней. Роберт считал, что поход Английской Армады нанес большой урон испанцам.

– Нельзя считать нас побежденными, – утверждал он. – Мы заставили испанцев на несколько лет отложить приготовления флота к следующему нападению на Англию. Пусть мы не достигли ни одной цели, зато потрепали врага как следует!

Не знаю. Женщине судить о подобных вещах сложно. Но я никогда после гибели Филиппа в Нидерландах не считала смерть людей достойным итогом любого дела. До смерти Сидни я просто об этом не задумывалась. Хотя меня и ужасали деяния отца в Ирландии, только гибель любимого человека заставила посмотреть на войну другими глазами. А Роберт все больше становился похожим на Уолтера Деврё. Остановить его порывы было некому – королева гневалась на фаворита недолго, а мы с мамой уже не являлись для него авторитетом.

* * *

Прием, оказанный Роберту королевой, удивил приближенных. Они знали не понаслышке о ее гневе, вызванном тайным бегством Роберта на корабль Дрейка. Елизавета посылала письмо за письмом с приказами Эссексу вернуться. Ситуацию ухудшали, конечно, и неудачи, которые преследовали Армаду. Победителей принято прощать. Именно поэтому двор был уверен: фавориту несдобровать.

Прекрасно понимая: ей путь к королеве закрыт, мама попросила своего отца, сэра Френсиса Нолиса, замолвить за внука слово. Деду тогда исполнилось семьдесят восемь лет. Он служил еще Генриху, отцу Елизаветы. Несколько десятков лет он являлся членом парламента. Лишь при королеве Марии сэр Френсис вместе с семьей был вынужден покинуть Англию – он не изменил своей вере и, будучи протестантом, поселился в Германии. Смерть Марии позволила ему вернуться на родину.

Надо сказать, сэр Френсис никогда не одобрял маминого брака с графом Лейстером. Отчасти свадьба тогда состоялась из-за беременности мамы. Второй причиной был всем известный жесткий нрав деда. Он настаивал на официальной церемонии, постоянно напоминая Летиции о предыдущей любовнице графа, которая имела от него незаконнорожденного ребенка.

Так вот, именно дедушку и попросили пойти к королеве. Елизавета его уважала и прислушивалась к его советам. Надо ей, правда, отдать должное – королева редко им следовала…

Сэр Френсис просил Елизавету простить Роберта.

– Он вел себя как настоящий герой! – Речь дедушки в основном касалась доблестного поведения внука в бою. – Он не побоялся сойти на берег и метнуть копье в ворота Лиссабона. Роберта могли ранить и даже убить, выстрелив из арбалета. Но он хотел показать этим воякам, какие отважные люди осаждают город. После он выкинул свои личные вещи из шлюпки, чтобы освободить место для раненых. Да, Роберт молод и горяч. Но его отвага и доблесть внушают солдатам уважение.

Елизавету слова дедушки тронули. К тому же у нее Роберт вызывал восхищение. Горящий взор и пылкие речи фаворита всегда нравились королеве. Роберту позволили вернуться ко двору. Мало того, ему предоставили возможность зарабатывать деньги. А потеряв средства, вложенные в поход Армады, Роберту это было как нельзя кстати.

– Королева предоставила мне монополию на импорт сладких вин. Прежде ею обладал граф Лейстер. – Роберт не скрывал радости и хвастался передо мной, как мальчишка. – Королева выделяет меня среди прочих. Мой побег с Дрейком, Пенелопа, принес мне славу и прощение Ее Величества!

– За тебя просил дед, – попыталась возразить я. – Неизвестно, чем бы все закончилось, если бы не его заступничество.

– Не спорь, Пенелопа! – Роберт нахмурился. – Меня все равно бы вернули ко двору. Может, чуть позже. Не сразу. И монополию на вина мне бы дали. Граф умер. Ее, так или иначе, надо было кому-то передать.

Действительно, спорить бесполезно. Брат не хотел видеть очевидного: заменить графа ему не удастся. Со стороны я замечала, королева ни к кому не относилась так нежно, как до этого к Дадли. Остальные фавориты добивались ее расположения лестью, комплиментами, подарками, сонетами. Дадли в свое время тоже не скупился на подобные изъявления чувств. Но их объединяло нечто большее.

С Робертом королева часто ссорилась. Кроме него при дворе насчитывалось еще несколько фаворитов, которых Елизавета заметно выделяла среди прочих.

– Робину следует вести себя поспокойнее, – даже Дороти замечала, как вспыльчивый характер брата портит ему репутацию. – Так он сильнее бы привязал к себе королеву. Она не любит тех, кто часто ей противоречит.

Чем дольше я находилась рядом с королевой, тем яснее понимала, насколько тонкую она ведет игру. И Дороти права. Елизавета при всей любви к комплиментам слушала советы людей, которые не первый год служили при дворе. Таких как, например, лорд Берли. Молодые фавориты имели возможность отличиться и проявить себя. Но не с помощью лести. Сумасбродность Елизавета чаще разыгрывала. Провоцируя фаворитов, она получала удовольствие, какое получают от хорошо поставленного спектакля. А Роберт был слишком уверен в себе. Меня его поведение пугало.

* * *

В тот год Роберт попытался еще раз отличиться на военном поприще.

Первого августа на французский трон взошел протестант Генрих Четвертый. Власть династии Валуа прервалась. Генрих Третий был убит. Умирая, он провозгласил своим преемником Генриха Наваррского. Но нового короля в Париж не пускали его противники. Гарнизон, защищавший столицу, состоял в основном из испанцев.

У Елизаветы не оставалось выбора – ей следовало помочь новому королю Франции в борьбе с Испанией и католической частью Франции. В особенности защиты требовали портовые города, открывавшие доступ в пролив Ла-Манш. Впервые за многие годы она отправила во Францию войско. Несмотря на мольбы Роберта, командовать им королева назначила лорда Уиллогби. Лорд не единожды оказывал услуги Елизавете. В свое время он сопровождал Франсуа Анжу из Англии в Голландию, вел переговоры в Дании об оказании помощи Англии и Голландии в борьбе с испанцами. А главное, он был знаком с Генрихом Наваррским, которого Елизавета поддерживала и до его вступления на престол.

В Голландии лорд Уиллогби служил под началом графа Лейстера, что тоже придавало ему веса в глазах королевы. Неудача лорда в битве при Зютфене никак не сказалась на его карьере.

– Лорд и сам не хочет ехать во Францию! – возмущался Роберт. – Ему тридцать четыре года. Он устал от постоянных переездов по поручению Ее Величества. Почему не отправить командовать собранным войском меня?

Королева знала о желании молодого фаворита отличиться на поле битвы, но продолжала настойчиво отказывать Роберту в его просьбе. Брат не скрывал своего разочарования. Тем более, вести из Франции приходили не самые благоприятные: лорд бесцельно водил солдат по северу страны, словно вышел на прогулку. Во время «прогулки» он потерял почти половину своей армии. И все же гнев Роберта порой переходил границы приличия.

– Дай Бог, чтобы ему так все и дальше сходило с рук. – Мама настороженно относилась к королеве.

Кто-кто, а она прекрасно понимала, что Елизавету лучше не сердить. Королева порой забывала тех, кто помог ей в трудную минуту. Но она никогда не забывала тех, кто шел против ее воли.

В нашей семье пока отверженной оставалась мама, Летиция Нолис, графиня Лейстер. К мужчинам королева относилась более снисходительно. Давало ли это Роберту возможность безнаказанно проявлять свой характер и дальше? Вовсе нет. До того момента, как терпению королевы окончательно придет конец, Роберт успеет совершить не одну ошибку. О следующем неверном шаге я сейчас и расскажу. В отличие от похода с Армадой, он был неминуем, и его совершали почти все фавориты Елизаветы…

1590 год

Роберт не успокаивался и рвался во Францию. Правда, лорд Уиллогби умудрился поучаствовать в двух успешных битвах. Впрочем, успех сопутствовал скорее королю Генриху Наваррскому, чем лорду, просто примкнувшему к армии короля. Обе битвы были выиграны благодаря Наварре, который лично возглавлял войска во время сражения. Несмотря на подобные достижения, Роберт знал, лорд пишет королеве письма с просьбой вернуть его ко двору в Англию. Пока она не соглашалась, но путь во Францию Роберт для себя считал открытым. Вполне вероятно, Елизавета быстрее бы отправила Роберта помогать Наварре, если бы не его женитьба.

Тут надо вновь вернуться к Филиппу Сидни. С Филиппом дружили многие, потому что не дружить с ним было невозможно. Роберт тоже попал под его обаяние. И уж конечно, совместное пребывание в Нидерландах сблизило их еще больше. Когда Филипп умирал от раны, полученной в бою при Зютфене, он отдал свою шпагу именно Роберту. Также он поручил ему заботиться о жене и дочери.

Первое время заботу на себя взял отец Френсис, сэр Уилсингем, но в апреле девяностого года он умер. Несмотря на покровительство королевы, которая являлась крестной дочери Филиппа и Френсис, положение вдовы стало совсем незавидным. Роберт немедленно сделал Френсис предложение.

– Королева не простит Роберту тайной женитьбы. – Мама лишь качала головой.

Она прекрасно помнила, чем закончилась для нее свадьба с Дадли:

– Почему он не спросит сначала позволения жениться на вдове Филиппа Сидни? Скажи он, что женится из жалости, Елизавета дала бы свое благословение.

Роберт, как обычно, поступил по-своему. Тайное венчание недолго держалось в секрете. Королеве быстро доложили о случившемся. Как мы и предполагали, она не стала сдерживать ярость. Мало кому из фаворитов тайные женитьбы сходили с рук.

– Ты не посчитал нужным посоветоваться со мной! – Елизавета не вела речь о чувствах. – Я бы нашла тебе пару поприличнее. Постаралась бы ради нашей дружбы. Роберт, с тобой считала бы за честь породниться принцесса. Ты сделал неправильный выбор!

Методы королевы не менялись с годами. Она прогнала Роберта со двора на некоторое время. Его назначение во Францию откладывалось на неопределенный срок. Ходили слухи, вместо лорда Уиллогби помогать Наварре отправится сэр Джон Норрис.

Жене Роберта вообще велели носа не показывать при дворе. Ее постигла мамина участь: уединенная жизнь и вечная немилость королевы.

Роберт нас удивлял. Он успевал везде. Ведь кроме постоянного ухаживания за королевой, начавшейся семейной жизни, он умудрился завести любовницу. Элизабет Саутвел была замужней дамой, но Роберта такая мелочь не смущала.

– Пусть в самом деле отправляется на войну, – ворчала Дороти. – Роберту не сидится на месте. Спокойная жизнь – не по нему. А о последствиях он не думает.

С сестрой мне трудно не согласиться. Роберт рисковал, вступая в открытое противостояние с королевой. К концу года он вернул себе ее расположение, забросав пылкими письмами. Иногда он советовался со мной, как лучше выразить ту или иную мысль. Я удивлялась, насколько противоречив его характер. Письма получались страстными и искренними, будто не было свадьбы и любовной связи с Элизабет.

– Ты всем так пишешь? – Я не удерживалась от колкостей.

Моя жизнь на тот момент не отличалась разнообразием: недавно родившийся младенец требовал внимания. А муж вновь атаковал мою спальню.

– Лучше послушай! – Роберт вставал во весь рост и декламировал строчки. – «Без вас, любовь моя, моя жизнь теряет смысл. Если вы не позволите мне жить, то я не буду противиться вашей воле. Вы – солнце на моем небосклоне. Вашу немилость я принимаю, смиренно преклонив колени». Ну как? – Брат явно был доволен собой.

– Нормально. Ты красноречив, Робин.

– Передай письмо, Пенелопа. Ты появляешься при дворе. Передай. Прозябать тут вечно я не смогу. Во Франции по-прежнему идет война. Я хочу вернуться к королеве и настаивать на моем назначении!

* * *

Порой я испытывала к королеве странную симпатию, даже скорее жалость. На ее плечах лежала ответственность за целую страну, за народ. Угрожали Англии со всех сторон. Католики не прекращали попыток обратить нас в свою веру. Единственный способ это сделать заключался в устранении Елизаветы. Попытки «правильно» выдать ее замуж проваливались одна за другой. Пожалуй, после «лягушонка» реальных претендентов на ее руку уже не предвиделось. Оставалось завоевать Англию и заставить королеву либо отречься от престола, либо начать проводить нужную политику.

Немолодая, одинокая женщина боролась почти со всем миром. Почему я считала ее одинокой? Я сравнивала с собой. Моя мать была жива, рядом оставались два брата и сестра. Кроме того, у меня был муж, которого я не любила, но с существованием которого смирилась и старалась как-то свыкнуться со своим положением. А главное, у меня родилось двое сыновей. Я искренне привязалась к малышам и часто проводила с ними время. У королевы из близких родственников не осталось никого. Даже любимый фаворит Дадли ушел в мир иной.

– Понимаешь, – говорила я Дороти, – когда ты один в мире – это ужасно! Мало того, ты за этот мир в ответе. Не хотела бы я себе такой доли!

– Так ты не королева и никогда ею не станешь, – смеялась надо мной сестра. – У королей все иначе. Они посланы Богом управлять нами, защищать народ против врагов.

– Не понятно. Один король воюет с другим. Какой народ правильнее защищать? Какую веру правильнее исповедовать? – Я задавала вопросы, от которых самой становилось страшно.

Сестра ответов на них не имела.

В конце года Роберту позволили вернуться ко двору. Естественно, милость королевы на Френсис не распространялась. Напротив, Елизавета еще раз строго-настрого запретила ей покидать пределы родного замка. А Роберт с нетерпением молодого, застоявшегося в конюшне скакуна, помчался в королевский дворец. Он оставил жену на попечении слуг. Прибыв в Ричмонд, Роберт обратился ко мне с просьбой:

– Пожалуйста, поезжай после Рождества к Френсис. Ей пора будет рожать. Нужно, чтоб кто-то из близких поддержал ее и помог.

– Роберт, именно тебе следовало бы остаться рядом с женой, – возразила я.

Брат меня не слушал. Его целью оставалась Франция, и он собирался добиваться ее любой ценой. Пока вместо Уоллогби туда выехал Норрис. Париж находился в руках католиков. Король Франции, как и прежде, не имел возможности въехать в столицу.

Последние новости в тот год пришли от мамы. Ее Роберт попросил принять у себя свою любовницу, леди Элизабет. Ей предстояло рожать чуть позже, чем Френсис. Ребенка Роберт признавал и собирался оказывать ему всяческую поддержку. Но замужняя дама не могла оставить в таком случае младенца у себя. Брат умолял маму после родов забрать ребенка у Элизабет, чтобы в дальнейшем воспитывать в своем доме.

Мама не противилась воле сына. Несмотря на удачное третье замужество, она чувствовала себя одинокой в отсутствие детей. Мы же с Дороти только покачали головами.

– Так делают многие, – попыталась я сказать что-то в защиту брата.

– Роберт для нас не «многие», – возразила Дороти. – Его дети, его жена – часть нашей семьи. Я не оправдываю его поступки. В итоге он опять флиртует с королевой, выпрашивая у нее милости. А жена и любовница готовятся родить ему детей.

– Такова наша судьба. – Я подумала о своей жизни: не успев родить второго сына, в декабре я опять почувствовала приступы тошноты и характерную боль в пояснице. В следующем году, видимо, на свет появится еще один младенец…

1591 год

Наверное, я слишком ругаю Роберта. Его характер не был совсем уж скверным. Мы все любили его, как и раньше. Просто жизнь при дворе меняла людей порой не в лучшую сторону. Друзья Роберта имели одну, а то и две любовницы. Рожденные вне брака дети стали обыкновенным явлением. Отцы старались обеспечить их будущее, наделяли титулами. И никого не удивляла подобная ситуация. Елизавета, которую окружали молодые фавориты, стремившиеся выделиться, красивых женщин терпеть не могла. Когда кто-то из фаворитов женился, его наказывали. После прощали. А вот жене приказывали более в королевском дворце не появляться. Исключения из этого правила встречались крайне редко.

Брат был открытым человеком, веселым и жизнерадостным. Он с трудом переносил интриги двора. И может оттого так и стремился на войну – сбежать от лжи и фальши. Роберт тоже лгал, ухаживая за королевой? Не уверена.

– Она напоминает мне маму, – признавался Роберт. – Я вспоминаю детство, разговоры у камина. С Елизаветой интересно. Она очень образованная и умная женщина.

Пожалуй, проблемой Роберта было то, что он хотел оставаться открытым и откровенным с королевой тоже. Он не желал изворачиваться, притворяясь и играя чужую роль. С одной стороны, королеве эти черты характера Роберта нравились. С другой, она считала, он часто переходила границы дозволенного. И, наверное, с этим мнением приходилось согласиться.

* * *

В начале года я, как обещала, уехала в замок в Стретфортшире, взяв с собой детей. Френсис готовилась стать матерью во второй раз. Но если в первый рядом с ней находился любимый муж, то во второй – лишь слуги да я. Френсис, правда, очень обрадовалась моему приезду. Лучше сестра мужа, чем вообще никого. Тем не менее я видела, как с каждым днем разочарование на ее лице становилось все отчетливее: Френсис надеялась, что Роберт к родам приедет домой.

Хозяйкой она была никудышной. Слуги слонялись без дела по замку, в котором царило запустение. За припасами еды и вина никто не следил, за дровами тоже. В некоторых комнатах холодно было, как на улице. И не из-за недостатка средств. Роберт, получив от королевы монополию на вина, мог достойно содержать семью.

– Я не справляюсь, – жаловалась Френсис, еле передвигая ноги. – Видишь, какой у меня живот. Стараюсь лишний раз из комнаты не выходить.

Спорить я не стала. Пришлось погонять слуг, взяв дело в свои руки. Первые недели собственной беременности протекали у меня так же легко, как и две предыдущие. Мне казалось, я естественнее себя чувствую беременной – так привыкла носить кого-то под сердцем.

Одиннадцатого января я стала свидетельницей рождения своего племянника. Френсис родила сына! Роберту в Лондон отправили гонца с письмом. Суета в замке стояла страшная. Слуги бегали, выполняя мои указания: мне пришлось взять на себя управление всем хозяйством. А Френсис пока была слишком слаба, чтобы встать с постели.

– Ты думаешь, Роберт приедет? – спрашивала она меня с надеждой.

Как лучше ответить, я не знала. Но мне хотелось верить, получив вести о рождении сына, брат тут же поедет в замок навестить жену и ребенка.

От мамы вестей ждать было рано. Второй ребенок ожидался примерно через месяц.

Вместо Роберта вскоре пришло письмо. Он выражал благодарность жене за сына, давал полное согласие назвать ребенка в честь него Робертом. Далее он писал:

«К сожалению, дорогие Френсис и Пенелопа, приехать навестить вас я сейчас не могу. Возле королевы держат меня дела государственной важности. Френсис, тебя я полностью вверяю под опеку своей сестры. Тебе, Пенелопа, признателен за помощь моей жене…»

Прочитав послание, мы обе выглядели растерянными. Я не собиралась постоянно находиться в Стретфортшире. Но, увидев неспособность Френсис управляться с хозяйством, я, конечно, не имела права бросить родственницу одну. Френсис тоже прекрасно понимала: вечно я у нее жить не буду. Она ждала мужа, который, судя по всему, в скором времени навещать ее не планировал.

– Он не приедет, – бормотала Френсис, опираясь на подушки.

Пока она так и не вставала из кровати, бледная и слабая от большой потери крови. Врач, навещавший нас, велел ей хорошенько питаться. Но Френсис жаловалась на отсутствие аппетита и несильно прибавляла в весе. Уверена, присутствие Роберта быстро бы ей улучшило настроение.

– Я бы поехала к нему сама. – Френсис рассуждала вслух. – Но мне не дозволено появляться при дворе. Королева велела даже близко не подъезжать к Лондону. «Она должна жить в своем замке, – так она говорила Роберту, – чтоб я ее не видела здесь никогда!»

Оставалось надеяться, рано или поздно Френсис оправится, и я с чистой совестью поеду к матери. Единственным местом, куда мне точно не хотелось ехать, был дом мужа. Узнав, что я снова беременна, он не настаивал на моем скором возвращении. В ожидании выздоровления Френсис я постаралась навести порядок в замке. Хотя бы до весны ей не надо будет думать о хозяйстве.

Когда Френсис начала перемещаться по замку и даже выходить на свежий воздух, я засобиралась в дорогу.

– Извини, дорогая, мне необходимо заехать к маме, – оправдывалась я. – Ей ведь тяжело приходится одной. Кристофер, как и Роберт, должен появляться при дворе. А Летиции там бывать запрещено. Поэтому она тоже часто остается в одиночестве. К тому же мама хочет повидать внуков.

Мне стало не так страшно покидать Френсис, потому что неожиданно из Лондона домой заехал Роберт. В замке при его появлении стало шумно. Дети бегали за ним по дому, играя в войну. Вечерами Роберт веселил нас с женой, рассказывая новости двора. Он сам первый хохотал над своими шутками, и нам ничего не оставалось порой, как только присоединиться к его заливистому смеху. Френсис становилось лучше день ото дня. Но мы понимали, Роберт здесь ненадолго. Вести из Франции приходили безрадостные, и брат упорно настаивал на своем назначении в помощь сэру Норрису.

* * *

К тому времени как я добралась до мамы, туда приехала и леди Элизабет. Несмотря на стремительно приближавшиеся роды, она выглядела красавицей. Неудивительно, что Роберт в нее влюбился. Спокойная, неброская внешность Френсис не шла ни в какое сравнение с ярким, вызывающим обликом любовницы.

Мы никогда не дружили с Элизабет и ближе не стали. Я холодно ей кивала, когда мы встречались за столом. Беседу в основном поддерживала мама.

– Она родит и уедет. Потерпи, – говорила она мне, если вблизи не было Элизабет.

– Сразу не уедет, – ворчала я, памятуя о плохом самочувствии Френсис после родов.

– Эта – крепкая. Да и не в ее интересах оставаться здесь надолго. Могут пойти нежелательные слухи.

– Они и так пойдут, если уже не пошли, – кое-кто при дворе точно знает о похождениях Роберта.

– Мужу она сказала, что поехала лечить водянку. – Мама улыбнулась. – Водянка – самая распространенная болезнь тех, кто хочет скрыть нежданную беременность.

– Мужчины наивны! – я покачала головой.

– Наивны или не хотят видеть правды. Роберт является фаворитом королевы. Не стоит с ним портить отношения. Все в курсе его взрывного характера. Может и на дуэль вызвать. Зачем это обманутому мужу?

Мама рассуждала мудро. О, через некоторое время я восприняла те мамины слова иначе. Пока сам не окажешься в похожей ситуации, не суди других.

Вскоре врач, которому Роберт заплатил за молчание большую сумму денег, «излечил» Элизабет от «водянки». У нас появилось два младенца. Первого, законного, родители назвали в честь Роберта. Второго, незаконного, Роберт единолично нарек в честь нашего отца – Уолтером. Мама ничего не имела против:

– Значит, этому имени не суждено исчезнуть из моей жизни, – мудро рассудила она, баюкая новорожденного.

– А в Робертах мы скоро запутаемся, – пошутила я. – Твой сын Роберт, мой сын Роберт, Роберт Роберта. Будь граф Лейстер жив, у нас их было бы уже четверо.

Как всегда при упоминании имени графа, мама взгрустнула. Кристофер Блант оказался прекрасным мужем, но в сердце у Летиции жила любовь к одному мужчине. Мама постоянно ходила к нему на могилу. Там также покоился их общий сын.

– Меня похороните рядом с графом, – повторяла мама.

А я удивлялась, что королева не стала противиться воле Дадли и позволила маме похоронить его возле нашего дома, а не где-нибудь поближе к королевскому дворцу.

Вскоре нас навестил Роберт. Он еще раз подтвердил желание воспитывать сына. Точнее, заботы по воспитанию взваливала на свои плечи мама. Роберт оплачивал расходы.

В обратный путь в сторону Лондона в марте мы отправились вместе. Брат взялся сопровождать меня и детей: на дорогах Англии было небезопасно. Естественно, я путешествовала с целым штатом слуг. Но с Робертом я чувствовала себя спокойнее.

– Ты не передумал ехать во Францию? – снова задала я ему волнующий всех нас вопрос.

– Нет, конечно – Роберт ненадолго пересел ко мне в карету, и в ней сразу стало тесно. Брат заполнял собой пространство мгновенно. Этому способствовали не только крупная фигура и высокий рост, но и громкий, раскатистый голос Роберта.

– Дела во Франции идут хуже и хуже. Приказы королевы туда либо не доходят, либо их не выполняют. Наварра по-прежнему не в Париже. Испанцы продолжают вести свою политику, поддерживая католиков, стремящихся к власти.

– Чем ты им поможешь? – Я удивлялась самоуверенности Роберта. Он говорил так, словно именно его присутствие поможет Генриху Наваррскому войти наконец в столицу.

Брат удивленно посмотрел на меня:

– Я знаю, какова воля королевы. Ее Величество советуется со мной, прислушивается к моему мнению. Сэр Норрис – опытный воин, но дни его славы позади. Ему следует уступить место другим.

– Френсис тяжело приходится одной. – Я осмелилась напомнить брату о жене, в одиночестве коротающей дни в Стретфордшире. – Тебе бы следовало больше времени проводить с ней.

– Я постараюсь. – Роберт кивнул. – Хотя такова судьба всех женщин. Мы воюем, вы рожаете и растите детей.

– Королева доказывает своим примером: судьба у женщины может быть иной. – Я сама удивилась вырвавшимся у меня словам.

– Ее Величество – удивительная женщина. Бог назначил Елизавету управлять Англией. Она не выходит замуж и не имеет детей. Такова воля Господа. – Роберт перекрестился. – Не сравнивай себя и королеву. Впрочем, она окружает себя умными мужчинами именно потому, что прекрасно понимает, одной ей не справиться.

Казалось, Роберт сам испугался высказанной мысли. Он остановил карету, прыгнул на землю и велел подвести к нему коня. Я закуталась в теплую меховую накидку и посмотрела вслед удалявшейся фигуре брата. Вот каково его мнение. Он помогает королеве в делах государственных. Я вспомнила Елизавету, цепкий, умный взгляд ее глаз, уверенную речь. Казалось, королева все время разыгрывает шахматные партии. Фигурами на доске ей служили приближенные. Кого хотела, того она снимала с доски. Кого-то двигала вперед, не считаясь с правилами.

– Эх, Роберт, главное – не ошибиться. В партиях с королевой пока выигрывала только она сама. Мудрость, терпение и хитрость – не твои козыри, – Роберт меня не слышал. Он гарцевал впереди, удаляясь все дальше от нашей кареты…

* * *

А вести из Франции, и правда, приходили неутешительные. Джон Норрис просил у королевы помощи. Скупостью своей она тоже удивляла многих. Уже отправив войско в поддержку Наварре, казалось бы, надо продолжать начатое. Или вовсе отзывать англичан обратно на родину. Елизавета не делала ни того, ни другого. Создавалось впечатление, что она забыла про изначальные намерения. Решившись потратить некую сумму денег на французскую кампанию, далее королева упорно делала такой вид, словно она ничегошеньки не понимает. Что там от нее хотят? Средства на поддержание войска? Какого войска? Во Франции?

Отчасти, полагаю, Роберт тоже был прав, когда обвинял Норриса в невыполнении приказов королевы. Но он сам и находил этому простое объяснение:

– Пока приказ дойдет до Франции, Норрис уже поворачивает в ту сторону, в которую считает нужным, и успевает пройти большое расстояние. Порой ему там действительно виднее. Послания от Генриха до него доходят гораздо быстрее.

– Получается, на месте виднее?

– Часто так и есть. Ее Величество заваливают письмами с просьбой выслать денег на оплату солдатам. Елизавету подобные мольбы не трогают. Разбирайтесь как знаете.

Видимо, ситуация в итоге сложилась отчаянная. В мае Джон Норрис лично приехал в Лондон. Его встретили холодно. Не судят победителей. Постоянно проигрывающих судят еще как! Королева не забыла о провальном походе Норриса и Дрейка к берегам Испании. Дрейк никогда не терял расположения Елизаветы, потому что продолжал набеги на торговые корабли и приносил в казну доход. Норрису повезло меньше.

Мне сэра Джона было искренне жаль. Я знала его с раннего детства: Норрис вместе с моим отцом ездил в Ирландию. Несмотря на жестокость проводимой им политики, внешне сэр Джон производил очень приятное впечатление. Поэтому я никак не могла соединить в голове образ Норриса-воина и образ Норриса – друга семьи. Служил сэр Джон не только в Ирландии. Он еще сопровождал графа Лейстера в Нидерланды, а также сражался на стороне протестантов во Франции. Повсюду о нем вспоминали как о не ведающем жалости воине. Он не щадил ни своих солдат, ни самого себя. Жениться Норрис не собирался. Единственной страстью его жизни являлась война…

Почти месяц Норрис провел в Лондоне, пытаясь уговорить королеву выделить ему деньги. О, тактика Елизаветы была отменной! Она не любила отказывать прямо, говорить «нет» в лицо. Елизавета делала вид, что раздумывает, советуется с приближенными. Роберту доставляло удовольствие сидеть в ее комнате за столиком с шахматами или картами и обсуждать перспективы Норриса во Франции. Он не советовал выделять средства, он советовал отправить на выручку Генриху себя.

Упорству Роберта можно было позавидовать. Он выпросил у Елизаветы согласие. Но и ему она не говорила о конкретных сроках. Так, при дворе прогуливались без дела два человека, стремившиеся на выручку Наварре. Один ждал денег, второй – взмаха кружевного платка королевы. Оба посматривали друг на друга враждебно. Еще со времен Нидерландов отношения между сэром Джоном и Робертом были прохладными. Норрис недолюбливал графа Лейстера, а, соответственно, Роберт не жаловал тех, кто выступал против отчима. Сейчас противостояние увеличилось. Брат денег у королевы не просил. Ради военной славы он выражал готовность идти сражаться за свой счет. Что ж, продажи вина способствовали продвижению подобной позиции.

Я же занимала себя тем, что посещала все придворные балы и приемы. Замужние дамы обычно не вызывали у королевы гнева и желания отправить их подальше от себя. Она, как правило, мне ласково улыбалась и справлялась о здоровье детей. Такой чести женатые фавориты не удостаивались. Сие являлось привилегией дам.

Иногда я жалела, что мой муж – не сэр Джон или не порывистый Роберт. Тогда бы он рвался из дома, большую часть времени проводя за пределами острова. Несмотря на чуть ли не постоянную беременность, я оставалась привлекательной для мужчин, и за мной ухаживали.

– Ах, вы и есть муза Филиппа Сидни! О, Боже! – Далее кавалер выражал сожаление по поводу ранней смерти великого поэта либо продолжал засыпать меня комплиментами.

Я равнодушно смотрела на говорившего, но вскоре поняла, мужчин такое поведение только толкает на большие подвиги. Казалось, мое сердце застыло. Оно принадлежало детям, матери, братьям и сестре. Мужчины будто жили в другом мире, путь в который навсегда мне преградил образ Филиппа.

До поры до времени при выходе в свет мою беременность прикрывали пышные юбки. Я танцевала и даже выезжала с королевой на охоту. Вот уж кому следовало позавидовать! Елизавета с легкостью держалась в седле и могла запросто провести в нем весь день. Охота ей нравилась. Скорее мужская, чем женская, забава травить животных могла увлечь Ее Величество на неделю, а то и две. Роберт всегда сопровождал королеву. Но улыбка на его лице оставалась натянутой. Стрелять следовало вовсе не в животных, а в людей. Вот – забава! Он сердился, не в силах выдержать затянувшийся период бездействия.

Наступившее лето не способствовало планам брата. Хорошая погода позволяла королеве передвигаться из замка в замок, наносить визиты. Визиты порой такие неожиданные, что после них хозяин просто-напросто умирал! Ведь принять королеву следовало на высшем уровне. Принять успевал, а после отъезда покидал грешную землю. Часто так не происходило. Но подданные побаивались внезапно увидеть на горизонте целую вереницу карет и кучу всадников…

Торжествовать Роберт начал в июле. Поддавшись на его настойчивые уговоры, Елизавета позволила брату выехать на север Франции. Норрис уехал чуть раньше. Средства были наконец выделены.

Мы все переживали за Роберта. Тем более вместе с ним уезжал наш младший брат Уолтер и мамин муж – Кристофер Блант. Поступок Кристофера, пусть и не вызывал у нас одобрения, был понятен. Блант очень сдружился с Робертом и выражал готовность всюду следовать за ним. Любовь к маме удерживала его дома, но он стремился к военным победам, пожалуй, не меньше, чем Роберт.

А вот Уолтер всегда оставался в тени Роберта. Даже внешне они сильно отличались: Уолтер был пониже и куда уже в плечах. Говорил он тихо, тщательно подбирая слова. При дворе его не замечали.

– Я решил, Уолтеру пора отличиться! – провозгласил Роберт, объясняя причину отъезда брата во Францию. – Засиделся он в окружении женских юбок. Ему надо найти занятие более подобающее мужчине.

Да, несмотря на невыдающийся внешний вид, Уолтер пользовался популярностью у женщин. Они флиртовали с ним вовсю. Для Роберта это являлось загадкой.

– Женщин трудно понять, – рассуждал он. – Ничем не примечательный Уолтер вечно распутывает любовные истории. Скоро не останется ни одной девушки в Лондоне, которая не была бы в него влюблена.

Мне легче давалось понимание популярности Уолтера. Он чем-то походил на Филиппа Сидни: тоже поэт с мягким, волнующим взглядом голубых глаз, окутанных темными ресницами. Брат, как и Роберт, получил отличное образование благодаря опекуну – лорду Берли. Но влияние отца на Роберта оказалось куда сильнее. Уолтер, хоть и названный в честь папы, никогда не рвался воевать или стремительно строить карьеру при дворе. Карьера строилась сама с помощью женщин.

И вот зачем-то Роберту приспичило вовлечь Уолтера в настоящие мужские приключения. Потом он никогда не мог себе простить этого непонятного поступка. Мы проводили обоих братьев, выехавших в конце июля из Лондона в сторону Ла-Манша. Напоследок Роберт заехал к жене, навестил маму и присоединился к Уолтеру, чтобы пересечь пролив.

По ту сторону пролива толком ничего не менялось. Борьба Наварры за трон пока не приносила успеха протестантам. Очередная попытка осадить Париж имела временный успех. Испанский король, следивший за развитием событий, велел герцогу Пармскому срочно выйти из Фландрии на помощь осажденным. В августе Генрих Наваррский снял осаду.

Королеву Елизавету в основном волновал север страны. Испанцы всеми силами противостояли Наварре и англичанам. Успех попеременно способствовал то католикам, то протестантам. Но в целом, к сожалению, Генрих куда чаще терпел поражения. Елизавета в письмах Роберту постоянно выражала недовольство его действиями. Мне сложно судить, насколько верными являлись ее приказы своему генералу, насколько верно сам Роберт их выполнял. Важно одно – при дворе слухи о плохом командовании брата распространялись все сильнее. Длительные осады французских городов не приводили к победе. Города не захватывались. Армия бродила по стране, не давая католикам полностью прибрать власть к своим рукам, но и не приближаясь к собственной цели.

Вскоре стало известно о том, что в Испании на французский престол хотят посадить дочь Филиппа, которая приходилась родственницей предыдущему королю Франции – Генриху Валуа. Елизавета вновь начала засыпать письмами Роберта и сэра Джона Норриса. Денег кампания требовала больших. Но королева всячески старалась обойтись без лишних расходов.

В свою очередь Роберт писал домой письма, в которых жаловался на судьбу. Солдаты болели, разбредались по стране, не подчинялись.

«Чего желать от наемников, которым не платят? – писал брат. – Те, кто остаются в строю, голодают или больны. Они не имеют возможности достойно воевать. Испанцы постоянно высылают католикам подмогу. Парме не стоит труда быстро собирать войско и перебрасывать силы в нужное место. Наварра вместо того, чтобы воевать, преследует по всей Франции свою любовницу. Его мысли только это и занимает…»

Наверное, все-таки Генрих еще и воевал. О нем говорили, как о храбром воине, сражающемся наравне с солдатами. Несколько раз его ранили, но он не сдавался. Любовные похождения? Да, французы всегда славились любвеобильностью. Но, глядя вокруг, я понимала: англичане точно такие же. Может, с нашего острова просто вести не доходили до других стран, слухи распространялись чуть медленнее? И надо отдать должное королеве – она никогда не переходила определенной границы в отношениях с мужчинами. Фавориты, комплименты, стихи… Никаких сильных увлечений, никакой явной страсти. После смерти графа Лейстера она не выделяла никого.

Как-то осенью королева заметила меня во время торжественного ужина. Она приблизилась и заговорила со мной:

– Я бы хотела вскоре видеть вашего брата в Англии. От его действий нет большого толку. А вы, я посмотрю, опять готовитесь родить мужу наследника? Прекрасно! Судя по всему, вы не унаследовали легкомысленного отношения к браку своей матери.

Елизавета, не дожидаясь ответа, быстро пошла прочь…

В тот год напечатали и начали с большим успехом продавать в книжных лавках сонеты «Астрофил и Стелла». Почти десять лет назад творение Филиппа прочитала королева, несколько ее приближенных и друзей автора. Теперь про меня снова заговорили:

– Это Стелла Филиппа Сидни!

А мне пришлось опять вспомнить о погибшем возлюбленном…

1592 год

Предчувствия – горьким не веришь, а они сбываются. Счастливые события словно подергиваются дымкой, отодвигаются назад в прошлое. Как их ни вспоминай, ярче и отчетливее печальное и грустное.

В январе вернулся Роберт. Вернулся он с Кристофером, но без Уолтера.

– Битва под Руаном стоила нам дорого, – Роберт чувствовал на себе вину за смерть брата и не смел смотреть мне в глаза. – Наварра сначала осаждал Шартр, потом от города пришлось отступить. Вездесущий Парма пришел на выручку. И тогда мы пошли к Руану.

– Вопреки приказам королевы? – Я знала, Елизавета велела тогда Роберту поворачивать войска на север и не следовать слепо за Генрихом.

– Я считал, дело выиграно. – Роберт вздернул подбородок. – Я был уверен, она ошибается. Ведь королева в Англии, а во Франции – я. Мне виднее на месте.

– Но она была права. И тебе вовсе не виднее. Ты не король, Роберт. Если тебе приказано отступить, нельзя ослушаться, – твердила я, понимая, словами Уолтера не вернешь, а Роберту и так плохо. Но слова сами вылетали у меня изо рта.

И королева, и двор встретили Роберта немилостиво. Вслед за ним из Франции вернулся Норрис. Для обоих кампания закончилась провалом. Шансы Генриха Наваррского удержать корону на голове они считали крайне низкими. А при дворе шептались, что Роберт не слишком усердствовал, помогая Генриху. Норриса не осуждали. Он давно завоевал славу верного солдата Ее Величества. Сэр Джон не крутился среди подданных Елизаветы. Его постоянно отправляли в разные концы света воевать, причем частенько за свой счет. К тому же во Франции у него отобрали почти половину солдат, командование над которыми передали Роберту. Неудачи, преследовавшие Норриса до приезда Роберта, были быстро забыты.

А в нашей семье установился траур. Маленькие дети скрашивали горе, но заменить милого Уолтера не могли. Роберт злился. Он старался поменьше появляться у мамы, стараясь лишь регулярно отправлять ей деньги на содержание своего внебрачного сына. Моя жизнь, как и жизнь Роберта, по большей части проходила в Лондоне. В столице двор веселился, одинаково быстро забывая героев и проигравших. Одним из любимых развлечений стал театр. Актеров часто приглашали в замки, а то и сами придворные разыгрывали спектакли на специально по такому случаю сколоченных сценах.

К лету Лондон опустел. Собрав детей, я отправилась к матери. У Роберта тоже не было другого выхода, как покинуть город – в столицу пришла чума. Длинные вереницы повозок и карет скапливались у выезда из Лондона. Дома стояли заколоченные. На лицах людей отпечатался ужас и страх.

Беременная уже четвертым ребенком, я желала одного: быстрее выбраться из заполонившей все дороги толпы. Я понимала, мне повезло, потому что мне есть куда ехать. Людям победнее приходилось просто покидать свои дома, отправляясь куда глаза глядят. Я отказалась ехать с Робертом. Он следовал за королевой, и их кортеж медленно двигался в сторону одного из северных замков. Я тоже направлялась севернее, но до мамы добираться было куда ближе. Четвертая беременность давалась мне с большим трудом, чем предыдущие. То ли от жары, неожиданно наступившей в июне, то ли от постоянной тряски, которая сопровождала наше перемещение по плохой, раздолбанной дороге.

– Рада тебя видеть, Пенелопа! – когда мы наконец-то въехали во двор маминого дома, она выбежала нам навстречу с прытью молодой девушки.

Летиции исполнилось пятьдесят два. С годами она стала еще больше напоминать королеву. В их родстве можно было не сомневаться. Я подумывала: а не правда ли то, что нашу бабушку сестра Анны Болейн родила от Генриха Восьмого, отца Елизаветы? Эти слухи возникали время от времени при дворе, когда кто-нибудь вспоминал о существовании Летиции Нолис.

Елизавета тоже не производила впечатление старушки. Ее почти шестьдесят становились заметны вблизи. Толстый слой пудры, парик не украшали королеву. Маме удалось сохранить свои волосы и пудрилась она куда меньше. Брак с Кристофером тоже пошел ей на пользу. У мужа был легкий характер. При этом он славился мужеством и надежностью. Долги графа Лейстера по-прежнему висели тяжким грузом на маминых плечах, но при помощи Кристофера груз все-таки становился полегче.

В отличие от королевы мама не ездила верхом и не ходила подолгу пешком. Она предпочитала проводить время, читая или занимаясь с сыном Роберта. Жизнь мама вела замкнутую, редко выезжая в гости и еще реже принимая у себя. Самыми частыми гостями для Летиции оставались я, Дороти и дети.

– И опять беременна! – продолжались мамины восклицания. – Твой муж не дает себе отдыха!

– Скорее он не дает отдыха мне. – Я вздохнула, погладив чуть округлившийся живот. – Ну ничего. Каждый служит королеве как может. Я рожаю англичан.

Мама заулыбалась.

– А Роберт не приедет?

– Он сопровождает королеву. Она его то приближает, то удаляет от себя. После Франции, я думала, Роберту больше не быть любимым фаворитом Ее Величества. Но он забросал Елизавету письмами со стихотворениями в ее честь и был прощен.

– Тем не менее Роберту следует быть осторожнее. – Мама всегда ощущала угрозу сыну, которая якобы исходила от Елизаветы.

Предчувствия, опять нехорошие предчувствия…

1593 год

В сентябре сэр Джон Норрис снова поехал во Францию, в Бретань. Естественно, Роберт рвался туда же, но на сей раз приказ Елизаветы звучал однозначно. Брату повелевали остаться в Лондоне.

– Ее Величество считает, если она меня ввела в состав Тайного Совета, то остановила, таким образом, мой порыв искать воинской славы, – жаловался Роберт. – Сидеть на заседаниях среди напыщенных членов Тайного Совета не по мне! Они не соглашаются ни с одним моим предложением. Смотрят, насмехаясь!

И в самом деле, молодых фаворитов королевы недолюбливали. Точнее, давним советникам не нравилось, если они лезли в политику, их порывы пытались остановить, решения считали непродуманными. Лишь один молодой человек пользовался уважением членов Тайного Совета и самой Елизаветы – сын лорда Берли. Молодой Сесил не отличался красотой, зато с умом у него все было в порядке. Прекрасное образование тут полностью сочеталось с природными качествами Сесила в дополнение к унаследованным от отца. Лорд Берли не пытался скрывать: он готовит сына занять свое место ближайшего советчика королевы.

Надо сказать, лорд Берли являлся официальным опекуном Роберта с момента смерти нашего отца. То есть за меня и Дороти несла ответственность графиня Хангтингтон, сестра графа Лейстра, а опекуном Роберта и Уолтера был Уильям Сесил. Кроме братьев лорд также воспитывал Генри Ризли, графа Саутгемптона. Именно в тот год – год своего двадцатилетия, Генри начал появляться при дворе. Одним фаворитом стало у Елизаветы больше.

Все трое, Роберт, Сесил и Генри, дружили друг с другом. Но сына лорда Берли явно ревновали к Елизавете, потому что к его мнению она уже прислушивалась. Роберт и Генри оставались только красивым антуражем к королевскому эскорту. Впрочем, граф Саутгемптон ничего против подобной роли при дворе не имел. Он слыл знатоком искусств, покровителем театров. Одним из главных бриллиантов «коллекции» графа был молодой актер и драматург Уильям Шекспир. Генри устраивал спектакли Шекспира в своем дворце. На них собирался весь двор!

Нельзя сказать, что Роберт оставался ко всему этому равнодушным. Ему нравилось ухаживать за фрейлинами и красивыми замужними дамами, присутствовать на спектаклях Шекспира, посещать литературные салоны Генри… Но Роберт быстро уставал от суеты двора. Проведя в Лондоне чуть больше года, он заметно скучал и не скрывал зависти к Норрису, отправившемуся на север Франции.

– Ты женщина, Пенелопа, и тебе не понять, – Роберт пытался втолковать мне свою позицию. – Ты детей должна рожать. Вот и вся задача. А мне надоело сидеть без дела. Дома с Френсис того хуже.

В душе я не соглашалась с Робертом. Однако мне не хватало доводов возразить ему. Я отчасти завидовала королеве. Елизавета всегда знала что сказать. Она лихо цитировала древних философов в ответ на любые реплики, которые считала неверными. Или, наоборот, притворялась нерешительной, выжившей из ума старушкой. Ее перевоплощения вызывали у меня восторг. Так уметь манипулировать людьми дано не каждому. Например, не дано мне.

Тут я вспомню о знаменательном визите в Гринвич одной известной ирландской женщины. Грейс О’Мэлли по прозвищу Грануаль, которую еще называли королевой ирландских пиратов, в конце августа приехала в Лондон и встречалась с Елизаветой. Поглазеть на Грануаль пришел почти весь двор. Ей ведь приписывали такие подвиги! Несмотря на принадлежность к женскому полу, пиратка принимала участие в войнах, набегах на соседские замки, грабила корабли. Говорили про нее разное: например, утверждали, что она лысая. Мол, потому и прозвали ее Грануаль, на ирландском – «лысая Грейс». Прибыла она в Лондон вызволять захваченных в плен сыновей, а также вернуть завоеванные англичанами принадлежавшие ей владения.

Елизавета согласилась принять Грануаль, хотя ее умоляли этого не делать. Видимо, все же английской королеве стало любопытно встретиться с пиратской «королевой».

В комнату, где происходила встреча, вошла темноволосая женщина невысокого роста: с Елизаветой они были вровень. Но в отличие от нашей королевы, Грануаль обладала более крепкой фигурой и более крупными чертами лица. Платье свободного покроя подчеркивало широкие плечи и далеко не тонкую талию их обладательницы. Поэтому, хоть обе женщины и были одного роста, ирландка выглядела куда крупнее затянутой в корсет Елизаветы. Волосы Ее Величества, как всегда, уложили в великолепную прическу. Распущенные волосы Грануаль, отливавшие медью, свободно падали ей на плечи.

Говорили собеседницы на латыни, так как не знали родного языка друг друга. Я пришла в восторг от Грануаль. Я даже начала мечтать о такой же интересной и захватывающей судьбе. Вот уж где не оставалось места для скуки.

Странным выглядело и полное игнорирование гостьей принятого при дворе этикета. Она не поклонилась Елизавете, честно сказав, что не признает ее власти в Ирландии. Весь разговор Грануаль провела, не преклонив колен, а это также являлось грубейшим нарушением этикета – в присутствии Елизаветы подданные стояли на коленях до ее высочайшего соизволения подняться. В тот момент среди присутствовавших пробежал первый изумленный шепоток. Во время беседы Грануаль чихнула, а Елизавета протянула ей свой белоснежный платок. Та громко высморкалась и кинула платок в камин.

– Так принято на моей родине, – объяснила она странный, на взгляд англичан, поступок.

После отъезда Грануаль из Лондона я много раз вспоминала пиратку. Про нее ходило множество легенд. Но, даже увидев ее перед собой, люди не перестали придумывать истории, живописующие подвиги «королевы». Напротив, они обросли куда большими подробностями и деталями.

Поэтому, продолжая разговор с братом, я ответила:

– Мне тоже скучно, Роберт. Я готова сделать что-то важное, кроме вынашивания очередного маленького Рича. Скорее всего, я окончательно отупею, проводя время при дворе и рожая одного ребенка за другим. – Я помолчала. – Ты рвешься на войну, не задумываясь о судьбе жены и ребенка. Да и о маминой тоже. Если с тобой случится беда, они останутся без твоей помощи и поддержки.

Нет, Роберт не прислушивался ко мне. Его не останавливало даже мнение королевы, не считавшей его великим полководцем и не скрывавшей этого. Она никогда не вспоминала собственные промахи и приказы, противоречащие один другому. Зато прекрасно помнила о промахах приближенных.

В конце года пришли вести из Франции: после ожесточенного сражения Норрис взял Брест. Его ранило. Тем не менее он оставался командовать войском. Роберта королева продолжала держать при себе, давая ему мелкие, не очень важные поручения. Она осыпала его почестями и милостями. Намек Елизаветы был ясен всем, кроме самого Роберта: благосклонность королевы будет проявляться и дальше, если он не станет лезть, куда его не просят.

– Как Роберт? – спросила мама, когда я навестила ее на Рождество.

Со всеми четырьмя детьми мы приехали к ней в замок. Новорожденной была лишь Летиция. Свою первую дочь я назвала в честь матери.

– Рвется в бой, мама. Ничего не изменилось. – Я вздохнула. – Робин не хочет видеть, что королева на военном поприще не желает его продвигать. Он не заслужил себе военной славы. Елизавете нравится играть с ним в карты и беседовать на отвлеченные темы. Воевать должны другие.

– Роберт упрям, – справедливо заметила мама. – Он все равно добьется своего. Рано или поздно.

Время неумолимо бежало вперед, приближая нас к великой трагедии. Оставалось сделать несколько шагов…

1594 год

Вспышки чумы продолжали изгонять нас из Лондона на какое-то время, но вскоре люди возвращались, не обращая внимания на опасность. Театры заполнялись зрителями, соскучившимися по развлечениям. При дворе развлечения были свои. Например, мужчин очень интересовали все новые фрейлины, появлявшиеся у королевы. Наша с Робертом кузина, родственница со стороны Деврё, Элизабет Вернон, снискала у Елизаветы расположение и стала ее очередной фрейлиной.

Элизабет отличалась красотой и умением поддержать беседу. Тем не менее, несмотря на успех у мужчин, она вела себя скромно и с достоинством. Правильный шаг, между прочим, учитывая характер королевы, которая конкуренток в своем окружении не выносила. Фрейлины, правда, продолжали тайно выходить замуж, причем частенько за фаворитов Ее Величества. Но вначале они старались не выделяться и флиртовать подальше от покоев Елизаветы.

Так, за спиной у королевы порой разворачивались целые спектакли. Приближенные шептались, сплетничали, а также, желая навредить врагу, докладывали о любовных похождениях друг друга королеве.

Кузина, как только появилась при дворе, сразу понравилась другу Роберта, Генри Ризли. Граф Саутгемптон успел отклонить предложение опекуна, лорда Берли, который захотел женить его на своей внучке. Генри во всю наслаждался жизнью, покровительствуя театрам и поэтам. Внешне он скорее походил на девушку, чем на мужчину. Длинные вьющиеся светлые волосы, узкое лицо, стройная фигура как нельзя более соответствуют женскому образу. Художники любили изображать Генри. Он не возражал и с удовольствием позировал…

Когда я узнала о влюбленности графа в Вернон, то искренне удивилась.

– Роберт, неужели Генри все-таки нравятся дамы? Не думала, – делилась я с братом. – Он осмелился отказать внучке могущественного Уильма Сесила, постоянно крутится среди поэтов, которые посвящают ему стихотворения, восхваляя его красоту. Элизабет совершила чудо!

Роберт пожал плечами. Он редко получал удовольствие от сплетен и обсуждения любовных историй.

– Кузина хороша собой. Почему бы Генри не влюбиться? – Брат еще раз передернул плечами. Затем он повнимательнее посмотрел на меня:

– Я заметил другое. За тобой ухаживает Чарльз Блант. Ты постоянно беременна, но сей факт совсем не мешает ему замечать твою красоту.

Я покраснела. Внимание Чарльза нельзя было не заметить. Он и раньше всегда заводил со мной разговор при встрече. Сейчас его ухаживания стали более настойчивыми. Что касается вынашивания детей, то это меня никогда не заставляло оставаться дома. Изредка самочувствие ухудшалось, но я, как и многие другие дамы, не переставала появляться при дворе. Горничная потуже затягивала на мне корсет, и я отправлялась на очередной прием во дворец. Возможностей видеться с Чарльзом предоставлялось предостаточно.

– Что скажет Рич, если узнает, какие взгляды кидает в твою сторону лорд Монтджой? – продолжил брат. – Вызовет Чарльза на дуэль?

Отношения с мужем не налаживались. Одно меня беспокоило – его частое присутствие в моей спальне. Я поморщилась, вспомнив мужа.

– Неужели ты так сильно ненавидишь Рича? – Роберт будто прочитал мои мысли.

– Да, – ответ вырвался сам собой. – Он мне противен, пойми! Как ужасно делить постель с человеком, которого хочется оттолкнуть! Сделать так, чтобы он вообще ко мне не прикасался. Даже не целовал руки.

– Пенелопа, у вас пятеро детей. – Брат покачал головой. – Разве нельзя остановить его порыв?

– Скоро будет шесть, – я посмотрела на не успевший пока округлиться живот. – Остановить порыв невозможно. Роберт, он не слушает, не смотрит, не разговаривает. Рич заходит в спальню, раздевается и ложится в постель. Останавливают его только беременность и роды. Во время беременности врач не советовал ему иметь близость со мной. Он запомнил совет с первого раза. После родов муж сам установил тот срок, после которого можно опять пытаться зачать ребенка. Так ли часто он попадает в мою постель? Нет. Нечасто. Каждый год по ребенку! Нет, нечасто, – последние слова я повторила еле слышно. От одной мысли о муже меня начинало тошнить. – А ты не собираешься получить с помощью Френсис побольше наследников? Все время находишься здесь, в Гринвиче, при королеве. Жена проводит время в одиночестве.

– Не думаю, что она одинока, – проворчал Роберт. – Уверен, находятся и там ухажеры. Не только в Лондоне ценят женскую красоту. Ну и потом, у меня есть другие цели в жизни.

– Воевать? – Мечты о воинской славе не покидали Роберта.

– Да. Не вижу в этом ничего плохого. Елизавета привязана ко мне. Я могу добиться многого, пользуясь ее благосклонностью. Скоро я докажу свою преданность. Раскрою заговор против королевы, и она будет доверять мне безоговорочно.

– Какой заговор? – Мне стало страшно. Я не забывала о жестокости отца по отношению к врагам. Эта черта передалась и брату.

– Увидишь. Рано сейчас рассказывать подробности. Одно скажу: речь идет об угрозе жизни Ее Величества. Следует показать ей, кому доверять, а кому нет. Мы с графом Саутгемптоном раскроем глаза королеве на истинных врагов Англии.

– Ты уверен? – Сердце забилось быстрее: отчего-то я почувствовала угрозу не по отношению к королеве, а по отношению к Роберту.

– Вы с Дороти и матерью всегда во мне сомневались. Я вам докажу, чего стою, – Роберт вскочил со стула и бросился к выходу из комнаты.

* * *

Истина вскоре, действительно, раскрылась. Про заговор твердил весь двор. Правда, мало кто в него верил. Однако о том, что Роберт Эссекс и Генри Ризли оболгали и отправили на верную смерть невиновного, вслух говорить боялись.

В конце зимы в большом зале дворца в Гринвиче собралось множество придворных. Роберт стоял, гордо расправив плечи, впереди толпы. Он выделялся среди прочих ростом и крупной фигурой. На лице брата явно читалась презрительная усмешка. Королева все больше выделяла его, и Роберта задевало лишь одно: Елизавета упорно не доверяла ему важных государственных дел. В том числе она ни в какую не разрешала Роберту уезжать из Англии. Как и прежде, Роберта затмевал лорд Берли вместе со своим сыном.

Неожиданно разговоры стихли: в зал вошла королева. Придворные опустились на колени. Да, красавицей Ее Величество не назовешь. Я привыкла видеть напудренное лицо, поджатые губы, прищуренные глаза. Но Елизавету нельзя было воспринимать как неудачный портрет стареющей женщины. Она двигалась, говорила, смеялась – и впечатление начинало меняться. Молодые фавориты, окружавшие королеву, переставали казаться нелепым дополнением к образу Елизаветы.

– Я пришла выслушать вас, – прозвучал голос, заставивший Роберта сменить усмешку на вежливую улыбку. – Ваши доводы, граф Эссекс, удивили нас. Скажу больше, возмутили. Врач, верно служивший мне почти десять лет, задумал меня отравить! Почему он не сделал этого раньше?

– Позвольте объясниться. – Роберт, не дождавшись позволения, встал и подошел к королеве ближе. Он понизил голос. – Родриго Лопес притворялся, что сменил веру и стал истинным протестантом. Он шпионил в пользу Испании. Ему поручили отравить вас. Вы мешаете Филиппу обратить англичан в католичество, – Роберт говорил вкрадчиво, осторожно подбирая слова. От этого дрожь пробегала по телу.

По залу пошел шепоток. А вдруг в самом деле Лопес собирался отравить Ее Величество? Все знали: он служил еще графу Лейстеру и Уилсингему, отцу Френсис. Якобы Лопес по их просьбе готовил яды, которые нельзя обнаружить. Во Франции вроде тоже был врач, поставлявший яд Екатерине Медичи. Наверное, в любой стране должны иметься врачи, обладающие такими способностями.

– Вам придется провести дополнительное расследование. – Королева строго посмотрела на Роберта, словно он был нахулиганившим ребенком. – Пока у вас нет доказательств. Лопес отрицает свою вину.

– Убийцы никогда не признаются в совершенных злодеяниях. – Я видела, как Роберт начинает злиться. – Вашей жизни угрожает присутствие рядом этого человека.

– Сейчас вашими стараниями он не присутствует рядом со мной. Он находится в Тауэре. Прежде чем казнить его, как вы настаиваете, следует точно выяснить, виновен ли он. – Елизавета резко развернулась и пошла прочь.

Роберт не выглядел растерянным, скорее оскорбленным. Ему не доверяла королева! Какие ей еще нужны доказательства, кроме его слов? Лопес не признавался, но разве подобная мелочь когда-нибудь не давала судьям вынести справедливый приговор?

* * *

Лопес провел в Тауэре несколько месяцев. Он так и не сказал ожидаемых от него слов раскаяния, несмотря на настойчивые попытки Роберта выбить из врача признания своей вины. Королева долго не подписывала приговор. Однако Роберт почти ежедневно объяснял ей, насколько опасен шпион Лопес.

– Англия кишит шпионами Филиппа, – утверждал брат. – Их цель – обратить нас обратно в свою веру и свергнуть английскую королеву.

Последние слова всегда действовали на Елизавету как надо. Она начинала волноваться и соглашалась казнить врача. Потом она приказ отменяла, и так повторялось по нескольку раз на день. В конце концов Роберт своего добился. К лету королева сдалась. Казнь назначили на седьмое июня. Во двор Тауэра пришла толпа людей поглазеть на кровавый спектакль. Роберт сумел к тому времени убедить всех. Врача считали виновным и ждали его казни.

Я не любила смотреть на подобные вещи. Идти пришлось, потому что настаивали и муж, и Роберт. Казнят не просто шпиона, а человека, посягнувшего на жизнь самой королевы! Я смирилась и отправилась к Тауэру. Меня сопровождал Чарльз Блант. Муж уехал с самого утра, и мы с Чарльзом имели возможность остаться вдвоем. Его чувства ко мне стали совсем очевидны. Я понимала, что влюбляюсь, и не знала, хорошо это или плохо…

На площади толпились люди. Вскоре появилась лошадь, которая волокла за собой по земле несчастного врача. Очевидно, его пытали. Лицо и тело осужденного были залиты кровью, глаза заплыли. Сломанные руки висели как плети. Возле хвороста, приготовленного для костра, Лопеса отвязали от лошади. Опытные помощники смерти, обмотав шею врача веревкой, вздернули его, оставив в живых для дальнейшей экзекуции. Я закрыла глаза: известно, что будет дальше. Живот обреченного вспороли и начали вынимать внутренности, бросая их в подготовленный костер. Ужасающие крики врача заставили меня вздрогнуть. Они долго будут звучать у меня в голове.

В конце Лопеса четвертовали, расчленив уже мертвое тело. Площадь стала красного цвета от хлещущей крови. Меня тошнило и от увиденного, и от страшного запаха, наполнившего воздух.

– Уйдем отсюда. – Чарльз обхватил меня за талию, не дав упасть в обморок, и повел сквозь толпу на улицу.

* * *

Летом в очередной вояж к Южным морям отправился приватир Ричард Хокинс, племянник знаменитого Френсиса Дрейка. Противостояние с Испанией продолжалось, но Хокинс утверждал: на своем «Дейнти» в Южные моря он идет вовсе не бороться с испанцами, а исследовать неизвестные земли. Роберт был бы рад участвовать, но в дальнее и опасное путешествие Хокинс пустился без него. К сожалению, предприятие закончилось полным провалом. К концу лета Англии достигли печальные вести: один из кораблей Хокинса потоплен, другой – захвачен испанцами. Сам Хокинс получил несколько ранений и находится в плену в Панаме.

– Пора показать испанцам, кто истинный хозяин на море, – горячился Роберт. – Надо безотлагательно снова идти к испанским берегам. Провал Хокинса может нам дорогого стоить, если будем сидеть на месте.

Я присутствовала при беседе Роберта с Чарльзом Блантом. Чарльз не соглашался с братом: наши потери в последнее время были огромны.

– Что происходит с англичанами, когда их захватывают в плен в Южных морях? – спросила я мужчин.

– Ничего хорошего, – проворчал Роберт. – Их пытает инквизиция точно так же, как и в самой Испании. Кого-то казнят, а кто-то становится рабом на галерах.

– Вроде Хокинса отпустили, – встрял Чарльз. – Если он сумеет добраться до Англии, мы услышим от него подробности.

Достиг родных берегов приватир нескоро…

* * *

В конце года, на Рождество, студенты одной из юридических школ впервые разыграли перед королевой и двором музыкальный спектакль масок. Мы слышали, в Италии подобные представления разыгрывали давно. И вот лондонские студенты предоставили нам возможность увидеть маски воочию. Причем авторами тоже являлись англичане. Спектакль назывался «Протей и сверкающий камень».

Грей Инн – так называлась школа, знаменитая тем, что ее патронировала лично Елизавета, а почетным членом был Уильям Сесил лорд Берли. Поэтому отказать студентам и не прийти на представление королева и ее приближенные не смогли.

Все смеялись над забавными сценками и наслаждались легкой музыкой. Роберт сидел справа от королевы, постоянно улыбался и часто нашептывал ей что-то на ухо. Меня сопровождал Чарльз. Мы сблизились с ним за последние месяцы, и я ловила на себе любопытствующие взгляды придворных. Мне было все равно. Я влюбилась и не задумывалась ни о будущем, ни о муже, на некоторое время оставившем Лондон.

1595 год

В феврале я вновь попала на казнь. Елизавета потребовала присутствия двора в Тауэре во время ее свершения. Все должны были явиться, если только сами не находились при смерти. Преступников, которых казнили за измену, почти всегда вздергивали, но не до полного удушения, затем следовало вырезать внутренности, сжигая их на костре, и четвертовать. Картина не самая приятная, скажу честно. Хотя у толпы она вызывала бурные эмоции: люди выкрикивали ругательства в адрес изменника, смеялись над его содрогающими душу воплями, с явным удовольствием наблюдая за чужими страданиями.

Очередная казнь не отличалась от предыдущих. Католики, проводившие тайные мессы, всегда признавались судом изменниками. До оглашения приговора их пытали, выбивая признания, поэтому на казнь обреченных волокли уже полуживыми.

Роберт Саутвелл, которого собирались казнить в холодное февральское утро, не являлся счастливым исключением. Будучи католическим священником, по закону, введенному королевой, он обязался покинуть Англию через сорок дней пребывания. Вместо этого Саутвелл прожил в стране шесть лет. Перед смертью он с трудом перекрестился сломанными пальцами и прочитал молитву, а после поклялся, что не изменял королеве, заверив ее в своей верности. Толпа замолчала. На шею несчастного набросили веревку. Я прикрыла глаза, не в силах вынести страшного зрелища.

– Все кончено, – прошептал мне Чарльз. – Он умер сразу.

Но оттого, что внутренности вынимали у мертвого, стало не легче. Почему-то я подумала о муже. Он ведь практически насиловал меня в спальне, заставляя выполнять супружеский долг. Пытки в Тауэре – куда худшее наказание, и, тем не менее, вспомнив свой горький опыт, я исполнилась сочувствием к казненному. Слезы навернулись на глаза. Я представила себе, как пытают женщин. Я бы сразу сказала все, что хотят.

– Мне надо уйти отсюда, – с мольбой я посмотрела на Чарльза.

В карете я рассказала ему про свои мысли.

– Ты должна уйти от Рича! Не могу даже представить, что он делит с тобой постель! – Чарльз изо всех сил стиснул мою руку.

– Как? Как уйти от мужа? Мне не дадут развод! – но я поклялась больше не подпускать к себе мужа, пообещав Чарльзу придумать любой предлог, дабы избежать близости.

Я сдержала обещание. Правда, перед тем родила последнего ребенка от мужа. Остальные дети появились на свет наследниками Чарльза…

* * *

Испанцы. Опять испанцы. Вечное противостояние не прекращалось. Вести в конце июля пришли из графства Корнуолл. Дон Карлос де Амескита уничтожил Моузел и Пензанс. Не знаю, осуществил бы Роберт свою мечту во второй раз напасть на испанский берег, если бы не внезапное нападение дона Карлоса.

На портовые городки и деревни Корнуолла нападали часто. В июле несколько испанских кораблей проходили мимо Пензанса, когда дон Карлос решил внезапно захватить город. Испанцы разграбили не только Пензанс, но и торговый порт Моузел, знаменитый своими ярмарками. Никогда враги не довольствовались грабежом. После города сжигали. На сей раз дон Карлос из мести «еретикам» велел перед отплытием еще и провести католическую мессу.

Из Пензанса и Моузеля было что забрать: богатства стекались с королевских ярмарок и от сбора пошлин с пристававших к их гаваням кораблей. Английские войска на выручку подойти не успели. Испанцам удалось ускользнуть обратно к родным берегам.

Королева, считавшая каждый пенни в казне, пребывала в ярости. Час Роберта пока не пробил, однако Ее Величество очень хотела получить компенсацию потерянным богатствам, а заодно и проучить испанцев. В августе в Вест-Индию отплывали корабли под командованием сэра Френсиса Дрейка и сэра Джона Хокинса. Сын сэра Джона успел вернуться из прошлогоднего неудачного вояжа. Из-за полученных ранений он не участвовал в новом походе за сокровищами.

Поговаривали, в порту Сан-Хуана стоял корабль, битком набитый драгоценностями. Двигаться в сторону Испании корабль не мог, и сэр Френсис собирался напасть на него неожиданно, во время зимней стоянки, когда корабль планировали починить и отправить домой.

Роберту королева строго-настрого запретила сопровождать Дрейка. Чему мы несказанно были рады, стараясь не показывать открыто своих чувств расстроенному Роберту. Кроме опасностей, поджидавших путешественников в море, как обычно, от участников требовалось вложить в кампанию собственные деньги. Королева участвовать отказалась, претендуя только на получение возможной прибыли. Остальные вкладывали все, что имели.

– Сэр Френсис продал право аренды дома «Хербар»! – сообщил мне Роберт. – Представь себе, насколько важным представляется путешествие в Сан-Хуан! Какие сокровища хранит в своих трюмах корабль, что Дрейк продал аренду почти на сто лет!

– Аренда дома, который когда-то был королевской резиденцией Ричарда Третьего? – Я даже не знала, что теперь право сдавать его в аренду принадлежало сэру Френсису. – И какое-то время в нем находилось посольство испанского короля Филиппа?

– Так и есть, – кивнул Роберт. – Дом отдали сэру Френсису в восемьдесят восьмом году.

– За победу над Армадой? – догадалась я.

– Именно. За сокровища «Нуэстро Сеньора дель Розарио» – корабль, захваченный Дрейком в самом начале путешествия Армады по Ла-Маншу. – Глаза Роберта загорелись: любое упоминание о сокровищах испанцев приводило его в лихорадочное состояние.

Волнение брата я понимала, но в душе опять порадовалась за него. Интересно, что бы он продал для участия в кампании Дрейка? Положение нашей семьи не стало лучше. Мама и Кристофер продолжали «воевать» с кредиторами, пытаясь оплачивать бесконечные счета графа Лейстера. А Роберт всю прибыль от торговли вином тратил на содержание жены и детей.

Время покажет, сэр Френсис расплатился с испанцами за сокровища «Дель Розарио» сполна, а точнее, своей жизнью.

Сэр Джон Хокинс, пожалуй, по известности мог соревноваться со своим троюродным братом – Френсисом Дрейком. Под его руководством строились английские корабли, он удачно вел торговлю, поговаривали, что не только товарами, но и людьми. Назначенный вице-адмиралом флота во время похода испанской Армады против Англии, он преуспел на своем посту и получил от королевы рыцарское звание. Подобных почестей жаждал и Роберт. Его не пугали болезни, преследовавшие моряков в дальних походах, опасности, поджидавшие на каждом шагу в туземных странах…

* * *

Поход сэра Дрейка сразу начался с неудач.

– Погода, – объяснял мне Чарльз, – не дает быстро двигаться в нужном направлении. А чем дольше корабли будут в море, тем большая вероятность заболеть, не иметь достаточных припасов еды и питья. С сэром Френсисом и сэром Джоном идет около пятидесяти судов и около восьми тысяч моряков и солдат. Содержать в должном порядке подобное количество сложно. В любой момент кто-то может отстать из-за бури или сильного шторма.

Слова Чарльза оказались пророческими: в Южные моря к Сан-Хуану в ноябре подошли чуть больше половины вышедших из Англии кораблей. В живых осталось всего две с половиной тысячи человек. Пристать к берегу следовало срочно именно по причине болезней и истощенных припасов. Сэр Френсис сразу отдал распоряжения о том, где будет назначена встреча отставших судов. Сначала стоянка планировалась возле Канарских островов, следующая – в Пуэрто-Рико. Многие не дошли до этих мест. Испанцы сумели взять пленных и разведать планы Дрейка. Потому им потом и было проще опережать действия англичан.

Мне трудно себе представить лишения, которые выпадали на долю мореплавателей. Недаром считается: женщина на борту корабля – плохая примета. Единственная знакомая мне пиратка жила в Ирландии, но то исключительный случай. И если б ты видела Грануаль, то не сомневалась бы: такая женщина может справиться с куда большими подвигами, чем выход в море…

Восьмого ноября английский флот столкнулся с испанцами в Карибском море. Испанцы старались не позволить сэру Френису высадиться на берег. В схватке мы проиграли. Кораблям Дрейка пришлось уходить от преследования врага.

Уже двенадцатого ноября, как позже рассказывали свидетели тех событий, сумевшие вернуться в Англию, умер сэр Джон Хокинс. Сэр Френис тоже заболел дизентерией, но его жизнь продлилась чуть дольше. Обидно умереть от болезни, а не в бою с врагом. Ведь сразу после смерти сэра Джона Дрейк попытался захватить Сан-Хуан, надеясь не только завладеть сокровищами, но и превратить эту часть острова в английскую колонию. Безуспешно. Нападение испанцы отбили, так как сразу после первой схватки обогнали флот сэра Френсиса и сумели укрепить город до того, как к нему подошли английские корабли. У входа в город стояла артиллерия, а испанские морские, неповоротливые исполины охраняли пролив. Двадцать второго ноября мы им проиграли вторую битву.

Затем сэр Френсис вновь пересек Карибское море и его корабли отошли к Панаме. Там было хорошее место для захвата судов, везущих грузы из Перу. Кроме того, Дрейк собирался напасть на порт Портобелло. Атака на город произошла в самом конце декабря и также закончилась поражением сэра Френсиса. Он отошел на прежнюю позицию возле Панамы. В начале января Дрейк сжег ту часть города, которая примыкала к порту, и все корабли, стоявшие там. Часть солдат отправилась на сушу прорываться к Южному морю. Но испанцы каким-то чудом постоянно узнавали о продвижении солдат Дрейка и успевали подготовиться к обороне.

– Почему сэр Френсис так долго не возвращался? – спрашивала я Роберта. – После первых поражений следовало бы идти домой.

Роберт вздохнул тогда прежде, чем ответить.

– Сэр Френсис так просто не сдавался никогда. Он понимал, дома его будет ждать неласковый прием. Ее Величество быстро забывает прежние заслуги. Зато хорошо помнит провалы и неудачи. Дрейк не оставлял надежды захватить Панаму, и последней его попыткой было пройти к городу по реке Чагрес. С той стороны англичан не ждали, и попытка могла увенчаться успехом. К сожалению, сэр Френсис не успел осуществить свой план. Он заболел…

Роберт был хорошо знаком с Дрейком. А я редко встречалась с ним во дворце. Мои симпатии к этому человеку скорее основывались на легендах, которые слагали люди про его путешествия.

– Благородный человек, сэр Френсис, – продолжал Роберт, – всегда с уважением относился к пленным. Да и кто еще проплыл вокруг света? До него – только Магеллан. Дрейка уважали даже враги.

1596 год

Весь январь корабли сэра Френсиса бороздили Карибское море, безуспешно пытаясь захватить испанские суда. Болезни и голод обрушились на моряков и солдат. И последним ударом явилась смерть сэра Френсиса двадцать седьмого января.

До Англии вести доходили медленно. На самом деле до конца года никто толком не знал о судьбе приватиров. Возвращаться домой моряки решили лишь после смерти сэра Френсиса. Умирая, он назначил командовать оставшимся флотом своего брата, Томаса Дрейка, который и привел тех, кто выжил обратно в Англию.

Сэра Френсиса с почестями похоронили в море возле Портобелло. Подробности его вояжа удалось разузнать летом, когда Роберт вернулся из Кадиса, откуда привез бумаги испанских и английских моряков, подтверждавшие слова выживших в путешествии к Южным морям. Ходили слухи, тело сэра Френсиса забальзамировали и привезли в пивной бочке в Англию. Пожалуй, я поверю Роберту, который лично читал записи моряков, хоронивших великого приватира. Его тело покоилось в океане, вдали от родины. Да и мог ли сэр Френсис желать себе лучших похорон, чем в морских водах?

Тем не менее так и осталось неизвестным, где похоронен Дрейк. Из почти пятидесяти судов домой вернулось лишь пять. Испанцы продолжали утверждать, что на одном из них везли забальзамированное тело сэра Френсиса…

Так закончилась жизнь одного из самых знаменитых английских героев. Никто ни до ни после не смог стать более знаменитым и почитаемым, чем сэр Френсис Дрейк. Даже попытки Уолтера Рели найти «Золотой город», Эльдорадо, не превзошли подвиги Дрейка.

* * *

– Я добился согласия королевы! – провозгласил Роберт в начале весны.

Брат собирался точно повторить поход сэра Френсиса Дрейка на Кадис. Когда-то, перед самым выходом Армады, он сумел отсрочить выход испанцев в море. Дрейк сжег несколько кораблей в Кадисе и тем самым посеял панику среди моряков, которые итак были наслышаны о всемогущем и вездесущем «Драконе». После неудавшегося похода в Южные моря Роберт только и делал, что умолял королеву позволить ему отомстить испанцам за Дрейка. Она уступила. Мне казалось, Елизавета устала. Противоречивые советы, которые давали ей приближенные, не облегчали ситуацию.

С одной стороны стояла «старая гвардия», возглавляемая лордом Берли. Сторонников Роберта среди них не наблюдалось. С другой стороны собралась группа молодых людей, следующая за сыном лорда Берли, Сесилом. Они открыто противостояли брату, настраивая королеву против любых его действий и советов. Интересы первой и второй группы во многом совпадали. На свое место лорд Берли, естественно, продвигал сына, чьи друзья имели возможность влиять на Елизавету не совсем теми способами, которыми это делали «старики». Молодые королеву засыпали комплиментами и всячески ухаживали за ней. Они пользовались главной слабостью королевы: Елизавета боялась старости и не желала смотреть ни в зеркала, ни правде в лицо.

Роберт, конечно, тоже имел друзей. Среди них был мамин муж Кристофер Блант, лорд Уиллогби и граф Саутгемптон. Идея захватить Кадис, где продолжалась подготовка второй Армады, витала в воздухе.

– Мы должны не просто повторить деяния сэра Френсиса. – Роберт, как обычно, разговаривал, меряя широкими шагами комнату. – Мы должны сделать больше! Захватить Кадис и обосноваться в нем. Английский порт в Испании! Главный порт, из которого выходят корабли в Южные моря. В который заходят груженные драгоценностями корабли, вернувшиеся из Южных морей. Порт, где Филипп вовсю строит и ремонтирует корабли для второй Армады!

Кроме меня Роберта слушали Кристофер, Чарльз и мама. Мы сидели в большой гостиной, будто на спектакле. На сцене царил Роберт. Он составлял планы захвата Кадиса, а после и продвижения – дальше, в глубь Испании. Воспользовавшись минутной паузой, заговорил Кристофер:

– На такие планы потребуется много денег. Ее Величество не выделит из казны ни единой монеты.

– Я сумел убедить королеву, – веско произнес Роберт. – Естественно, она дает лишь малую долю того, что потребуется. Основное будут вкладывать участники похода. Прибыль превзойдет все ожидания: в Кадисе сосредоточено множество богатств. Мимо идут груженые суда. Найдем, что привезти домой.

Оптимизм и энергия Роберта заряжала окружающих. Наверное, только мама продолжала мыслить здраво. А скорее горький жизненный опыт да боязнь за сына не давали ей проникнуться его пылкими речами. Я? Я была влюблена! У нас с Чарльзом начался настоящий роман! Как в книгах. Я не думала о завтрашнем дне, наслаждаясь сегодняшним. Как и обещала, я больше не пускала в свою спальню мужа. Он не роптал, побаиваясь связываться с сестрой одного из первых фаворитов королевы. Роберта страшился не он один. За спиной у брата враги храбрились, но в лицо мало кто осмеливался говорить ему о своей неприязни.

Встречались мы с Чарльзом у мамы. Она предоставляла нам место для свиданий, прекрасно памятуя о собственной влюбленности в графа Лейстера. Если тема войны и политики маму всегда интересовали в последнюю очередь, то любовь занимала ее мысли в первую…

Несмотря на постоянные мысли о Чарльзе, я все же задумалась о планах брата. Он не шутил. Его намерения были куда как серьезны. Однако задуманное мне представлялось с трудом осуществимыми мечтами юноши, а не четко взвешенным решением взрослого, опытного мужчины.

* * *

В планы Роберта временно вмешались французы и Кале. Город, из-за которого постоянно спорили англичане и французы, вдруг оказался под угрозой взятия испанцами. Генрих Наварра за два года до этого все-таки был коронован в Париже. Никогда не отличаясь фанатичной преданностью какой-либо вере, он спокойно принял католицизм ради французской короны. Но города на севере страны оставались в руках его противников. Католики не сдавали свои позиции, не поверив чудесному превращению новоявленного короля Генриха Четвертого. Католическую Лигу продолжали поддерживать испанцы. Генрих объявил Филиппу войну. В ответ тот захватил несколько французских городов, пользуясь удачным расположением своих войск во Фландрии, которым до Франции было рукой подать.

Наварра начал с попытки занять Ла-Фер. Он осаждал город с начала года. Роберт считал освобождение Ла-Фера делом месяца, не дольше.

– У осажденных заканчивается еда, запасы пороха. Они вот-вот сдадутся.

На выручку Ла-Феру опять пошли испанские войска из Фландрии. Им чудом удалось провести в осажденный город несколько повозок с мукой и порохом, не привлекая к себе внимание Генриха. Теперь французский король ждал основные силы испанцев. Он не сомневался: они идут выручать осажденных. Вслед за несколькими сотнями груженных припасами лошадей ждали солдат.

Начиная с пятнадцатого марта испанцы всячески демонстрировали приготовления к походу. Сборы никто не скрывал. Напротив, внимание Наварры явно приковывали к готовящемуся сражению. Обман удался. Испанцы покинули Фландрию в самом конце марта. Но вместо продвижения к центру Франции пятого апреля испанцы неожиданно подошли к Кале. Когда стал понятен их замысел, было уже поздно. Генрих не мог быстро снять часть солдат с осады Ла-Фера. Да и расстояние между городами не давало возможности немедленно прийти на помощь Кале.

Три дня у испанских солдат ушло на подготовку атаки на город. Несколько кораблей подошло к нему с моря. В понедельник, восьмого апреля, именно с этой стороны и началось вторжение. А в среду испанцы захватили окраины города, примыкавшие к морю. Из Франции от Генриха Елизавете повезли письмо. В нем король просил срочно оказать помощь Кале. Он и сам готовился снять часть войска, стоявшего вокруг Ла-Фера.

– Напишите Генриху, я готова отправить корабли в сторону Кале. С одним условием, – королева, окруженная подданными, быстро диктовала секретарю текст письма, – если мы отобьем город, он станет вновь английским.

Окружающие закивали. Порт переходил из рук в руки несколько раз и постоянно являлся причиной разногласий между Францией и Англией. Сейчас в борьбу вступили испанцы. Просто выбить их из города и по-соседски помочь французам никому не виделось правильным поступком.

– Надо выступать. – Голос Роберта громко прозвучал в наступившей тишине. – Зачем писать Генриху письма? Мы отобьем Кале и просто оставим себе!

– Очень на вас похоже, граф Эссекс, решать проблемы недипломатичным путем, – Елизавета скривила тонкие губы. – Мы обязаны предупредить нашего брата о возможных действиях. Так, как вы предлагаете, не поступают люди, наделенные королевской властью.

– Поступают, еще как! – пробормотал брат. Его услышали несколько человек, стоявших неподалеку. Королева закончила диктовать письмо…

В середине марта стало понятно: Кале почти полностью находится во власти нападавших. Елизавета приказала Роберту принять командование шеститысячным войском и переправляться через Ла-Манш. Письма «брату» Генриху она писать не перестала. Он в ответах оставался уклончивым и не давал обещаний, надеясь уговорить английскую королеву оказать помощь бескорыстно.

Роберт отправился на побережье.

– Время упущено, – сказал он мне перед отъездом. – Но я постараюсь сделать невозможное. Придется не защищать город, а осаждать его, выбивая оттуда засевших испанцев. Прорваться будет нелегко: подступы к Кале с моря закрыты испанскими кораблями. Надеюсь на помощь принца Оранского. Он пообещал выйти из Голландии со своими судами.

В обычной манере королева, отправив Роберта к берегам Франции, дала весьма противоречивые указания. Главное из них заключалось в строгом запрете не начинать сражения без ее личного отдельного приказа. Она не теряла надежды уговорить раздираемого на части Генриха отдать Кале ей.

Роберт вышел в море. В Кале не сдавшейся оставалась только крепость. В ней удалось спрятаться горожанам и выжившим солдатам. Генрих снял все-таки часть солдат с осады Ла-Фер и отправил в сторону Кале. Английские корабли маячили неподалеку от порта в ожидании приказа королевы.

К сожалению, двадцать четвертого апреля крепость взяли испанцы. Генрих подойти на выручку не успел, а Роберту так и не отдали приказа наступать. Корабли принца Оранского остановила испанская артиллерия. Говорили, в крепости было чем поживиться: монеты, золото и серебро, лошади, порох, зерно, мука и другие припасы…

Вернулся Роберт в ярости:

– Мы без толку потратили время и деньги! – кричал он друзьям, не смея все же открыто выступать против Елизаветы. – Город стал бы английским! Я ждал, болтаясь в миле от берега!

Наверное, именно в виде жеста примирения королева разрешила Роберту готовить наступление на Кадис. Кроме брата выйти в море готовились лорд Эффингемский, Кристофер Блант, Уолтер Рели, лорд Уиллогби и граф Саутгемптон. Последнему участвовать в нападении на Кадис королева строго-настрого запретила. В тот момент Саутгемптон нравился ей сильнее других фаворитов. Утонченный граф, любитель театров и устроитель поэтических дуэлей обязан был остаться в Лондоне развлекать Елизавету. Ведь как ни умен молодой Сесил, а уж больно нехорош собой.

Во время подготовки кораблей к выходу в море и сбору войска споры о цели похода не утихали.

– Упрямый Берли уговаривает королеву не следовать моему плану! – Роберту становилось все сложнее держать себя в руках. – Он твердит одно: Филипп готовит вторую Армаду. Ее следует разгромить еще в порту, как сделал Дрейк почти десять лет назад. Привезти обратно в Англию побольше ценностей, которые удастся снять с судов, идущих из Америки. Все!

– А ты по-прежнему хочешь укрепиться в Кадисе? – Чарльз сидел подле меня, и, я надеялась, был скорее увлечен мной, чем планами Роберта. К тому же мы их успели выучить наизусть.

– Да. Так мы получим возможность укрепиться прямо у Филиппа под носом. Мы отрежем испанцев от морских путей в их заморские владения.

– Они смогут использовать другие порты, – возразил Чарльз. – Захват одного города не разрушит империю. Чуть усложнит достижение цели, но не уничтожит страну. А вот англичанам удерживать Кадис в своей власти будет сложно. Это потребует огромных средств…

– И ты о деньгах! – воскликнул Роберт. – Берли и Елизавета только о них и твердят.

– Подумай, ведь содержать многотысячное войско, расположенное вдали от дома, редко удается долгое время. Ради планов, которые сбудутся не сразу, не мгновенно? Ее Величество считает монеты, лежащие у нее в казне сегодня. А их там крайне мало. Затраты на помощь Наварре и голландцам истощили казну. Последний поход Дрейка не принес прибыли. Сам сэр Френсис погиб. Не так просто решиться на очередные расходы.

* * *

План Роберта отклонили безоговорочно. Он, правда, продолжал вести разговоры с друзьями. Разговоры, подтверждавшие: Роберт от намерения обосноваться в Кадисе не отказался.

– Мне страшно за него, – поделилась я с мамой незадолго до отплытия кораблей, – Роберт теряет благосклонность королевы. Это стало заметно. Она предпочитает ему других. В качестве любимого фаворита – Саутгемптона, в качестве советчика – Сесила и лорда Берли. Елизавета отклонила его план. В ответ пообещала не назначать Сесила Государственным секретарем и не вводить его в состав Тайного Совета.

– Слова королевы ничего не значат, – покачала головой мать.

– Даже если она сдержит обещание, дело не в ней, – расстроенно проговорила я. – Роберт слишком обуреваем собственными идеями. Он не видит врагов вокруг, плетущих против него интриги. Он выступает против всех, включая королеву. Он спорит, ругается, отстаивая свое мнение. А правильно ли оно, мама?

Мамины глаза оставались печальными.

– Королеве виднее. План, предложенный Робертом, действительно, стоит безумных денег. Лорд Берли служит королеве много лет. Он не подводил ее. Роберт пока не потерял привязанности Елизаветы. Уверена, она помнит, и кто ей представил Робина, и каким он был милым юношей – умным, порывистым, красивым. Он, как прежде, красив и умен. Только порывистость стала мешать Роберту. Она превращается в одержимость, в желание добиться своего любой ценой. Дадли навсегда останется в сердце Елизаветы. Останется ли его пасынок? Долго ли она будет терпеть выходки Роберта?

В июне корабли вышли в море. Роберта назначили командовать солдатами после высадки на берег. Лорд Эффингемский командовал флотом. Как происходили события, мы узнали после прибытия обратно в Плимут первых кораблей с больными и ранеными. Они привезли письма и рассказали о победоносном взятии Кадиса. Они же рассказывали и о неисчислимых богатствах, которые видели в испанском городе. После к этим речам прибавились слова брата. Пожалуй, я историю передам иначе: восстановив события в том порядке, как они происходили.

* * *

Быстрые и решительные действия Роберта большинство солдат и друзей вспоминало с восхищением. Английские корабли неожиданно подошли к Кадису, спалили суда, стоявшие в порту, и вышли на берег. Роберт лично повел солдат через улицы Кадиса. Скажу честно, сопротивление им практически не оказывали. Город не ожидал вторжения и не подготовился к обороне. Испанцы повторили ошибку восемьдесят седьмого года, оставив Кадис незащищенным. Впрочем, будем справедливы к Роберту. Он смело и отважно боролся с теми, кто ему противостоял. Солдаты его любили и слушались каждого отданного приказа.

Двадцать первого июня Кадис пал. Домой отправлялись письма о славной роли каждого, кто прославился на поле боя. Еще раз повторю, дошли они до Англии не сразу. А вот ссоры между Робертом и Говардом Эффингемским, начавшиеся еще в апреле, когда они оба шли на выручку Кале, стали сильнее. И в весной, и летом Роберт настаивал на действиях, противоречащих указам королевы. Лорд Эффингемский редко так поступал. А если и поступал, то не кричал об этом везде и всюду.

В Кадисе случилось иное: тех, кто высадился на сушу, обвиняли в присвоении всех добытых в богатом городе ценностей. Сложно судить, кто прав, кто виноват. Однако разделение, принятое в подобных походах на командующих на суше и командующих на море, часто приводили к конфликтам.

– Я знаю один способ примирить стороны, – говорил, вернувшись, Роберт. – Надо сесть за стол и выпить доброго вина. Чем больше выпьем, тем сильнее дружба.

Дружба длилась до первой стычки вне стола. Друзья поддерживали Роберта. На другой стороне стояли лорд Эффингемский и Уолтер Рели. Рели когда-то тоже был любимчиком королевы. Тайно женившись на ее фрейлине, что проделывали чуть ли не все фавориты, он лишился милости Ее Величества. Рели отправили в Тауэр. Как и остальных вскоре выпустили, но ко двору не пускали. В походе на Кадис Рели пытался вновь заслужить благосклонность Елизаветы преданной службой. К тому же Рели являлся другом младшего Сесила. А значит – недругом Роберта.

Даже во время боя не утихало желание выделиться. Отказывавшийся идти за Рели граф Оксфорд перекинул на борт его корабля трос и постарался вырваться вперед. Рели трос перерезал. Но пока они с Оксфордом препирались, Роберт, не обращая внимание на обстрел со стороны испанцев, проскочил первым, оставив позади корабли Рели и графа.

Мама утверждала, в таком положении вещей виновата сама королева:

– Когда был жив граф Лейстер, он оставался единственным фаворитом, к чьим словам прислушивалась Елизавета. Сейчас молодые фавориты сражаются за ее внимание и благосклонность. Их много. Ни у одного нет характера Дадли. Они стремятся выделиться, забывая про более важные цели.

На самом деле, вернувшись в Англию, каждый рассказывал о своих подвигах во время сражения, заставляя слушателей поверить: именно они – настоящие герои битвы за Кадис. Конечно, кроме слов о нахождении в самом опасном месте во время сражения или самом храбром деянии все твердили о несправедливом дележе захваченного добра. И тут-то королева слушала очень внимательно. Вот только слова участников событий сильно расходились…

– Есть свидетели, – Роберт вспоминал о сгоревшем на глазах англичан торговом корабле, – именно Рели не дал моим солдатам атаковать судно. Он боялся, что опять они оставят моряков с пустыми карманами. Воспользовавшись задержкой, испанцы подпалили корабль со всем хранимым в трюмах добром.

А в письмах, дошедших до королевы быстрее, чем сами очевидцы событий добрались домой, моряки твердили: «солдаты забрали себе все, лишив моряков и королеву заслуженной части ценностей. За два дня город разграбили и подожгли».

Затем произошло событие, определившее действия королевы. Роберт настаивал на своем изначальном плане: оставаться в Кадисе, укрепляться и держать там английский флот и войско. Лорд Эффингемский, естественно, желал идти обратно в Англию. Роберт тянул время, всячески пытаясь противиться возвращению. Он понимал: вернувшись в Англию, шансов у него не останется. О действиях Роберта королева как-то узнала. Учитывая, сколько шпионов на нее работало во всех странах, а также упорное нежелание врагов Роберта подчиняться его решениям, не удивительно, что новости до нее дошли быстрее, чем следовало. Ответный удар Елизавета нанесла немедленно. Пятого июля она, нарушив данное Роберту обещание, назначила Сесила Государственным секретарем и членом Тайного Совета.

Роберт видел: его планы проваливаются. Грозные письма от королевы повелевали возвращаться. И брат начал тайную переписку с голландцами и французами, пытаясь склонить их на свою сторону для освобождения Кале. Захваченный испанцами в апреле город не давал покоя Роберту. Уйти из Кадиса, но хотя бы сразу пройти в Ла-Манш и нанести удар по врагу.

Тайный Совет в свою очередь уговаривал королеву отправить подкрепление в Ирландию, а не воевать на континенте. В пользу Совета опять говорили деньги: война в Ирландии стоила гораздо дешевле. Роберту вновь отправили гневные послания. На сей раз он понял: возвращение домой неминуемо.

Прежде чем брат появился в Англии, сюда пришел тот самый корабль с ранеными и больными. Девятого июля сэр Эшли, которого в рыцарское звание возвели Роберт вместе с лордом Эффингемским, прибыл в Плимут. Права возводить в рыцари ни Роберт, ни Говард не имели, но, уверенные в королевской милости, отправили вместе с Эшли подробный доклад о положении дел. На корабле также везли письма. В том числе и от Кристофера Бланта. Кристофер, как ни странно, писал мне. Думаю, он осознавал: письмо куда быстрее доберется до меня, а не до мамы. Летицию не принимали при дворе, королева не стала к ней добрее. Поэтому письмо Пенелопе Рич выглядело куда лучше, чем письмо Летиции Нолис, графине Лейстер.

Двадцать восьмого июля сэр Эшли поскакал из Плимута в Лондон. Там его сразу же препроводили в зал заседаний Тайного Совета. Письма отобрали и начали подробный допрос. Эшли сразу понял, куда клонит королева и члены Совета.

– Ваше Величество! В Англию должны прийти корабли, груженные доверху ценностями, добытыми в Кадисе. Даже не сомневайтесь! – заверил рыцарь.

Уже второго августа вышел указ королевы: тщательно обыскивать все суда, прибывающие из Кадиса. Елизавета не доверяла никому, а Роберту – тем более. Все его намерения задержаться в Кадисе, несмотря на ее строжайшее повеление возвращаться, лишь ухудшали королеве настроение и увеличивали подозрительность. Кроме того, королева запретила любые публикации, касающиеся победы над Кадисом. Составить «настоящую» историю попросили Сесила. Лорд Берли любезно взялся помогать сыну. В качестве свидетеля происходивших событий взяли сэра Эшли. По прибытии из Кадиса основных сил нашелся еще один помощник – Рели.

– Эссекс, как медведь, который забрел во французский садик, – услышала я как-то в Гринвиче. Меня заметили и тут же замолчали, поклонившись.

Вот так воспринимали моего брата: большой медведь, не умеющий играть по правилам. Роберт тоже возьмется за составление истории, но именно как медведь, не ведающий что творит…

Пока в начале августа он попробовал дождаться торговых кораблей, чтобы прийти в Англию не с пустыми руками. Удача военная ему сопутствовала. Финансовых успехов добиться не удавалось. Корабли, видимо, предупрежденные заранее, ушли в другой порт. Пятого августа Роберт вышел из Кадиса в Англию. Он надеялся, личная встреча с королевой все расставит по местам. Он чувствовал себя героем, им он и являлся. Только, как выяснилось, победителей судят, если они не приносят прибыли в казну, а лишь тешатся воинской славой.

Уже в Испании брат начал писать историю нападения на Кадис. Потом я его спросила:

– Почему ты решил написать «Истинные события»? Неужели ты предвидел грядущие действия королевы и Совета?

– Отчасти предвидел, – ответил Роберт. – Рели всегда отличался прекрасным умением излагать факты на бумаге в свою пользу. Вспомни знаменитый «Золотой город». Рели вернулся из Ориноко ни с чем. А весь двор был убежден: Уолтер открыл земли, на которых золото растет прямо на деревьях! Он мудро посвятил книгу другу Сесилу. Да и до этого были примеры того, как Рели умеет упражняться в эпистолярном жанре. Зная его отношение ко мне, к моей роли во взятии Кадиса, я был уверен, Рели снова возьмется за перо. Но не предполагал, что истинными станут лишь факты, представленные Сесилом, Рели и Эшли.

Вернемся к событиям, которые происходили чуть ранее. Итак, Роберт вышел из Кадиса. Он отправил несколько экземпляров «Истинных событий» в Европу. С помощью друзей: Ла Фонтена, французского агента в Лондоне, Томаса Бодли, бывшего посла в Гааге, Гичардини, личного агента Роберта во Флоренции, трактат достиг Франции, Италии, Голландии. Его сумели распространить и в Англии, и в Шотландии. Несмотря на запрет королевы, «Истинные события» переписывали, передавали из рук в руки и читали.

Восьмого августа, когда Роберт еще не достиг берегов Англии, на него обрушился гнев лорда Берли. Во время заседания Тайного Совета выяснилось, что на корабле Эшли нашли драгоценности, которые он утаил от королевы. Эшли посадили в Тауэр. Но прежде он заверил Совет в своей преданности и готовности рассказать про графа Эссекса всю правду. В чем состояла эта правда?

– Они считают, отсутствие прибыли – целиком вина Роберта, – так мне сказал Чарльз после заседания. – Надо найти виноватого. У Роберта слишком много завистников и врагов. Виноватым хотят сделать именно его. Заодно принизив заслуги во время битвы за Кадис.

В Плимут Роберт прибыл десятого августа. Пока он добирался до Лондона, друзья договорились о праздновании в честь его возвращения в Кентербери. Торжественная служба в соборе, фейерверки – встречали Роберта как героя. Королева успела запретить всякие празднества повсюду, кроме Лондона. В нарушение приказа в колокола звонили во многих городах, приветствуя возвратившихся солдат и моряков.

Находясь в пути, Роберт, естественно, узнал о готовящихся против него действиях. Он написал еще несколько работ, восстанавливающих справедливость, и попросил друзей их размножить. По прибытии в Лондон Роберта сразу вызвали в Тайный Совет. От него требовали оправданий.

– Вы, граф, нарушили приказы королевы. Вы преследовали свои интересы, забыв об интересах Англии! – вещал лорд Берли, а члены Совета послушно кивали.

– Я не скрывал, что попытаюсь укрепиться в Кадисе. Письмо Тайному Совету было отправлено перед самым выходом кораблей в море. – Роберт смотрел на присутствовавших свысока.

Снаружи ждала толпа тех, кто стоял на его стороне. Людей, ставших преданными графу Эссексу во время совместного участия в боях. Они позвякивали шпагами и не собирались расходиться, пока Роберт не выйдет из зала заседаний. Выйдет свободным, а не очередным узником Тауэра.

– Письмо вы велели доставить нам, когда вас возвращать было поздно! Вы играете в опасные игры, граф!

– Я воевал, в то время как некоторые сидели во дворце и шуршали перьями, пачкая бумагу. – Роберт не сдерживался в выражениях. – Эти люди получили награды и звания. Они же пишут историю взятия Кадиса. Заверяю вас, я сделаю все, чтобы правда о настоящих героях стала известна, – он швырнул на стол очередную копию рукописи «Истинных событий».

Листки рассыпались перед членами Совета. Роберт резко развернулся и вышел из зала, громко захлопнув за собой дверь…

С того момента Роберт перестал появляться при дворе. Он сидел у себя дома в Эссекс-хаусе на Стренде и принимал друзей, которые шли один за другим. У них появились общие воспоминания – воспоминания о Кадисе. Каждый день к Роберту приходили мы с Чарльзом и Кристофер.

– Робин, тебе надо появиться во дворце, – уговаривала я. – На королей и королев не обижаются! Нельзя, не принято. Ты обижен на Ее Величество, но нельзя на нее обижаться, – я твердила одно и то же, понимая, Роберта переубедить сложно, если вообще возможно.

Он хмурился. Пил бокал за бокалом, а мне было его так же жаль, как маленького сына, который больно ударился и горько плачет, ничего не понимая. Характер Роберта после Кадиса изменился: он стал еще более резким. Брат привык командовать, привык рисковать и смотреть в лицо смерти. Он не боялся ни черта, ни дьявола, ни королеву. Друзья превратились в соратников и товарищей по оружию. Недруги? Недруги превратились во врагов. Они и в самом деле превратились в настоящих злоумышленников, увидевших в графе Эссексе не только фаворита королевы, но человека, способного вести за собой солдат на поле боя, способного побеждать. В нем начали видеть угрозу те, кто вчера поддерживали молодого фаворита. Лорд Берли, официальный опекун Роберта, теперь стоял на стороне сына. Иначе невозможно. Правда, иначе нельзя. Рели, рвущийся обратно в покои Елизаветы, Эшли, спасающий собственную голову… Кто ж их осудит?

Внешне Роберт тоже изменился. Раньше он следил за модой и стриг усы, строго ей следуя. В Кадисе он отпустил бороду. Волосы отрасли и неаккуратными прядями падали на плечи. Стричься Роберт не собирался.

– В память о Кадисе, – бесконечно повторял он.

Вокруг словно разыгрывали спектакль. Почему-то меня не покидало ощущение – спектакль с плохим концом. Тем не менее нам давали передышку. Несколько месяцев, когда фортуна будет смотреть в сторону Роберта.

* * *

Королева заметила отсутствие Роберта при дворе и правильно его истолковала.

– Ваш брат обижен на нас. – Ее Величество вызвала меня к себе. Мы беседовали наедине. – Мы понимаем. Наше отношение к графу Эссексу не поменялось. Передайте Роберту, я жду его. Завтра.

– На Стренд! – кричала я извозчику. – Срочно! Быстрее, быстрее! – Я путалась в складках широкого платья и никак не могла дождаться, когда мы доедем до Эссекс-хауса.

– Роберт! – взбегая по лестнице, я звала брата. – Завтра к королеве! – Я еле дышала. – Сбривай свою бороду, стригись, одевайся. Завтра!

Надо сказать, Роберт улыбнулся. Он победил и здесь. Но в его глазах появилась жесткость. Оттого улыбка вышла чуть менее искренней, чем мне бы хотелось. Слова Роберта подтвердили мои опасения:

– Борода останется. Я никогда ее не сбрею. В память о Кадисе!

Он сдержит слово.

На следующий день Роберт явился в королевский дворец. Ему пожаловали звание фельдмаршала. А главное, Елизавета подарила брату драгоценный перстень.

– Она сказала, это – знак ее любви, – гордо показывал кольцо брат. – Несмотря на козни врагов, Елизавета не просто ценит меня. Она меня любит! Даже приговоренный к казни, я могу предъявить его королеве и буду прощен!

«Хороший знак», – подумала я.

Осенью Роберт потратил деньги на издание карты Кадиса. Составил ее бывший слуга сэра Френсиса Дрейка. Какая судьба постигла бы его, если бы он пошел в тот последний поход со своим хозяином, неизвестно. Но к тому времени он уже работал у Роберта.

Карта скорее служила иллюстрацией к битве. Несколько картин изображали, как английские солдаты под командованием Роберта захватывали город. Поучилось очень красиво. Тем не менее борьба за славу и лавры победителей не утихала. Сесил составил свой трактат о Кадисе. По закону именно он считался единственно верным.

Настроение у Роберта снова ухудшилось. Ему не сиделось дома. Он вновь попытался уговорить королеву на новые военные действия в Европе. Ненадолго остановило его два события. Одно – важное и быстро повлиявшее на дальнейшие события. Второе – куда менее значительное. Позже оно тоже сыграет свою роль в судьбе Роберта.

Начну со второго. В Англии собрали очень небольшой урожай. Повсюду царил голод, бедные шли в города, где количество попрошаек и так было угнетающим. В ноябре бедняки Оксфордшира подняли восстание. Восставших насчитывалось всего несколько человек. Они собирались привлечь на свою сторону народ из других городов, хотели вооружиться и идти на Лондон. Всем было ясно, никакой угрозы эти несчастные не представляли. Однако их схватили и велели везти в Лондон, судить.

Роберт возмущался:

– Людям нечего есть. За что их судить? Они не понимают что делают.

Поступки брата не противоречили словам: он помогал голодавшим в своем графстве как мог. Его усилия успокоить отчаявшийся народ помогали лишь отчасти. Всех накормить Роберту все равно бы не удалось. А суд продолжал пытать схваченных в Оксфордшире, выбивая необходимые Тайному Совету признания. А признания эти касались связи восставших бедняков с состоятельными и знатными подданными Ее Величества. Вот у кого были и силы, и средства пойти против королевы. Восставших казнили, а в руках у судьи остались бумаги, которые после сумели использовать против людей, не имевших к этому восстанию никакого отношения.

Событие первое случилось в октябре. Филипп отправил вторую Армаду против Англии. Захватить нас он планировал с помощью Ирландии. И если первая Армада случайно оказалась там: корабли были вынуждены возвращаться в Испанию мимо Ирландии и многие из них там нашли последний приют, то вторая к мятежным берегам пошла специально.

– Освободить ирландских католиков Филипп хотел давно, – размышлял Чарльз. – Лет сорок назад, рассказывал мне отец, ирландцы уже искали у Филиппа защиты.

– Почему же первую Армаду он не отправил к их берегам? – Я с трудом вникала в перипетии военных действий испанцев.

– Думаю, это слишком дорогая кампания. Так тогда казалось Филиппу. Проще было сразу напасть на Англию, чем идти в Ирландию и держать там войска, подобные тем, что стоят во Фландрии. Но ирландцы постоянно требовали от Филиппа решительных действий против Англии. Особенно после казни помогавших испанцам, выброшенным на ирландский берег в восемьдесят восьмом году. Еще раньше многие ирландцы бежали в Испанию и с тех пор служат в армии Филиппа. Север Ирландии находится в руках клана О’Нейла. Объединить усилия против Англии они мечтают давно.

– Испанцы хотят нас вернуть в католическую веру?

– О, они хотят куда большего, – усмехнулся Чарльз. – Заставить нас прекратить нападения на их торговые корабли, а также перестать помогать гёзам. Шпионы Ее Величества докладывают, ирландцы посылают Филиппу письмо за письмом, обещая предоставить солдат и любую другую помощь. В любом случае мы бросим все силы на борьбу в Ирландии, отозвав войска из Франции и Фландрии. В прошлом году мятежники на севере Ирландии укрепили свои позиции. О’Нейла провозгласили королем. В то же время во Франции власть Генриха становится все сильнее, гёзы захватывают новые земли, вытесняя испанцев из Фландрии. Против Испании вместе стоят Франция, Голландия и Англия, подписавшие договор в Гринвиче.

– Я помню. Летом, прямо перед выходом Роберта в море. – Слова Чарльза звучали для меня, как сказка. Я любила слушать его голос.

– Тебе интересно? – спросил он.

– Да, продолжай, пожалуйста.

– В Лиссабоне подготовили около двадцати пяти галеонов. Так докладывали Ее Величеству. К тому же пятьдесят три судна пришли из Фландрии и Германии. На севере в Виго ждут еще сорок кораблей. Филипп планирует высадить солдат в Ирландии и, оставив там несколько легких судов, отправить остальных обратно домой…

Двадцать пятого октября Армада вышла из Лиссабона в сторону Ла Коруньи. Они не дошли до своей цели. Разразился шторм. Утонула почти половина кораблей. Исчезли суда, которые везли тридцать тысяч дукатов. Английский флот, отправившийся навстречу Армаде, увидел, как история почти десятилетней давности повторилась. Разница состояла лишь в том, что сражаться на этот раз вообще было не с кем. Вторую Армаду Филиппа англичане прозвали невидимой – ведь ее не видел никто, кроме самих испанцев.

Несмотря на быстрый и счастливый исход дела, Роберта он не порадовал.

– Испанцы слишком быстро восстановили свои силы после нашего похода на Кадис. Точнее, разгром Кадиса вообще никак не отвлек их от выполнения намеченного плана.

– Основные силы стояли возле Лиссабона, – напомнил брату Чарльз. – Но ты смог отсрочить их выход в море. Кто знает, чем бы закончился поход «Невидимой Армады», если бы они вышли раньше? Осенью штормы обычно куда сильнее, чем летом.

Роберта было не переубедить: испанцы получили слишком слабый удар. Проучить их следовало сильнее. Брат вновь начал разговоры с королевой о новом походе против испанских портов. А Елизавета занялась ирландцами. Тайный Совет, как и Роберт, стоял на своем. Ирландия представляла, по мнению Совета, большую угрозу для Англии, чем несчастные испанцы, которые терпели неудачу за неудачей.

Год заканчивался. Рождество мы с Чарльзом проводили у матери. Мое сердце болело за Роберта, но я понимала: маме было хуже. Она переживала и за сына, и за мужа. Кристофер всегда дружил с Робертом. После похода на Кадис их дружба стала сильнее. Кристофер поддерживал Роберта во всем. Любые планы брата теперь касались Кристофера Бланта, а значит, и мамы.

– Будет ли когда-нибудь в нашей семье спокойно? – спрашивала меня она. – Дети Роберта растут, совсем не видя отца. Ты знаешь, они сдружились! – тут мама оживилась.

– Сыновья Роберта? – Я удивилась. – Ты их познакомила? Зачем?

– Роберт попросил меня. Он считает, мальчики должны знать друг друга и помогать друг другу. Я согласна. Учиться они будут в одном колледже.

– Френсис?

– Она спокойно отреагировала на известие о внебрачном сыне мужа. Роберт редко ее навещает. Уверена, у Френсис есть любовник. Она явно не грустит в одиночестве, – про подобные вещи мама всегда говорила спокойно. – И правильно, – добавила она. – К чему проливать слезы? Жизнь коротка…

Без сомнения, мама права. В тот год умер сэр Генри, муж графини Хангтингтон, которую мы с Дороти ненавидели всей душой. Но, когда дядю Генри забрал к себе Господь, мы загрустили, вспомнив старые времена.

* * *

Несмотря на разрешение парламента строить новые дома только на месте старых, Лондон разрастался. На окраинах маленькие, убогие домишки теснились друг к другу. Воровство, нищета, грязь часто заставляли меня ограничивать прогулки центральными, широкими улицами, по которым в основном прогуливалась знать. Даже проезжать мимо бедных лачуг бывало страшно. Плохой урожай усилил голод и выбросил на паперть еще больше попрошаек и воров… Зимой я оставалась дома, заменяя прогулки беседами с Чарльзом или обязательным посещением королевского дворца.

1597 год

А во дворце разговоров было только о новой Армаде, которую опять собирает упрямый Филипп. Надо сказать, англичане всегда со страхом воспринимали любые новости из Испании. Вроде чего бояться, если предыдущие попытки подчинить Англию у Филиппа проваливались? И неважно, Господь ли разбрасывал корабли по морю или английские моряки отражали нападение. Важно, что на английскую землю испанские солдаты так и не ступили, сколько этого ни ждал папа римский, отлучивший нашу королеву от церкви.

Боялись испанцев, словно они являлись чудищами о трех головах, изрыгающих огонь из пасти. Когда начинали ходить слухи об очередной готовящейся Армаде – а с восемьдесят восьмого года они возникали постоянно, двор мог вести беседы лишь об этом. Дамы делали большие глаза и все время чуть ли не падали в обморок. Мужчины спорили о количестве кораблей, которое на сей раз подготовит к выходу в море Филипп. Ирландцы продолжали искать в Испании помощи в борьбе против нас, а потому идея Сидни и его сторонников усиливать войско в Ирландии, а не на континенте, как предлагал Роберт, была популярна среди приближенных королевы.

В начале года Ее Величество, раздираемая противоречиями, все же постановила отложить подготовку английского флота до весны.

– Она же согласилась с моим предложением! – Роберт, как обычно, себя не сдерживал. И хорошо, кричал в собственном доме, а не во дворце в присутствии королевы. – Она же согласилась с тем, что следует выйти испанской Армаде навстречу! Елизавета даже заверила: командующим флотом буду назначен я!

– Роберт, успокойся, – наслушавшись сплетен придворных, я попыталась убедить брата не горячиться. – Все уверены, Армада раньше лета не выйдет. Хватит с Филиппа плохой погоды, штормов и бурь. Летом они тоже случаются, но гораздо реже. И потом, шпионы докладывают нашей королеве: приготовления идут, но выход в море действительно планируется на лето. Обещание, данное тебе, Ее Величество выполнит. Просто готовить флот начнут весной. Сейчас рано.

Роберта было не унять. Его настроение менялось по несколько раз за день и утомляло меня порой сильно. Я старалась поддерживать его как могла. Но иногда брат даже со мной отказывался видеться и говорить.

Например, однажды в феврале, несмотря на отвратительную погоду, я приехала навестить его. Он не появлялся при дворе с начала месяца. Королева всегда замечала отсутствие Роберта. Ведь, как она на него ни сердилась, Елизавета прощала графа Эссекса на зло всем завистникам. Со временем я стала гораздо теплее к ней относиться именно из-за нашей общей любви к Робину…

В Эссекс-хаусе стояла тишина.

– Граф не выходит из спальни, – сообщил мне преданный секретарь Роберта. – Не выходит уж четырнадцать дней.

«Две недели? – подумала я. – Ровно столько он не появляется у королевы».

– Ее Величество присылала за графом, – докладывал мне Уайт тихим голосом. – Он велел сказать, что болен. Но слуга точно знает, граф здоров.

– Доложите ему о моем приходе, – попросила я. – Если брат хорошо себя чувствует, я уверена, он захочет поговорить со мной.

Однако Роберт и со мной не пожелал встречаться. Я приехала на следующий день, потому что королева сердилась, не замечая среди фаворитов графа Эссекса. Его враги ликовали: лучшей нет для них радости, чем получить королеву в свое полное распоряжение.

Роберт смилостивился и спустился в гостиную. На нем был длинный халат и ночной колпак. Растрепанная борода придавала брату еще более неаккуратный вид.

– Собирайся, Роберт, – я умоляюще сложила руки перед грудью, – пожалуйста! Тебе надо ехать к королеве.

– Не поеду! – Роберт выставил ногу вперед, как на одном из портретов, висевших тут же в гостиной на стене.

В халате его поза выглядела нелепой, но я сдержала смех.

– Друзья рассказали: в поход против Филиппа со мной вместе идут лорд Эффингемский и Рели, – последнюю фамилию брат произнес с нескрываемым сарказмом. – Мы будем командовать флотом на равных. Опять распри, склоки, как тогда, в Кадисе. А ведь Ее Величество заверила меня: командовать я буду один!

Я привыкла иметь дело со своими маленькими сыновьями, и, видимо, с Робертом нужно было разговаривать как с упрямым мальчишкой, которого следует уговорить бросить игру и идти обедать.

– Переодевайся, – сказала я строго, нахмурив лоб. Я даже ногой притопнула. – Поехали. Иначе в море ты вообще не выйдешь и командиров останется двое!

К великому облегчению Уайта, слуг и моему собственному, Роберт подчинился. Его появление при дворе совпало с намерением Рели примирить все стороны.

– Рели хитер и умеет красиво говорить, а тем более писать, – делилась я с Чарльзом, моим единственным верным советчиком. – Стоит ли ему доверять? Зачем он пытается искать компромисс в отношениях с Робертом?

– Доверять стоит. Рели прекрасно понимает, королева недовольна сложившейся ситуацией. Ей не по нраву распри между фаворитами. Одно дело – они дерутся за ее благосклонность, пишут сонеты или наряжаются в камзолы, расшитые драгоценными каменьями, от которых в глазах блестит. Тут «турниры» разрешены и даже вполне приветствуются. Другое дело – политика, интересы страны. В любой момент королева может отказать в милости Рели и принять сторону Роберта. Увидев графа при дворе, Рели узрел в этом плохой знак и решил первым сделать шаг вперед.

В марте Рели добился поставленной цели. Внешне мир был восстановлен. Сесил обсуждал предстоящую подготовку флота с Робертом, Рели и лордом Эффингемским. Королева вздохнула спокойно. Впрочем, спокойствие это длилось недолго. Роберт влюбился. С одной стороны, он стал спокойнее и счастливее. С другой, я боялась предположить, что случится, когда слухи о его увлечении фрейлиной достигнут ушей Елизаветы. Я надеялась лишь на грядущую подготовку флота к выходу в море. Тут уж не до интрижек с фрейлинами королевы!

* * *

Ее Величество пребывала в плохом расположении духа. Так случалось, когда ей приходилось тратить деньги на, по ее мнению, ненужное и не срочное дело. Поскольку угроза оставалась неосязаемой, то подготовка к сражению против Филиппа представлялась пустой тратой казны. В данной ситуации фавориты и члены Тайного Совета оказались заодно. Они настаивали на продолжении кампании.

Чарльз смеялся:

– «Зачем тратить средства на защиту от угрозы, которой нет?» – эту фразу Совет слышал еще в восемьдесят восьмом году, когда Филипп готовил первую Армаду. Тогда Ее Величество оттягивала приготовления всеми силами. Сейчас история повторяется. Лорд Берли староват уже бегать за королевой и умолять не останавливать подготовку флота. Хорошо, Роберт, Сесил и Рели тут выступают на одной стороне. Их напор должен сыграть свою роль.

Роль сыграл вовсе не напор фаворитов и членов Совета. В апреле донесения от английских шпионов ясно говорили: испанцы готовят третью Армаду. Роберт мне зачитал отрывок из сообщения, прибывшего из Лиссабона:

«В марте в Ферол и Кадис отправились галеоны, полностью подготовленные к выходу в море и вооруженные пушками. Также туда идут корабли из Италии. Корабли из Фландрии идут в порты на севере…»

Королеву донесения шпионов убедили окончательно: как бы ни называлась новая Армада, Филипп твердо намеревается вновь отправить ее к берегам Англии. Двадцать четвертого апреля Елизавета издала указ о снаряжении двадцати кораблей и шести тысяч человек. Летом следовало выступить против Филиппа, не дожидаясь его появления в проливе Ла-Манш или возле Ирландии.

Тем не менее Ее Величество настаивала: флот готовится исключительно для защиты, а не нападения. А так как испанцы на горизонте не появлялись, в мае на окружение королевы опять обрушился ее гнев. От обид, ссор, непонимания среди приближенных не осталось и следа. Дружно, не забывая говорить комплименты набеленной старушке в рыжем парике, они твердили о необходимости выходить в море. Все было готово. Кроме того, Роберт от собственных уведомителей получил сведения о выходе из Вест-Индии нескольких груженных товаром кораблей.

– Наш план имеет две цели, – растрепанный, сонный, Роберт остался в прошлом. – Первая – разгромить суда Филиппа прямо в портах, не дав и шанса из них выйти. Вторая – перехватить торговые корабли из Вест-Индии. Разделившись, я, Рели и сэр Говард сможем без проблем достичь обеих целей без труда.

В итоге Роберта назначили единственным командующим собранными кораблями. Говард и Рели шли с ним в качестве вице-адмиралов, граф Оксфорд – маршалом.

– Старая компания собирается снова вместе. – Чарльз, услышав о назначениях, покачал головой. – Снова распри, непонимание и желание выделиться за счет другого.

– Они так сдружились в последнее время, – возразила я. – По-моему, все идет хорошо.

– Они дружны здесь, в Лондоне, когда им приходится противостоять королеве. Что случится в море? Удастся ли сохранить согласие?

Больше всего меня лично удивило желание мужа идти с Робертом. Я догадывалась, их отношения не ухудшились из-за моего увлечения Чарльзом Блантом. Никогда не будучи близкими друзьями, они тем не менее скорее были союзниками. Кроме Рича с Робертом отправлялся граф Саутгемптон, которому наконец-то королева позволила присоединиться к брату. Сходство характеров Роберта и Саутгемптона поражало так же, как и различия. Оба – высокие, красивые мужчины, храбрые и щедрые. Королеву одинаково привлекали в них бесшабашность и упрямство, некая неуправляемость нрава. В отличие от Роберта, Саутгемптон был легче в общении. Отрицательные черты смазывались и так сильно не бросались в глаза, как у Роберта. И несмотря на менее крутой нрав, Саутгемтон всегда с готовностью следовал за Робертом, поддерживая его и стараясь помочь…

К двенадцатому июня графу Оксфорду приказали прибыть в Англию с десятью кораблями из Голландии. Цель кампании до сих пор держалась в секрете. Сам граф Оксфорд не догадывался, зачем его отзывают в Англию. Планы могли быть любыми: от попытки снова вернуть Англии Кале до укрепления позиций в Ирландии.

Пятнадцатого июня все командующие получили точные указания: идти следовало на север Испании к Эль-Фероль, не подвергая корабли опасности. Королева не хотела рисковать своими судами. Ввязываться в открытый бой без надобности запрещалось. Поджигать, грабить – другое дело. Главное – нести минимальные потери.

С другой стороны, желание перехватить торговые корабли из Вест-Индии королева тоже не поощряла. Она всячески подчеркивала, цель английского флота одна – защищать родные берега. Елизавета не изменяла себе: открытое противодействие врагу не входило в ее привычки.

* * *

Первым вышел в море Говард. Лорд Эффингемский, как предписывали инструкции, пошел к Эль-Фероль. В одиночку он там ничего делать не мог. Оставалось лишь стоять поодаль и ждать эскадры Роберта и Рели. То, что всегда мешало испанцам, помешало англичанам. Из Плимута выйти корабли не имели возможности, так как разразился шторм. Какие усилия ни прилагай – двинуться вперед было никак нельзя.

Лорд Эффингемский ждал зря. Поняв, что единственным выходом для него остается возвращение к родным берегам, он повернул к Плимуту. Ветер, не дававший кораблям выйти из порта, напротив, с удовольствием пригнал эскадру Говарда домой. Месяц корабли простаивали в портах. Роберт и Рели вернулись в Лондон и получили все те же указания, о которых говорилось ранее: выйти в море, постараться уничтожить испанские корабли и в последнюю очередь забрать сокровища с судов, идущих из Вест-Индии.

Надо сказать, Роберт и Рели услышали лишь последнюю часть указа. При этом каждый думал о собственной славе и не старался установить взаимодействие друг с другом. Говард остался в Лондоне. Его эскадра в море больше не вышла.

Первым до Азорских островов дошел Рели. Он захватил остров Фаял и ждал там Роберта. Роберту в свою очередь друзья давали плохие советы: отдать Рели под суд за своеволие. Гнев Роберта следовало гасить, а не раздувать. Но в тот момент жажда наживы перевесила здравый смысл. Забыв про приказ идти к Эль-Фероль, дабы уничтожить испанский флот, Роберт приказал идти вслед за Рели к Азорским островам.

Оправдывая действия брата, Чарльз говорил:

– Конечно, Роберту не хватает необходимого опыта морских сражений. Он – скорее командующий сухопутными войсками, чем адмирал флота. Он не смог и к Азорам подойти. Все его трофеи – это три торговых корабля вместо целого флота. Десять судов – вот с каким уловом возвращался сэр Френсис Дрейк. А то бывало и больше. Сэр Френсис был опытным моряком. Его храбрость порой граничила с безумием, но то было продуманное до мелочей безумие, основанное на опыте и знаниях.

Самым сильным ударом явилось то, что испанцы отправили третью Армаду к Плимуту именно тогда, когда весь флот блуждал вокруг Азор.

– Ветер погнал нас к островам, мимо Эль-Ферола, – оправдывался позже Роберт.

Однако правда заключалась именно в этом: испанцы попытались напасть в тот момент, когда защитить Англию было некому. Что спасло англичан? Опять бури и штормы. Как только начались сильные ветра, испанская Армада, умудренная опытом двух предыдущих вояжей, тут же удалилась обратно к своим берегам. Они не понесли больших потерь благодаря мгновенному решению возвращаться. Роберт и Рели с небольшой выручкой, едва позволявшей покрыть расходы, прибыли в то же время в Плимут. Вернулись они с большим трудом, так как ветер их упорно гнал прочь от Англии.

Пока Роберт отсутствовал, лорду Эффингемскому даровали титул графа Нотингемского. Вернувшись, брат обнаружил, сей титул дарован был Говарду королевой за взятие Кадиса. А ведь Роберт считал Кадис полностью своей заслугой. Даровав новый титул, королева возвела Говарда в ранг, который повелевал всем остальным подчиняться его приказам. Всем, включая Роберта.

В октябре, вернувшись в Англию, брат уехал в Уонстед-хаус. Большой дом с красивым парком располагался неподалеку от Гринвического дворца. Когда-то он принадлежал графу Лейстеру и много значил для королевы. Когда граф умер, Елизавета забрала себе небольшой, но красивый замок в счет погашения долгов Дадли. Я уверена, Ее Величество просто не хотела, чтобы в доме, который был ей дорог, проживала моя мать. Впрочем, позднее королева подарила Уонстед-хаус Роберту. Туда-то он и удалился, узнав о всех новых назначениях. Его не коснулось ни одно из них.

Кроме того, брата обвиняли в провале всей кампании. Королева встретила его недружелюбно. Рели никто не сказал дурного слова. Заступничество Сесила сыграло роль, но и захват острова Фаял тоже не остался незамеченным. Защитники Роберта не играли такой роли при дворе, как Сесил или лорд Берли. К тому же все друзья находились с Робертом на кораблях и не могли выступать в его защиту. В то время как сторонники Рели заступались за друга, постоянно находясь при Елизавете.

Раскаивался ли Роберт? Сожалел ли о потерянных времени и деньгах?

– Они тут отсиживаются, а в море нахожусь я! – кричал Роберт, явно выпив несколько лишних бокалов вина. – Их выделяют, награждают. Меня обвиняют во всем! Рели обязан слушать мои приказы, а не самовольничать! – здоровый кулак брата обрушился на изящный столик.

Друзья пытались вразумить Роберта, но бесполезно. Он бушевал, не желая успокаиваться.

– Ты оказался прав, – сказала я Чарльзу, вернувшись из Уонстед-хауса. – Основные ссоры начались в море и не заканчиваются по сей день. Роберт винит Рели в захвате острова. Но будем честны, ведь он сам не справился с порученным ему королевой заданием.

Чарльз согласился со мной. Мы не делились своими мыслями с окружающими: Роберту и без нас хватало критиков. Впрочем, как и друзей, которые собирались у него дома, ругая Сесила, Рели и Говарда. Королева переживала за своего любимчика и отправляла к нему посыльных. Роберт в итоге объявил себя больным. Ее Величество всегда с трепетом относилась к подобным заявлениям фаворитов. В свое время граф Лейстер постоянно ложился в постель, если на него справедливо обрушивался гнев Елизаветы. Она тут же меняла гнев на милость и приезжала лично проведать графа.

Первой навестила брата я – вдруг Роберт в самом деле заболел? Нет, как и в прошлый раз, он разгуливал по дому в халате, а верный Уайт вздыхал и постоянно перекрещивался, взывая к Богу. Мои слова не помогли. Роберт упрямо настаивал на своей правоте и отказывался показываться в расположенном по соседству Гринвиче.

– Пойми, твои враги ликуют, – взывала я к здравому смыслу Роберта. – Ты не общаешься с королевой, значит, с ней общаются они. Елизавета грустит без тебя. Даже Саутгемптон не способен скрасить ее дни спектаклями и представлениями.

– Ничего страшного, – буркнул Роберт, прерывая мою пылкую речь. – Я плохо себя чувствую, Пенелопа. Прости, пойду лягу, – и он вышел из комнаты.

Тяжелые шаги послышались на лестнице, ведущей наверх, в спальню.

* * *

Королева старалась не показывать, как ей грустно в отсутствие Роберта. Меня всегда удивляла их взаимная привязанность. Роберту только что исполнился тридцать один год, Елизавете – шестьдесят четыре. Роберт возмужал, Елизавета постарела. Но почему-то между ними я видела некую связь, взаимопонимание во взглядах, которыми они обменивались. Нет, такой любви, какую испытывала королева к Дадли, она не чувствовала. Скорее Роберт был к ней привязан больше. Любое ее резкое слово, несправедливый поступок по отношению к нему вызывал в Роберте обиду и неприятие.

Остальные фавориты не обращали на подобные мелочи внимания. Они просили прощения, падали к ногам королевы и добивались снисхождения к своим проступкам. Даже на тайные женитьбы Елизавета в итоге закрывала глаза, заставив, конечно, прежде фаворита отсидеть некоторое время в Тауэре и отлучив его жену навсегда от двора.

С Робертом вначале их знакомства получалось помириться похожим образом. Теперь, когда он превратился из юноши в мужчину, Роберт перестал заискивать перед Елизаветой.

В ноябре королева лично навестила «заболевшего» фаворита. Я отправила Роберту записку, предупреждая о планируемом визите. Он тоже соскучился по Елизавете, поэтому принял ее благосклонно, не став перечислять свои обиды. Уайт рассказал мне:

– Они сначала поговорили в гостиной, где я велел слугам накрыть стол с легкими закусками. Оба с удовольствием беседовали друг с другом и с аппетитом ели. Слугам велели удалиться, в потому не знаю, о чем шла беседа. Но они явно не ругались. Потом граф велел принести шахматы, и они сыграли две или три партии.

Оставалось порадоваться за обоих. Наступил недолгий мир в их отношениях. Роберт вернулся во дворец, к неудовольствию одних и искренней радости других. Со спокойным сердцем я уехала к маме: в конце года у нас с Чарльзом должен был появиться первенец. Небольшой перерыв пошел мне на пользу. Этого ребенка я ждала с нетерпением, будто и не рожала до сих пор.

– Ребенок от любимого мужчины – совсем другое дело, – объяснила мне мама. – Конечно, я люблю всех детей. Просто тут что-то особенное происходит и с телом, и с мыслями.

– Ты по-прежнему оплакиваешь вашего с Дадли малыша? – вопрос сам вырвался у меня изо рта.

– Да – Мама грустно кивнула, – признаюсь, по Френсису, умершему младенцем, я горевала куда меньше. Я часто хожу на могилу к графу и сыну. Благо они похоронены рядом. Надеюсь, после смерти оказаться рядом с ними.

Я вздохнула и повнимательнее пригляделась к маме. Выглядела она прекрасно. В волосах проблескивала седина, но в отличие от Елизаветы мама не носила париков, поскольку ее пышные волосы оставались густыми. Локоны, как и раньше, выбивались из прически, придавая ее облику более задорный, молодой вид. Мама нечасто выходила в свет, большую часть времени посвящая воспитанию внебрачного сына Роберта или беседам с Кристофером. Оттого она несильно пудрила лицо, не заботясь о придании коже модной бледности. Хотя кожа у мамы всегда отличалась естественной белизной, не испорченная оспой и веснушками.

– Роберт пытается договориться с королевой о встрече со мной. Он очень хочет примирить нас, – неожиданно призналась мама.

– А ты? Ты хочешь? Зачем тебе это нужно? – я искренне удивилась, не слышав о подобном желании ни от Роберта, ни от самой матери.

– Сначала я подумала, мне незачем искать встречи с Елизаветой. Роберт настаивал на нашем примирении. И я уступила ему. Сейчас идея кажется более привлекательной. Никогда нельзя быть уверенной в завтрашнем дне. Вдруг милость королевы когда-нибудь будет полезной…

1598 год

О, этот год можно назвать годом смерти двух примечательных персон. Или годом двух великих ссор. Или годом двух великих примирений. Выбирай, как лучше сказать, а я поведаю обо всем по порядку. Сначала вернемся к Франции, которую мы оставили, если помнишь, раздираемой на части. Генрих Наваррский принял католичество, предпочтя получить французскую корону, чем оставаться верным протестантом. Его принял Париж, но испанцы и католическая лига никак не успокаивались, продолжая вести против Наварры войну. Ее Величество искала в Генрихе союзника. А тот, кто против Филиппа, вполне сойдет за союзника Англии. Однако в первую очередь французский король желал своей измученной распрями стране мира.

Филипп испанский, погрязнув в долгах, сам предложил Генриху заключить мир. Он не имел возможности продолжать военные действия. А потому в начале года королева забеспокоилась: союз Франции с Испанией совершенно не был в ее интересах. Тем более Филипп отказывался признавать независимость Нидерландов и идти на уступки английской королеве. Написав несколько писем французскому королю и не добившись взаимопонимания, королева намеревалась отправить в Париж посольство с целью удержать «брата» Генриха от непродуманного и поспешного шага. Ехать во Францию вызвался Роберт. Он лично знал Наварру и даже, можно сказать, с ним дружил. С собой Роберт хотел взять графа Саутгемптона. Генри, обладавший более спокойным нравом, чем Роберт, умудрился в начале года поссориться с королевой. Она прогнала его со двора, велев более не появляться во дворце. Саутгемптон собирался переждать, пока королевский гнев утихнет, пребывая с посольством в Париже.

– Опять Сесил, – Роберт ворвался ко мне в дурном настроении.

– Что случилось? – я оторвалась от созерцания новорожденного сына и посмотрела на взъерошенного брата.

– В Париж едет Сесил! Она опять переменила свое мнение, и не в мою пользу. Старый дурак Берли настоял на своем. Если он сам не уйдет в могилу, его придется вызвать на дуэль, – Роберт распалился и схватился за эфес шпаги.

– Лорд Берли вовсе не дурак, – вступилась я за старика. – Он давно и преданно служит королеве. Что тебе сказала сама Елизавета?

– Ничего! Просто поставила перед фактом: посольство возглавляет Сесил, а я остаюсь здесь. Представь себе, я буду заменять его на посту Государственного секретаря. Буду писать бумажки!

– Как здорово, Роберт! Ты же хотел быть назначенным на эту должность. Ты имеешь возможность показать свои способности не только на поле боя, – наверное, я бы радовалась всему в тот момент, забавляясь с младенцем, но я и вправду считала назначение Роберта, пусть временное, хорошим знаком.

Сесил-младший отлично знал характер графа Эссекса. Он потратил перед отъездом массу времени, уговаривая заменить его на почетной должности секретаря. Я удивлялась терпению и выдержке Сесила. Он унаследовал у отца все черты, необходимые для продвижения и службы при дворе. Роберт не смог устоять. Он принял предложенный временный пост и никого на дуэль вызывать не стал. Правда, с королевой Роберт разговаривал все фривольнее.

«Долго ли она будет терпеть его характер?» – спрашивала я себя.

Податливость Роберта вскоре нашла объяснение. Саутгемптон выправил себе бумаги для выезда из Англии. Несмотря на замену Роберта на Сесила Генри по-прежнему собирался в Париж.

– Саутгемптон пошпионит для меня, – проговорился в начале февраля Роберт. – Сесилу не удастся проворачивать свои дела с Генрихом за моей спиной и без моего ведома.

Я лишь пожала плечами. Роберт возомнил себя чуть ли не королем Англии, пытаясь влиять на ход переговоров с французским королем. Роберта ничего не смущало. Он проводил день за днем в беседах с другом, давая наставления и планируя действия, направленные против Сесила.

– Чарльз, если граф сорвет переговоры с Генрихом, разве это правильно? – меня все же беспокоило неразумное поведение брата. – Должна выиграть Англия и английская королева, а не тот или другой ее фаворит.

– Верно. Роберт пытается очернить Сесила за счет Англии. Хотя, я думаю, Саутгемптону не удастся предпринять ничего важного. Да и голова его занята не политикой.

Тут я согласилась с Чарльзом. Граф бежал из Англии из-за ссоры с королевой. А вот причиной ссоры послужила непрекращающаяся любовь Генри к Элизабет Вернон, о которой я уже упоминала в своем рассказе. То есть, конечно, граф не стал честно признаваться в своих чувствах к фрейлине королевы самой королеве. Но он заметно нервничал, комплименты Ее Величеству у него иссякли. Он позволял себе резко ей отвечать, не думая о словах. Конечно, на него повлияло и поведение лучшего друга. Чувствуя себя под защитой Роберта, Саутгемптон решил, что снисходительность королевы распространяется на него тоже.

Шестого февраля посольство выехало из Англии. Роберт приступил к обязанностям Государственного секретаря. Страсти на время утихли.

Через месяц Роберт с гордостью поведал: графа Саутгемптона представили королю Франции.

– Думаешь, он сможет повлиять на Генриха? – я не понимала подобной гордости за друга. Ее можно было объяснить лишь данными графу поручениями.

– Ты недооцениваешь Саутгемптона! – вскрикнул Роберт и тут же подтвердил мои опасения: – Я уверен в его действиях. Он способен не только устраивать спектакли и сочинять стихи.

Посольство оставалось в Париже еще месяц. Генрих развлекал англичан, охотно принимал их у себя, согласно кивал, подтверждая неугасимое желание не разрывать братского союза с Англией. Территории на севере Франции оставались камнем преткновения в беседах с королем. Тем не менее все соглашались – оставлять их в руках испанцев нельзя.

От Саутгемптона приходили восторженные письма. Он наслаждался жизнью вдали от дома и пока возвращаться не собирался. А вот Сесил, насколько я понимала, скоро появится в Лондоне. Его миссия затянулась: Генрих отказывался давать твердое обещание воздержаться от подписания договора с Испанией. С другой стороны, он утверждал: это не нарушит отношений с Елизаветой. Время уходило, но ничего иного добиться от Наварры было невозможно.

Чарльз не считал миссию Сесила невыполненной, а роль графа так вообще не рассматривал как сколько-нибудь значимую:

– Добиться конкретных обещаний невозможно. Франция слишком устала от многолетней войны. Король прав. Он думает о своей стране, о своем народе. Уверен, Генрих будет стараться ни с кем не портить отношения. Я также уверен, Сесил сделал все, что смог. Посмотрим, как пойдут дела дальше. А граф развлекается, забыв про обещания, данные Роберту. Судя по его письмам, он останется во Франции. Сесил возвращается без него.

Так и случилось. В начале апреля Сесил вместе с посольством прибыл в Лондон. Граф Саутгемптон написал Роберту примерно следующее:

«Я подожду, пока гнев Ее Величества не уляжется окончательно. К тому же я попытаюсь довести данное Вами поручение до конца. Оставшись во Франции в одиночестве, без известной Вам персоны, я смогу повернуть дело в нужную сторону…»

Роберт доверял другу и не сомневался в его усердии. Странное впечатление порой производил на меня брат: открытый, смелый, резкий в своих порывах, часто грубый. Получив прекрасное образование, последнее время он походил на неотесанного крестьянина, а не на графа. С другой стороны, Роберт отличался странным отношением к друзьям: он верил им безоговорочно, защищая их и пытаясь добывать для них должности и титулы. Этим он скорее вредил и им, и себе. Королеве не нравилась прямолинейная манера Роберта настаивать на назначениях своих друзей. Чем более он настаивал, тем более Ее Величество упрямилась. В итоге должность и титул получал кто-нибудь другой.

Друзья, конечно, любили Роберта. Они следовали за ним повсюду, восторженно глядя на своего предводителя. Но они не имели ни власти, ни знакомств при дворе, необходимых для собственной защиты и поддержки друга.

Буду справедливой, в домах Роберта всегда толпились люди. Им восхищались ровно настолько же, насколько не любили. Завистников у него хватало. А королева больше все же прислушивалась к мнению лорда Берли и других проверенных годами подданных. Молодые, резкие в суждениях фавориты ценились за умение говорить комплименты. Когда они пытались перейти эту грань, их ставили на место.

– Это нормально, – рассуждала я вслух, оставаясь наедине со своим Чарльзом. – Королева не становится моложе, а фавориты взрослеют. Им нужно добиться большего, чем то, что они имели в юности. Тогда одно только присутствие возле королевы делало их значимыми в собственных глазах. Сейчас Роберт и его друзья жаждут подвигов и громких званий. Королева? Она остается преданной тем, кто был с ней с самого начала. С детства или юности. Возьми лорда Берли. Он служил ей с тех пор, как она юной принцессой росла в удалении от двора и когда мало кто мог предположить, что Елизавета станет королевой Англии. Кто такой для нее мой брат? Роберт всего-то около десяти лет при дворе. Наивный мальчик, представленный королеве графом Лейстером. Мне кажется, она многое ему прощает лишь в память о любимом Дадли.

С годами становишься мудрее и глупее одновременно. Я судила по себе: мудрость граничила с безумием. Я считала каждый день, проведенный вместе с Чарльзом, и в то же время совершенно не обращала внимания на завистливый шепот, раздававшийся за моей спиной.

– Сестра графа Эссекса, – шипели «змеи», – открыто живет вместе с любовником при живом муже. Сестре фаворита позволено все!

* * *

Франция и Испания подписали соглашение о мире в Вервене второго мая. В городке близ Фландрии Филипп согласился по договору о мире отдать Генриху Наваррскому Кале. Никакого союза против Англии заключено не было. Испанский король, страдающий от болезней, под гнетом долгов, в которые погрузилась его страна, пошел на некоторые уступки французскому королю. Оба считали невыгодным дальнейшее продолжение военных действий.

В то же время Роберт зачем-то вознамерился вернуть мать ко двору.

– К чему тебе заставлять королеву принимать маму? – задала я мучивший меня вопрос.

– Если королева принимает меня, значит, должна позволить и матери появляться при дворе. – Роберт напоминал мне в тот момент напыщенного индюка, но вслух я об этом говорить не стала.

– И что? Маме позволили приехать?

– Только вообрази себе, да! Позволили. Ты не представляешь, насколько я способен влиять на королеву. Вы все думаете, она еще в силах управлять своими фаворитами, как шахматными фигурами. Ошибаетесь! – Роберт поднял указательный палец и поводил им перед моим носом. – Она стара. Цепляется за молодость, которой давно нет.

– Ты жесток, Роберт, – я не ожидала от брата таких слов. – Разве не благодаря Ее Величеству ты достиг того, что имеешь? Разве не она помогала тебе?

– Я всего достиг сам, Пенелопа. Странно ты рассуждаешь. И без королевы я бы выделился среди прочих, – Роберт нахмурился.

И опять я сравнила его с ребенком, взбалмошным и невоспитанным. Ребенком, которого любят и балуют. А он хмурился и хмурился, теребя отросшую бороду.

– Пенелопа, прости, – неожиданно произнес он. – Мне обидно за маму.

– Твоя жена тоже отлучена от двора. Почему ты не пытаешься заставить королеву встретиться с Френсис?

На мой вопрос у Роберта ответа не было. Мы оба знали, Френсис более не живет в его сердце. Да и с мамой у Елизаветы свои счеты. Уговорить Ее Величество принять Летицию Нолис – графиню Лейстер? Весьма непростая задача. Оказалось, королева, несмотря на «старость», обыгрывала Роберта. Ну, или, по крайней мере, играла вничью…

В конце весны мама приехала в Лондон. Она поселилась у меня в доме, потому что у Роберта все же было слишком шумно. Ежедневно мы являлись с ней в Гринвич в застекленную галерею дворца, куда могла заходить только сама королева. Каждый день мы просиживали там по несколько часов, но в конце концов к нам подходили одна из фрейлин либо слуга, чтобы доложить:

– Ее Величество подойти не может. Дела государственной важности. Просит прийти завтра и приносит извинения.

Мы уходили ни с чем. Роберт возмущался и вновь приходил к королеве с просьбой увидеться с матерью.

– Мама, может, не стоит проявлять настойчивость? – сказала я ей под конец недели. – Зачем тебе это нужно? Ты сама не испытываешь к Елизавете большой симпатии.

– Боюсь, меня не похоронят возле графа, – призналась мама. – Я умру, и Елизавета из мести разлучит нас в нашем последнем пристанище.

– Но если она не помешала тебе похоронить Дадли возле дома, то почему она не позволит тебя хоронить возле графа? – я недоумевала.

– Она мне мстит. Никогда не простит, – в мамином голосе я не слышала ни единой нотки раскаяния или грусти. – Я привезла ей в подарок украшение, – мама достала небольшую шкатулку. – Роберт договорился о торжественном обеде. Завтра. Там соберется много людей. Скорее всего, королева придет. Хотя бы мне удастся подарить ей драгоценности.

К обеду собрался, действительно, весь двор. Роберт расхаживал по залу в расшитом камзоле, явно нервничая. Стол был готов. Для королевы поставили высокое кресло, и оно пока пустовало.

– Ее Величество просит начинать обед без нее! – объявил вошедший в комнату слуга.

Придворные зашептались, оглядываясь на Роберта. Он поспешно вышел из комнаты. Остальные принялись за еду…

Стало ясно – маме надо уезжать. Елизавета принимала Роберта, иногда вежливо разговаривала со мной, расспрашивая о здоровье детей. Однажды после торжественного обеда я осмелилась спросить про маму, которая пока оставалась в Лондоне:

– Летиция Нолис, моя мать, привезла вам подарок и испрашивает соизволения встретиться, чтобы поцеловать вашу руку и вручить его, – еле слышно прошептала я, страшно волнуясь.

В отличие от чувств, которые испытывал к Ее Величеству Роберт, мне королева внушала страх и уважение. Молчать в ее присутствии я могла спокойно. Говорить… О! Вот это уже мне давалось сложнее.

– Леди Рич, ваша мать может вместе с вами прийти завтра в южную галерею.

Я не поверила своим ушам.

– Мама, завтра идем во дворец. Думаю, королева пройдет через галерею. Ты все-таки с ней увидишься.

В самом деле, Ее Величество прошла, гордо выпрямив спину, мимо нас. Мы преклонили колени. На минуту Елизавета задержалась возле мамы. Летиция склонила голову и поцеловала протянутую руку. Затем вручила шкатулку. Королева, не сказав ни слова, пошла дальше. Вслед за ней, не оборачиваясь, прошелестели юбками фрейлины.

Все попытки Роберта добиться повторной встречи успехом не увенчались. Мама уехала. А меня охватывало все более сильное предчувствие: королева не желает играть по правилам брата. Приняв от мамы подарок, она унизила ее еще больше, показав, насколько презирает и не считает нужным общаться.

Роберт не замечал еле заметного охлаждения к собственной персоне. Я пыталась убедить себя, что это – мои фантазии, никакого охлаждения нет и королева относится к Роберту по-прежнему. Она прощает ему грубоватые шутки, скользкие замечания, частое отсутствие во дворце. Она всегда отправляла к Роберту слуг справиться о его здоровье, а то и приходила сама. Что заставляло меня осторожно догадываться: это лишь остатки чувств, которые королева внешне пока проявляет, а внутри уже готова расстаться со своим фаворитом?

Пожалуй, королеву выдавал взгляд. Умный взгляд мудрых глаз, все понимающий, но далеко не все прощающий. Двор раскололся надвое. Королева, видимо, не хотела открыто отдалять Роберта: слишком многие его не просто любили – обожали. Простые люди на улице часто приветствовали графа Эссекса, как героя. Кадис не забыли. Последние неудачи не испортили впечатления. Тем более внешне Роберт как нельзя лучше подходил на роль победителя сражений. После Кадиса он стал отличаться от остальных придворных, следуя моде только в одежде.

Иногда за спиной королевы Роберт и вовсе позволял себе откровенные оскорбления, касавшиеся ее возраста и внешности.

– Пойми, Роберт, – пыталась я вразумить брата, – рядом с тобой есть люди, которые при первом же удобном случае предадут тебя и доложат королеве о твоих выходках. Да и зачем оскорблять женщину, которая является королевой Англии? Твоей королевой. Она – Тюдор, не забывай. В ней течет кровь Генриха – человека, скорого на расправу.

– Пусть пудрится поменьше! – Роберт расхохотался. – Старая женщина, забывшая про возраст, флиртующая с молодыми мужчинами. Она смешна! Пытается мне указывать что делать. Я сам знаю. И я сумею убедить ее и Тайный Совет, в котором заседают такие же выжившие из ума старики: надо собираться в поход против Филиппа. И прекратить твердить об Ирландии.

– Ты же раньше вроде не замечал ни пудры, ни париков. Намного ли Ее Величество была моложе, когда вы познакомились? Она выглядела не девочкой, какой ее помнил Дадли.

Мне стало обидно за Елизавету. Издалека она и сейчас выглядела молодой: стройная с прямой спиной, в рыжем парике, в котором, естественно, не проглядывался ни единый седой волос. Вблизи, конечно, возраст выдавало лицо. Но я искренне восхищалась выносливостью королевы. Она, как и раньше, способна была весь день ехать на лошади во время охоты или ходить пешком по аллеям парка, утомляя до крайности своих более молодых приближенных, которые плелись за ней вслед. Несмотря на столы, ломившиеся от еды, Ее Величество никогда много не ела.

Во многих домах по моде вставали поздно, к полудню. После сразу сытно обедали, а вечером ужинали. Королева вставала рано, гуляла и в семь утра завтракала. Завтрак для нее часто становился самым плотным приемом пищи. Королевскую привычку мне перенять никак не удавалось. И когда я должна была являться во дворец к завтраку королевы, сильнее пытки нельзя было придумать…

– Пенелопа, люди меняются, – Роберт нахмурился и перестал улыбаться. – Я стал другим. После Кадиса мне сложно оставаться прежним.

– Ах, Кадис! Роберт, тебе надо уже перестать вспоминать так часто о Кадисе. Он – в прошлом. Твои главные победы впереди.

– Не смей так говорить! – глаза брата сверкнули из-под нахмуренных бровей. – Память о Кадисе никогда не умрет в моем сердце!

* * *

Наступило жаркое лето. Я старалась бывать в душном Лондоне пореже. Королевский двор расположился в Гринвиче и его окрестностях. В столице вспыхивали болезни. Не прекращающийся голод заставлял людей стекаться в Лондон. И в бедных частях города, где в воздухе вечно стоял ужасающий запах, который источали немытые тела горожан и канавы с отбросами, болели и умирали куда чаще, чем в богатых домах. Трупы не успевали вывозить и хоронить. В Лондоне опять заговорили о чуме. Страшное слово гнало прочь лишь тех, у кого были силы и возможности передвигаться.

Чарльз говорил:

– В Лондоне всегда, даже в самые худшие годы, оставались люди. Я слышал разные истории. Некоторые заколачивали двери и окна, надеясь, что чума в таком случае не залезет внутрь. Так жили месяц и больше, не выходя на улицу, в темном доме. Иногда умирали, а соседи, вернувшись, взламывали двери и обнаруживали разлагающиеся трупы. Другие не сидели в доме, потому что дома у них не было. Они ходили по городу, грабили чужие жилища, пили и ели из запасов, сделанных бросившими дом хозяевами.

У меня мурашки бежали по коже от подобных рассказов. И ночью иногда снились блуждающие по городу люди с сумасшедшим огнем во взгляде и с всклокоченными бородами. Отчего-то они походили внешне на рассерженного Роберта. Я просыпалась с бьющимся сильнее, чем обычно, сердцем и плохими предчувствиями.

В июле разразился скандал. Роберт перестал сдерживаться и повел себя совсем неподобающим образом в присутствии королевы, адмирала Говарда, Сесила и лорда Берли. Обсуждение касалось Ирландии…

Я помню, как отец ездил в Ойстер наводить порядок. Север Ирландии всегда оставался местом, где выступали против Англии. Вешали, убивали, сажали в тюрьмы одних, на их место мгновенно становились другие. За последние годы лучше не стало. О’Нейл, возглавлявший сопротивление, получил от Елизаветы титул графа Тирона. Он не отказался от предложенной чести. Но шпионы докладывали, О’Нейл продолжает переписываться с Филиппом, уговаривая его совместно выступить против Англии. Провалившаяся прошлогодняя попытка высадиться в Ирландии не охладила их пыла.

Английские войска в мятежной варварской стране возглавлял сэр Джон Норрис. Он предложил О’Нейлу прекратить сопротивление. Взамен обещал вывести английских солдат с севера. О’Нейл согласился. Как только солдаты ушли, он, по своему обыкновению, вновь поднял оружие.

Королева назначила своего нового представителя, лорда Бороу. Сэр Джон Норрис оказался у него в подчинении и вскоре после назначения Бороу скончался. Двор шептался: сэр Джон умер от расстройства. Он посчитал, что более ему королева не доверяет и не считает его достойным представителем Англии.

Лорд Бороу начал управление с жестокой атаки на бунтовщиков. Не без потерь ему удалось взять форт Блэкуотер, самое укрепленное место ирландцев. Развить успех лорд не успел и умер от полученных ранений. Власть перешла к графу Ормонду. О’Нейл, никем не преследуемый, в свою очередь осадил форт. Отправленное Ормондом войско потерпело поражение, какого, как утверждал Чарльз, не знали еще англичане в Ирландии. Погибло более полутора тысяч человек, а форт мгновенно сдался О’Нейлу. Победитель злорадствуя, заявил о неподчинении королеве Англии. Ни на каких условиях он не собирался заключать с нами союз, продолжая держать оружие наготове в ожидании помощи от короля Испании…

Так вот, разговоры о положении дел в Ирландии в последнее время оставались главным предметом обсуждения в Совете. Шансы Роберта отвлечь внимание королевы от этой насущной проблемы были невелики. Лорд Берли, несмотря на день ото дня ухудшающееся самочувствие, очередную идею Роберта, касавшуюся нападения на Испанию, отвергал. Королева так же считала: дешевле сломить сопротивление в Ирландии, чем опять собирать флот. Тем более вести из Испании приходили обнадеживающие: страна обанкротилась окончательно, у Филиппа отсутствовали средства на строительство и ремонт кораблей. К тому же бывшие его союзники, понаблюдав за провалом предыдущих кампаний, отказывались принимать участие в снаряжении новых испанских Армад.

Поняв, что не находит у присутствующих поддержки, Роберт принялся спорить о назначении нового командующего английскими войсками в Ирландии. Казалось бы, на эту должность прочили нашего родственника, дядю сэра Уильяма Нолиса. В свое время дядя воевал в Голландии с графом Лейстером. Мама приходилась родной сестрой сэру Уильяму. Но королева умела не обращать внимания на подобные мелочи: при дворе кто только не состоял друг с другом в родстве. Ее Величество никогда не забывала тех, кто дружил с графом Лейстером и кого он выделял.

Невзирая на родство с сэром Уильямом, Роберт настаивал на назначении сэра Джорджа Кэроу. Сэр Джордж долгое время служил в Ирландии. Королева признавала его заслуги и даровала ему рыцарское звание. Он даже отказался от поста посла во Франции, желая остаться в Ирландии. Но в девяносто втором году сэр Джордж вернулся в Англию, получив от королевы новое назначение. Как он познакомился с Робертом? В Кадисе! Вот только дружбой их отношения никак нельзя было назвать.

Сэр Джордж скорее являлся другом лорда Берли и поддерживал его сына Сесила. Совместные с Робертом походы в Кадис, а затем к Азорским островам не сделали их ближе. Роберт постоянно подозревал Кэроу в шпионаже и отстаивании интересов Сесила. Зачем же Роберту понадобилось настаивать на назначении сэра Джорджа в Ирландию?

– Я хочу убрать с дороги этого хвастливого выскочку! – объяснял брат. – Одним другом Сесила меньше!

А незадолго до описываемого мною события Кэроу оскорбил Роберта, и дело почти дошло до дуэли. Вмешались все: королева, Сесил, Берли. Драться соперники не стали. Однако упрямый, злой Роберт просто так сдаваться не стал. Он не думал, что королева будет настаивать на своем выборе. Ведь сэр Джордж на самом деле прекрасно знал Ирландию и отличался безжалостным, жестоким нравом…

Королеву убедить не удавалось. Порой она тоже бывала упряма под стать Роберту.

– Решение принято, граф Эссекс, – объявила Елизавета, поджав губы. – Сэр Джордж достаточно послужил в Ирландии. Он мне нужен здесь, в Лондоне. А ваш дядя вполне способен справиться с задачей. Граф Лейстер был о нем высокого мнения.

И тут Роберт, крайне раздраженный и неспособный более аргументировать свое мнение, повернулся к Ее Величеству спиной и презрительно рассмеялся. Королева вскочила с кресла, стремительно подошла к Роберту и надрала ему уши. Да, да! Именно так! Порой, когда мои сыновья начинают особенно шалить, я делаю так же. Им это ужасно не нравится. Роберту тоже не понравилось. Еще бы, при врагах, которые и так постоянно искали повод унизить Роберта или указать ему на ошибку, получить такую выволочку!

– Пойдите вон и повесьтесь сами! – крикнула королева.

Роберт возмутился, кровь вскипела в его жилах и он схватился за шпагу. Говард шагнул между ним и королевой, не давая Роберту приблизиться к ней.

– Если бы на вашем месте стоял Генрих Восьмой, даже ему я не простил бы подобного унижения! – прокричал Роберт из-за спины адмирала и побежал прочь из дворца.

Слухи быстро распространяются среди придворных. О неслыханной дерзости графа Эссекса тут же стало всем известно. Простит ли королева Роберта? Меня лично волновал именно этот вопрос. Брат явно не понимал, что делает. Рисковать не расположением Ее Величества, а жизнью – не слишком ли велика плата за расстановку сил при дворе? Если раз королева крикнула «повесьтесь», то не велит ли она своим слугам в следующий раз выполнить приказ?

Случившееся, напротив, убедило Роберта в безнаказанности. Как ни странно, он не раскаивался в содеянном ни секунды.

– Извиниться? – вопрошал он. – За что? Я прав! – безумный огонь его глаз убеждал без всяких слов: он не лукавил, он искренне верил в собственную неуязвимость.

Могла ли Елизавета прощать бесконечно? Могла ли она постоянно идти навстречу пожеланиям фаворита? Уверенности мне не хватало.

– Роберт, ты не король и никогда им не будешь, – слова сами вырывались наружу. – Если и доказать родство матери с Генрихом, отцом Елизаветы, тебе никогда не занять этот трон. А доказать родство нам, так или иначе, не удастся.

– Ты глупа, Пенелопа. С годами я вижу это все яснее. Твоя логика сходна с размышлениями матери и Френсис. Дороти, по крайней мере, не претендует на суждения, не дает советов.

Ох, как ошибался брат! Дороти претендовала на суждения. Ее мягкий характер позволял высказывать свое мнение мне и не пытаться навязывать его брату. На деле оно несильно отличалось от моего, маминого и в меньшей степени Френсис. Именно жена, как ни странно, не перечила мужу. Видимо, просто оттого, что не виделась с ним месяцами. Она жила своей жизнью, не участвуя в делах Роберта. Изредка Френсис появлялась у мамы, привозя в гости сына. Сейчас оба ребенка Роберта учились в Кембридже. Они сдружились. Роль родителей и мамы для них становилась все менее значимой.

– Тебя простят, Робин, в последний раз, – отчего я произнесла эту фразу, сама не знаю. Холод сковал душу и сердце. Надвигалась трагедия, которой, увы, никто не способен был противостоять.

Жаркое лето душило. Несмотря на постоянное пребывание за городом в компании Чарльза и детей, я не чувствовала себя в безопасности. Над Робертом сгущались тучи. Ночами он снился мне маленьким мальчиком, сидевшим в ногах у матери возле камина. Она взъерошивала его кудри и рассказывала истории из своего прошлого. Слов я не слышала. Сон медленно рассеивался, оставляя горький осадок в душе.

– Повесьтесь сами! – эхом отдавались слова королевы. – Повесьтесь сами!

Ужас сковывал меня по рукам и ногам. Казалось, пыткам не будет конца. В какой-то момент я поняла, что боюсь за себя.

– Чарльз, – разбудила я любимого, – если Роберт окажется в немилости у королевы, в немилости окажусь и я. Мы не сможем открыто жить вместе. А что станется с нашими детьми? – к тому моменту у нас родились сын и дочь.

– Не беспокойся, – Чарльз провел рукой по моим волосам. – Твой муж даст развод. Если не даст, то мы все равно будем вместе. Детей я признал. Незаконнорожденными они не будут. Найдем им титул, звание и место при дворе.

Мне передавалась уверенность Чарльза, и я спокойно засыпала снова. Наше совместное будущее виделось чем-то неизменным, неподвластным переменам. Его присутствие делало меня спокойнее. Я реже задумывалась о судьбе брата, надеясь на лучшее. Сам Роберт спокойствию не способствовал. Его поведение казалось мне странным, необдуманным, самоуверенным. Чарльз не пытался его оправдывать. А с другой стороны, он, к сожалению, не видел для него будущего.

– Жизнь ломает людей, – размышлял он, – но для Роберта все складывалось хорошо. Несмотря на отношение королевы к твоей матери, его она всегда любила.

– Искренне любила, – добавляла я с горечью.

– У Роберта остался шанс сохранить благосклонность королевы. Ее что-то удерживает от последнего шага. Других уж давно б отлучила от двора.

– Чарльз, ты читаешь мои мысли! – воскликнула я. – Вот задумываюсь, отчего Ее Величество постоянно прощает Робина! Мы не знаем какого-то секрета?

– Возможно, – Чарльз кивнул. – Твоей матери виднее. Секрет существует. Разгадка на поверхности. Просто так терпеть подобные выходки Ее Величество не станет.

– Любовь? – наивно предположила я.

– Любовь здесь, конечно, играет определенную роль. Даже не исключено, одну из главных. Но не так играет, как мы видим со стороны. В любом случае Роберту стоит быть поосторожнее. Печально, но мой совет бесполезен. Твой брат словно выясняет, до каких пор его будут терпеть, что он может себе позволить. Когда он это выяснит, станет слишком поздно.

Слова Чарльза звучали как зловещее предсказание. И хотелось бы не верить, да не получалось. Тучи собирались на небосклоне, заслоняя яркое солнце, пытавшееся изо всех сил освещать грешную землю. Я молилась, понимая: Роберт испрашивать прощения не станет ни у королевы, ни у Господа Бога.

– Иди и повесься сам, – резкие слова колокольным звоном отдавались в ушах.

Роберт выполняет приказ – готовит веревку, готовит эшафот. Его голова в его руках, но он снимает ее с плеч и спокойно отдает на растерзание толпы. Оставалось надеяться на одно: на перстень, что подарила ему королева. В последний час он передаст кольцо, и она вновь помилует своего непутевого фаворита…

Не только мы с Чарльзом волновались за судьбу Роберта. Один из друзей писал ему, уговаривая не терять времени и просить прощения у обиженной им королевы. Роберт ответил с присущей ему прямотой. Но письмо было вежливым и полностью соответствовало этикету. Видимо, брат остыл и не стал на бумаге выражать свои мысли так, как мог бы выразить их вслух. Прежде чем отправить адресату, письмо Роберт мне зачитал при встрече:

«Вы пишете, я должен сдаться. Я не могу признаться в вине, которую не чувствую, я должен быть справедливым. Я слишком много должен правде и не могу признать неискренность правдой или правдой вранье. Явился ли я причиной ссоры, спрашиваете вы, причиной скандала, который учинил? Я не явился причиной, по крайней мере, в той степени, в которой гнев обрушился на мою голову. Я терпеливо сношу все и тонко чувствую все, что получил в результате скандала. Не более. Когда несправедливость вершится надо мной, требует ли Господь, чтобы я просил прощения? Почему я не могу не делать этого? Разве земная власть является безусловным законом? Разве к подданным не относятся порой несправедливо? Разве всегда правы короли? Простите меня, простите, но я никогда не смогу принять эти принципы. Пусть те, кто хочет получить выгоду от королей и королев, показывают, что у них отсутствуют чувства и они не обижаются на оскорбления. Пусть они признают абсолютную власть на земле. Это не значит, что существует абсолютная власть на небесах. Что касается меня, ко мне отнеслись несправедливо и я ощущаю это. Причины моего поведения – исключительно благонамеренные. Я уверен! И что бы ни случилось, власть имущие на земле никогда не смогут показать бо́льшую силу, чем я показываю в страданиях, которые могу перенести»[2].

Другие друзья, я и Чарльз, даже мой муж и мама, которая и сама находилась не в самом лучшем положении, умоляли Роберта вновь появиться во дворце и просить у королевы прощения. Ее Величество понимала, как обидела Роберта, и замечала его отсутствие. В итоге она отправила к брату его друзей, велев передать, что сэр Джордж отправляется в Ирландию, а наш дядя, сэр Нолис, вовсе не желает этого назначения и остается к услугам племянника.

Как бывало ранее, Роберт внял мольбам и просьбам. Он явился во дворец. Я видела, более королева не относится к нему как к любимому фавориту. Скорее она смотрит на него с опасением, как на угрозу трону. Былое взаимопонимание восстановить не удалось…

* * *

Смерть лорда Берли не застала нас врасплох. Старейший советник королевы болел, но никогда не показывал, насколько плохо себя чувствует. Незадолго до кончины он продолжал споры с Робертом. В основном они касались Испании. Роберт настаивал на военных действиях против Филиппа. Лорд Берли, напротив, считал, что власть Филиппа сама по себе идет к концу и можно заключить честный мир благородно и не подвергаясь опасности. Лорда Берли утомляли долгие и бесплодные споры с Робертом, который жаждал военной славы.

Последним достижением лорда Берли не стало заключение выгодного мира с Испанией, против которого выступали слишком многие, кто поддерживал стремление графа Эссекса продолжать войну. Нет, лорд Берли сумел сделать другое: он договорился с Голландией о выплате тех сумм, которые королева одалживала гёзам. Также королева более не выплачивала им ежегодную сумму на оборону.

Устав от государственных дел, в семьдесят восемь лет лорд Берли скончался. Он служил королеве около сорока лет. Его всегда отличало здравомыслие и спокойный характер. Лорд Берли не менял своих взглядов, веры и мнения. Когда умерла жена лорда, он заметно погрустнел. И уверена, ее смерть ускорила его кончину. Несмотря на разногласия, он всегда старался поддержать Роберта, не предавая сына своего умершего друга, стараясь помочь ему в трудных ситуациях, возникавших при дворе.

Так же предан он был и Елизавете. При жизни графа Лейстера Берли делил с ним влияние и власть. Враждебность, порой возникавшая между ними, не мешала Берли вести дела. Поговаривали, лорд Берли всегда пользовался своим положением и брал деньги из казны, чтобы положить их в собственный карман. Прекрасный дворец, выстроенный им возле Лондона, привлекал внимание завистников. Тем не менее никто не сумел уличить лорда Берли в краже. Он скрупулезно записывал свои расходы и доходы, будучи всегда готов предъявить любому необходимые бумаги. Свою репутацию он берег как зеницу ока, приучив так же относиться к этому вопросу и сына.

Когда лорд Берли умер, многие искренне горевали, называя его лучшим советником королевы. Что уж говорить о настоящем горе Ее Величества! Пожалуй, после смерти Дадли этот удар стал вторым в жизни королевы. Умер не просто ее подданный и советчик, умер друг, поддерживающий Елизавету и всегда стоявший на ее стороне. Как и после смерти графа Лейстера, она много плакала, что совсем не было на нее похоже. Королева удалилась в свои покои и не показывалась несколько дней. Некому было взломать дверь в ее комнату, как когда-то сделал это лорд Берли. Она сама вышла из спальни. Но никогда до конца своей жизни не могла произносить имя Берли без слез…

Я вспоминаю, что он был единственным человеком, которого королева в последние годы заставляла сидеть в ее присутствии.

– Мы пользуемся вашей головой, но не должны пользоваться вашими больными ногами, – объясняла она свою настойчивость.

В грустном настроении лорд Берли часто просил позволить ему уйти с государственной службы. Королева писала ему веселые, добрые письма и возвращала во дворец. Она категорически отказывалась принимать его отставку, даже после того как в последние два-три года Берли одолели болезни. Если уж лорд Берли вынужден был оставаться в постели, королева постоянно навещала его. В отличие от Роберта, лорд Берли не появлялся при дворе, лишь когда в самом деле тяжело болел.

Четвертого августа лорда Берли не стало, и обычное летнее радостное настроение придворных сменилось печалью и скорбью. Некоторые в душе ощущали облегчение от того, что столь влиятельный советник королевы более воздействовать на нее не сможет. Правда, его сын, Сесил, успел завоевать расположение Ее Величества. Однако влияние его не могло сравниться с могуществом отца.

Роберт желал тут же продолжить переговоры по поводу войны с Испанией. Останавливала брата лишь скорбь королевы. Она на время удалилась от дел, отдавшись печали.

– Мир изменится, – вздыхал Чарльз. – Если кто и был способен удерживать весы в равновесии, так то был лорд Берли. Без него две враждующие стороны вообще не будут приходить к согласию.

– Почему ты думаешь, они не договорятся? – не понимала я до конца мысли любимого.

– Королева никому не доверяет. Берли был последним из ее доверенных лиц. Возле нее почти не осталось старых друзей. Среди молодых она выделяет Сесила и Роберта. А они борются не за интересы Англии и короны. Они отстаивают свою позицию в собственных интересах. Друзья их, не задумываясь, бросаются на выручку. Также не размышляя о чем-то ином, кроме личной выгоды.

– Ужасно, Чарльз, ужасно! – слезы навернулись мне на глаза. – Неужели к былому нет возврата?

– Нет. Грядут иные времена. Изменений не избежать. Умер последний. Точнее, предпоследний.

– Кто будет последним? – спросила я и тут же догадалась сама: – Елизавета?

Чарльз оставил вопрос без ответа. Говорить о таких вещах, даже будучи уверенным, что никто тебя не подслушивает, опасно. Мы замолчали. Каждого мучили свои мысли. Наше будущее зависело не только от нас самих. Мы вспомнили о своем грешном, незаконном положении, о рожденных детях. Пока мой муж не обращал на нас внимания. Помня его характер, я понимала: это лишь до тех пор, пока Роберт пользуется благосклонностью королевы. Или пока жива сама королева. Все-таки она ко мне относилась с симпатией.

Я подумала и о маме. Какая разная у нас всех получилась жизнь… Помнишь, мы говорили, с чего все началось. Началось все со смерти. Умер отец, и наша семья никогда уже не была прежней. Много позже откроется правда. Мы ведь никогда не знаем, с чего все начинается на самом деле…

* * *

Затишье, вызванное смертью лорда Берли, длилось недолго. Точнее, около двух недель двор молчал, осторожно проходя по коридорам Гринвича. Никаких праздников, фейерверков вечерами над Темзой. Никаких спектаклей, восторженных стихотворений, балов. Затихли все, включая Роберта. Тишину должен был кто-то нарушить, и этим кем-то стал вернувшийся из Франции граф Саутгемптон.

За несколько месяцев о нем немного подзабыли. В чем, в общем-то, и заключалась цель его отъезда. Роберт переписывался с другом, сообщал ему новости, но до определенного момента в срочном возвращении в Англию надобности не существовало.

Посольство Сесила давно находилось дома. Союз Франции с Испанией перестал сильно волновать королеву. Заключенный между ними мир пока на отношения с Генрихом не повлиял: он заверял Ее Величество в искренней дружбе, а мир с Испанией называл вынужденной мерой. Граф во Франции лишь развлекался. Поручений ему не давали, понимая, что политик из него выходит никудышный. Лучше всего у Саутгемптона получалось дружить с поэтами и ухаживать за женщинами. Последнее его и подвело.

– Генри приезжает в Лондон, – сообщил мне в конце августа Роберт.

– Королева забыла про их ссору? Ну да, ей сейчас не до графа.

– Боюсь, скоро она о нем вспомнит, – пробурчал Роберт. – Тут возникло одно непредвиденное обстоятельство.

– Какое? – я в непонимании хлопала глазами.

– Вернон беременна. Генри собирается на ней жениться.

«Обстоятельство» сложно было назвать «непредвиденным». Одна из причин бегства Саутгемптона со двора как раз и заключалась в его увлечении фрейлиной королевы. Ничего нового – почти все фрейлины так или иначе выходили замуж либо заводили романы с фаворитами королевы. Общаясь почти каждый день, они не могли не влюбляться друг в друга, несмотря на последующий гнев Ее Величества. Влюбленных для острастки сажали в Тауэр, держали там некоторое время в не самых плохих условиях и отпускали. Женщин лишали права бывать при дворе, мужчин великодушно прощали.

Порой фрейлины выходили замуж с благословения королевы. В этих случаях она сама подыскивала им мужей. А фаворитам желательно было оставаться при королеве неженатыми. Их единственной возлюбленной навсегда становилась королева Англии. На словах они не давали ей в этом усомниться. На деле – влюблялись, ухаживали за дамами сердца и в итоге тайно женились. Тайное рано или поздно становилось явным. Ни один фаворит не избегал участи завести врагов и завистников. Кто-то пробалтывался…

– Случится скандал! – предупредила я брата, хотя он и сам догадывался, что последует за женитьбой. – Между прочим, от Генри я не ожидала подобного благородства.

– Он любит Элизабет. Потому и женится. Представь, он способен на сильные чувства. Пока он пребывал во Франции, они писали друг другу пылкие письма, и граф знал о беременности Вернон.

– Почему он только сейчас решил вернуться? – не поняла я.

– Сейчас королеве не до них. Саутгемптон надеется, его женитьба пройдет незамеченной.

– О, сомневаюсь. Королеве доложат обязательно. А она ничего не забывает. Элизабет продолжает находиться при дворе. После свадьбы и рождения ребенка ее удалят точно.

Роберт покачал головой. Действительно, что тут скажешь? Он сам женился втайне от королевы. Его простили, Френсис – нет. И с мамой случилась та же история, только хуже. Ведь ее мужем стал сам граф Лейстер. Мне повезло: ни Рич, ни Блант не являлись фаворитами королевы. Они верно служили Елизавете, но их личная жизнь ее не интересовала.

На следующий день я специально приехала в Гринвич. Меня раздирало любопытство. К обеду оно было вознаграждено: Вернон вместе с другими фрейлинами сопровождала королеву во время прогулки в парке. Элизабет отличалась не свойственной ей бледностью. Живот под платьем округлился. Но, видимо, стянутый шнуровкой не бросался в глаза. Это я, узнавшая накануне пикантную подробность, смотрела во все глаза и заметила чуть располневшую фигуру. Я искренне пожалела фрейлину: продолжать выполнять свои обязанности при королеве, будучи беременной, непросто. Хотя многие дамы прислуживали Ее Величеству, ожидая ребенка. Тут мою жалость подпитывала мысль о грядущем тайном замужестве Вернон. Она волнуется и ждет Саутгемптона.

Мало кто из придворных способен хранить свои секреты. Вскоре слухи о беременности фрейлины начали растекаться по дворцу, как вода растекается по полям после зимы из рек.

– Пенелопа, представь, Элизабет Вернон ждет ребенка! – Дороти подошла ко мне в парке, улыбаясь от того, что может рассказать мне интересную новость. Обычно новостями делилась я.

– Знаю. Роберт поделился со мной этой пикантной подробностью. Саутгемптон возвращается из Франции. Жениться, – я помахала веером перед носом у Дороти. – Недолго будет Элизабет сопровождать королеву в прогулках!

– Ага, – закивала сестра, – то есть, ты думаешь, ребенок от графа?

Я замолчала, открыв рот от изумления. Правильно поняв мое молчание, Дороти продолжила:

– У Вернон был роман с актером!

– С актером? – тут я смогла лишь повторить вслед за Дороти одно слово.

– Представь, она бегала на свидания к господину Шекспиру.

– Тот, который пишет пьесы? И сонеты посвящал Саутгемптону, кстати.

– Он пишет пьесы и играет в своем театре. Вообще-то, он актер, – Дороти сморщила презрительно лоб. – Их познакомил граф. Он дружил с Шекспиром.

– Почему ты уверена, что ребенок от Шескпира?

– Я не уверена, но поразмысли сама. Пока граф развлекался во Франции и до его отъезда туда, Элизабет постоянно ездила на свидания к актеру. Тут некоторые знают об этом наверняка. Теперь смотри. Граф уехал, а Шекспир остался. От кого ребенок? Скорее всего, от того, кто остался.

– И Генри собирается тем не менее на ней жениться? Если всему свету известно о связи Элизабет с актером, то ему тоже известно, – недоумевала я.

Дороти задумалась.

– Наверное, граф сильно ее любит. Она же не станет ему говорить правды. Он захотел ей поверить – и поверил.

– Странно. Как это не похоже на Саутгемптона! – я покачала головой. – Так влюбиться!

– С каждым может случиться, – мудро заключила Дороти. – Когда он приезжает?

– Думаю, в конце августа. Роберт сказал, граф выехал из Парижа.

Новостью я не могла не поделиться с Чарльзом. Ему, правда, сплетничать не нравилось, но обычно он терпеливо меня выслушивал и даже высказывал свое мнение.

– У Элизабет нет выхода, кроме одного: сообщить Саутгемптону, что ребенок его. Как ты себе представляешь ее замужество с актером?

– Никак, – я честно помотала головой. – Просто слухи дойдут и до Генри, если не дошли. Он узнает.

– Она скажет, это неправда. Пенелопа, ты меня удивляешь. Разве женщины всегда говорят правду о том, от кого родились дети.

Я вздохнула:

– Нет, не всегда. Скорее всего, Элизабет и сама не знает, от кого ребенок.

– Главное, Пенелопа, не делись этим сплетнями с Робертом. Он точно передаст Саутгемптону, и неизвестно, чем все закончится.

– Не буду. Не так уж я глупа. Зная характер Роберта, не удивлюсь, если он начнет отговаривать графа от женитьбы или сделает еще что-нибудь в своем духе. Хотела поговорить с Элизабет – она ведь наша родственница.

– Зачем? Нет никакого смысла. Любопытство твое понять могу, но лучше не пытаться выведывать чужие секреты.

* * *

Граф Саутгемптон прибыл тридцатого августа. Тайная свадебная церемония прошла в присутствии Роберта, меня с Чарльзом и Дороти, а также нескольких близких друзей графа и родственников Элизабет. Невеста была бледна и заметно волновалась. Граф, обычно улыбчивый и жизнерадостный, кусал губы и явно нервничал.

– Не праздничное настроение у собравшихся, – ехидничала Дороти. – Пригласили бы друга, актера. Он бы повеселил гостей.

– Зря ты смеешься. Не стоит. Когда королеве донесут о свадьбе, будет совсем не смешно. Сразу забудешь про Шекспира – такой спектакль нам покажут!

– В Тауэр отправит? – Дороти в ужасе расширила глаза.

– Уверена, Саутгемптону исключения не сделают. Он уехал во Францию после ссоры. Его простили. А он не успел вернуться, так сразу тайно женится. Я не помню случая, когда Ее Величество прощала подобные промахи фаворитов и фрейлин.

Церемония прошла быстро. Мы отправились по приглашению Роберта в Уонстед-хаус. Столы для гостей накрыли в саду в тени старых раскидистых деревьев. Лето закончилось, но погода продолжала нас баловать солнечными днями. Генри и Элизабет стояли чуть поодаль от остальных гостей.

– Он смотрит на нее влюбленными глазами, – прошептала я на ухо Дороти. – Нет, все-таки от Саутгемптона я такого не ожидала…

Не прошло и месяца, как королева услышала новости. Изменять себе она не стала и мгновенно посадила пару в Тауэр. Роберт просил за друга, но ему навстречу не пошли. Он понимал, тут бороться бесполезно, да и не стоит. Мы надеялись на одно: просидят они там недолго.

– Элизабет скоро рожать. Неужели ее не выпустят до родов? – вопрошала Дороти.

Естественно, королева о подобном нюансе не задумывалась. К тому же ее отвлекали дела, далекие от альковных: из Испании пришли новости, которые имели для Англии огромное значение. О заключенных в зловещую темницу забыл на время даже двор. Шептаться перестали и обсуждали вопросы куда более насущные. Мы вернемся к графу и к его жене. Но сейчас придется нам тоже оставить их на время.

* * *

Тринадцатого сентября во дворце Эскориал умер испанский король. Бывший король Англии, бывший жених Ее Величества, бывший главный враг всех англичан… Мне казалось, он бессмертен. Как, впрочем, и наша королева. Сначала бессмертный и вечный Бог, потом бессмертные и вечные короли и королевы. Я родилась, когда королева уже давно правила страной. Для меня не существовало никого до нее, никого после. Испанский король правил все это время и тоже являлся чем-то незыблемым, кем-то бессмертным.

Отчего-то его смерть вызвала грусть. Вроде умер тот, кто представлял собой вечную угрозу моей стране. А радости это не вызывало.

Королева, услышав новости, тоже не стала счастливее. Скорее наоборот. После смерти верного лорда Берли смерть Филиппа оказалась очередным напоминанием о ее собственном возрасте и конечности бытия.

– Господи, пусть королева поживет подольше, – шептала я тихонько пожелание Богу.

Стало необыкновенно страшно представить себе Англию без Елизаветы. Словно сироту на паперти, оборванное, обездоленное дитя…

– Угроза нападения миновала? – спросила я Чарльза. – Пока Испания точно не начнет собирать Армаду против нас.

– Скорее всего, они бы и при Филиппе не смогли бы вновь отстроить флот, – ответил Чарльз. – Но после смерти короля будет хуже. Его отец, Карл, был примечательным королем! Вот уж полный расцвет Испании. При Филиппе стало более скверно. А при его сыне вообще неизвестно, чем дело закончится. Филипп Третий – непримечательная личность. Испания – банкрот. Если Филипп Второй не смог вытащить страну из сложного экономического положения, то его сын тем более не сможет.

Двор наполнялся слухами и досужими разговорами, но все они походили на наши с Чарльзом. Вздохи облегчения слышались то тут, то там – нового короля не принимали в расчет и почему-то считали смерть Филиппа особенным достижением англичан. Хоть он умер в преклонном возрасте совершенно естественным образом, не отравленный, не убитый на поле боя. Однако приближенные королевы, уверовавшие в такое счастливое стечение обстоятельств, чуть ли не поздравляли ее с победой.

А Роберт вновь завел старые разговоры:

– Напасть на Испанию сейчас – значит воспользоваться благоприятным моментом, – вещал он. – Конечно, Сесил, как и его отец, стоит за укрепление наших позиций в Ирландии. Но посудите сами, – собравшиеся в его доме друзья затихли, внимая каждому слову, – умер Филипп. У Испании нет ни средств, ни достойного короля для защиты страны. Мы имеем возможность разгромить их окончательно. Подготовить к весне флот и выйти в море. Реальный план, который навсегда лишит Испанию желания выступать против Англии.

По комнате пролетел шепоток: друзья поддерживали порывы Роберта.

– Поговори с королевой, – предложил кто-то. – Ты же недаром ее фаворит. Она тебя послушает.

– Ее Величество слушает и кое-кого другого. Я постараюсь доказать ей свою правоту. Но в свое время лорд Берли, а сейчас и Сесил убедили ее в необходимости заниматься делами Ирландии. Странно. Ведь очевиднее нет факта – без Испании сопротивление в Ирландии погаснет само собой! Они рассчитывают на данные Филиппом обещания их поддержать. Уничтожим испанский флот – уничтожим и огонь ирландского сопротивления.

За окном комнаты шуршали ветви деревьев. Наступила настоящая английская осень, дождливая, промозглая и печальная. Я вспомнила об Элизабет, которая коротала дни в холодном Тауэре и вот-вот должна была родить. В очередной раз я посочувствовала ей и пожелала в душе скорейшего освобождения. Мысли о Саутгемптоне приходили в мою голову реже. Уверена, мужчины переносят тяготы бытия легче, чем женщины. Они созданы Господом специально для участия в войнах, защиты женщин и детей, добывания пропитания для своей семьи.

Я смотрела на Роберта и убеждалась в своей правоте: высокий, сильный, уверенный в себе мужчина. Ему ничего не страшно. Граф Саутгемптон производил немного иное впечатление, но жалости по отношению к себе не пробуждал…

Несмотря на шум, стоявший в комнате, я заметила, как один из гостей уснул. Он сидел в углу на небольшом диване и, облокотившись о спинку, спал. Легонько толкнув Чарльза, я показала на спящего мужчину.

– Молодец, – похвалил его Чарльз и улыбнулся. – Правильный взгляд на жизнь. Вокруг ничего не изменится оттого, бодрствуешь ты или спишь. Течение жизни нам не исправить. Люди наивно борются с обстоятельствами вместо того, чтобы просто расслабиться и заснуть.

– Ты правда так думаешь? Не следует бороться? Зачем тогда ведутся войны?

– О, я не знаю, Пенелопа! Это самая большая глупость, на которую способен человек. С другой стороны, если на тебя напал враг, надо обороняться. Тут уж ничего не поделаешь. Мы должны защищать нашу страну и наши семьи.

Нас прервали. Слуга Роберта принес свежие закуски и вино. Гости оживились, забыв на несколько минут об Испании и Филиппе. Чарльз наполнил мой бокал и вернулся, присев рядом. Кроме меня, других женщин в доме брата не было. Мужчины предпочитали собираться у Роберта без своих возлюбленных. Я являлась исключением. Во-первых, как сестра имела право приходить к Роберту в любое время. Дороти подобные встречи не любила, а мне нравилось послушать Роберта и его друзей, хоть я с ними часто мысленно не соглашалась. Во-вторых, со мной приходил Чарльз. Он, в отличие от других мужчин, любил приходить не один.

Взяв бокал, я подошла к темному окну. Там в парке виднелись мостики через узкую речушку. По ним так приятно было прогуляться в хорошую погоду! Приветливо журчала вода, пели птицы… Я вспоминала летние дни и совсем перестала слушать речи Роберта.

– Скучаешь? – неслышно ко мне подошел Чарльз. – Поедем домой, если ты устала.

– Пожалуй, – кивнула я. – Тебе тоже неинтересно?

– Ничего нового не скажут. Сегодня день Испании и Ирландии. Иногда эти темы становятся ужасно скучны. Не сомневаюсь, королева откажется давать согласие на новую испанскую кампанию.

– Роберт не уговорит? Лорд Берли умер, а именно он обладал основным влиянием на королеву. У Сесила и Роберта сила убеждения примерно равная.

– Ее Величество ненавидит тратить деньги. Ирландия обходится казне куда дешевле. Вот решающий довод во всех делах.

Я почувствовала на себе чей-то взгляд. Рич! Мой муж решил навестить Роберта и теперь смотрел во все глаза на нас с Чарльзом. Он делает вид, что ему все равно. Он прощает мне измену, не пытаясь изменить нашу жизнь. А развод не дает. Хотя, если бы я сильно настаивала, кто знает, как бы муж реагировал. У меня же не было сильного желания лишний раз с ним разговаривать.

– Тебе следует потребовать развод, – Чарльз будто прочитал мои мысли. – У нас уже двое детей. Я хотел бы на тебе жениться, Пенелопа, – он посмотрел мне прямо в глаза. – Наше положение не совсем правильно.

– Согласна. Однако хочу начать с беседы с королевой, – слова неожиданно вырвались сами. Я и не думала осмелиться заговорить с Ее Величеством на такую тему. – Если она не выскажется против, Рич вынужден будет тут же согласиться и предоставить мне свободу.

– Тогда сделай это попозже. Сейчас королеве не до нас.

– Конечно. Странно, но, по-моему, она переживает из-за смерти Филиппа.

– Неудивительно. Когда-то после смерти ее сестры испанский король сватался к Елизавете. Она его отвергла, как и остальных женихов. Однако поговаривают, юная королева была в него одно время влюблена.

– Почему же отказала?

– Она и Дадли отказывала. Он не раз делал ей предложение. Любовь для королевы не является главным. Главное – ее страна, трон. Не каждой женщине удается править одной столько лет. Думаю, секрет именно в том, что у нее нет семьи. Единственной семьей для нее всегда останется Англия.

– Не хотела бы быть королевой, – пробурчала я недовольно. Усталость начала сказываться на моем настроении. – Поехали домой, Чарльз. Я вправду утомилась. Сегодня пришлось встать рано. Я ездила во дворец присутствовать на завтраке королевы.

– Я забыл, прости, – Чарльз взял меня под руку и повел к выходу.

Роберт вышел к нам попрощаться. Я с нежностью посмотрела на брата. Он вырос, но порой я все равно воспринимала его маленьким мальчиком, которого помнила с детства. Я провела рукой по его щеке:

– Береги себя, Робин.

– Не беспокойся, дорогая сестра, – он поцеловал мою ладонь и ласково посмотрел сверху вниз.

– Какой ты у меня огромный, – я заулыбалась. – Великан!

* * *

Разговор с королевой у Роберта никак не складывался. После смерти лорда Берли, пожалуй, стало даже сложнее уговорить Ее Величество на какие-то решения. Она, видимо, понимала: рядом не осталось никого, кто бы мог помочь советом, руководствуясь лишь здравым смыслом и интересами, более глобальными, чем свои собственные.

Роберта подобная позиция раздражала. В отличие от Сесила или Рели, он был резок и слишком прямолинеен. Ему всегда недоставало гибкости, а в последнее время – тем более. Он мгновенно выходил из себя, начиная едва ни кричать в присутствии королевы. А она привыкла к его поведению, слушая терпеливо сбивчивые, но красноречивые речи графа Эссекса. Время пройдет, и я пойму причины бесконечного терпения Елизаветы. Впрочем, было ли терпение бесконечным? Как у всего земного, у терпения королевы был предел. Просто пока мы его не видели и не ощущали. Главное, его не чувствовал Роберт.

Смерть Филиппа, одновременно расстроившая и успокоившая королеву, вообще сделала все разговоры о новом походе против Испании бесполезными. Нет угрозы – незачем тратить деньги. Извечный лозунг английской королевы не менялся с годами. Правильным ли он был? Я часто думала: как мы можем считать какие-то вещи верными или неверными? Есть ли у нас право судить тех, кто находится на троне и действует в интересах целой огромной страны? Я бы не смогла, разрываясь меж двух огней, решить, кто более прав. Роберт по какой-то непонятной причине постоянно отвергал Ирландию как возможное направление своих действий.

– Наверное, опыт отца так сказался на его мнении, – делилась я с Дороти, соображавшей в похожих делах еще менее моего. – Помнишь, отец уезжал в Ирландию, и ничего хорошего из этого не выходило? В итоге умер там. Воспоминания не из приятных. Роберта туда не тянет. А вот в Кадисе у него случился опыт победы над врагом. Он хочет его повторить во что бы то ни стало, любой ценой.

– Неважно, – отмахивалась Дороти. – Главное, он постоянно идет против воли королевы. Второго сэра Френсиса нет. Она понимает, Роберт не привезет ей трюмы, полные золота и драгоценностей. Брат жаждет военной славы. На деньги он обращает внимание в последнюю очередь. А зря! Разве кому-то они мешали? Но брат не думает ни о своей семье, ни о долгах матери, с которыми она так и не расплатилась до конца, ни о казне, про которую печется королева.

Стоило признать правоту Дороти. Впрочем, объяснить Роберту что-либо становилось не невозможно, а порой просто опасно. Он начинал ругаться и заканчивал разговор словами:

– Ты меня тоже не понимаешь, Пенелопа. Но тебе это простительно, потому что ты – женщина. И не лезь в мужские дела.

– Елизавета – не мужчина, Роберт. Не поразмыслить ли тебе об этом?

– Я об этом помню всегда. К сожалению, Ее Величество – женщина и рассуждает похоже. Точнее, за нее рассуждают ее подданные. Кто, как павлин, красивее распустит хвост, того и считают правым. Я не пытаюсь выделиться таким образом.

– Но Сесил уж явно не ее фаворит. Он рассуждает, а не красуется при дворе.

– Вокруг него те, кто красуются. Королева все равно смотрит не на него одного. Иначе бы он не обыгрывал меня.

– У тебя тоже много друзей и они тебя поддерживают, – возразила я. – Наверное, дело не только в красивых хвостах.

Роберт хмурился и заканчивал разговор…

* * *

К концу года из Тауэра выпустили графа Саутгемптона. Элизабет продолжала оставаться в башне. Она родила сына прямо в темнице. Граф не имел возможности увидеть младенца. Он оказался на свободе один, без жены. Ему велели явиться во дворец. Так граф снова стал числиться среди фаворитов королевы. Ничего не менялось: фаворита возвращали ко двору, судьба его жены оставалась неопределенной.

– Представь, Генри страдает, – поделился со мной Роберт. – Он не знает, когда Элизабет выпустят на волю. Она в Тауэре с новорожденным младенцем мучается. А он вынужден развлекать королеву, улыбаясь и делая вид, что все в порядке.

– В Тауэре не для всех условия одинаковые. Может, не все так плохо у Элизабет?

– Надеюсь, – Роберт вздохнул. – Но узнать о том, куда ее поместили, пока не удалось. Им не разрешали встречаться. Просить о милости Ее Величество не следует. Будет лишь хуже. Генри затаился и веселит королеву изо всех сил, надеясь, что она забудет свой гнев и выпустит Элизабет с ребенком. Обычно так и бывало.

– Не волнуйся. Мама вышла замуж за Дадли. Хуже проступка нет. И ничего. Живет вдали от Лондона, но главное, не в Тауэре.

* * *

Вот такой прошел странный год. Вечные враги, лорд Берли и испанский король Филипп, умерли. Роберт и граф Саутгемптон умудрились поссориться и помириться с королевой. Я искала повода поговорить с Ее Величеством о разводе. Наши дети росли и пока не доставляли хлопот. Мама, забыв про неудачную попытку примириться с королевой, занималась домом. Волнение по поводу судьбы Роберта немного улеглось. К новому году двор затих. Новых сплетен не обнаруживалось, старые немного поднадоели. Одни и те же люди раскланивались в коридорах королевского дворца. И все же мне не хватало лорда Берли. Я замечала его отсутствие, потому что он вносил в жизнь двора спокойствие, всем своим видом подчеркивая незыблемость традиций.

1599 год

Роберт так ничего и не добился. Королева с каждым днем все сильнее верила в отсутствие угрозы со стороны Испании. Новый король предоставил ей полную свободу обратить свое внимание на Ирландию. На севере там по-прежнему продолжалось сопротивление, которое возглавлял граф Тирон. Он не терял надежды получить поддержку от короля Испании, как бы его ни звали, и от папы. Несмотря на смерть Филиппа Второго граф Тирон убеждал ирландцев, что помощь придет, и соотечественники охотно ему верили.

Теперь королева обсуждала лишь одно: как заставить взбунтовавшуюся провинцию вновь повиноваться. Роберт, поняв, что переубедить королеву не удается, тоже задумался об Ирландии. Однако он и тут спорил, настаивая на своем мнении, отличном от мнения большинства.

– В Совете только и говорят про Ирландию, – жаловался он. – Я им объясняю, те, кого туда назначили управлять от имени английской королевы, тратят время зря на всякие пустяки! Я пытаюсь убедить Ее Величество в тщетности их попыток!

Казалось, его взгляды на любой вопрос являются самыми правильными и справедливыми. Самоуверенность Роберта не знала границ.

– Лорд Монтджой! – возмущался брат. – Нашли, кого отправлять в Ирландию. Утверждают, в такой критический момент, его личность подходит лучше всего! И Совет соглашается. Все кивают и не спорят!

Лорд Монтджой, он же Чарльз Блант, на Роберта не обижался. Чарльз не стремился уехать в Ирландию, хотя назначение королевы ему льстило. Ее Величество часто флиртовала с Чарльзом, и это вызывало ревность брата. Как ни странно, я оставалась спокойной: любовь Чарльза никогда мной не ставилась под сомнение. С другой стороны, королеву я понимала, ведь мне тоже нравился лорд Монтджой. Чарльза всегда отличал спокойный, уравновешенный характер. Если Роберт выглядел старше своих лет, особенно после того, как отпустил бороду, то Чарльз, напротив, выглядел очень молодо. Он был темноволос, и румянец часто вспыхивал на его щеках, выдавая волнение и сильные чувства. В окружении королевы он старался не выделяться, но Елизавета его ценила за продуманность и взвешенность суждений…

– Роберт, ну почему тебе не нравится выбор королевы и Совета? – я недоумевала. – Почему ты постоянно споришь? Еще два месяца назад тебя вообще не интересовала Ирландия. А сейчас ты пререкаешься и пытаешься доказать свою правоту. А ведь ты не был там ни разу!

– Опыт Монтджоя в военных делах невелик. Точнее, совсем мал. Ты влюблена в Чарльза и не видишь очевидного, – принялся объяснять Роберт. – Лорд воевал в Бретани и в Нидерландах, но нигде не командовал хоть с какой-то долей самостоятельности! У него мало друзей и даже просто сторонников, которые последовали бы за ним. Да просто-напросто у Чарльза нет денег! Подобное назначение требует больших затрат. Вспомни отца – он ездил в Ирландию за свой счет, а прибыли это не принесло никакой! А главное, лорд привык к спокойной жизни в Англии. Куда ему бороться с сопротивлением жестоких и воинственных ирландцев!

После перечисления качеств, мешающих назначению Чарльза в Ирландию, Роберт принимался рассуждать о мерах, которые, по его мнению, необходимо было принять, о назначениях, сроках и способах подавления восстания.

– Понимаешь, Роберт считает, необходимо назначить в Ирландию его самого, – делилась я с Чарльзом. – Он быстро позабыл об Испании и рвется в Ирландию. Зачем ему это нужно?

– Роберт ищет военной славы. Он хочет выделиться. Ему все равно, где и как. Конечно, он чувствует, королева не очень склонна назначать его командовать армией…

– К тому же она не очень хочет вообще отпускать его от себя, – перебила я Чарльза.

– Я заметил, Ее Величество в самом деле Роберта предпочитает держать при дворе, – кивнул Чарльз. – Однако на сей раз его желания совпадают с желаниями королевы. Может статься, он добьется назначения.

В пользу Роберта сыграло полное отсутствие стремления ехать в Ирландию со стороны Чарльза. Я подозревала, дело не только в его личном нехотении, но и в умении Роберта «уговорить». Брат тратил огромное количество времени в разговорах с Чарльзом, благо у него существовала масса возможностей это делать.

– Тебе вовсе не обязательно слушать Роберта, – я сама не знала, чего хочу. Оба назначения мне никак не нравились. Я бы и Роберта, и Чарльза оставила в Англии, отправив в страшную Ирландию кого-нибудь другого.

Но Чарльз соглашался, что, скорее всего, не достигнет успеха в сражениях с ирландцами, и открыто сообщил об этом королеве.

Кроме того, друзья Роберта всячески поддерживали его назначение. Они восхваляли талант и умения графа Эссекса, твердя одно: граф достигнет полной и безусловной победы мгновенно. Враги и завистники замолчали. Чарльз настороженно отнесся к подобному поведению:

– Противники Роберта хотят в первую очередь удалить его со двора, подальше от королевы. Здесь его влияние слишком велико. Но к тому же они, думаю, уверены в поражении Роберта.

– В поражении? – я искренне поразилась. – Роберт одержал победу в Кадисе.

– И все! Пенелопа, твой брат талантлив и смел. Я не смею обвинять его в неумении вести сражение и командовать солдатами. Тем не менее вспомни, у него на счету одна победа. В остальных кампаниях он проигрывал или, в лучшем случае, просто отступал, ничего не добившись.

Вскоре нашлось подтверждение словам Чарльза: враги Роберта начали открыто поддерживать его назначение в Ирландию. Одно дело – они молчали и не противились этому, другое – всячески настаивали, что он – прекрасный выбор и лучше не сыскать.

Тут неожиданно сам Роберт стал просить королеву не отправлять его в Ирландию. То есть, когда все вокруг только и твердили о том, как граф Эссекс будет отлично командовать английскими войсками, сам граф решил от затеи отказаться.

– Он понял, чем это ему грозит, – Чарльз видел ситуацию именно так. – У него открылись глаза на сложности, с которыми он столкнется в Ирландии. А может, и понял намерения своих врагов.

Прочесть мысли брата было невозможно. Он почему-то теперь спокойно переносил выступления Сесила, который утверждал:

– Лорд Монтджой готов выступить в Ирландию в любую минуту. Он не отказывается от обещаний. Лорд уступил свое место графу Эссексу, а тот не хочет принимать ответственный и почетный пост. Ее Величество доверила графу командовать английской армией и уничтожить сопротивление Тирона. Сейчас, когда его мечты сбылись, граф желает остаться дома.

Но Роберт стойко сносил обвинения Государственного секретаря. На него такое поведение было не похоже. Поговорить нам не удавалось. Роберт избегал меня и Дороти, отделываясь при встречах пустыми фразами. В начале февраля он написал королеве письмо. О чем в нем говорилось? О гордости, о печали и унижениях, о сердце, разрываемом на части, о том, как он ненавидит себя, – Роберт умел говорить возвышенно, хоть и делал это нечасто. Он писал, что назначение на ужасный остров сродни ссылке, а разве его преданная служба Ее Величеству не заслужила иного? Он считает Ирландию не ссылкой даже, а тюрьмой, признаком того, что королева жаждет его смерти, так как его жизнь ей явно перестала быть дорога…

В конце письма Роберт написал сонет, который сочинил по случаю. Он продекламировал мне стихотворение, дабы услышать мое мнение.

– Сонет прекрасный, – согласилась я. – Но зачем, позволь, ты добивался устранения Чарльза, если сам не собираешься ехать? Зачем ты устраивал споры в Совете? Зачем ты уговаривал самого Чарльза?

– Я не думал о себе. Не хотел назначения лорда, потому что он не подходит. Не предполагал, что так легко назначат меня. Чарльз зря обижается.

– Он не обижается. Просто готов ехать, выполняя приказ королевы, – пробурчала я недовольно. – По мне, так оставался бы дома…

Несмотря на письмо, королева настаивала на назначении Роберта. С ним вместе ехало много друзей, но также и множество врагов. Действия королевы некоторые объясняли тонкой местью, которую она выбрала для Роберта. Он часто обижал и порой оскорблял ее. Простила ли она ему нанесенные обиды? Кое-кто при дворе полагал, что нет. Я надеялась, люди ошибались.

Как бы то ни было, Роберту пришлось собираться в путь. Его просьбы и мольбы королева не услышала. В Ирландию ехали две враждующие стороны. Сам Роберт пребывал не в лучшем настроении. Он опять спорил с королевой. Ее приказы брат никогда не любил выполнять. На этот раз он сопротивлялся всему подряд.

– Вот куда завели его амбиции, – Дороти переживала за брата и оттого ворчала на него сильнее, чем обычно.

Роберт на спорах не остановился. Он упрямо добивался, если уж назначения, то с неограниченной властью. И королева вновь пошла ему навстречу: власть Роберту предоставили куда более значительную, чем когда-либо предоставлялась наместнику Ее Величества в Ирландии. Войско тоже собрали невиданное: двадцать тысяч пехоты, две тысячи всадников отправлялись под командованием Роберта на остров.

Получив просимые полномочия, Роберт перестал ссориться с королевой. Расставались они тепло. Ее Величество не скрывала мягких и нежных чувств к фавориту. Она заметно волновалась и, скорее всего, жалела, что не вняла его просьбам остаться в Англии.

– Моя душа разрывается, – Роберт не жалел красивых фраз в ответ.

Он выехал из дворца, сопровождаемый друзьями, которые с готовностью последовали за ним в Ирландию, как прежде следовали в Кадис. По всему пути Роберта приветствовал народ, выкрикивая его имя и благословляя в дорогу.

– Людям Роберт нравится, – отметила я. – Его неудачи не изменили их отношения.

– Когда героев провожают на войну, им всегда кричат слова ободрения, поднимающие дух. Главное, дождаться героев обратно с победой. Удачи забывают быстро. Неудачи помнят долго. До следующей удачи, если она случается, – Чарльз неодобрительно качал головой. – У Роберта кровь кипит. Впрочем, пожелаем ему удачи.

В конце марта Роберт вышел в море. Оно не приветствовало английские корабли, заполненные солдатами и лошадьми: буря мешала скорому продвижению к ирландскому берегу. С величайшим трудом удалось достичь взбунтовавшего острова. Двадцать третьего апреля Роберт прибыл в Дублин. Его первым решением стало назначение близкого друга – графа Саутгемптона, который, оставив жену с ребенком в Лондоне, естественно, прибыл в Ирландию вместе с Робертом. Саутгемптон стал командующим кавалерией.

И вот начали приходить первые известия. Неутешительные. Вместо немедленного следования на Север, как предусматривал первоначальный, оговоренный с королевой и Советом план, Роберт решил подавить восстание в Манстере. Там он наткнулся на сильное сопротивление, которого не ожидал. Его собственное войско плохо подчинялось командам, и боевой дух быстро испарялся. Дело ухудшало и плохое командование Саутгемптона. Роберт явно поторопился с назначением друга, неопытным и незнающим как себя вести командиром.

Роберту не удавалось справиться с поставленной самому себе новой задачей: сопротивление ирландцев на севере подавить он не мог. Манстер задерживал продвижение вперед. Солдаты рассредоточились по центру Ирландии. Собрать их для решительного боя с О’Нейлом оказалось невозможно.

– Он постоянно возвращается назад на юг, – рассуждал Чарльз, читая письма Роберта. – Следовало сразу, как предусматривал план, идти в Ольстер. Эта ошибка может стать для Роберта лишь первой в череде прочих. Также он вызывает гнев королевы своей необъяснимой жестокостью. Сейчас не следует злить ирландцев, вешая всех подряд.

И тут я вспомнила об отце, который казнил ирландцев со всей жестокостью, на какую был способен.

– «Я выполняю свой долг наилучшим образом, – в письме, адресованном Тайному Совету, Роберт не раскаивался, напротив, – я закрылся щитом от восставших, не полагая, что удар будет нанесен со спины. Из Англии. Если бы они знали, что против меня выступают англичане, они бы гордились своими действия гораздо сильнее. Хватит ли вам мудрости увидеть в моих действиях правоту?» – Чарльз зачитывал письмо вслух. – Вот, видишь, как обычно, Роберт винит Совет, который настаивает на подавлении восстания на севере. К сожалению, мне кажется, изменить что-либо поздно.

Чарльз постоянно теперь говорил об Ирландии. К августу ситуация там не стала лучше, а скорее только ухудшалась. Мы переживали за Роберта, которого при дворе обвиняли во всех неудачах, постигших английское войско. Королева отправляла письма графу Эссексу с приказами либо немедленно идти на север, либо возвращаться домой. В конце лета стало ясно, решающая битва проиграна.

– Что произошло? – спросила я Чарльза. – Во дворце только и разговоров о какой-то засаде ирландцев. Мол, из-за нее наши силы разбиты.

– Я слышал и читал пришедшие оттуда письма. Так и есть. Боюсь, дальше Роберт двигаться будет не в состоянии. Солдаты болеют. Они истощены долгими переходами и тяжелым сражением. Вот послушай. Роберт решил прорываться к Ольстеру через горы. Путь сложный и опасный. Горы называются Кроншнеп. Там есть проход через реку, что ведет на север. Мы давно хотели захватить это важное место, но сложности, поджидающие солдат при переходе, откладывали принятие окончательного решения. Ирландцы знают эти горы куда лучше, чем англичане. Вести с ним сражения в лесах и горах – дело заведомо проигрышное.

– Почему же Роберт отважился на этот шаг? – разобраться женщине в военных сражениях так же сложно, как мужчине в булавках, что крепят шляпки к волосам леди.

– Отчасти его вынудили. Если бы не задержка у Манстера, Роберт бы успел преодолеть расстояние до Ольстера и напасть на графа Тирона, используя все силы, прибывшие в Ирландию. Этого не случилось. Ты, наверное, догадываешься, есть в Ирландии люди, поддерживающие англичан. О’Коннор и сын Грейс О’Мелли…

– Той самой? – перебила я Чарльза. – Пиратка Грануаль, которая встречалась с Ее Величеством?

– Именно! Грануаль иногда держит слово. Ее сын сражается на стороне англичан. Когда корабли с солдатами прибыли из Англии, его назначили одним из командующих объединенных сил. Он должен был пойти навстречу с О’Коннором. Но замок последнего успели осадить войска Тирона. Он отправил туда около двух тысяч человек. Что оставалось Роберту? Идти на выручку осажденным.

– Получается, вины брата здесь нет. Осажденных нельзя было оставлять на произвол судьбы, – лепетала я, непроизвольно выгораживая Роберта.

– Пойми, граф Тирон смог собрать силы для осады и вообще оценить ситуацию благодаря задержке англичан у Манстера. Роберт отправил сэра Клиффорда освобождать замок, планируя заодно отвлечь внимание восставших и пройти на север другим путем. Тирон, узнав о вышедших в горы Кроншнеп англичанах, устроил там засаду. С ним объединились и другие ирландские семьи. Вдоль дорог они сваливали деревья, затрудняя англичанам продвижение. Затем, разместили солдат с мушкетами, луками и копьями в лесу среди кустов и деревьев. Основные силы спрятались за горой, вооруженные пиками и боевыми топорами. Судя по письмам, пятнадцатого августа солдаты сэра Клиффорда подошли к подножию горы. Они устали и были голодны, так как им никто не поставлял продовольствие. Думаю, солдаты находились не в состоянии продолжать путь через горы. Клиффорда подвели шпионы, уверившие его в том, что дорога никем не защищается. Солдатам пообещали еду и ночлег, убедив идти вперед, даже не отдохнув.

Я вздохнула:

– Дальнейшее несложно предугадать.

– Да, на них напали. Некоторым удалось продвинуться вперед. А там, если помнишь, тоже ждали ирландцы. Солдаты начали разбегаться. Ведь чем дальше удавалось продвинуться англичанам, тем сильнее становился огонь восставших. Сидевшие в засаде нападали на англичан, а затем передвигались вперед, объединяясь с теми, кто находился выше по дороге. После перестрелки, длившейся почти полтора часа, у англичан не осталось пороха. Ирландцам удалось сомкнуть ряды вокруг наших солдат, которым теперь некуда было отступать. Сэр Клиффорд лично возглавил остатки своего войска. Его убили ударом пики.

Слезы навернулись на глаза, когда я услышала эти ужасные подробности. Чарльз продолжал:

– Спасла оставшиеся силы кавалерия. Она прорвалась через горные перевалы, и сэру Джону Харрингтону удалось отбросить силы восставших назад. Выжившие бежали и укрылись в ближайшем аббатстве. Голову сэра Клиффорда ирландцы отрезали и отвезли графу Тирону. Тело удалось достойно похоронить в аббатстве. Сейчас многие из тех ирландцев, которые поддерживали нас, перешли на сторону восставших. У большинства и выбора иного не оставалось. Роберт пишет, его солдаты находятся в плачевном состоянии и не способны нападать и вести сражение. Лучшее, что возможно – это оборонять не захваченные пока восставшими земли.

– Ты слышал, что говорят в Совете?

– Сесил считает нанесенный удар самым сильным из тех, которые пришлось переносить англичанам в Ирландии. Напрямую он Роберта не обвиняет, но намеки его куда как ясны. К тому же Роберт зачем-то постоянно выгораживает в письмах графа Саутгемптона, хотя всем известна их близкая дружба, – Чарльз вынул очередной листок бумаги. – «Оставим обсуждение моих поступков. Я хотел бы объяснить то, что никогда не предполагал мне придется объяснять. Ее Величество предписала отменить назначение графа Саутгемптона командующим кавалерией. Она приняла подобное решение с обидой и считает его странным. Ее Величество приказывает впредь не делать ничего подобного. Конечно, я не должен спорить ни с мнением Тайного Совета, ни тем более с приказом королевы. Однако Господь – мне свидетель, я этим назначением не предполагал выказывать неповиновение. Я помню лишь о предоставленной мне полной свободе действий, в том числе в выборе мною командующих. Я не забываю о королеве и Тайном Совете, которые находятся в Ричмонде, и рад повиноваться, если Ее Величество лишит меня тех полномочий, которыми наградила перед отъездом. Я считаю назначение графа Саутгемптона вполне достойным его звания и положения, а также соответствующим средствам, которые он вложил и продолжает вкладывать в эту кампанию».

Чарльз откашлялся.

– Письмо длинное. Продолжать читать?

– Пожалуйста. Это же письмо от брата. Пусть он его адресует и не мне.

– Хорошо. «Если Ее Величество решит наказать меня за сделанный выбор, будет настаивать на замене графа Саутгемптона, я подчинюсь и расстанусь с ним. Но подчинившись подобному приказу, я лишу последнего мужества в душах моих друзей, которые видят, как приближаются дни моих страданий. Я опечалю солдат, которые и так жалеют меня и себя в этой неудобной ситуации. Однако я вселю мужество в сердца восставших, которые увидят для себя в этом добрый знак: ведь лишить армию командующего – то же, что лишить дерева листьев и веток. О, печальная моя судьба, не позволяющая услужить Ее Величеству! Разве было предательством, со стороны графа, жениться на моей несчастной родственнице? Разве не стало достаточным наказанием для него заключение в темницу? Или для него никогда не будет достаточного наказания? Наказания, которое карает меня, солдат и несчастную страну Ирландию? Могу ли я удержать страну, когда войско разваливается, когда все наемные солдаты покидают его? Покидают, потому что видят, как их командиров заставляют сложить оружие».

Чарльз замолчал и отложил письмо в сторону.

– Зачем Роберту так выгораживать Саутгемптона?

– Сложно ответить, Пенелопа, – Чарльз посмотрел на меня внимательно. – Думаю, Роберту важно просто доказать свою точку зрения. Королева читала это послание. Она сердится. Я вижу, Ее Величество готова многое простить графу Эссексу. Она, как и раньше, питает необъяснимо теплые чувства к своему фавориту.

– Его представил ей Дадли, – вмешалась я снова.

– Скорее всего, поэтому, – согласился Чарльз. – Но королева настаивает на своем требовании заменить Саутгемптона и недовольна тем, что он откладывает решение, хотя знает ее мнение по этому поводу.

– Брат завоевал бы расположение Ее Величества, если бы одержал победу. Тогда и его враги вынуждены были бы замолчать. Он бы вернулся с триумфом. Нанесенные обиды ему бы простили. Да и Саутгемптону тоже.

Чарльз нахмурился:

– Есть ли у фортуны в запасе победы для Роберта? Прости, я не хочу тебя расстраивать, но только чудо спасет положение в Ирландии. Осень – не лучшее время для сражений на острове. Сломить сопротивление станет сложнее.

* * *

До последнего момента королева поддерживала Роберта. Я удивлялась ее благодушию и мысленно благодарила бесконечно. Наша семья волновалась за Роберта. Мама, которая не имела возможности влиять на развитие событий, постоянно молилась за сына. Ирландия второй раз стала для нас далекой, странной страной, которая вопреки здравому смыслу представлялась чем-то ужасно пугающим и наводящим страх. Испания со всем своим флотом никогда не заставляла нас вот так застыть в ожидании, заломить руки и уповать лишь на добрую волю Всевышнего.

В сентябре Роберт попросил прислать ему дополнительно две тысячи солдат. Он собирался идти все-таки на север в сторону Ольстера. Королева незамедлительно согласилась, что подтверждало факт ее доброго отношения к Роберту. Она всегда оставляла ему шанс доказать свою доблесть и победить на зло врагам. Но к тому времени осень в Ирландии вступила в свои права. Солдаты устали и болели. Свежие силы не исправляли положения: они прибывали из Англии по морю, пережив шторма и бури, с большими сложностями, успевая заболеть еще на кораблях.

И Совет в Ирландии, и сам Роберт решили, что предпринять сейчас ничего нельзя. При первом же упоминании о предстоящем походе на север большинство нанятых солдат сбежали, не пожелав даже начать выступление. Тем не менее Роберт отправился в путь. В течение нескольких дней случились небольшие стычки с врагом, и появилась возможность оценить размеры армии восставших. Она оказалась куда многочисленнее, чем армия Роберта. Однако граф Тирон не отваживался на большое сражение. Напротив, он выслал Роберту предложение провести переговоры.

После некоторой задержки Роберт согласился их провести.

– Свидетели произошедшего рассказывают, – с печальным лицом вещал Чарльз, – граф Эссекс стоял на одном берегу ручья, который разделял противников, а граф Тирон восседал на коне, стоявшем прямо в воде. Было заключено перемирие, условия которого следовало оговорить в течение шести недель. Граф Тирон уже тогда высказал ряд неприемлемых, даже наглых, условий. Во время второй встречи с ним вместе с Робертом пришли его главные помощники и офицеры.

Позже было доказано, Роберт еще перед первой встречей с Тироном вступил с врагом королевы в непозволительную переписку. Граф Тирон пообещал, что если Роберт примет его условия, то станет величайшим человеком в английской истории.

– Королева и Тайный Совет постоянно писали Роберту, – с сожалением продолжал Чарльз, – выражая негодование и непонимание его действий. Ее Величество вновь и вновь жаловалась на неповиновение приказам, которые она отправляла Роберту. Королева не перестает повторять, как подобное поведение ее унижает. Она отправляла Роберту огромное количество солдат и давала средства на достижение определенных целей. Роберт продолжал жаловаться на действия своих врагов, которые, якобы, препятствовали их достижению.

– А вдруг он прав, и это все Рели и другие завистники брата? – мне не хотелось верить в неспособность Роберта увидеть ситуацию иначе.

– Адмирал лорд Эффингемский настоял на том, чтобы отозвать часть солдат под предлогом усиливавшейся угрозы со стороны испанцев. К тому же Роберт недоволен очередным назначением Сесила. Королева пожаловала ему должность лорда-казначея, на которую претендовал сам Роберт.

Над братом сгущались тучи. Незапланированное подписание соглашения с графом Тироном вызвало такой гнев королевы, что никакие письма и оправдания со стороны Роберта не могли поправить дело. Мы не знали, чего ожидать. Слухи и сплетни о предательстве Роберта упорно ходили среди придворных, и ничто не в силах было их остановить. Обнаруженная переписка с графом Тироном сделала невозможным примирение с Ее Величеством. Роберт сам себя загнал в ловушку, но даже не пробовал оправдываться. Наши письма если и доходили до него, то не вызывали ответа. Новости мы получали от придворных или от Чарльза, противоречивые и пугающие.

– Боюсь, Роберт возвращается в Англию, – двадцатого сентября сообщил мне Чарльз. – Известия из Ирландии неутешительны. Кажется, Роберт и впрямь вышел в море и направляется в Лондон.

– Возможно, это не так плохо, – возразила я. – Он поговорит с королевой лично, а не с помощью писем, и сумеет вернуть ее расположение.

– Сомневаюсь. Королева крайне рассержена. Он оставил армию, свой пост без ее позволения. Роберт спешит упасть к ногам Ее Величества. Он надеется, несмотря на отчаяние, она его простит, проявив в очередной раз милость и благосклонность. Но дошли слухи, Роберт собирался взять с собой основную часть армии, которая бы поддержала его здесь, если противники станут выступать против него.

– Так он оставил бы Ирландию практически без защиты английских солдат? – я ужаснулась. – Это ли не предательство?!

– Именно! Граф Саутгемптон и Кристофер Блант отговорили Роберта. Судя по их письмам, он возвращается только в сопровождении слуг и близких друзей.

* * *

Накануне Дня святого Михаила и начала осеннего триместра в Кембридже, двадцать восьмого сентября, рано утром, покрытый грязью и по́том после длительного путешествия из Дублина в Лондон, Роберт предстал перед королевой. Он торопился обогнать слухи, бежавшие впереди него, а потому ворвался во дворец, не побывав дома и не сменив пыльной дорожной одежды. Некоторые видели, как граф Эссекс бросил коня у самых ворот Ричмонда, где в тот момент находилась королева. Он вбежал в покои Ее Величества так быстро, что никто его не успел остановить. Впрочем, если уж королева еще находилась в своей спальне, то ее подданные, тем более, не вставали с постелей. Лишь заспанные слуги кидались врассыпную, увидев надвигавшуюся на них крупную фигуру Роберта.

Он промчался через несколько комнат и попал прямо в спальню. Дорогу Роберт знал не понаслышке: королеве нравилось там принимать фаворитов. Однако принимать одетой, причесанной и напудренной. Тем утром Ее Величество только проснулась и по давно заведенной привычке смотрела в окно. День выдался теплым. Парк был покрыт зеленым ковром, на котором яркими пятнами выделялись цветы, чье время пришлось на конец лета. Вода в реке блестела на солнце, слепя глаза.

Помню, как меня удивляли красоты Ричмондского дворца. Гринвич не так привлекал взор. Выстроенный Генрихом Седьмым, дедушкой Елизаветы, Ричмонд поражал величественностью строений и живописностью природы. Река отражала небо и деревья, склонившиеся над ней, и оттого смешивала голубой и зеленый, добавляя в плохую погоду серый и черный цвета от набежавших туч…

Тишину и мирное течение времени того дня нарушили громкие шаги Роберта. Он распахнул дверь и рухнул перед королевой на колени…

Роберт приехал домой и тут же послал за мной, чтобы сообщить о приезде. И я, конечно, отправилась в Эссекс-хаус. Чарльза вызвали в Совет, поэтому слушала я восторженный рассказ брата одна.

– Она приняла меня так ласково! – Роберт словно побывал на свидании с юной возлюбленной. – Я целовал ее руки и умолял простить за все прегрешения, которые совершил. Убежден, Ее Величество приятно удивилась, увидев меня у своих ног так неожиданно поутру. Она выслушала меня с пониманием. Ее глаза излучали тепло и были несказанно добры! Мы провели некоторое время вместе, и я уехал домой. Пенелопа, я преисполнен уверенности, королева простила мои проступки, которые я совершал раньше не со зла, а по наивной уверенности в своей правоте.

Давно я не видела такого Роберта. Он бормотал слова немного бессвязно, то понижая голос, то начиная говорить громче и громче. Его глаза горели нездоровым огнем. Наперекор своей привычке он не мерил шагами комнату и не стоял во время беседы. Роберт сидел в громадном кресле, более походившем на трон, постукивая пальцами по деревянным подлокотникам. Его лихорадочное состояние пугало. Лучше б видеть прежнего задиристого и грубоватого Роберта, чем влюбленного, возвышенного «юношу», которым он предстал тогда передо мной.

– Ты здоров? – не удержалась я от вопроса.

– Не знаю. Не уверен. Я проделал большой путь из Ирландии, не останавливаясь ни на минуту для отдыха. Но ничего серьезного. Только усталость.

– Зачем ты так торопился?

– Неожиданно я осознал свои ошибки, – Роберт взъерошил волосы. – Мне следовало срочно попросить у Ее Величества прощения. Я не подчинялся приказам королевы. Я поступал неправильно. Сейчас, несмотря на усталость, мое настроение улучшилось. Я благодарю Господа за то, что пережил столько бурь и штормов, за то, что меня приветливо и нежно приняли дома.

– Тебе следует отдохнуть, Робин, – посоветовала я. – Ты явно устал. Поешь и ложись в постель. Крепкий сон не повредит после тяжелой дороги.

– Нет! – Роберт зазвонил в колокольчик. – Переодеваться! Я сменю одежду и вновь поеду во дворец.

– Я буду тебя сопровождать, – мне не по душе были странные поступки брата: неожиданное возвращение из Ирландии, настойчивое желание видеть королеву, раскаяние в неповиновении. Ведь Роберт всегда настаивал на собственной правоте, как бы нелепо это порой ни выглядело.

Чуть позже мы выехали в Ричмонд. Роберт просил ехать быстрее, и карету болтало из стороны в сторону, встряхивая на ухабах и кочках. Я не возражала, решив потерпеть, лишь бы не раздражать брата. На душе было неспокойно. Когда мы выехали из Лондона, я пыталась смотреть в окно, но наслаждаться природой не получалось.

Подъездная аллея, которая вела к дворцу, пустовала. Но во внутреннем дворе царило оживление: люди сновали туда-сюда, бегая по поручениям королевских подданных. Мы вышли из кареты и прошли в прохладные залы дворца. Неожиданно я ощутила на себе взгляды. Будто сотни глаз осматривали меня с головы до ног. Роберт быстро шел впереди. Оглядываясь по сторонам, я старалась не отставать. Как обычно, придворные раскланивались со мной при встрече. Я улыбалась, а сердце колотилось, вырываясь из груди. Мне захотелось присесть, но я продолжала почти бежать за братом.

Достигнув покоев, в которых принято было ожидать встречи с королевой, Роберт остановился. Он приказал доложить о своем приходе. Я присела в углу комнаты, стараясь унять дрожь в руках и ногах.

Мы прождали недолго. Ее Величество появилась перед нами, облаченная в красивое платье персикового цвета, окаймленное белоснежными кружевами. Я тут же встала и присела в низком поклоне.

– Ты отдохнул? – спросила королева Роберта, милостиво махнув в мою сторону платком.

– Ваше Величество, я не устал и готов вымаливать ваше прощение, немедленно приступая к выполнению своих обязанностей! – Роберт стоял, опустив голову.

Королева сидела, чуть склонив голову к левому плечу, и смотрела на Роберта, как на провинившегося внука. Она немного поговорила с ним. Одна тема сменяла другую, но о действиях Роберта в Ирландии королева не сказала ни слова.

Постепенно комната начала наполняться людьми. Ее Величество с доброжелательной улыбкой выслушала заверения в вечной преданности и верности своих подданных и удалилась. Вскоре появился и Сесил со своими друзьями. Как ни странно, они тоже очень мило побеседовали с Робертом. Я насторожилась: когда тебе благоволят враги твои, не расслабляйся, а соберись и жди удара. Роберт им отвечал вежливо и, по-моему, был рад теплой встрече, не подозревая худого.

Среди вошедших я быстро заметила Чарльза. Он вошел одним из последних, подошел к Роберту поздороваться и тут же нашел взглядом меня.

– Дело плохо, Пенелопа, – прошептал он мне в самое ухо, когда приблизился.

– Что случилось? – я так и знала, но в худшее сердце верить отказывалось.

– Совет считает поступок Роберта предательством. Его будут допрашивать.

Далее продолжить Чарльз не смог: к нему подошли друзья, и он вынужденно прервал разговор. Если заговаривали со мной, я с трудом подбирала слова для ответа.

Наступило время обеда. Ее Величество распорядилась пригласить всех присутствовавших к столу. Она не всегда ела в большой компании придворных. Чаще предпочитала нескольких фаворитов, скорее развлекавших ее, чем принимавших пищу.

«Она не желает оставаться с Робертом наедине», – мелькнула у меня мысль.

Я взяла Чарльза под руку, а Роберт подошел к графине Ноттингем. До отъезда брата в Ирландию ходили слухи, что они стали любовниками. Жена Говарда Эффингемского, адмирала, героя первой Армады, сопровождавшего Роберта в походах на Кадис и Азоры, была признанной красавицей. Ей исполнилось пятьдесят два года, но выглядела она моей ровесницей. Графиня постоянно находилась при дворе, считаясь близкой подругой и фрейлиной королевы.

Роберт слухи о связи с женой лорда Эффингемского отрицал. Однако, глядя на них сейчас, шедших вместе к обеду, я все-таки полагала, что неспроста говорят о неверности Кэтрин. Порой люди ничего и не делают особенного, а ты чувствуешь, непонятно почему, их близость и наличие какой-то невидимой связи, словно витающей над парой в воздухе.

* * *

И обед тоже прошел спокойно. Казалось, передо мной разыгрывают спектакль актеры, старательно проговаривающие свои роли. Чарльз не мог объяснить сказанные им ранее слова: вокруг нас сидели люди, а шептать мне на ухо длинные фразы на глазах у всех Чарльзу не позволяли приличия. Он хмурился и чувствовал себя не в своей тарелке. Значит, дело плохо – выдержанный и спокойный, Чарльз нервничал в крайне редких ситуациях. Например, когда я рожала детей. Но тут любой занервничает. Я сама, сколько уж вас родила, а каждый раз волновалась…

Я торопила время – хотелось закончить обед и иметь возможность порасспросить Чарльза, а также хотелось увезти Роберта домой. Потому что, если Чарльз обыкновенно бывал спокоен, а сейчас нервничал, то брат всегда был громкоголос и подвижен, а сегодня на удивление невозмутим.

Сменялись блюда. На столе наконец появились фрукты и сладкие пироги. Последняя перемена – и мы встанем из-за стола вслед за королевой. В конце концов Ее Величество встала. Зашуршали юбки придворных дам, зазвенели шпаги джентльменов. Королева вышла из комнаты.

И тут я заметила, как к Роберту подошел Сесил. Он сказал несколько слов и быстро удалился, не дав брату ответить. Я чуть не потащила Чарльза к Роберту. Он не успел мне ничего возразить.

– Меня просят задержаться во дворце, – сразу ответил Роберт на мой немой вопрос. – Вечером начнется заседание Тайного Совета. Хотят выслушать мои объяснения.

– Чарльз, и ты остаешься?

– Да, я обязан присутствовать. Помогу тебе, как смогу, Роберт, – Чарльз слегка хлопнул брата по плечу.

– Извини, Чарльз, – на лице Роберта отразились мучившие его страдания. – Я несправедливо вел себя по отношению к тебе. Возможно, твое назначение в Ирландию стало бы лучшим выходом из ситуации.

– Не исключено, меня туда еще отправят, Роберт. Но тебе не за что извиняться. Моя душа и сердце – здесь, рядом с Пенелопой и детьми. Сомневаюсь, правда, что у меня будет выбор. Главное, постарайся доказать Совету и Ее Величеству свою преданность. Тебя пытаются обвинить в заговоре.

– В заговоре?! – ахнула я.

– Тише! Пока не следует оповещать об этом весь двор, – шикнул Чарльз. – Пойдемте прогуляемся по парку. До заседания осталось два часа. Пусть Роберт подумает об ответах на каверзные вопросы членов Совета. К тому же там нас некому будет подслушать, кроме травы и деревьев.

Выйти Роберту из дворца не дали.

– Извините, граф, вас не велели выпускать, – три молодых человека окружили Роберта, не пропуская его вперед.

Мы с Чарльзом остались стоять в стороне.

– Я, лорд Монтджой, как член Совета обещаю: граф Эссекс никуда не уедет из Ричмонда, – произнес Чарльз. – Мы прогуляемся по парку и вернемся ровно к началу заседания.

– Извините, – повторили мужчины, – приказ королевы!

– Поезжай домой, Пенелопа, – сказал мне Роберт. – Тебе незачем тут ждать вместе со мной. Ты слишком переволнуешься.

– Мне спокойнее остаться, – упрямо ответила я.

– Роберт прав. Пожалуйста, возвращайся домой. – Чарльз посмотрел мне в глаза. – Прошу тебя, поезжай. Заседание может продлиться долго.

– Хорошо, – мне пришлось смириться. – Но я поеду в Эссекс-хаус. Во сколько бы ни закончилось заседание, буду ждать вас обоих там.

Трудно описать, как дались мне часы ожидания. Поздно вечером Роберт и Чарльз вернулись наконец из дворца. Первая новость уже стала неутешительной:

– Роберт под домашним арестом, – сообщил с порога Чарльз. – Выходить за пределы Эссекс-хауса запрещено.

– Ну почему, – я заламывала руки, понимая, что помочь не в силах, а слезами лишь усугубляю положение.

– Обвинения серьезны. Первое и главное: возвращение в Англию, разрешения на которое не спрашивалось у королевы. Она не позволяла и не собиралась позволять Роберту бросать английскую армию в Ирландии.

– Верно, – кивнул Роберт послушно.

– Второе, принятые в Ирландии решения. Решения, которые противоречили приказам королевы и изначальным планам, принятым Тайным Советом перед отъездом Роберта в Англию. Роберт ведет себя правильно. Он спокоен и миролюбив, не спорит и не пытается вызвать гнев Ее Величества.

– На заседании присутствовало всего четыре члена Совета. Они и допрашивали меня, записывая скрупулезно ответы, – добавил Роберт. – Никакого заключения они не сделали и перенесли заседание на завтра, когда полностью соберутся все члены Совета.

– Но ведь Чарльз был с тобой?

– Нет, ему запретили заходить в зал заседаний. Он остался ждать в соседней комнате. До завтрашнего заседания я остаюсь под домашним арестом.

– Может, стоит поговорить с королевой? – не теряла я надежды.

– Я с ней говорил утром и днем. После Ее Величество меня не принимала. Мне надо попытаться доказать свою правоту.

– Как ты собираешься это делать?

В беседу вступил Чарльз:

– Мой совет один: настаивать на решении королевы о предоставлении всех полномочий Роберту. Он был назначен командовать в Ирландии, и получил право принимать окончательные постановления лично без запроса разрешения из Англии. Если бы Роберт отправлял письма с вопросами в Лондон, ждал ответа, то ситуация могла бы сложиться куда худшая, чем она есть сейчас.

Роберт кивал в ответ на речь Чарльза, не пытаясь спорить или противоречить.

– Я устал, – сказал он мне прежде, чем удалиться в спальню. – Я готов не появляться более при дворе, готов удалиться в свой замок и жить вдали от Лондона с Френсис и детьми. Никаких войн, никаких сражений.

На следующий день на Роберта посыпались прежние обвинения.

– Ему опять твердят про презрительное отношение к приказам и письмам Ее Величества; игнорирование ее воли, – перечислял Чарльз обвинения. – Высокомерные письма, которые Роберт писал время от времени; действия в Ирландии, противоречащие тем, что были запланированы в Англии перед его отъездом; неожиданное возвращение; дерзость накануне, когда Роберт ворвался в спальню Ее Величества; наделение рыцарским титулом столь многих незначимых персон…

– Изрядно грехов, – я покачала головой. – И не поспоришь. Каковы дальнейшие намерения Совета?

– Роберту по-прежнему запрещают выходить из дома. Совет передал его ответы королеве. Она сказала, ей нужно время для их рассмотрения. Пока он обязан находиться в Эссекс-хаусе, не показываться при дворе, пока его вновь не вызовут.

– Ладно. Я поеду к Френсис, – понимая, как волнуется беременная жена Роберта, я хотела, если не успокоить ее, то хотя бы рассказать новости. – Вернусь быстро обратно. Постарайтесь тут не ухудшить положение дел. Ведите себя хорошо, – я улыбнулась сквозь слезы.

– Не переживай. Будем надеяться на лучшее, – Чарльз подошел ко мне поближе и сжал мою руку в своей. – У Роберта много друзей. Твой муж и я, несмотря на общую любовь к тебе, стоим на стороне Роберта. Против выступают старые, а оттого и знакомые враги: граф Ноттингем, Рели, Сесил. Но, кстати, сын Ноттингема тоже защищает Роберта.

– Уильям Нолис, наш дядя, вступился за меня, – неожиданно заговорил брат. – Многим я признателен за дружбу, которую они не предают.

– Мамин брат, разве мог он отступиться от тебя? И друзья, разве могли бросить тебя в трудную минуту?

Меня тревожило собственное бездействие. Я не в силах была предпринять что-либо. Хотя пойти к королеве и броситься к ее ногам возможно, но я знала, это порой приносило плоды, противоположные желаемым. Королева предпочитала принимать решения самостоятельно или под влиянием окружавших ее мужчин, но уж никак не женщин. Френсис вообще не пускали к королеве: запрет показываться при дворе оставался в силе. А главное, она жила в Уолсингем-хаусе, доме родителей, потому что Роберта препроводили именно в Эссекс-хаус, не позволив отправиться к жене.

Тридцатого сентября у Френсис родилась дочь. Я принесла счастливые вести Роберту. Огорчало плохое самочувствие его жены, вызванное волнением последних месяцев, но малышка была здорова. По крайней мере, кричала она громко, как и положено всем новорожденным младенцам.

Прошло два дня. За Робертом не присылали. Я надеялась, скандал утих. Может, как раньше, Роберта пожурят, поругают и простят, наказав впредь не нарушать предписания Ее Величества. Но второго октября Роберту принесли приказ королевы: ему запрещалось появляться при дворе. Домашний арест оставался в силе. Ни о чем ином в бумаге, подписанной Елизаветой, не говорилось.

– Вот что плохо, – объяснял мне Чарльз, когда мы уехали, оставив Роберта в его доме, – многие из друзей графа тоже впали в немилость. Они уехали в Ирландию с Робертом и с благословения королевы. Они имели несчастье вернуться с ним в Англию. Им вменяют в вину неповиновение королеве, а также называют «праздными рыцарями».

– Что значит «праздный рыцарь»? – не поняла я.

– Друзья Роберта просто съездили с ним в Ирландию на прогулку. Имеется в виду, что они не воевали на самом деле, а развлекались. Роберт им своей волей даровал рыцарское звание, как он уже однажды делал. Не самый мудрый шаг. Их тоже начали допрашивать. Сэр Харрингтон сегодня беседовал с королевой и вышел от нее совершенно расстроенный. Прием оказался неласковым.

На следующий день мать Френсис, леди Уолсингем, отправилась к королеве с просьбой позволить ее дочери переехать к мужу. Однако Ее Величество хорошо помнила: женитьбу Роберта на Френсис она не одобрила. Своего мнения Елизавета не изменила. Френсис не просто запретили переехать с детьми к мужу, но даже не разрешили его навещать.

Вечером я поехала к брату. Меня пока допускали к нему, хотя вход в дом строго охранялся. Дверь нее открывали для многих из его друзей. Роберт находился в спальне. Он лежал в постели бледный со спутанными волосами и бородой. На лбу проступили капельки пота.

– Робин! Тебе срочно нужен врач! – я с ужасом смотрела на своего всегда такого сильного и могучего брата.

– Моего врача ко мне не допускают. Доктор Браун пытался несколько раз убедить охрану пропустить его. Бесполезно.

– Завтра же с утра я пойду к королеве. Ты болен. К тебе надо отправить врачей. Пусть это будет не твой личный врач. Кто угодно!

Я сумела добиться встречи с королевой. Врачей к Роберту пустили. А Чарльз передал новости:

– Ее Величество дала понять, Роберту предоставят свободу, если он сразу же поедет обратно в Ирландию исправлять содеянное.

– Нет, – брат приподнялся на подушках, – в Ирландию я не поеду. Я хочу удалиться с Френсис в наш дом вдали от Лондона. Это мое единственное пожелание.

Он снова лег и прикрыл глаза. Мы вышли из спальни.

– Пенелопа, пока Роберту не разрешают покидать дом, а тебе отказано в его посещении.

– Мой утренний визит к королеве имел такие последствия! – я ужаснулась. Попросив пропустить к брату врачей, я сама лишилась возможности его видеть.

– Скорее всего, дело не в тебе. Думаю, королева хочет заставить Роберта глубоко раскаяться в своих поступках. Поэтому она делает его жизнь невыносимой. Когда Ее Величество решит, что он достаточно настрадался, то простит. Но я понял, она не желает отпускать Роберта от себя. Его намерение вести уединенную жизнь с женой не находит у королевы понимания.

Так я покинула дом Роберта, не зная, когда я смогу вновь переступить его порог и увидеть брата.

* * *

Надежда то угасала, то возникала вновь. В середине октября королева и Тайный Совет сочли объяснения Роберта вполне удовлетворительными. И дело бы шло к освобождению, если бы не письмо, которое ему отправил граф Тирон из Ирландии. Письмо, естественно, перехватили, как перехватывали все послания, адресованные Роберту. Часть потом доходила до брата, часть оседала где-то в столах королевы или членов Тайного Совета.

– Тирон пишет, что не будет соблюдать условия заключенного с Робертом перемирия, – сообщил Чарльз. – Королева впала в ярость. Тут я сразу вспомнил, чья она дочь. Королева кричала: вот доказательства вины графа Эссекса. Ее Величество тут же обратила свой взор на меня. «Вам следует возглавить английское правительство в Ирландии», – сказала она.

– А ты?

– Я вежливо отказался, объяснив отказ, конечно, не дружбой с Робертом, хотя о ней и так известно. Я высказал мнение, что ехать следует графу Эссексу, который договаривался с Тироном, а значит, может вновь попытаться проявить свои способности и таланты.

– Роберт ехать в Ирландию не хочет, – возразила я.

– У него не осталось другого выхода. Он окажется на свободе, только если поедет. Уверен, несколько месяцев в Ирландии стоят нескольких лет последующей свободной жизни в Англии.

В течение следующего месяца королева несколько раз меняла свое отношение к Роберту. То она гневалась, то вдруг, узнав о подготовленном им завещании, позволила выходить из дома для прогулок в саду. Меня тревожило состояние здоровья брата. Оно не улучшалось, так же как и настроение. Позволение покидать дом оказалось кстати. Нескольким друзьям разрешили навещать Роберта. Чуть позже, по настойчивой просьбе моих подруг, позволили и мне приходить в Эссекс-хаус.

Затем королева опять рассердилась и подписала указ о заключении Роберта в Тауэр. Причиной послужило заступничество французского посла, который преследовал совершенно иные цели. Тем не менее его визит имел печальные последствия. Указ, правда, исполнять не спешили, но надежды на освобождение таяли на глазах.

И так происходило постоянно. Лучшие побуждения друзей Роберта часто приводили к нежелательному результату. Когда Джон Хейвод написал первую часть книги о Генрихе Четвертом и посвятил ее графу Эссексу, королева сочла это личным оскорблением. Особый, зловещий смысл Ее Величество придала не самому посвящению, а словам, с помощью которых это посвящение было выражено.

«Вы являетесь великим человеком, как в оценке настоящего, так и в будущих ожиданиях», – написал Хейвод и попал в Тауэр. Королева подозревала, что книга на самом деле принадлежит не его перу и носит куда более опасный характер, чем может показаться. От пыток историка спас Фрэнсис Бэкон, к которому иногда прислушивалась королева. Он предложил предоставить Хейводу бумагу и чернила, попросив продолжить писать книгу с того места, где он остановился. Бекон собирался сравнить стиль двух частей и из этого понять, писал ли их один человек или разные. Совет, скорее всего, спас Хейводу жизнь.

Иногда я смела надеяться, что королева сильно переживала за своего любимца. Неподдельное страдание мелькало в ее взгляде. Рядом не было лорда Берли, который, уверена, помог бы королеве найти способ освободить Роберта и снять с него обвинения. Смена настроения стала чем-то обыденным. За каждым шагом королевы Роберт пытался распознать знаки своей дальнейшей судьбы.

– Я отправил ей грамоты, которые подтверждали мои титулы. Она прислала мне их обратно, – Роберт оставался в постели и принимал друзей у себя в спальне. – Вчера по приказу Ее Величества пришли восемь врачей. Они провели консультацию и велели не волноваться и вести спокойный образ жизни, чего я сам себе искренне желаю. Королева затем прислала мне бульон и записку. В ней говорилось, что если бы положение ей позволяло, то она бы обязательно меня навестила.

Назавтра мне удалось выяснить с помощью Чарльза мнение врачей.

– Они считают, надежды на выздоровление немного, – честно признался Чарльз. – Королева со слезами на глазах отправила Роберту мясной бульон и записку.

– Про бульон и записку знаю, – кивнула я. – Неужели его состояние так плохо?

– Врачи считают, Роберту необходим покой. Я с ними согласен. Его здоровье подрывает неопределенная ситуация, в которой он оказался.

А еще через несколько дней нашлись люди, доложившие королеве о священниках, которые читают молитвы по поручению Роберта. В молитвах они подстрекают к мятежу. И еще: здоровье графа Эссекса находится вне опасности, больше это похоже на прекрасно разыгрываемый спектакль. Тут же последовала череда новых «оплеух». Королева вновь запретила мне, Дороти, детям и матери Френсис навещать Роберта. Самой Френсис это право и не возвращали. Ее Величество перестала интересоваться самочувствием Роберта, полностью уверовав, что оно в полном порядке.

Под Новый год Роберт, не теряя надежды опять завоевать милость королевы, отправил ей подарок. Шкатулку, усыпанную драгоценными камнями, он передал нашему дяде, сэру Уильяму Нолису. Подарок не отвергали и не принимали. Сэр Уильям ходил с ним изо дня в день, пока однажды королева не разгневалась и не отвергла подарок окончательно.

Меня королева более не принимала. Однако мои письма в защиту брата читала. Поэтому я решилась и передала Елизавете новогодние подарки от себя лично, зная, как любит и ценит королева милые, но дорогие безделушки. Собрав несколько коробок и перевязав их красивыми праздничными лентами, я отдала подарки Чарльзу.

– Ее Величество приняла твои презенты, – обрадовал меня Чарльз после визита во дворец и тут же объявил: – Пенелопа, мне приказано готовиться к отъезду в Ирландию. Никакие отговорки и извинения более не принимаются.

1600 год

Отъезд Чарльза планировался на весну. А королева теперь настаивала на проведении суда над Робертом. Специальный закрытый королевский суд призван был решить его судьбу. Заседания откладывались из-за здоровья Роберта, которое хоть более и не считалось слабым, но, с другой стороны, и не позволяло поднять его с постели.

Помогло отсрочить суд также письмо Роберта. Он в очередной раз пытался убедить королеву в своих самых лучших чувствах и преданности. Секретарь брата отнес письмо и его даже допустили к королеве. Во время беседы с Ее Величеством секретарь заверил королеву, что граф Эссекс раскаивается и будет счастлив разрешить недоразумение, которое между ними возникло. Королева выслушала Уайта благосклонно.

Однако к марту ситуация так и не разрешалась ни в ту, ни в иную сторону. Брат написал еще одно письмо, в котором были такие слова: «Я слышу, как вы, Ваше Величество, говорите: не умирай, милый Эссекс».

Ответов королева не писала, но письма принимала и читала. Проходило время. Признаков возвращения Роберту свободы не наблюдалось. Отношения к нему королева также не переменила. Наконец Ее Величество все же решила положить конец затянувшейся истории. Она, видимо, тяготила не только Роберта, но и Елизавету.

* * *

Вняв мольбам Роберта, вместо закрытого суда «Звездной палаты»[3] королева назначила восемнадцать членов Тайного Совета провести расследование, выслушать обвинение и защиту и высказать свое мнение – не вынести приговор – такое, какое они сочтут нужным.

Пятого июня, в течение нескольких часов, один за другим королевские юристы произносили речи, некоторые изрыгали яд и злобу, не пытаясь их завуалировать красивыми словами. На протяжении всего заседания Роберт стоял на коленях, выслушивая обвинения и даже оскорбления в свой адрес. Это ли не достаточное наказание и унижение?!

После того как выступили обвинители, позволили говорить Роберту. Ему не позволялось встать, и произносить речь в собственную защиту Роберт обязан был на коленях. Я не могла представить брата, который стоит коленопреклоненный перед всеми этими напыщенными лордами, пытаясь защитить свои честь и достоинство.

После суда нам с Дороти вновь позволили навещать брата, и потому мы сразу же узнали, о чем там шла речь.

– Я начал с перечисления совершенных мной ошибок и слов раскаяния. Затем искренне извинился за содеянное. Но когда я перешел к рассказу о некоторых действиях ирландского парламента и о наветах моих врагов, меня остановили. «Вам эти речи не помогут и не принесут ничего хорошего», – сказали мне, я объяснил, что хочу лишь одного: очистить себя от упреков в неверности королеве. Неожиданно я услышал, что никогда меня в этом не обвиняли.

Красноречие Роберта тронуло членов Совета чуть ли не до слез, даже тех из них, кто являлся его врагами и завистниками. Секретарь отвечал первым. Некоторые из обвинений он оставил в силе, но справедливо отдал должное подвигам Роберта и в целом разговаривал с ним с уважением.

– В конце заседания Совет, недолгое время посовещавшись, принял решение, – продолжил Роберт, – исключить меня из членов Тайного Совета, лишить звания фельдмаршала и шталмейстера. Я должен вернуться домой и, как ранее, пребывать здесь в качестве заключенного.

– Как долго? Почему тебя сразу не освободили, лишив всех возможных привилегий? – хором прокричали мы с Дороти.

– Окончательное решение остается за королевой. Ей передадут мнение членов Совета.

* * *

Ее Величество устроило соломоново решение приближенных. Королева явно успокоилась, и мы с надеждой ждали освобождения брата. По прошествии нескольких дней меня даже пригласили вместе с другими фрейлинами и придворными дамами сопровождать Елизавету на свадьбу дочери леди Рассел. Шесть рыцарей несли королеву в красивом, изящном паланкине, сделанном на манер греческой лектики. Ее Величество вообще питала слабость к древнегреческим текстам, одежде, традициям и обычаям.

После торжественного обеда королеву развлекали шестнадцать знатных леди в масках, исполнявших плавный, медленный танец. Одна из «масок» осмелилась подойти к Ее Величеству и предложить присоединиться к ним. Королева славилась умением танцевать. В хорошем расположении духа Елизаветы не осталось сомнений: она согласилась, встала и танцевала довольного долго с улыбкой на лице.

На следующий день после свадьбы я с утра приехала к Роберту.

– Думаю, скоро тебя освободят. Вчера королева находилась в прекрасном настроении и даже танцевала, чего не делала почти год!

– Пенелопа, не торопись, – Роберт остановил мою попытку продолжить. – Вчера, пока ты развлекалась с королевой, ко мне зашли друзья, которым я даровал рыцарское звание. Ее Величество издала указ: считать звания, назначенные мною, незаконными. Она говорит, что предупреждала меня не делать этого. Только в ее власти возводить или не возводить в рыцари.

– Не огорчайся. Рыцарские титулы ты и вправду не имел права раздавать.

– Мои друзья, верно служившие мне во время взятия Кадиса и в Ирландии, получили достойную награду за свои подвиги. В память о Кадисе! – Роберт стукнул кулаком по спинке кресла. Выражение покорности и смирения на его лице, к которому мы успели привыкнуть за год, сменилось гневом и раздражением.

– Никто не сомневается в их подвигах, – поспешила успокоить я Роберта, – королева припомнит тебе еще один или два случая неповиновения и простит, уверена. О «праздных» рыцарях давно ходят разговоры при дворе. Этим должно было закончиться.

Брата удалось успокоить. Он вновь принял скорбный вид и удалился в спальню. Мне оставалось лишь покинуть Эссекс-хаус. Мои обязанности при дворе возобновились, и я отправилась во дворец, куда к обеду собирался прибыть посол Фландрии. Хорошее настроение королевы опять бросилось в глаза. Она распорядилась выстроить всех слуг в длинном коридоре. В комнаты, через которые проводили посла, посадили самых красивых дам и фрейлин. Когда посол заходил в очередные покои, женщины вставали и делали реверанс.

В комнате, отведенной для встречи с королевой, стоял большой стол, заставленный всевозможными закусками. Ее Величество надела великолепное изумрудное платье и выглядела довольной и умиротворенной.

– Ваше Величество, – заговорил посол, – ваши красота и мудрость на самом деле превосходят всех других королей и королев на земле.

Такие слова всегда производили благоприятное впечатление на Елизавету. Она пообещала рассмотреть предложения, касающиеся заключения мира с Испанией.

Друзья доложили Роберту о визите посла, а он не счел ничего лучшего, чем написать жесткое письмо о своем негативном отношении к данному вопросу. Его секретарь отговаривал от такого опрометчивого поступка, но Роберт письмо все-таки отправил королеве.

Однако, казалось, ничто не испортит ей настроения. Даже новости из Ирландии. Чарльз, будем справедливы, справлялся со своей задачей куда успешнее, чем Роберт. Тем не менее граф Тирон окончательно разорвал все устные договоренности, достигнутые с Робертом. Глава мятежников объявил, что ожидает со дня на день помощи из Испании и не намерен продолжать переговоры с представителями английской королевы. Я очень волновалась за Чарльза, потому как он и не собирался их вести. Лорд собирался с Тироном воевать…

И вот, несмотря на заносчивость Роберта, постоянные расходы, в которые королеву вовлекали дела в Ирландии, после заседания суда она только и делала, что развлекалась. Один день королева смотрела представление французского циркача, ходившего по тоненькому канату, который натянули во внутреннем дворе Ричмонда. Другой день она велела привести на ристалище, где обычно проводились турниры, медведей, быка и обезьяну для травли. А уже на третий во дворце проводили пышный, торжественный бал, на котором Ее Величество вновь с удовольствием танцевала.

С другой стороны, в судьбе Роберта пока ничего не менялось. Он оставался в своем доме, друзья продолжали навещать его, а матери и жене приходить к нему запрещалось, а также не дозволялась всякая между ними переписка. Вступаться за Роберта было бесполезно: проведенное расследование полностью удовлетворило королеву, но отчего-то она не спешила с окончательными решениями. Нас это угнетало. Мама старалась держать себя в руках. Тем более что ее муж, Кристофер Блант, бывал в доме у Роберта и постоянно рассказывал Летиции о состоянии его здоровья.

Френсис старалась не отчаиваться, но ее положение в чем-то было хуже маминого. Неопределенность мучила всех. Однако Френсис знала о любовницах Роберта, которым вход в его дом не запрещался. Поэтому ее страдания усугубляла ревность.

– Как ты считаешь, когда Роберту позволят выходить из дома? – мама задавала вопрос, на который я и сама хотела бы узнать ответ.

Так как я оставалась единственным членом семьи, кого еще допускали к королеве, сроить догадки оставалось только мне.

– Надеюсь, скоро. Будем ждать. Хотя это не в характере Роберта. Он постоянно требует встречи с королевой, пишет ей письма.

– А его самочувствие? Улучшается?

– Роберт проводит в спальне почти весь день. Врачи советуют ему не волноваться, иначе его состояние будет лишь ухудшаться. Да разве возможно сейчас оставаться спокойным? – честно ответила я. – Друзья заходят к Роберту, спокойствия это ему не добавляет. Они настраивают его против королевы. Да-да, а зачем? Они ищут защиты у того, кому она необходима самому. Но все привыкли к сильному Роберту, который щедро угощает друзей вином, заступается за них, награждает. Понадобилась помощь ему, оказалось они не в силах поддержать, потому что в глазах королевы выглядят пустым местом, «праздными» рыцарями.

Мама вздохнула:

– Ладно, Пенелопа, расскажи как Чарльз? Скоро ли возвращается домой?

– Письма от него приходят редко. Королева довольна его действиями. Это сейчас главное. Иначе и на Чарльза может обрушиться гнев Ее Величества. Пока она относится к нему снисходительно: он исправляет ошибки Роберта и, может статься, заставит забыть о неудачном походе брата.

– А Рич?

– Муж делает вид, словно меня не существует. Мы редко видимся. Я этому очень рада. Общение с ним для меня ужасно! Детей он тоже видеть не желает. Странно, но поддерживает Роберта.

– Наверное, считает, что опала брата жены для него невыгодна, – отметила мама. – Отчасти так и есть. Предугадать невозможно.

– Чарльз просит развестись с Ричем. Только сейчас королеве не до того. Если я обращусь к ней с подобной просьбой, боюсь, это ухудшит ситуацию.

– Ты права. Разрешение на развод попросишь, когда Роберта освободят. Хотя я сомневаюсь, что тебе его дадут.

– От Чарльза тоже многое зависит. Если он сумеет сделать в Ирландии чудо и победит Тирона, то вернется в Англию героем. А героям прощают любые проступки.

Мы обе замолчали. Говорить не хотелось. Повторять одно и то же несколько раз на день нам то надоедало, то, напротив, слова сами просились наружу. Мама пользовалась моим пребыванием в ее доме и старалась высказаться. Кристофер редко теперь уезжал из Лондона. Он поддерживал Роберта, будучи его близким другом. Мама боялась и за мужа. Кристофер был прекрасным человеком, но слишком открытым и доверчивым. Он не любил придворных игр, часто высказывая вслух то, что было на душе. Судьба его часто переплеталась с судьбой Роберта. Брат искренне любил Кристофера, сопровождавшего его во всех военных походах.

Постоянно с Робертом находился и граф Саутгемптон. Он вновь попал в немилость у королевы, не успев выпросить прощения за предыдущие проступки. Впрочем, к графу относились снисходительно, считая его неспособным ни на предательство, ни на великие подвиги…

* * *

В конце августа Тайный Совет сообщил Роберту: он свободен, но ему, как и прежде, запрещается появляться при дворе. В ответ брат написал письмо, в котором повторял, что будет лишь рад вести уединенную жизнь в Оксфордшире. Однако он умолял членов Совета просить Ее Величество принять его перед отъездом.

Просьбу отклонили: слишком о великой чести, мол, просит граф Эссекс. Да, его свободу более не ограничивают, но возмущение королевы не утихло. Роберт должен понести наказание. И только его близкие могут общаться с ним, никто другой.

– Зачем ты добиваешься встречи с королевой? – спрашивала я Роберта. – Тебе предоставили свободу. Не нужно напоминать о своей персоне и лишний раз злить Ее Величество.

Я искренне не понимала. Переменчивый нрав был известен всем, а уж Роберту и подавно. Конечно, когда королева изволила в последний момент миловать приговоренного к казни, виновному оставалось только благодарить Господа за подобную милость. Но бывало наоборот. Прощенный вздыхал с облегчением, а королева меняла свое мнение из-за какой-нибудь мелочи, гневалась и велела казнить. В случае с Робертом я боялась именно этого. Ему разрешили покидать дом и вообще делать все, что заблагорассудится, кроме появления при дворе. Разве не такого поворота он желал для себя?

– Поцеловать напоследок ее руку – многого ли я хочу? – вопрошал высокопарно в ответ Роберт. – Да, я удалюсь в замок и проведу остаток дней возле жены, матери и детей. Прежде я хочу увидеть свою королеву, свою любовь, женщину, которой всегда буду предан! Я хочу в последний раз попросить у нее прощения и заверить в лучших побуждениях. Никогда не причинял я ей зла намеренно, а враги мои клевещут, не зная угрызений совести!

– Лучший способ заслужить окончательное прощение – тихо удалиться в тень, – возразила я. – Дело забудется. Королева заскучает по тебе и сама вызовет в свои покои. Настаивая на встрече, ты не даешь ей затосковать и раздражаешь упрямством, которое королева порой весьма плохо переносит в своих подданных.

Чудилось, комнаты Эссекс-хауса подстраивались под хозяина. Окна не открывались по нескольку дней. Плотные занавеси закрывали стекла от яркого летнего солнца. Оттого внутри постоянно было сыро, промозгло и темно. Если приходили гости, Роберт спускался из спальни, кутаясь в халат, и велел зажигать свечи. Слугу отправляли в ближайшую лавку за пирогами, приносили из погреба вино. В гостиной становилось чуть оживленнее. Но голос Роберта не звучал, заглушая голоса друзей. Он сидел в кресле внушительных размеров, а не возвышался посреди комнаты над остальными.

Бледность Роберта в комнате, тонувшей в полумраке, сильнее становилась заметна. Глаза поблескивали из-под густых бровей. На столе, который стоял возле кресла, теперь всегда лежали бумага и перо. Роберт стал часто писать письма.

– Ты же не только королеве пишешь, – задала я давно интересовавший меня вопрос. – Кто твои адресаты? Мама и Френсис ничего от тебя не получают.

Роберту явно вопрос не понравился. Он откашлялся, отводя взор.

– Мне не позволяли им писать. Какой прок марать бумагу, если письма им все равно не доставляли бы.

– Сейчас тебя освободили. Ты бы смог даже к ним поехать, а не сидеть в Лондоне без дела.

– С чего ты взяла, что я сижу без дела? – вспылил брат. – Я же сказал, я жду позволения встретиться с королевой! Письма напишу, обещаю, – чуть спокойнее добавил он. – Кроме того, я переписываюсь с друзьями и Чарльзом в том числе.

– С Чарльзом?

– Представь. У него завязалась переписка с Яковом, королем Шотландии. Мы обсуждаем с ним некоторые важные вопросы. Только умоляю, не болтай про это. Ни Дороти, ни маме, ни Френсис. Никому!

– Мало тебе неприятностей, – меня поразило услышанное. – Твои письма наверняка перехватывают и Тайный Совет точно в курсе, кому и куда ты пишешь!

– Нет, если ты не проговоришься, – ехидно заметил Роберт. – Я их отправляю с помощью близких друзей.

– То есть маме ты не можешь написать и передать письмо с помощью близких друзей, а в Шотландию и Чарльзу можешь? – не удержалась я.

– Пенелопа, не лезь куда не просят! Жалею, что сказал тебе. Дело государственной важности. Оставаться в стороне нельзя.

– Тебя только освободили, Роберт! Как ты не понимаешь? Малейшая оплошность – и ты окажешься под арестом. В Тауэре, а не в собственном доме, – я отчаялась объяснить брату, насколько его поступки противоречили здравому смыслу, да и его собственным заверениям в желании отдохнуть от проблем. – Что вас связывает с Яковом? Ты же не король. Ты – один из подданных королевы, причем не в милости.

– Во мне течет королевская кровь. Ты забыла?

О, Боже! Роберт вспомнил о легенде, которую рассказывала мама нам в детстве. Якобы наша бабушка была незаконнорожденной дочерью короля Генриха Восьмого. Ведь одно время Мэри Болейн, сестра Анны Болейн, которая приходилась королеве Елизавете матерью, являлась любовницей Генриха. Ее двое детей, по слухам, зачаты именно от него. Впрочем, сама Летиция всегда повторяла: слухи есть слухи, не стоит обращать на них особого внимания.

– Даже если это – правда, то какую роль тут играет шотландский король?

– Получается, он тоже наш родственник. Значит, мы можем рассчитывать на его помощь. Я обещаю ему трон, он присылает сюда войска, чтобы свергнуть королеву. Затем я предъявляю свои права на корону.

Меня охватил ужас.

– А почему сюда замешан Чарльз? Почему он тебе помогает? – Я искренне не понимала: Чарльз, всегда спокойный, осторожный и рассудительный, вдруг помогает Роберту связываться с королем Шотландии.

– Я его друг, разве нет? Чарльзу проще вести переписку. Он пишет из Ирландии – там за ним следить некому. И когда я передаю письма в Ирландию для Чарльза, их не перехватывают.

– Ты уверен?

– Да, нас поддерживают кое-какие люди. Они перевозят сообщения, не вызывая подозрений. – Роберт неожиданно стал выглядеть куда бодрее, чем вначале моего визита.

– Как твое здоровье? Ты чувствуешь себя лучше?

– Немного. Меня утешает мысль о том, что я не бездействую.

– То есть ты находишься в Лондоне не оттого, что хочешь увидеть перед отъездом королеву. Ты тут плетешь заговор.

– Не совсем. Если Ее Величество примет меня и я добьюсь прощения, то надобность в Якове отпадет.

– Понятно. Уезжать отсюда ты не собираешься. Вовсе не мечтаешь вести размеренную жизнь вдали от двора, интриг и завистников, – печально покачала я головой.

– Есть еще одна причина, – помолчав, тихо произнес Роберт. – Первого октября у меня заканчивается лицензия на продажу сладких вин.

– И?..

– Ее необходимо продлить. Я в любом случае подожду октября. Мой доход целиком зависит от этой лицензии. Посмотрим, как поступит королева.

– Ты полагаешь, она может отказаться продлить бумаги?

– Меня уже лишили наград и званий. Могут лишить и основного дохода. Увидим, простила ли в действительности королева те проступки, которые мне приписывают.

Я вышла от Роберта в плохом настроении. Даже погода за то время, которое я провела у брата, успела испортиться. Небо заволокло тучами. Солнце, приветливо светившее утром, спряталось, не показывая ни единого лучика. Вода в Темзе тоже, как и небо, потемнела. Вдали слева виднелись башни Тауэра.

«Только не туда, – прошептала я, – только не туда, Господи!»

Вдруг я осознала, насколько от поведения Роберта зависит моя судьба. Ведь моя жизнь – это мои дети, Чарльз, мама, Дороти. Все мы очутились в руках брата, который поступал странно и необдуманно. После того как Ее Величество даровала ему свободу, мы вздохнули с облегчением. Вроде самое страшное осталось позади. Но нет. Новые планы Роберта оказались чудовищны. Как Чарльз попал в эту ловушку? Неужели он не понимает, чем грозит тайная переписка с шотландским королем? Неужели он всерьез надеется на успех?

Подул сильный ветер. По небу еще быстрее побежали тучи, словно задались целью успеть в только им ведомое место. Похоже, Роберт также торопился к цели, которую мне не разглядеть.

Слуга терпеливо ждал меня у кареты. Я заставила себя сделать несколько шагов. Во дворец мне ехать было незачем.

– Домой, – проговорила я еле слышно. – Нет, пожалуй, к графине Нортумберленд.

Находиться в одиночестве я не хотела и решила поехать к сестре. Я не собиралась выдавать секреты Роберта, но с Дороти мы могли обсудить и те его дела, которые не касались переписки с Яковом.

Сестра искренне обрадовалась, увидев меня на пороге. Ее второе замужество не стало счастливым. В первый раз Дороти тайно вышла замуж за сэра Джона Перро. Тогда королева гневалась недолго. Сэр Джон некоторое время провел в Тауэре, но его быстро выпустили. А Дороти не лишали свободы вообще. К тому же она осталась при дворе. К сожалению, сэр Джон неожиданно заболел в начале девяносто четвертого года и вскоре умер. К сестре сразу посватался граф Нортумберленд. Граф был приятной наружности, но немного глуховат, а потому говорил слегка непонятно. С другой стороны, он обладал незаурядным умом. Его библиотека считалась самой большой в Англии. Граф увлекался астрологией, алхимией и составлением карт. Его рассказы о луне, солнце и звездах всегда меня интересовали. А вот Дороти никак не могла забыть первого мужа. Графа это расстраивало, но от печали его спасали увлечения. Он часто встречался с друзьями-учеными, проводя с ними по нескольку часов у телескопа…

– Я навещала Роберта, – сразу сообщила я Дороти.

– Когда он уезжает из Лондона? – Сестра знала о полученном освобождении и не сомневалась в скором отъезде Роберта.

– Пока не ясно. Он добивается встречи с королевой. Хочет поговорить с ней напоследок. Она упрямится и не дает согласия. И потом, ты помнишь о его лицензии на вина?

– Конечно, – Дороти кивнула.

– Ее срок истекает в начале октября. Несомненно, Роберт останется в Лондоне, пока не продлит необходимые бумаги. Их продлевает лично королева. Роберт считает, многое будет зависеть от ее решения. Если она его в самом деле простила, то продлит.

– Конечно, для Роберта важно не потерять свой доход, – согласилась сестра. – Но я не сомневаюсь, все будет в порядке. Может, не следует сейчас настаивать на встрече с Елизаветой, дабы ее не злить?

– Дороти, я дала Робину такой же совет. Последует ли он ему, вот в чем вопрос…

* * *

Незаметно наступило первое октября. В течение сентября Роберт безуспешно пытался добиться встречи с королевой. Она предоставила ему полную свободу и постоянно заверяла в своем нежелании разрушить его жизнь окончательно. Однако видеть Роберта Ее Величество не желала. В отношении королевы смешались жесткость и снисходительность, а выбор между этими противоречивыми чувствами она сделать никак не могла. По-моему, ее угнетало негодование, которое она продолжала испытывать, и полная для нее самой неопределенность по поводу того, когда и как вся эта история закончится.

Для Роберта важным моментом оставалось продление лицензии на сладкие вина. Несмотря на отклонения просьб о встрече, он постоянно писал королеве, не жалея высокопарных слов, которые должны были заверить ее в смирении и искреннем раскаянии Роберта.

– Единственное настоящее мое счастье, – декламировал Роберт вслух строчки из очередного письма, – поцеловать вашу руку и хлыст, которым вы меня воспитываете. Я стремлюсь к одному: посмотреть в ваши благословенные глаза, которые всегда являлись для меня путеводной звездой. Я готов, как Навуходоносор[4], жить со зверьми в полях, есть траву и омываться дождевой водой до тех пор, пока вы не соизволите вновь принимать меня.

– Не слишком ли? – спросила я, выслушав Роберта.

– Отправлю с письмом для Елизаветы лорда Ховарда, – словно не услышав меня, проговорил брат.

* * *

Лорд сообщил, что королева письмо прочла и выразила искреннее удовлетворение состоянием, в котором пребывает граф Эссекс.

– Я желаю лишь одного, – сказала королева лорду, – чтобы слова у графа не расходились с делом. И так как он давно испытывает мое терпение, было бы благоразумно проверить его смиренность. Мой отец никогда бы не стал терпеть своенравия, которое часто выказывал граф. Но я не стану оглядываться на прошлое.

Ее Величество тоже умела высказать свои мысли непросто, вложив в них ей одной ведомый смысл. Тогда нам показалось, он ясен: Роберта простили.

Однако, когда к королеве попало прошение Роберта о продлении лицензии на вина, она поняла, что вдохновило его на письма, исполненные заверений в искреннем раскаянии и в преданности. Ее раздражение и недовольство возобновилось с большей силой. В конце концов она не просто отклонила прошение, но и попросила передать Роберту:

– Чтобы заставить повиноваться, неуправляемое животное следует лишить корма!

Роберт пришел в такую ярость, какую я никогда в нем до этого не наблюдала. В его доме в тот момент находилось несколько человек.

– Старушка сошла с ума! Ее мозг так же скрючился, как и ее тело!

Повисла тишина. Я с ужасом представила себе, что случится после того, как эти слова передадут королеве. А ей обязательно передадут! И дело заключалось не только в несправедливости сказанного: Елизавета отличалась прямой спиной и ясным умом. Главное, она ненавидела любое упоминание о старости или ее возрасте. Кто об этом не знал при дворе! Основным комплиментом для королевы всегда были заверения в том, как молодо она выглядит.

Слова Роберта стали известны королеве на следующий же день. Двор злобно шептался у нее за спиной, ехидно посмеиваясь и над ней, и над Робертом. Падение брата стало необратимо.

* * *

Двери Эссекс-хауса, и так открытые для его друзей, в конце осени вовсе не закрывались. Раньше слуги отправлялись за едой по случаю. Сейчас стол постоянно стоял накрытым. Кто только ни приходил теперь к брату: бывшие солдаты, которые у него когда-то служили, разорившиеся графы, те, кто по самым разным причинам потерял милость королевы. К Роберту стали наведываться священники. Они проводили мессы прямо у него дома, собирая невиданное количество народу, толпившегося внизу в гостиной.

Брат не всегда даже спускался к гостям, оставаясь наверху в кабинете с наиболее близкими друзьями. Я приходила к Роберту ежедневно, будто своим присутствием могла бы что-то предотвратить. Меня пугали собиравшиеся в доме люди, но выгнать я их не имела права. Еще меня настораживала продолжавшаяся переписка брата с Чарльзом. Постоянно находясь рядом с Робертом, я хотя бы знала, о чем в письмах идет речь. Мой разум, казалось, помутился. Страх сковал способность мыслить здраво. Каждый день я шла к Роберту, как на заклание.

– Он сходит с ума, – делилась я с Дороти, единственным человеком, которому доверяла безоговорочно. – Тоска, раскаяние и сожаление сменились на ярость и возмущение. Он совершенно перестал слушать мои доводы и рассуждать разумно. При последней встрече он бормотал странные слова про неповиновение, мятеж и свержение королевы.

Дороти ахнула. А мне скрывать было уже нечего: Роберт перестал осторожничать и делился своими планами с любым, кто заходил к нему в дом. Я видела, как некоторые, услышав речи Роберта, спешно уходили прочь. Долго ли королева будет терпеть подобное?

– У Роберта появились плохие советчики, – продолжала я рассказывать сестре. – Странные люди, которых он внимательно слушает. Его разум пошатнулся. На Роберта страшно смотреть. Он похож на море во время сильного шторма: кричит, ругается и передвигается по дому, как исполинская волна.

– Королева умеет усмирять тех, кто выступает против нее, – встряла Дороти. – Роберт затеял опасную игру!

– Он вовлек в нее даже Чарльза! – не удержалась я от признания.

– Чарльза? – удивилась Дороти. – Он же в Ирландии.

– Они затеяли переписку с шотландским королем. Просят его помощи в обмен на английский трон. Зачем это нужно Чарльзу?! Роберт говорит, он действует как его друг. Но на Чарльза не похоже так рисковать даже ради друга.

После возвращения Чарльза в Англию я узнала: Роберт просил выслать ему на подмогу войска из Ирландии. Чарльз отказался. А Яков вел двойную игру: с одной стороны, он боялся портить отношения с Елизаветой, с другой, не отказывал Роберту на случай, если тот в самом деле соберет много сторонников и выступит против королевы. Чарльз попытался выяснить истинные мотивы шотландского короля, чтобы зря не надеяться на его помощь.

Однако Чарльз находился в Ирландии, и сложная ситуация, которая там сложилась, не позволяла ему в полную силу отдаться делам Роберта. Он и не представлял себе, насколько далеко зашли его планы.

Сильно меня беспокоило бездействие королевы. Неужели до нее не доходили слухи о встречах в Эссекс-хаусе, о письмах, которые пусть не перехватывали, но должны были замечать ее шпионы? Странная тишина, окружившая Роберта, пугала сильнее, чем суета, царившая вокруг раньше. Каждая сторона будто застыла, не приступая к открытым действиям друг против друга. Впрочем, мне доступ во дворец тоже стал закрыт. После отклонения прошения Роберта никто из нашей семьи не имел права показываться при дворе. В Лондоне нас принимали лишь друзья Роберта, такие же как мы опальные фавориты или ослушавшиеся королеву бывшие фрейлины.

Недовольных Ее Величеством оказалось довольно много, но некоторые из этих людей выглядели странно и подозрительно. Брат не обращал никакого внимания на их поведение. Он открыто обсуждал свои планы. Считалось, согласием Якова Роберт уже заручился, хотя шотландский король ничего толком не обещал.

Рядом с Робертом всегда находился граф Саутгемптон. Генри у себя дома, наверное, вообще не бывал: в любое время, когда ни приходила я к брату, заставала графа. Порой он приводил с собой жену. Элизабет не выглядела счастливой. Ее отсутствующий взгляд выдавал мысли, явно витавшие где-то не здесь. А Саутгемптон, как и прежде, не принимал ничего всерьез. Когда я пыталась с ним поговорить об опасных намерениях брата, он лишь махал рукой:

– Роберту надо отвлечься, – твердил Генри. – Роберт обижен на королеву. Сейчас он недолго поиграет против нее. Королева простит в итоге своего любимого графа Эссекса, а он опять бросится к ее ногам.

Мне не верилось в такой счастливый исход. Тучи, которые теперь постоянно висели над осенним Лондоном, казалось, сгустились над Робертом навеки. Состояние здоровья его могучего тела, скорее всего, улучшилось. Но состояние ума омрачилось, и просвета я не видела. Во время любого разговора он срывался, яростно выкрикивая бессвязные фразы или слова молитвы. В комнате будто начинали вспыхивать молнии и греметь гром. Окружающие замолкали и пережидали, пока Роберт успокоится.

Однажды брат позвал меня к себе в спальню:

– Пришло письмо от Чарльза, – помахал он листком бумаги перед моим лицом. – Не хочу, чтобы хоть слово из него услышали мои друзья. Он пишет:

«Ранее, когда вы были в опасности, мой друг, я помогал вам наиболее законным путем из всех возможных. Лицо, о котором мы говорим, действительно, обладает всеми законными правами. Тем не менее он не торопится выйти к вам на подмогу, что вызывает у меня некие подозрения. Уверен, сейчас, когда ваша жизнь вне опасности и речь идет только о восстановлении прав на получение прибыли, дохода, приличествующего тому образу жизни, к которому вы привыкли (что является совершенно справедливым, смею вас заверить), не следует подвергать себя большей опасности, чем прежде. А известное вам лицо ясно указывает в письмах ко мне, что не желает вступать ни в какие предприятия, имеющие целью удовлетворение частных амбиций графа Эссекса».

– Мы готовы выступить, а Чарльз не просто не помогает мне. Он продолжает переписку с шотландским королем, не пытаясь уговорить его выступить. Напротив!

– Удивлена, что Чарльз в принципе впутался в твои дела, – честно ответила я. – Ты подвергаешь опасности всех: свою семью, Чарльза и друзей. Неужели ты сам не видишь, тебе не следует выступать против королевы?! Тебе надо, как ты обещал, удалиться в замок в Оксфордшире, который любезно предоставляет дядя. Роберт, пойми, силы неравны. Ее Величество обыграет тебя.

– Ты не знаешь, за мной стоит весь Лондон. Народ пойдет за мной! Я – их герой! Герой Кадиса! Неурожаи последних лет вынуждают людей бедствовать и искать защиты. Ты не понимаешь, Пенелопа, своим скудным женским умом, какой властью я уже обладаю, – в голосе Роберта зазвучали знакомые гневные нотки.

Я не стала спорить, прекрасно представляя, какой вызову этим нервный срыв. Понятно было одно: Роберт, практически не выходя из дома, уверовал в собственное могущество. Кто убедил его в этом? Явно, Чарльз, даже находясь вдали от дома, уже чувствовал, как неверно поступает Роберт. Однако существовали люди, поддерживавшие брата. Они-то и вызывали у меня подозрения.

* * *

Потеряв посредника в лице Чарльза, Роберт все равно настойчиво продолжал писать шотландскому королю. С изворотливостью, вечной спутницей политической интриги, Роберт свои усилия направил на то, чтобы убедить Якова открыто выступить в борьбе за английский трон.

– Опасность, исходящая от испанцев, не миновала, – рассуждал Роберт. – Я не запугиваю шотландского короля, а говорю истинную правду. Филипп Третий, как и его отошедший в мир иной отец, мечтает покорить Англию. На престол здесь он посадит свою старшую сестру, инфанту Изабеллу.

– Почему Изабеллу? – я плохо разбиралась в хитросплетениях родственных связей между королями. – Разве она является потомком Тюдоров?

– Не важно, Пенелопа! – отмахнулся Роберт, но потом решил объяснить ход своих мыслей: – Да, является. Изабелла – внучка французского короля Генриха Второго, а значит, родственница Тюдоров.

Я молча кивнула, не вдаваясь в дальнейшие подробности.

– Догадываюсь, многие следят за состоянием здоровья пожилой и бездетной английской королевы. Филипп – не исключение. Его старшая сестра – лучший претендент на трон. Сесил поддерживает именно эту сторону, объясняю я Якову. В руках людей Сесила находятся те места на побережье, где скорее всего высадятся испанские солдаты. Яков, не теряя времени, должен прислать посольство в Англию и заявить права на престол.

Вскоре из Шотландии пришел обнадеживающий ответ. Роберт, вдохновленный обещанием в ближайшее время выслать посольство, продолжил свои рискованные встречи с друзьями. На втором этаже Эссекс-хауса теперь собирались не просто ближайшие друзья, а Совет Пяти. Совет, состоявший из самых преданных Роберту людей, конечно, включал в себя графа Саутгемптона и маминого мужа Кристофера Бланта. Руководил Советом сам Роберт.

Заговор тщательно обсуждался втайне от тех, кто находился внизу. Впрочем, полностью секрет сохранить, естественно, не удавалось, ведь Роберт составлял списки преданных его делу людей. С теми, кого включали в список, предварительно разговаривали, намекая на готовящийся мятеж.

К концу года в списке оказалось сто двадцать человек, на которых Роберт и его Совет могли положиться. Планировалось захватить королевский дворец, уговорить или заставить королеву удалить из парламента врагов графа Эссекса, созвать новый парламент, который будет состоять из заранее назначенных Робертом людей.

– Дороти, есть ли выход? – вопрошала я сестру в отчаянии. – Скоро наступит конец. Понимаешь, вечно это продолжаться не будет. От Чарльза пришло письмо лично для меня. Он просит воздержаться от посещения дома Роберта. Но как я могу не ходить туда? Понимаю, я ничем не помогаю своим присутствием. Тем не менее мне так спокойнее.

– Не стоит ли последовать совету Чарльза? – Дороти нахмурилась. – Если ты не станешь там появляться, то просто скажешь, что ничего не знала о готовящемся заговоре. Иначе ты становишься его участницей.

– Меня тянет туда неведомая сила. Каждый день обещаю себе остаться дома или, вот как сегодня, зайти к тебе. Не получается. Проходит немного времени, и я прошу отвезти меня в Эссекс-хаус. Там я брожу по комнатам, слушая разговоры. Иногда присаживаюсь в кресло. Перед глазами мелькают люди. Странные, Дороти, люди. Опасные и словно бы грязные. Они постоянно едят и пьют. Слуги только и бегают в лавку или в погреб за вином. Порой к вечеру приходят женщины. Они громко смеются и флиртуют с гостями. Элизабет, графиня Саутгемптон, среди них. Она заговаривает со мной, а я не понимаю ни слова.

– Элизабет осознает, во что ввязался ее муж?

– Кажется, нет. Она бегает на спектакли, в гости к тем, кто ее принимает, заказывает платья… Графиня развлекается. И происходящее в доме Роберта, по-моему, не воспринимает серьезно. Я вижу, Роберта заманивают в ловушку, и скоро она захлопнется.

– Мама ни о чем не догадывается? – поинтересовалась Дороти. – Мы можем поехать попросить ее вразумить Роберта.

– Мама видит: что-то происходит неладное. Она хочет сама приехать в Лондон. Ее беспокоит не только Роберт. Кристофер активно помогает ему. Он воодушевлен планами Роберта и готов идти с ним до конца.

– А твой муж? Он вроде поддерживал Роберта.

– Сейчас я его не вижу. Рич – не из бездумных храбрецов. Уверена, он не станет помогать Роберту. Хорошо, Чарльза нет в Лондоне. В Ирландии опасно, но здесь еще хуже. Слышала, королева очень ценит действия лорда Монтджоя. Ему удалось невозможное. Спокойный, не склонный к совершению подвигов, Чарльз поступает решительно и добивается успеха. Переписку с шотландским королем он со своей стороны прервал. Ее теперь Роберт ведет в одиночку.

Некоторое время мы сидели с Дороти в тишине. Я вспомнила Филиппа Сидни, свою первую и, скорее всего, последнюю настоящую любовь. Строчки из его сонетов плясали перед глазами и потихоньку по моим щекам потекли слезы. Нестерпимо захотелось вернуться назад в прошлое, где мы так любили друг друга и были безмерно счастливы…

– Не плачь, – Дороти тронула меня за плечо. – С Робертом все будет хорошо. Обойдется.

– Я плачу по прошлому, дорогая, – всхлипывая, бормотала я. – По минувшим дням, которые не вернешь. Неумолимо приближается тот миг, когда ты подумаешь, а ведь все, кого я любила – там, в затянутом дымкой былом. Когда ты заплачешь оттого, что рядом нет человека, который безвозвратно покинул тебя. Сейчас я могла бы остановить брата, оттащить его от пропасти, возле которой он встал, готовясь к последнему шагу. Да только не в моих силах остановить его. А главное, не в его силах остановиться. Я вспомнила Филиппа, Дороти. Где мы потерялись? И существовала ли для нас другая дорога?

И вновь повисло молчание, паутиной окутавшее комнату. Вдруг я ужаснулась: ведь сестра моя тоже любила и тоже потеряла любимого человека. Мы сидели рядом и не знали что делать. Страх заполнял нас обеих, заставляя вспоминать о тех, кого спасти мы не сумели…

– Обойдется, – прошептала Дороти. – Роберт успокоится и забудет про мятеж. Не беспокойся. Ну как иначе? Господь будет милостив!

* * *

Мама приехала к Рождеству. Больше всего ей хотелось увидеть Роберта.

– Почему он не уезжает отсюда? – спрашивала она. – Его давно освободили. Френсис и дети ждут. Здесь Робину не следует оставаться.

На следующий день после приезда мы вместе поехали в Эссекс-хаус. Я предупредила маму о собиравшихся там людях, а Роберту сообщила о мамином прибытии. Я надеялась, он хотя бы в эти дни избавится от своих многочисленных гостей.

Внизу в гостиной царил полумрак. С утра у брата редко кто бывал. Мы присели возле камина.

– Грязно. Слуги плохо убираются, – мама посмотрела по сторонам.

На столе лежали остатки еды, стояли бокалы с недопитым вином. В камине едва теплился затухающий огонь. В комнату торопливо зашел секретарь и помощник Роберта.

– Уайт, здесь следует прибраться, – заметила я. – Распорядитесь, будьте любезны.

Секретарь растерянно посмотрел на Летицию.

– Извините, леди Блант. Мне не сказали, что вы приедете так рано.

Он быстро исчез из гостиной, и вслед за ним вошли два слуги и начали спешно убирать со стола.

– Разожгите камин, – я куталась в теплый плащ и видела, мама тоже мерзнет.

Через некоторое время стало теплее. На столе появились свежие закуски и горячий эль.

– Граф Эссекс скоро спустится, – извиняющимся голосом доложил Уайт.

В дверь громко постучали. Мы услышали, как один из слуг произнес:

– Графа нет дома. Не велено никого пускать.

– Граф распорядился гостей сегодня не принимать, – объяснил Уайт.

«Понятно. Роберт решил не волновать маму, – подумала я. – Значит, он все-таки понимает, какое бы на нее произвели впечатление его так называемые друзья».

– Мама! Как я рад тебя видеть! – в тот же момент спустился и Роберт. В неизменном халате, растрепанный и невыспавшийся.

– Ох, Робин, Робин, ты плохо выглядишь! – запричитала мама, вскакивая из кресла и бросаясь на шею сыну. – Тебе следует уехать отсюда как можно скорее. Лондон ни одного человека еще не делал здоровее.

Я улыбнулась: мама постоянно твердила, что жить за городом, вдали от города и двора, полезно для здоровья. «Благодаря свежему воздуху и отсутствию сплетен я не болею и хорошо выгляжу», – так она говорила мне, утверждая, что вовсе не в обиде на Елизавету, которая ей запретила появляться при дворе.

– У меня появились дела, которые следует закончить, – ответил Роберт. – Надеюсь, уже в новом году все изменится. Чувствую я себя гораздо лучше, чем прежде. Просто не выспался.

– Ты постоянно не высыпаешься, – буркнула я. – Друзей надо выпроваживать пораньше.

Роберт сердито посмотрел на меня:

– Я знаю, тебе мои друзья не нравятся, Пенелопа. Однако они поддерживают в трудную минуту. Когда в мой дом их не пускали, здесь было пусто и неуютно. Мне предоставлена свобода. Сюда могут приходить все кто захочет. Я открыл дом для людей, не имевших возможности приходить сюда во время моего заключения.

– Каковы твои планы? – вновь заговорила мама. – Ты говоришь о каких-то делах. Что ты собираешься делать? – она старалась задавать вопросы спокойно, не выдавая мучившей ее тревоги.

Роберт прошелся по комнате.

– Я собираюсь вернуть себе положение при дворе. Подобающее мне положение.

– Ты же не желал более оставаться среди приближенных королевы! – воскликнула я. – Ты же сам говорил, как хочешь отдохнуть!

– Да. Но ситуация изменилась. Есть люди, которые на меня полагаются. Они зависят от моих решений. Если я уеду, их жизнь превратится в ад. Их жизнь и сейчас печальна! Королева лишает титулов моих друзей. Они теряют свое положение при дворе. Повсюду люди Сесила. Прежде чем уехать, я обязан вернуть им и себе доброе имя. Мы заставим снова уважать нас.

Пока мы разговаривали, в дверь еще несколько раз стучали. Слуги неизменно отвечали одно и то же, не пропуская гостей в дом.

– Мы пойдем, Робин, – мама встала. – Из-за нас ты закрыл сегодня свой дом. Не следовало давать такие распоряжения. Я с удовольствием познакомилась бы с твоими друзьями.

На минуту Робин вновь стал прежним. Он обнял мать.

– Обещаю, скоро мы увидимся. Не волнуйся. Я передам Кристоферу, что ты в Лондоне.

– Спасибо. Он знает. Я отправляла ему записку, – мама прижала к себе растрепанную голову Роберта и посмотрела ему в глаза. – Береги себя, Робин, ради всего святого…

1601 год

Конечно, королеве о намерениях Роберта докладывали. Странное оживление в доме графа Эссекса не оставалось незамеченным. Ее Величество приказала разузнать любыми способами, что там происходило. Докладывали королеве и те, кому Роберт не доверял, но отчего-то пускал в те дни в свой дом, и те, с кем он дружил с детства. Трудно сейчас назвать имена предателей, но позже стало точно известно: о Совете Пяти и о планах Роберта в начале нового года Елизавета знала если не все, то многое.

Седьмого февраля Тайный Совет, будучи полностью осведомленным о делах, вершившихся в Эссекс-хаусе, отправил к Роберту секретаря. Рано утром секретарь передал приказ графу немедленно явиться на заседание Совета. Роберт уже догадывался о свершенном предательстве и понимал: шаги, которые он предпринял, невозможно будет оправдать. Сославшись на плохое самочувствие, Роберт отказался явиться на заседание Совета, а после вызвал к себе самых преданных друзей.

– Нас собираются посадить в тюрьму, – объявил Роберт. – Вы вольны выбрать свою судьбу: либо оставить меня сейчас, спокойно и незаметно, либо попытаться воплотить в жизнь вынашиваемые нами планы.

Очередной гость вошел в гостиную.

– Позвольте представиться, – прервал незнакомец беседу. – Я представляю жителей Лондона, бедных, нищих людей, которые недовольны нынешней властью. Хотел бы заверить вас, граф, жители Лондона готовы выступить на вашей стороне, искренне и честно.

Роберт немедленно воодушевился. Его друзья тоже воспрянули духом.

– Посмотрите, как мне доверяет город! – Роберт вскочил с места и махнул рукой в сторону странного мужчины. – Я уверен, шериф Смит, обещавший поддержку, сдержит слово. С нами будет тысяча обученных солдат, которыми он командует. Народ последует за нами! Лондон восстанет против власти королевы, которая не имеет возможности его защитить!

Граф Саутгемптон перебил друга:

– Когда ты предлагаешь выступать?

– Если бы Тайный Совет каким-то образом не прознал про наши планы, если бы в наших рядах не было изменщиков, то следовало бы подождать более четкого ответа из Шотландии. Но так как времени у нас не осталось, предлагаю выступить завтра же. Ты, Генри, попроси своих друзей в театре сыграть сегодня спектакль «Ричард Второй». Спектакль станет сигналом для выступления.

В то же время Роберт распорядился отправить несколько человек, которые разошлись во всех направлениях, предупредить его друзей о намерениях Рели и Сесисла предотвратить мятеж.

– Моей жизни угрожает опасность, – провозгласил напоследок Роберт. – Мы не будем медлить ни минуты. Завтра с утра просьба явиться всем сюда, в Эссекс-хаус. Отсюда мы выйдем на улицы Лондона, где нас поддержит народ, и далее двинемся к королевскому дворцу. Когда он будет в наших руках, уверен, Яков тут же явится нам на помощь.

Я осталась с Робертом. Уйти из его дома мне не давала неведомая сила, которая держала меня возле брата до последнего мгновения…

Рано утром следующего дня в дверь настойчиво постучали. На пороге стоял дядюшка Уильям Нолис, лорд-хранитель печати и главный судья. От имени королевы они потребовали впустить их. Прежде чем попасть в дом, гостям Эссекс-хауса необходимо было пройти через главные ворота. Представители Ее Величества с трудом уговорили их открыть. В отличие от дней предшествующих, ворота со вчерашнего дня держали закрытыми и охраняли. Слуг во двор не пропустили. Дядя и его спутники оказались у входа в дом одни. К ним навстречу вышел Роберт, окруженный друзьями, в числе которых, естественно, находился граф Саутгемптон и Кристофер Блант. Я же смотрела на происходившее из окна.

Лорд – хранитель печати от имени королевы потребовал объяснений:

– Почему, граф, здесь собрались вооруженные люди, явно выступающие против воли Ее Величества? Я вас уверяю, если кто-то причинит вред представителям королевы, мы найдем способ принять надлежащие меры!

Роберт резко ответил:

– Я получил сообщения, подтверждающие существование опасности для моей жизни. Мне также доложили о существовании поддельных писем, написанных от моего имени. Возле меня – предатели, действующие вероломно и бесчестно!

С улицы донеслись крики толпы. Некоторые из них можно было разобрать: люди выкрикивали угрозы представителям королевы. Роберт не стал продолжать бессмысленную беседу. Он велел слугам отвести непрошеных гостей в дом и запереть их в библиотеке до его возвращения из города.

– Поторопимся, – скомандовал он друзьям. – Нам следует быстрее договориться с мэром и шерифами.

Они вышли из дома около десяти часов утра. Представители королевы, не сопротивляясь, прошли в дом. Роберт в сопровождении бывших галантных фаворитов Ее Величества, графа Саутгемптона, Кристофера Бланта, лордов Сэнди, Монтигла и многих других, покинул Эссекс-хаус. С криками «От имени королевы!» они прошли по Флит Стрит. Дальше они кричали, что Рели и Сесил задумали убить графа Эссекса в собственной постели. Простые люди, всегда восхищавшиеся Робертом, начали передавать слухи о примирении графа Эссекса и королевы. Якобы Ее Величество приказала ему проехать с триумфом по городу к своему второму лондонскому дому.

Однако, мэр Лондона получил предупреждение от Тайного Совета внимательно следить за действиями Роберта. К одиннадцати часам ворота города закрыли и выставили к ним усиленную охрану. Роберт вместе с друзьями продолжал шествие по улицам. Он начал замечать, что никто не собирался к нему присоединяться, и решил пойти к дому шерифа. Но в доме шерифа не оказалось. Позже стало известно, он сбежал через заднюю дверь и поспешил к мэру за дальнейшими указаниями.

Представить себе смятение Роберта сложно. Он метался по городу, стараясь не показывать своего отчаяния. Становилось очевидным, обещанная поддержка ему не оказывается. В какой-то момент Роберт вбежал в мастерскую оружейника, потребовав дать ему оружие. Брат получил отказ: люди боялись открыто выступать против королевы. А то, что он выступает против, успел объявить лорд Томас Берли, старший брат Сесила, который вышел навстречу небольшому «войску» Роберта. Лорд вместе с герольдмейстером возглавлял десятерых всадников. Повсюду, где он появлялся, Томас провозглашал графа Эссекса изменником.

На одной из улиц лорда Берли заметили люди Роберта. Кто-то выстрелил в лорда, но толпа, привлеченная шумом, вовсе не спешила нападать на сторонников королевы. Лорд поспешил во дворец, заверить Ее Величество в преданности подданных. Мятеж, поднятый Робертом, проваливался на глазах.

Тем не менее королевский дворец укрепили, выставив возле него бо́льшую, чем обычно, охрану. Улицы, которые вели к дворцу, перегородили телегами, повозками и каретами. В город вышли королевские войска. Для отражения нападения врага, скорее всего, гвардия считалась бы малочисленной. Но, учитывая количество человек, шедших с Робертом, их вполне было достаточно.

К двум часам дня Роберт окончательно впал в отчаяние. Гнев и бессильная злоба захлестнули его, когда он понял степень предательства тех, кто приходил к нему в дом. Обещания остались невыполненными. Более того, большинство из друзей, с которыми он утром вышел из Эссекс-хауса, уже покинули его. Они испугались, увидев, насколько оказались одиноки в своем порыве. Последствия их поступка легко можно было предугадать, поэтому «друзья» бежали в последней надежде спасти собственную шкуру.

Приняв решение возвращаться к дому, Роберт столкнулся с выставленными на его пути солдатами. Он выхватил шпагу и призвал Кристофера напасть на них, дабы расчистить путь. Кристофер подчинился и даже убил одного офицера. Это не помогло. Сторонники королевы убили молодого джентльмена, сопровождавшего Роберта, и ранили Кристофера. В конце концов им удалось арестовать раненого Бланта. А брат отступил к реке. Именно по Темзе, наняв лодку, он и горстка оставшихся с ним друзей, вернулись в Эссекс-хаусу…

Все это время мы находились в доме, не смея выйти на улицу. Сначала с нами оставался дядя Уильям и запертые вместе с ним сторонники королевы. Однако вскоре после ухода Роберта дядю освободили.

– Уходите отсюда, – посоветовал он нам напоследок. – К сожалению, Роберт не ведает что творит. Он проиграл. Уходите. Если он вернется, здесь станет опасно.

Мы не ушли. Дороти, графиня Саутгемптон и я решили дожидаться дорогих нашему сердцу мужчин.

– Нам все равно придется разделить их судьбу, – произнесла Элизабет. – Бежать отсюда бесполезно.

Слуги тоже не расходились. И, когда Роберт вернулся, они помогли ему укрепить дом. Мы понимали всю бесполезность предпринимаемых ими усилий. Но сейчас другого выхода у них не осталось, только бороться до конца. Сдаваться Роберт не намеревался. Его душевное состояние ухудшилось. Он лихорадочно сжигал бумаги, которые могли бы его скомпрометировать, не понимая, что доказательств измены и без бумаг теперь достаточно.

– Жители Лондона защитят меня, – звенел голос Роберта. – Когда они узнают правду, то придут защищать мой дом!

Женщинам велели подняться наверх. Нас никто не слушал, да мы и не пытались уговорить мужчин сдаться. Граф Саутгемптон выглядел перепуганным, но Роберт не позволял никому выходить из дома, поэтому попытки Генри уйти успехом не увенчались.

В окно мы заметили, как к дому подходят королевские гвардейцы.

– Посмотрите, – заговорила Дороти, – их очень много. Как ни сопротивляйся, Роберт не выстоит.

Вперед выступил Сидни. Ему поручили провести с мятежниками переговоры и убедить их сдаться. Граф Саутгемптон вышел ему навстречу.

– Какие условия вы предоставляете нам, если мы сдадимся? – выкрикнул он.

– Никаких, – услышали мы ответ. – Изменникам не предоставляют условий. Вы просто останетесь в живых до суда. Мы позволим женщинам и их фрейлинам выйти из дома, если они того пожелают. Остальные должны сдаться.

Графу пришлось возвратиться. А Роберт велел слуге передать: сдаваться он не собирается и будет защищаться. Нас тоже не выпустили, втайне надеясь, что наше присутствие не позволит осаждавшим напасть на тех, кто находится внутри дома.

– Предлагаю с оружием в руках пробиваться на свободу, – предложил самый пожилой из друзей Роберта, лорд Сэнди. – Пусть мы погибнем, но сохраним честь и достоинство. Лучше нас убьют ударом шпаги, чем отрубит голову палач!

Мы заплакали, услышав такие слова.

– Не надо его слушать, – всхлипывая, Элизабет бросилась на шею мужу. – Королева помилует вас. Вы раскаетесь в содеянном, и она обязательно простит. Ну, посидите в Тауэре, а после выйдите на свободу. Пожалуйста, не слушайте лорда!

Друзья Роберта зашептались. Граф Саутгемптон, отстранив жену, шагнул вперед:

– Я согласен с женой. Не стоит рисковать. Остается надежда, сдавшись, получить взамен жизнь. Конечно, лорд Сэнди ведет себя куда мужественнее, но мы должны прислушаться к мольбам наших женщин и к голосу сердца.

Я видела, Роберт склонялся к мнению большинства. Он поднялся наверх к себе в спальню, обещав подумать над дальнейшими действиями. Пока Роберт отсутствовал, капитан Салисбори неожиданно бросился к окну с криком:

– Все потеряно!

Он высунулся наружу и тут же один из солдат выстрелил в него. Пуля попала в голову, ранив капитана.

– Чуть ниже, – прошептал он, падая на пол.

Мы перевязали ему голову. На следующее утро капитан умрет от полученной раны…

В шесть часов вечера Роберт спустился вниз.

– Я принял решение. Мы сдаемся.

Слуга отправился на улицу огласить условия: он и его друзья сдаются, если их будут судить по закону, а также, если к нему лично пустят в тюрьму его священника. Условия Роберта согласились выполнить. Ворота и двери Эссекс-хауса распахнули настежь. Мужчин препроводили сразу в Тауэр. Нас отпустили восвояси.

Несколько дней мы ждали суда. Нас не пускали ни к королеве, ни к узникам Тауэра. Письма не разрешали передавать. Просьбы о снисхождении отклонялись, они даже не рассматривались. Наконец день суда назначили. Девятнадцатого февраля Роберт и Саутгемптон предстали перед палатой лордов.

* * *

– Я не считаю себя виновным, – говорил Роберт. – Я выражаю преданность королеве и своей стране. Я не поднимал восстания против Ее Величества. Я просто пытался обороняться против своих врагов, которые угрожали моей жизни.

Если бы судьи приняли такое объяснение странного поведения Роберта, то его могли бы и не обвинить в измене. К несчастью, его отказ прийти на заседание Тайного Совета, удерживание в Эссекс-хаусе трех представителей королевы, а особенно встречи, на которых обсуждался план захвата дворца для того, чтобы заставить королеву изменить состав парламента, – все говорило о действиях, направленных против самой Англии. К делу добавили и свидетельства помощи Роберта голодавшим в девяносто шестом году. Вот тут-то пригодились выбитые тогда из восставших крестьян показания.

Письма Роберта в Ирландию с просьбой прислать ему на помощь войска оказались перехваченными. А главное, Роберт совершенно не был готов к признаниям своих сторонников, выдавших все, о чем говорилось в Эссекс-хаусе.

– Именно эти люди, – начал выкрикивать Роберт, узнав о словах друзей, – уговаривали меня последовать их преступным планам. Именно они рассказывали мне о своих ужасных замыслах. А сейчас они пытаются обвинить в содеянном меня одного, надеясь на прощение и даже вознаграждение! Пусть они наслаждаются жизнью и остаются безнаказанными. Мне смерть теперь кажется куда более привлекательной, чем жизнь. Я пытался поднять восстание в городе только из-за угроз со стороны Рели и Сесила. Свои показания я даю с чистой совестью. Я отдал бы правую руку, только лишь избавить королеву от клеветников, подобных Сесилу!

Далее Роберт продолжил обвинять секретаря:

– Государственный секретарь пытается посадить на трон после смерти королевы испанскую принцессу, предпочитая по неведомой причине видеть именно ее у власти, а не любого другого претендента.

Тут Роберта прервали, потребовав предъявить доказательства. Он был вынужден признать, что таковых не имеет. Обвинения с Роберта не сняли, выдвигая все новые и новые свидетельства его измены…

Сразу после Роберта вызвали графа Саутгемптона. Вначале он тоже попросил признать его невиновным.

– Моя верность Ее Величеству не знает границ. Она не пошатнулась ни на миг, – клялся граф. – Если я и нарушил закон, то только из безмерной преданности и теплого отношения к моему другу – Роберту Эссексу.

Генри говорил недолго. Он тронул судей своим мягким и спокойным голосом, сдержанностью и искренним раскаянием.

Суд длился одиннадцать часов. В итоге обоих узников признали виновными.

– Заклинаю вас передать Ее Величеству мои заверения в преданности и верности, – пылко произнес напоследок Саутгемптон со слезами на глазах.

– Я не прошу меня помиловать, – сказал Роберт вслед за своим несчастным другом. – Это не значит, что я не чту милость Ее Величества. Я лишь не смею более ею злоупотреблять. Надеюсь, все в душе меня оправдывают, несмотря на закон, который меня обвиняет.

Таковы были последние слова оправдания, которые прозвучали из уст брата. Королева могла его помиловать, но враги Роберта решили действовать до конца. Они знали, как искренне любит Ее Величество двух своих фаворитов. Они знали ее слабость и привычку откладывать подписание приговора. Поэтому после суда к Роберту направили священника, которому он доверял. Пользуясь плохим здоровьем Роберта, его неспособностью ясно мыслить, священник начал уговаривать брата сознаться во всех своих греховных проступках.

В не отправленных из Тауэра письмах, которые мы прочитали позже, Роберт искренне раскаивался и писал о встречах со священником:

«Меня убедили в необходимости признать свои грехи и раскаяться. Господь не простит меня, если я не сознаюсь в измене, ужасной и отвратительной. Я согласен, на небеса возможно попасть, лишь сознавшись. Иначе Господь не примет мою душу».

Смирившийся со своей судьбой, Роберт умолял привести к нему членов Тайного Совета, в том числе и Сесила, для того чтобы они выслушали его признания. Роберт задался целью не скрывать ничего. Он рассказал о письмах шотландскому королю. Он выдал каждого человека, каждого друга, который помогал ему или знал о его планах.

Опасность нависла над Чарльзом. Он по-прежнему находился в Ирландии, и только это спасло его от гнева королевы. Чарльз сумел сделать невозможное, а потому Ее Величество после возвращения лорда сделала вид, что забыла о признаниях Роберта.

Так повезло не всем.

– Сэра Невила отправили в Тауэр, – рассказала Дороти, услышавшая историю бывшего друга Роберта из уст мужа. – Вместо назначения послом во Францию он оказался в тюрьме. А ведь сэр Невил не поддерживал планы Роберта. Его обвиняют лишь в том, что он о них не доложил королеве и Тайному Совету.

– То есть сэр Невил не рассказал о заговоре, так как дружил с Робертом. А получается, близкий друг предал его, – я покачала головой. Мои чувства притупились. Слезы закончились. Я только молила Бога пощадить Чарльза.

В тот же день я зашла проведать секретаря Роберта. Оказалось, он побывал в Тауэре:

– Сожалею, но граф Эссекс находится в очень удрученном состоянии. Священники ходят к нему постоянно. Он следует их советам и рассказывает подробности планов, которые вынашивал. Я умолял графа лишь притворяться, а не быть искренним на самом деле. Я даже взял на себя смелость упрекнуть господина в предательстве тех, кто более всего был предан ему. Но граф остался равнодушным к моим словам. Он спокойно готовится к смерти, убежденный священниками, что, предавая других, граф спасает свою душу!

Окончательно решить судьбу Роберта тем не менее могла только королева. У нее оставалась возможность проявить великодушие и помиловать его либо лишить жизни, как постановил суд. Мама знала, несмотря на вердикт палаты лордов, Ее Величество была в силах предотвратить казнь. И потому мама приехала вновь в Лондон. Летиция попыталась встретиться с королевой. Просьбы отклонялись. Письма от нас не принимали.

– Я слышала от подруг, – говорила нам Дороти, – вначале королева все известия о готовящемся мятеже воспринимала спокойно, с присущим ей мужеством и стойкостью. Даже когда Роберт уже вышел на улицы города, она не показывала своего удивления и печали. Однако после суда ее горе стало очевидным. Смятение и замешательство стали очевидными и для окружающих.

Действительно, Ее Величество столкнулась с двумя совершенно противоположными чертами характера Роберта. Он обладал качествами, редко встречавшимися в подданных королевы. Мужество, красноречие, щедрость и страсть, с которой Роберт выполнял поручения Елизаветы, заставляли ее проявлять к нему снисходительность, когда фаворит забывал об исполнении своего непосредственного долга и обязательств.

Часто королева раскаивалась в жестоком, презрительном отношении, которое она выказывала по отношению к изменникам. Смягчить ее сердце могло раскаяние и повиновение. А по отношению к Роберту – оставшиеся у королевы теплые чувства и привязанность, взывавшие к проявлению милосердия. Но ежедневные новые и новые признания Роберта и его сторонников делали королеву жестче. С каждым очередным свидетельством совершенного предательства ее охватывали воспоминания о неблагодарности, об оскорблениях, которые она иногда терпела от Роберта. И обиды росли в душе Елизаветы, не давая ей изменить приговор.

Два раза королева отменяла смертную казнь. Последней каплей стало появление в дверях ее покоев странной личности, услугами которой пользовался Роберт. Этот страшный человек помогал ему в переговорах с графом Тироном в Ирландии и проделывал какие-то темные делишки в Англии. Обманом он попал во дворец и проник в комнату, где находилась королева. Там он потребовал подписать указ об освобождении двух графов, Эссекса и Саутгемптона. Человека схватили, однако страхи у королевы возобновились с новой силой. Ее Величество подписала указ о казни в третий раз.

* * *

– Ты слышала? Это конец, – я обратилась к Дороти. – Завтра Роберта поведут на эшафот! Мне сказали, это решение окончательное. Враги Роберта постараются не терять времени даром и больше не ждать, пока королева вновь не отменит приговор.

– Надо поехать во дворец. Уговорить королеву, пасть к ее ногам. Что угодно! – вскричала Дороти. – Ты говорила маме?

– Нет. Она и так в отчаянии. Ее все эти дни Елизавета не принимала. Письма возвращаются обратно. Королева отказывается их читать.

Мы поехали вдвоем. У ворот дворца нас остановили и не позволили ехать дальше. Мы торопливо достали письмо, в котором умоляли позволить нам хотя бы встретиться напоследок с братом. Письмо забрали, а мы остались ждать ответа. Через час дверь кареты распахнулась:

– Ее Величество позволила леди Рич и графине Нортумберленд посетить Тауэр завтра в шесть утра. Графине Лейстер в высочайшей милости отказано.

* * *

Двадцать пятого февраля мы встали посреди ночи, темнее которой не видели в своей жизни. Медленно передвигаясь по дому, мы собирались в Тауэр. Мама собиралась с нами. Несмотря на запрет, она хотела быть к Роберту поближе. И если не удастся смягчить сердца охраны, то подождать нас возле страшной башни в карете.

На улице шел дождь. Сильный ветер раздувал полы плащей, норовя пробраться под одежду. В кромешной темноте карета начала двигаться к Тауэру. Иногда где-то виднелись отблески факела, иногда в окне мелькало пламя свечи. Так и наша надежда вдруг вспыхивала посреди тьмы и безысходности.

Возле башни карету остановили.

– У нас разрешение увидеться с графом Эссексом! – прокричала я, перекрывая завывания ветра.

– Не велено пускать! – стражник попытался захлопнуть дверь.

Я выскочила из кареты:

– Пенелопа Рич и Дороти Нортумберленд! – с головы слетел капюшон, и мои волосы, в спешке плохо закрепленные гребешками, рассыпались по плечам. – Ее Величество позволила нам повидать брата перед казнью!

– Не велено! – стражник оттолкнул меня от двери. Она захлопнулась. Послышался звук задвигаемого засова.

Я начала падать: голова закружилась, а сердце застучало слишком быстро. Дороти быстро подхватила меня и помогла взобраться в карету. Возница тронул лошадей с места. Мы медленно поехали вдоль мрачной, возвышавшейся над нами темницы. Неожиданно неприметная дверца открылась в стене. Оттуда вышел сгорбленный человек и махнул рукой, останавливая карету. Он подошел ближе.

– Я проведу вас к графу, – зашепелявил старик. – Не уверен, правда, что вы хотите увидеть своего брата именно таким.

– Нам все равно, – Дороти вынула кошель с монетами и сунула его в руку старику. – Через два часа брата поведут на эшафот. Нам все равно, каким мы его увидим!

– Пойдемте, – старик захромал прочь.

Забыв про ветер и дождь, мы последовали за ним. Мама пошла с нами: запрет теперь нарушали все.

Внутри было чуть ли не холоднее, чем на улице. Факелы едва освещали узкий, сырой коридор. Откуда-то доносились душераздирающие крики, словно из самой преисподней. Старик уверенно шел вперед. Иногда он поворачивался и прижимал нас к стене, грозно сверкая глазами в темноте. Вдали раздавались шаги. Когда они затихали, он начинал вновь осторожно двигаться в лишь ему одному ведомом направлении.

– Пришли, – прошмякал старик беззубым ртом. – Здесь.

Он зазвенел ключами на огромном железном кольце, свисавшем с его пояса. Подобрав нужный, старик отпер комнату. В углу возле покрытой соломой кровати на коленях стоял человек. Отвратительный гнилой запах мгновенно ударил нам в нос.

– Робин, – зашептала мама, – Робин, – она вошла внутрь первой.

– Только недолго, – старик отошел в сторонку и прикрыл за собой дверь.

Нет, перед нами был не храбрый, величественный и горделивый Роберт, фаворит королевы, вызывавший восхищение как у солдат, так и у придворных дам. Перед нами предстал даже не стойкий узник, выступавший против обвинений врагов, настаивавший на искренности своих намерений, вместо того чтобы умолять о прощении. Перед нами находился смиренный, кающийся грешник, научившийся безропотно ждать перехода в мир иной. Роберт не замечал нас. Он молился.

Мама подошла к нему ближе. Она провела рукой по спутанным волосам сына и опустилась на колени рядом с ним. Мы с Дороти тоже встали на колени и зашептали слова молитвы. Сзади заскрипела дверь.

– Пора уходить. Сейчас сюда придет священник для последней исповеди осужденного на казнь. Дольше оставаться нельзя…

Когда мы очутились на улице, старик вновь заговорил:

– Могу провести вас в то место, откуда будет видна казнь. Тут есть напротив дом, окна которого выходят во внутренний двор. Граф Эссекс просил казнить его тайно. Значит, графа не потащат через весь город, как других. Не будут прилюдно вешать, потом потрошить, пока он еще жив, и наконец четвертовать. Нет, ему милосердно отрубят голову во дворе Тауэра. Народу соберется немного. А из вот того дома вам все будет видно.

Меня била дрожь. Жуткие слова старика гулким эхом отдавались в голове, будто колокол звенел.

– Спасибо, – еле слышно сказала Дороти. – Деньги я вам передам потом. Но не сомневайтесь, мы заплатим.

– Не трудитесь, – старик попытался выпрямить горбатую спину. – Я ходил с графом в Кадис. Вы мне уже дали вполне достаточно для того, чтобы я смог выпить сегодня за упокой его души. Достойно помянуть достойного человека.

– В память о Кадисе, – повторила я любимые слова Роберта.

Старик посмотрел на меня исподлобья:

– В память о Кадисе! – Он помолчал. – Пойдемте. Я вас проведу сейчас. Позже станет опасно. Вас заметят. Когда казнь закончится, ждите. Одни оттуда не уходите.

Мы попали в неприметный серый дом, стоявший прямо возле стен Тауэра. Старик провел нас в комнату, располагавшуюся на самом верху. Из ее окна действительно открывался вид на небольшой квадратный двор, в котором успели возвести эшафот.

– Присесть тут некуда, леди, – проворчал старик. – Придется потерпеть.

Мы молча кивнули. Вытерпеть нам придется куда более ужасное «неудобство».

Стало светлее. К эшафоту подошел человек в темном длинном плаще. Казалось, он проверяет, все ли готово к казни. Затем он удалился. Вскоре стали появляться первые зрители этого кошмарного спектакля. Они рассаживались на деревянные скамейки, расправляя платья, кутаясь в плащи. Их лица разглядеть было невозможно, но я уверена, туда пришли многие из тех, кто не раз встречал Роберта в королевском дворце, кто любезничал с ним, говорил комплименты, притворяясь и надевая маску на свои лживые лица.

Двор заполнился людьми. Королевы среди них не было. Не появилась она и позже, когда вывели Роберта. Он шел с опущенной головой. Рядом следовал священник. Глашатай зачитал приговор. Слов мы не слышали. Вслед за священником Роберт прочел последнюю молитву и вступил на эшафот. Палач приготовился нанести удар. Мы отпрянули от окна, не в силах смотреть дальше. Послышались стоны и крики толпы. Мы вцепились друг в друга, словно оттого, насколько сильно будем держаться за руки, зависела наша жизнь.

Раздались удары колокола: Лондон возвестили о смерти Роберта.

* * *

На подгибающихся ногах мы спустились вниз, вслед за пришедшим за нами стариком. Не встретив никого по пути, мы сели в карету и поехали в дом к Дороти.

– Не верю, что его нет, – мама потерянно смотрела на нас. – Моего маленького Робина нет больше с нами.

Она заплакала снова. Утешить мы ее ничем не могли. Тем более через некоторое время ожидалась казнь Кристофера Бланта. Он ослабел от нанесенной ему во время мятежа раны и даже не был способен самостоятельно приходить на заседания суда: его приносили на носилках. Но это не смягчило судей.

А ведь казнили не всех. Только четверых постигла сия участь. Остальных, кого отправили в Тауэр, вскоре отпустив на свободу, на кого-то наложили штраф. Помиловали даже графа Саутгемптона: в тот же вечер к нам прибежала Элизабет доложить о том, что Генри остался в живых.

– Простите! – она запыхалась и едва способна была говорить. – Простите за мой визит. Мужа в последний момент королева помиловала. Он останется в Тауэре. Пожизненное заключение.

* * *

Сразу после смерти Роберта в Лондон пожаловало шотландское посольство. Словно в насмешку, те, на чью поддержку так рассчитывал брат, опоздали ко двору. На подобный случай Яков дал послам указание поздравить Ее Величество с успешным раскрытием опасного заговора. Далее послы попытались выведать, не знает ли английская королева о тайной переписке графа Эссекса с королем Шотландии. А если знает, то к каким последствиям это возможно приведет.

Предсмертные признания Роберта, конечно, стали известны королеве. Тем не менее она велела не предавать огласке ту их часть, которая касалась Якова. Роберту запретили обнародовать подробности своей переписки с королем. Во власти Елизаветы оставалось решить, принимает ли она заверения в искренней дружбе, передаваемые от Якова послами, или нет.

Послы вернулись в Шотландию полностью удовлетворенные поездкой. Королева сделала вид, что ничего не произошло. Более того, послы привезли письма от Сесила, который предлагал королю свою поддержку и помощь. Тайный Совет считал, при отсутствии у королевы наследников, лучше следующим королем выбрать Якова. В сравнении с испанской инфантой, французскими принцами и прочими претендентами на английский трон, шотландский король, протестант и добрый сосед, явно выигрывал.

В последнее время только и ждали смерти королевы. После казни Роберта она заметно постарела. Ее крепкое здоровье не ухудшилось, но она перестала любить долгие прогулки по паркам дворца, выезды на охоту и празднества.

Мама пока не выезжала из Лондона. Она ждала вестей из Тауэра: там томился раненый Кристофер. Я ждала писем из Ирландии. Чарльзу лучше было оставаться там. Впрочем, никто ему не позволял оттуда возвращаться, так как он справлялся с возложенным на него поручением королевы, а замены Чарльзу не находилось.

В начале весны муж выставил меня из дома со всеми детьми. Дороти предложила переехать к ней. Но я решила иначе: стеснять сестру не хотелось. Граф Нортумберленд постоянно принимал у себя ученых, поэтов, писателей. Мы стали бы лишними в их доме. Поэтому, не успев заручиться согласием Чарльза, я просто-напросто переехала к нему. Обращаться за официальным разводом к королеве было не время. Меня это не волновало. Я давно себя скомпрометировала в глазах придворных. Казнь Роберта тем более отдалила мою семью от этих людей.

Жена Роберта, Френсис, в Лондоне не появилась. Мама не сомневалась, что у нее был любовник.

– Робину во многом не повезло в жизни, – для мамы после смерти Роберт стал почти святым. Виноватым она его не считала. Впрочем, мы тоже привыкли оправдывать брата, возлагая вину на кого угодно, кроме него самого.

Так проще пережить смерть близкого человека: не упрекая, не вспоминая дурного, не беспокоя его память обсуждением поступков, которые когда-то казались нам неверными или глупыми.

К Чарльзу я велела привести большой портрет Роберта. Художник изобразил его во весь рост, опирающегося на шпагу. Позади фигуры брата на гербе выделялась фраза: «Избранный Богом»…

* * *

До последнего мгновения мама надеялась: Кристоферу уготована лучшая судьба, чем топор палача. Помиловали Саутгемптона, значит есть надежда и для ее мужа. Ходить он не мог, страдая от боли и бессилия.

Восемнадцатого марта состоялась казнь. До этого маму к Кристоферу так и не пустили. Мы не стали искать старика, который помог увидеться с Робертом перед смертью.

– Если начнем его искать, то привлечем к нему внимание, – рассуждала Дороти. – Мне кажется тогда, в день казни Роберта, сам Господь позволил нам с ним встретиться напоследок. Старик появился и исчез. Думаю, поиски не имеют смысла.

Мы согласились. Мама лишь попыталась вновь просить королеву. И снова она прислала отказ.

– Все равно я не смогу смотреть на казнь, – успокаивала сама себя мама. – Не смогу смотреть на страдающего Кристофера. Он тяжело ранен и выглядит наверняка даже хуже, чем выглядел Роберт. Я запомню его таким, каким он был раньше, – тут слезы наворачивались на ее глаза. Мы тоже вспоминали веселого, жизнерадостного Кристофера и принимались вздыхать, не в силах произнести больше ни слова.

Для нас Лондон в те дни уменьшился до размеров трех домов: Дороти, Чарльза и того, что принадлежал маме. Мы никого у себя не принимали. Да, впрочем, никто особенно и не стремился навестить родственниц опальных фаворитов. Жизнь застыла, превратившись в череду одинаковых дней, наполненных печалью и скорбью.

Враги Роберта торжествовали: их власти при дворе теперь ничто не угрожало. Временное затишье, которое продлилось до лета, позволяло королеве полностью отдаться сожалениям по поводу судьбы своего несчастного фаворита. Собственной рукой подписав указ, отправлявший Роберта на эшафот, Елизавета приговорила саму себя на вечные сомнения о том, правильно ли она поступила.

К лету мама уехала из Лондона, а Англия отвлеклась на проблемы, более важные, чем казнь отдельных людей. Пятого июля началась осада Остенде, города в Голландии. Испанцы будут осаждать его более трех лет: до осени четвертого года, когда им удастся все-таки захватить город.

Защищать Остенде помогал сэр Френсис де Вер, граф Оксфорд с восьмью тысячами солдат. Город был хорошо укреплен, а с одной из сторон подступ к нему полностью закрывало море. В том месте течение не позволяло подойти к берегу. Если солдаты и высаживались, то проваливались в песок, который становился для них могилой. Вода поднималась и смывала людей в море.

Ее Величество писала французскому королю, от которого ждала поддержки. Генрих и в самом деле переехал в Кале, чтобы следить за событиями в непосредственной близости. В Англию даже прибыло французское посольство договориться о встрече Елизаветы и Генриха в Дувре. Королева встречала послов, не скупясь на средства. Она всегда так делала, желая произвести впечатление на иностранцев, которые прибывали в Англию.

Королева тогда остановилась в доме маркиза Винчестерского, а посольство разместили у лорда Сэнди. Поговаривали, в дом лорда свезли мебель, картины и посуду из королевского дворца в Хенмптон-корт. В конце концов, он оказался обставлен лучше, чем дом, в котором расположился двор Елизаветы. Гордостью королевы всегда являлась возможность поселить королей или их приближенных в домах своих подданных.

– Такого никакой другой правитель позволить себе не может, – считал Чарльз. – Подданные Ее Величества показывают, как прекрасно они живут в Англии под ее властью.

Встреча с Генрихом почему-то не состоялась. Однако посольство вернулось во Францию вполне удовлетворенное приемом. Послы рассказывали о том, насколько хорошо умеет судить английская королева о положении дел в Европе, насколько широки ее взгляды и насколько верно уважение, выказываемое по отношению к ней в течение более чем сорока лет правления.

В конце года граф Оксфорд возвратился в Англию. Его действия не совсем устроили голландцев: выгадывая время в тяжелый момент, граф начал вести переговоры с испанцами. Как только прибыло подкрепление, он прекратил переговоры, но королева отозвала его, помятуя о схожих обстоятельствах в Ирландии, когда Роберт за ее спиной все-таки заключил перемирие с графом Тироном.

Граф Оксфорд скорее был другом Сесила, а не Роберта. Но, вернувшись, он навестил меня и Дороти, высказав свои соболезнования. Тогда де Вер и рассказал подробности своего пребывания в Голландии.

– Роберт был бы там со мной, уверен, – кивал граф. – Жаль, его смерть не позволила ему совершить подвиги, которые предназначались свыше.

– Видимо, все-таки ему предназначено было умереть, – довольно резко ответила я. – Недругам Роберта удалось убедить Господа и королеву в том, что он совершил достаточно подвигов на земле…

Приходили новости и от Чарльза. Он устал и желал лишь одного: быстрее вернуться в Англию. Он понимал, его жизнь во многом по возвращении будет зависеть от успехов в Ирландии. Поэтому не торопился и не просил королеву позволить ему оставить службу. На его место никто не претендовал. Ирландия перестала привлекать героев. Многолетняя война измотала и не вселяла надежд.

Чарльз, несмотря на сложности, потихоньку отрезал сторонников Тирона и самого графа от остальной части Ирландии. Мятежникам с большим трудом поставляли оружие и продукты. Тем не менее Тирон продолжал надеяться на помощь испанцев. Летом из Испании до него дошли два корабля. Первый привез четыре тысячи солдат, второй – две тысячи. Им удалось высадиться на берег и воссоединиться с армией Тирона.

Ирландцы приветствовали испанцев и как братьев по вере, и как освободителей. Но Чарльз осадил Кинсейл, где находилось множество испанских солдат. А затем атаковал другую часть высадившихся войск, победив их благодаря внезапности нападения. После успешного сражения Чарльз вернулся в Кинсейл. Испанский генерал капитулировал. Свободу ему предоставили в обмен на обещание уйти со всеми войсками из Ирландии обратно в Испанию.

Осенью королева продолжала беспокоиться о судьбе острова. Она все еще помнила о действиях Роберта, которые привели скорее к краху, чем к победе. Поэтому Чарльзу Ее Величество так и не доверяла. Беспокойство усугубляли постоянные траты на содержание солдат.

В октябре в Лондон из своего ирландского поместья, расположенного близ Кинсейла, приехал один из бывших друзей Роберта. Он должен был явиться ко двору, но боялся королеву больше, чем графа Тирона.

– Я понимаю, сейчас не лучшее время для встречи с королевой, – объяснял нам сэр Портман. – Говорят, она считает каждый пенни. Во время обеда прямо так и спрашивает слуг: «Сколько стоило это блюдо?» Былые времена, когда стол заставляли яствами, которые она могла даже не попробовать, миновали! И, конечно, меня беспокоит титул рыцаря, дарованный графом Эссексом. Извините, – он поерзал на стуле. – Ваш брат был великодушен и смел, но сейчас титулы, которые он раздавал, не радуют королеву. Не радуют ее и новые наряды фрейлин, если они смеют в них щеголять при дворе. Мне же велели возвращаться домой. Мол, не надо появляться во дворце в такие времена.

Мы слышали, двор затих. Хорошее настроение у королевы теперь бывало редко. Чаще всего она оставалась в своих покоях. Когда ей приносили дурные новости, королева взяла в привычку топать ногой и хвататься за шпагу, которой сотрясала воздух в гневе. Шпага возле ее кресла появилась именно после неудавшегося мятежа Роберта. Так как он собирался захватить королеву и заставить действовать по его разумению, шпага должна была как-то защитить Ее Величество или уж, по крайней мере, придать ей уверенности. Опасность миновала, а шпага осталась стоять у кресла.

– Я заверил королеву, что не собираюсь покидать свой замок в Ирландии, – уезжая, сказал сэр Портман. – В других местах будет только хуже. Некоторые уехали, но я так не поступлю. Я буду есть кроликов и вылавливать рыбу, но не оставлю завоеванные кровью земли.

Некому было приносить королеве деньги в казну. Пора храбрых мореплавателей миновала. Жизнь словно застыла. Лондон замер без привычных фейерверков, праздников, спектаклей. Казнь Роберта по-прежнему обсуждалась тут и там. Открыто высказываться при дворе не решались. Но люди осуждали приговор королевы, словно забыв, кто к нему ее подталкивал. В то же время ходили слухи, что и парламент, и Тайный Совет все больше отдалялись от Ее Величества, постоянно выражая несогласие с решениями королевы. Враги Роберта стремились к власти. Их прежняя цель – устранить своих соперников – была достигнута. Им этого показалось мало. Ведь пока королева не собиралась умирать, они не имели возможности действовать по собственному усмотрению.

Мама Елизавету не жалела. Раньше она пыталась понять королеву и иногда оправдывала ее поступки. Теперь мамины слова стали куда жестче:

– Ничего хорошего не ждет впереди Ее Величество, – кривя рот, выговаривала мне мама, скорее разговаривая с невидимым собеседником, чем со мной. – Все вокруг ждут ее смерти. Заждались! Робин мог стать новым королем. Его великодушие не позволило бы поступить с королевой неблагородно. А те, кто окружают королеву после его казни, не будут тихо сидеть в стороне. Поверь, Пенелопа, ее отравят, как отравили многих. Как травят неугодных во Франции. Если королева не умрет сама, Сесил точно сделает все, что в его силах, но уберет ее с дороги.

Мамины слова пугали и заставляли задуматься. Королева осталась в полном одиночестве. Средства, которые она тратила на войну в Ирландии, не позволяли ей вести тот образ жизни, к которому она привыкла. Отчасти я оказалась в похожем положении. Муж не давал мне развода. Я жила в доме Чарльза на правах любовницы. Наши с ним дети оставались незаконнорожденными. Меня не принимали при дворе. Знакомые порой не здоровались, увидев на улице.

Маме оставшегося после смерти Роберта и Кристофера наследства едва хватало на весьма скромное существование. Долги графа Лейстера ей так и не простили. При жизни Кристофера они боролись вместе. Сейчас приходилось справляться в одиночку. Мне было чуть легче благодаря поддержке Чарльза. Я очень надеялась наконец его увидеть.

– Молись, Пенелопа, молись, – повторяла мама. – Нам с тобой осталось лишь грехи замаливать. Видимо, велики они в глазах Господа, раз нам ниспосланы такие страдания…

* * *

Казна опустела. В октябре королеве пришлось созвать заседание парламента. Процессия из дворца к месту заседания выглядела мрачной и даже зловещей. Обычно народ от души приветствовал королеву. Она привыкла к восторженным возгласам толпы, которые раньше всегда радовали ее слух. Но люди не простили королеве смерти Роберта. Они отказывались видеть в своем герое предателя и мятежника.

– Смотри, какая тишина, – мы с Дороти вышли посмотреть, как мимо проезжает Ее Величество. – Флаги не реют, не слышно смеха и радостных криков.

В парламенте обсуждали расходы королевы на войну в Ирландии, которые превзошли все мыслимые величины. Дополнительные деньги выделили в сумме, невиданной доселе. Таким образом приведя королеву в благодушное настроение, парламент рискнул вновь поднять тему монополий, которая являлась вечным камнем преткновения и которую пытался обсуждать предыдущий парламент, но без всякого толку.

Предоставление монополий на торговлю определенными товарами всегда являлось привилегией королевы. Так она одаривала своих фаворитов или, наоборот, как Роберта, наказывала, лишая выданной ранее лицензии. Парламент хотел лишить королеву абсолютной власти в этом вопросе, так как это порождало злобу, зависть и несправедливость. Ее Величество поступила мудро: она пообещала по собственной воле отозвать те лицензии, которые вызывали наибольшее возмущение у лордов.

Эта уступка, совершенно не решавшая проблемы, без сомнения, произвела впечатление на ее преданных подданных. Граф Нортумберленд, муж Дороти, присутствовал на том знаменитом заседании.

– О, как только ни хвалили королеву! – пересказывал он нам события. – Один представитель палаты назвал это «благой вестью». И остальные произносили фразы, не менее возвышенные и не совсем соответствовавшие случаю. Несколько человек направились к королеве выразить признательность парламента. Они простояли некоторое время у ее ног на коленях, в то время как один из них распространялся о непревзойденном такте, доброте и великодушии, которые она проявила.

Королева отвечала в том же духе. Она поблагодарила парламент за указание на совершенные ею ошибки, которые в ином случае ускользнули бы от ее внимания. Речь королевы оказалась прощальной: это заседание парламента стало последним, на котором она присутствовала. Попробую передать ее слова:

– Уверяю вас, нет правителя, который любил бы своих подданных сильнее и чья любовь могла бы превзойти нашу. Нет таких драгоценностей, сколько бы они ни стоили, которые я бы ценила больше, чем вашу любовь. И я действительно ценю ее больше любых драгоценностей и богатств, потому что они имеют цену, а любовь и благодарность я считаю бесценными. И хотя Господь меня вознес так высоко, я считаю гордостью моей короны то, что я правила с вашей любовью. И потому своим долгом я считаю довольство подданных. Я не желаю жить дольше, чем мой народ благоденствует, и это мое единственное желание. Я тот человек, которого прислал Господь, чтобы уберечь вас от бесчестья, тирании и угнетения, отчасти с вашей же помощью, которую мы принимаем, потому что она показывает вашу любовь и верность вашему правителю. О себе могу сказать, я никогда не была жадной, тратящей деньги зря. Я никогда не желала иметь богатства всего мира. Я не могу выразить благодарность, которую испытывает мое сердце, но не может выразить язык. Вы благодарите меня, но у меня есть больше причин благодарить вас. Если бы вы не предупредили меня о несправедливости, я бы могла совершить ошибку просто от неведения. Никогда не будет королевы на моем месте, более преданной своей стране, чем я, заботящейся о своих подданных, и которая готова была бы отдать жизнь за ваше благо. У меня нет желания править и жить дольше, чем моя жизнь и правление смогут быть вам во благо. И хотя на этом троне были и, может быть, будут правители, более могущественные и мудрые, чем я, но никогда не было и не будет того, кто любил бы и заботился о вас сильнее.

Перечитывая эту последнюю речь Ее Величества к парламенту, я плакала. Вот чего не хватило Роберту в его последний час – любви и снисходительности Елизаветы! Почему она сказала такие слова членам парламента и не смогла сказать самой себе перед его смертью? Мучения мои не прекращались. День ото дня я вспоминала прошлое, порой обвиняя себя в бездействии.

– Мы ничего не могли поделать, – твердила Дороти, стараясь меня успокоить и успокоиться сама. – К кому мы ни шли, везде слышали отказ. Нельзя корить себя так долго. Роберту уже не помочь. Надо помочь его детям, маме. О нем мы будем лишь вспоминать, не позволяя памяти лишить нас последнего, что связывает с Робертом.

«О, – думала я, – если бы со мной рядом был Чарльз! Он бы расставил все по местам. Он бы объяснил мне, как жить дальше. Но Чарльз и сам далеко, в опасности, которая поджидает его везде, куда ни посмотри. Ирландия спасает Чарльза от гнева королевы, но не спасает от смерти».

Хотя казалось, Ее Величество забыла или сделала вид, что забыла об остальных друзьях Роберта. О тех, кто волею Божьей избежал наказания.

– Без Роберта его друзья и сторонники – никто. Поэтому их не станут наказывать, – мнение мужа Дороти скорее всего было верным…

* * *

Прямо на Рождество в Ирландии случилось грандиозное сражение, которое Чарльз со своими солдатами выиграл. Но праздники прошли без него, а новости пришли в Англию гораздо позднее. Поэтому получилось так, что мы с мамой так и остались одни с детьми оплакивать Роберта и невесело размышлять о будущем.

Странная жалость, которую я испытывала к королеве, не уменьшилась. Я понимала, как разрывается ее сердце, а слухи, доходившие до наших ушей, только подтверждали правильность моих домыслов. Мама не разделяла испытываемых мной чувств. Ее обида на Елизавету стала гораздо сильнее. Одно дело – когда Летицию из-за свадьбы с графом Лейстером удалили со двора. Другое – когда казнят любимого сына.

– Она была вынуждена так сделать, – размышляла я. – Враги Роберта заставили ее. Королева тоже страдает, даже больше, чем мы. Рассказывали, когда приехал ко двору французский посол, она жаловалась на грусть, которой теперь овеяна ее жизнь. Глаза королевы наполнились слезами, когда она упомянула Роберта. Королева вздохнула и сказала, что понимает его амбиции и импульсивность характера. В последние два года она уговаривала Роберта удовлетвориться своим положением при дворе и прекратить относиться к ней с презрением, которое он начал тогда выказывать. А хуже всего, посягать на ее власть, иначе королева вынуждена наказывать его по законам Англии, а не по ее собственным законам, которые он находил мягкими и не оставлявшими места для страха. Но этому совету, данному от всей души, Роберт не последовал, мама!

– Он был загнан в угол, мой мальчик, – мама покачала головой. – Хорошо – давать советы или жаловаться французским послам после того, как дело сделано. Она страдает! Елизавета пошла в отца: казнить своих фаворитов, приближенных – обычное у Тюдоров дело. Вроде и дед королевы не брезговал такими методами. Несмотря на печаль и тоску, наверняка развлекается сейчас вместе со своими подданными.

– Наверное. Но говорят, развлечения королеву уже не радуют. Прошлое овладевает настроением и не дает отдаться веселью. Ее здоровье показывает признаки немощности. Королева совсем мало ест и постоянно жалуется на плохой вкус тех блюд, что ей подают. Многие при дворе ждут смерти королевы, которая избавила бы ее от боли и грусти.

– А я всегда говорила: жизнь вблизи природы, вдали от города с его пороками, куда полезнее для здоровья, – перебила мама. – Посмотри на меня. Я, конечно, печалюсь из-за смерти Робина, но никто не скажет, что я немощна, не могу воспитывать внуков, которые остались со мной.

Однако не все с нетерпением ждали смерти Ее Величества. Некоторые искренне любили королеву, негодуя на ее врагов. Однажды мы встретились с сэром Джоном Харрингтоном, заехавшим к маме поздравить с Рождеством.

– О, если бы вы знали, с каким сожалением смотрю я на свою крестную! Королева столько сделала для нашей семьи: для мамы, служившей ей фрейлиной, для отца, чье состояние увеличилось благодаря Ее Величеству. И для меня, ее крестного сына! Она следила за моим образованием, любила слушать мои стихи, которые я слагал во многом благодаря ее постоянной поддержке и похвальбе. Я не так часто теперь вижу королеву. Но при каждой встрече я вижу ее глаза, наполненные слезами.

– Она вспоминает Робина? – не удержалась от вопроса мама.

– Да, постоянно. Королева спросила меня при последней встрече, видел ли я лично графа Тирона. Я ответил, видел. И тут Ее Величество вспомнила, с кем я находился тогда в Ирландии. «О, ты ведь был один из них!» Она взяла свою позолоченную чашу, которую в последнее время постоянно подносит к губам, напиться. Но душу и сердце не наполнишь. Они опустели, и им нужно нечто большее, чем золотая чаша. Вечером того же дня королева снова приняла меня. Я старался развеселить ее. И я доволен, что мое чувство юмора позволило ей отвлечься от печальных мыслей и от дел, которые ее тревожили. Она спросила моего совета по поводу происходившего в Ирландии, и я с готовностью ответил ей. В конце я прочел королеве несколько новых стихотворений, которые написал в ее честь. И она сказала, что счастлива, ведь я не растерял своего таланта…

Сэр Джон уехал, еще раз посетовав напоследок о несправедливой судьбе Роберта. Он советовал мне писать королеве. Но я боялась следовать этому совету. Навредить Чарльзу, напомнив о себе, было слишком просто. Просить развод я не осмеливалась. А Рич словно бы забыл обо мне и детях. Он не навещал нас, стараясь полностью отгородиться от нашей семьи, запятнавшей себя изменой Роберта.

– Вот уж кто вызывает у меня презрение! – негодовала я. – Рич! Когда Роберт был фаворитом королевы, он делал вид, что не замечает моей связи с Чарльзом, и всячески поддерживал Роберта. Сейчас все переменилось. Даже наши дети отвергнуты им.

– Так не будет продолжаться бесконечно, – ответила мама. – Он в итоге сам даст тебе развод. Надо лишь дождаться Чарльза. Тут все и сдвинется с места. Рич не станет терпеть вашего открытого проживания в качестве мужа и жены. Поверь, он даст развод сам…

1602 год

– Развод дает королева, мама, а не Рич! – напомнила я. – А к ней лучше сейчас не обращаться…

К весне нового года наконец-то пришло письмо от Чарльза. Он занимался все тем же: старался вынудить графа Тирона окончательно сдаться, строил форты, которые превращал в укрепленные гарнизоны, и таким образом пытался защитить берега от повторной высадки испанцев. По всей стране Чарльз ограничивал власть Тирона, отрезая его от возможности получения продовольствия и оружия. В конце зимы Чарльз, собрав все силы, отважился атаковать графа в крепости, в которую смог его загнать…

– Представь, мама, каково там приходится Чарльзу! – мне трудно было вообразить сложности, встречавшиеся на его пути в страшной и странной Ирландии. – Крепость Тирона взять не удалось. Чарльз жалуется на ужасные дороги, практически непроходимые! Всюду – шпионы, рыскающие по стране и докладывающие Тирону о каждом шаге, каждом передвижении англичан. Климат зимой суровый. Солдаты болеют, а продвижению снег, дождь и ветер не способствуют. В общем, не удалось Чарльзу захватить крепость.

– Ирландия всегда мне не нравилась, – проворчала мама. – Твой отец туда ездил, надеясь подчинить Англии север. Не вышло. Пока всех ирландцев не убьют, мира там не будет.

Впрочем, предпринимать новой атаки не пришлось. Граф Тирон очутился в ситуации, из которой не было выхода. Его люди умирали от голода либо покидали крепость. Граф вновь согласился сдаться, высказав те же условия, что и раньше. Сесил умолял королеву подписать с графом договор о перемирии, приняв его условия: траты на войну в Ирландии становились невыносимыми для казны. Расходы на содержание солдат увеличивались, а не уменьшались с годами, несмотря на успехи последних месяцев. Однако королева немедленно ответила отказом. Все, чего удалось от нее добиться, это обещания сохранить жизнь Тирону и простить его, если Чарльзу не удастся захватить графа до наступления Рождества.

К концу года Тирону удавалось по-прежнему оставаться на свободе. Тайный Совет настаивал на выполнении королевой своего обещания. Она отвечала, как обычно, тепло и вежливо, что не торгуется с подданными. Даже болезнь не способна толкнуть ее на такой шаг. Но граф Тирон, говорят, умудрился подружиться со многими министрами королевы. Им удалось сломить упорство Ее Величества: королева отдала приказ Чарльзу обещать мятежнику свободу и пошла на кое-какие из условий, которые ставил Тирон.

Королева посчитала такое примирение унижением для себя и впала в еще большую меланхолию. Именно подавленное состояние духа, которое Елизавета испытывала после смерти Роберта и после смиренного согласия с условиями Тирона, считали главной причиной ее смерти…

Тем не менее Совет считал условия тяжелыми и неприемлемыми для графа. Но его положение, оказывается, стало совершенно невыносимым. Пока новости шли в Ирландию, граф сдался на милость Чарльза, надеясь на снисхождение королевы. Случилось это в следующем году, через четыре дня после смерти Ее Величества. Она так и не узнала, что унижение, которое испытала, не стало достоянием гласности: граф сдался, так о нем и не услышав…

1603 год

В январе Ее Величество, несмотря на не прекращавшуюся печаль и меланхолию, выезжала на конные прогулки и даже на охоту. Погода стояла отвратительная, но это не останавливало королеву. Она успела нанести два визита своим подданным, что являлось для нее давно заведенной привычкой.

К марту состояние здоровья королевы вдруг резко ухудшилось. Сэр Джон, ее крестник, старался навещать Елизавету почаще. Он нам и рассказывал новости:

– Прибыв ко двору, я застал Ее Величество в состоянии куда худшем, чем прежде. Она не выходила из своих покоев. Узнав о моем прибытии, королева велела позвать меня в спальню. Она сидела, облокотившись на подушки. Я поцеловал ей руку и сказал, что моя самая великая радость – видеть ее здоровой, и мое единственное желание, чтобы так продолжалось как можно дольше. А она взяла меня за руку, сжав ее крепко, и ответила: «Нет, Джонни, я не здорова». Затем, королева поделилась со мной подробностями своего плохого самочувствия: на сердце у нее было скорбно и тяжело последние десять дней. Пока она говорила, вздыхала раз сорок-пятьдесят точно! Горестно мне было видеть Ее Величество в подобном тяжелом положении. Два раза всего наблюдал я в ней похожее настроение: когда казнили королеву Шотландии Марию и когда казнили Роберта.

На этих словах вздохнули и мы с мамой. Слезы снова навернулись на глаза. Сэр Джон извинился, но мы лишь махнули платками в его сторону, не в силах вымолвить ни слова.

– Я вспомнил все слова, которые могли бы развеселить королеву и вылечить от овладевшей ею меланхолии. Но она поселилась в сердце слишком глубоко, и невозможно было так просто от нее излечить. Затем неожиданно королева приказала подготовить для нее в церкви личную комнату, где она обычно наблюдала за службой. На следующий день все подготовили к ее приходу. Но к одиннадцати часам королева так и не появилась. Один из слуг передал просьбу подготовить часовню, примыкавшую к спальне Ее Величества. В конце концов она так и не встала с постели, прослушав службу через открытую дверь.

День ото дня королеве становилось хуже и хуже. Сэр Джон вернулся ко двору в надежде уговорить крестную поесть: Ее Величество отказывалась принимать пищу. Она не спала ни ночью, ни днем, сидя в одной и той же позе в кровати, опираясь на подушки. Надежды на выздоровление уже не оставалось: кроме всего прочего, королева отказывалась следовать советам докторов и не пила лекарства, которые те прописывали.

А двадцать третьего марта королева перестала говорить. Жестами она созвала членов своего Совета. Они попросили показать, согласна ли королева видеть на троне после себя Якова, короля Шотландии. Она коснулась рукой головы, и все поняли это как знак согласия. В шесть вечера знаками королева позвала к себе своих священников и архиепископа. Несколько самых близких королеве людей стояли возле ее постели на коленях и искренне плакали. Архиепископ тоже опустился на колени. Он начал задавать ей необходимые вопросы, а королева отвечала, опуская веки или поднимая правую руку, которая еще двигалась. Архиепископ прочитал долгую молитву, а когда его ноги устали, он хотел встать и покинуть королеву. Но она сделала жест рукой, который, как понимали фрейлины, означал повеление продолжить чтение молитвы. Так он простоял возле Ее Величества еще два часа.

Стало поздно, и все покинули спальню, кроме фрейлин, ухаживавших за королевой. В половине второго ночи двадцать четвертого марта Ее Величество королева Елизавета умерла…

* * *

Такими стали последние три недели жизни королевы: она сидела в постели, опираясь на подушки, почти не ела и не принимала лекарств. Она мало спала, проводя и ночи тоже сидя. Три дня перед кончиной королева не говорила, но ум ее был ясен и не омрачен болезнью, хоть и затуманен печалью.

Мама, правда, с ехидством заметила:

– Ходят слухи, не так уж хорошо королева осознавала происходящее вокруг себя. Ее упрямое молчание – верный признак, не так ли? И потом, как смешно! Она не желала ложиться, потому что боялась, если ляжет, то сразу умрет! Будто постоянное сидение в кровати спасает от смерти. Завещания королева не составляла. После смерти у нее нашли несколько шкатулок, забитых драгоценностями и, Пенелопа, две тысячи платьев!

Я не спорила с мамой. Она не скрывала своего радужного настроения и не горевала, как многие. Мне сложно давалось понимание ее настроения. Не знаю, отчего, но мне смерть королевы не доставила ни малейшего удовольствия. Я верила иным слухам: Ее Величество так и не оправилась после смерти Роберта. Постоянная борьба с самой собой – о, как мне это было понятно! Борьба, грызущая тебя изнутри, не дающая возможности дышать полной грудью, не дающая наслаждаться простыми радостями жизни! Робин, Робин! Он исковырял наши души. Я, тоже порой не в силах уснуть, сидела в темноте, скрывая свои слезы. Я призывала на помощь Чарльза, который был так далеко от меня и не мог успокоить или хотя бы посидеть рядом, держа мою руку в своей…

Он вернется, мой Чарльз, после смерти королевы. Яков будет оправдывать всех, причастных к мятежу Роберта. И, напротив, сажать в Тауэр, а то и казнить тех, кто выносил приговор графу Эссексу и его друзьям. Кто спасется? Конечно, Сесил. Хитрый, умный, ловкий Сесил, который всегда поддерживал стремление Якова занять английский трон. Только ему хватало ума не делать это открыто.

Думаю, заслуги Чарльза королева в любом случае бы оценила. Она не стала бы его судить и уж тем более казнить. В Ирландии он совершил чудо, сумел сделать невозможное. Спокойный, рассудительный Чарльз – герой, совершающий подвиги? Так, скорее всего, именно его характер и позволил свершиться чуду, без которого, пожалуй, в Ирландии делать нечего. Эх, милый Чарльз! Пока он не возвратился, моя судьба оставалась весьма неопределенной. Я старалась пореже появляться в Лондоне, не привлекая к себе лишнего внимания. Но с мамой порой бывало посложнее, чем с королевой. Я старалась понять и ее. Не бросать, предаваясь собственным страданиям. Однако все глубже погружалась в ту самую меланхолию, которая свела в могилу королеву.

Мне не верилось, что ее больше нет. Женщины, к которой можно было обращаться, лишь преклонив колени. Только лорда Берли Ее Величество освободила от этой обязанности, принимая во внимание его возраст и положение при дворе. Когда королева проходила по коридорам дворца все, кто встречался ей на пути, падали на колени.

Встав рано утром, королева обязательно читала поступившие к ней письма, а порой и сама отвечала на них. Некоторые вопросы она оставляла для обсуждения с членами Тайного Совета. Затем Ее Величество шла гулять, и несколько приближенных сопровождали Елизавету в этих прогулках. Иногда она ездила верхом, иногда охотилась. Часто королева читала или переводила, успокаиваясь с помощью древних философов. Но, видимо, они не были способны облегчить ее страдания после смерти Роберта.

Королева спала немного, редко пила вина и всегда соблюдала пост. Она, в принципе, мало ела, оставляя на столе большую часть приготовленных блюд. Далеко не всегда с ней ужинали приближенные. Когда-то компанию королеве постоянно составлял граф Лейстер. После его смерти лишь некоторых близких друзей приглашали на ужин. С другой стороны, к ужину звали актеров, которые развлекали королеву рассказами о жизни Лондона и инсценировками отдельных сценок.

– О, королева часто играла в шахматы, – вспоминал сэр Джон. – Танцевала и даже пела. Любила она и карты. Тут Роберт был ей любимым партнером с самой юности. Уж если она выигрывала, всегда требовала деньги! – Харрингтон смеялся в этом месте. – В спальне королеве прислуживали фрейлины, леди знатного происхождения. Кто-нибудь из замужних дам постоянно оставался на ночь в ее спальне. А кроме охраны в соседней комнате оставался джентльмен на случай непредвиденный и экстраординарный! В своих покоях королева одевалась скромно, но когда появлялась в обществе, наряжалась в красивые, дорогие платья, надевала украшения, стоимость которых невозможно определить. Также в подобных случаях Ее Величество любила надевать туфли на высоком каблуке, что делало королеву гораздо выше настоящего роста.

Я и сама помню, как-то раз Елизавета торжественно проезжала через город в платье, расшитом жемчугом, в короне, с золотым кубком в одной руке и скипетром – в другой. Народ громко приветствовал свою королеву, а ей это нравилось, и она не переставала показывать людям присущие правителю атрибуты. Короли всегда почитались англичанами, но Елизавета почиталась более других.

А ее дворцы?! Вкус и возвышенность преобладали в обстановке: в коридорах висели картины лучших художников, стены драпировали богатыми гобеленами. Королева считалась знатоком драгоценных камней, в особенности жемчуга. Она предпочитала, чтобы ее окружали золотые и серебряные тарелки, персидские или индийские ковры. Например, в честь победы над испанской Армадой королева заказала несколько гобеленов, показывавших эпизоды знаменитой битвы.

Во время празднеств столы во дворцах богато накрывали и приглашали множество знатных придворных прислуживать королеве. Звали иностранных послов, звучала музыка, а после ужина начинались танцы!

Но, справедливости ради скажу, Ее Величество не поощряла вольностей в отношениях между мужчинами и женщинами. Каждый раз, когда фаворит влюблялся в незамужнюю фрейлину, все знали, ждать беды. Тауэр принимал на несколько месяцев несчастную пару. Фрейлине запрещали являться ко двору. Мы с Чарльзом не были исключением: развод королева порой давала, но далеко не всегда это вело к свадьбе. Так случилось у нас: развод был получен, а женились мы вопреки воле короля: Елизавета умерла, но установленные ею порядки продолжали существовать при дворе Якова.

А как же не рассказать про образованность придворных! Отвлекусь от любовных дел! Редко кто при дворе не был знаком с латынью, греческим, испанским, итальянским и французским! Переводы с латыни на английский стали обычным делом – если умела переводить королева, то это обязаны были уметь делать ее приближенные. Науки также распространялись среди придворных. Взять хоть бы мужа Дороти: граф Нортумберленд был знаменит своими алхимическими опытами и наблюдениями в телескоп! Молодые люди увлекались хирургией, а также, не удивляйся, кулинарией! Многие умели приготовить удивительные блюда, которые они изобретали совершенно самостоятельно!

Так много ушло вместе с Елизаветой! Так много мы потеряли! Поделиться с Чарльзом своими мыслями я смогла гораздо позже, и меня несказанно порадовали его слова, произнесенные в поддержку и совершенно согласные с моими мыслями.

– Как бы ни пострадали мы лично, наша семья, мы должны благодарить Господа за королеву, которая прославила Англию и которая защитила нас от врагов. История Роберта печальна, но поучительна. И что мы способны сказать в защиту Роберта, не сумевшего понять и принять королеву такой, какой она предстает перед нами после смерти?

Оба эти имени заставляют меня плакать при их упоминании. Я не способна забыть брата, не способна забыть королеву, которой служила с юных лет. Что заставляет меня возвращаться к ним снова и снова? Что заставляет связывать их судьбы вместе? Я закончила свой рассказ? О, нет! Вот она – моя печаль и мое горе, тайна, которую не разгадать с годами, но которой должно поделиться.

Чарльз уверен, лишь молчание поможет позабыть прошлое. Доказательств нет у меня ни за, ни против его слов. Да только обещала я сказать дочери своей всю правду, которую знаю и в которую верю. Может, истории мои выдуманы, и назвать их можно сплетнями, не имеющими права на существование в памяти. Пусть так. Однако послушай последнюю часть грустной повести, в которой речь идет о королеве и Роберте, о маме и Роберте и, конечно, о графе Лейстере. Мы будем вынуждены вновь вспомнить Дадли, фаворита Ее Величества, которого никто не смог превзойти, который так и остался в сердце Елизаветы единственным, чьи письма хранились в ее шкатулке, чья память умерла вместе с Робертом, а оттого и мучила королеву до последних дней и свела ее в могилу раньше времени.

Две истории осталось. Всего две. Страшные и таинственные истории…

* * *

Незадолго до смерти королева нанесла визит графине Ноттингем. Графиню звали Екатерина, и дружила она с королевой много лет. Придворные часто обсуждали личную жизнь графини. Не мне, наверное, судить. Я сама не отличалась верностью мужу. Но единственное, что все-таки нас отличает – это количество любовников. Да и любовником Чарльза называть как-то странно. А вот Екатерина, по слухам, имела разных поклонников и на протяжении своего замужества наставляла мужу рога не раз. В особенности она предпочитала молодых фаворитов Ее Величества.

Про связь графини с Робертом теперь не спросишь ни того, ни другого. Екатерина умерла чуть раньше королевы, успев с ней поговорить. Вот именно после той беседы королева перестала есть и впала в меланхолию. Что же произошло? Что сказала графиня королеве?

Придется вернуться к моменту, когда Роберт находился в Тауэре. Мы думали, к нему никого не пускают. А не пускали лишь нас и его друзей. Станет ли Роберт звать своих врагов или совершенно посторонних людей? Нет, конечно. Так мы и полагали. Оказалось, Роберту пришло в голову позвать кое-кого, точнее, графиню Ноттингем. Ее мужа звали Чарльз Говард, знаменитый адмирал английского флота. В последние годы Роберт не очень был дружен с Говардом, отстаивавшим интересы Сесила. А уж когда Роберт попал в Тауэр, злее врага трудно стало себе представить. И потому жену адмирала по просьбе Роберта к нему допустили.

Зачем в Тауэр ходила графиня, так и осталось бы тайной, да и сам визит не был бы предан огласке. Но Екатерину мучила совесть, и она решила рассказать королеве о случившемся. Последствия это имело самые печальные…

В феврале шестьсот третьего года графиня заболела. Она лежала в своей постели, не вставая уже месяц. Всем вокруг было ясно, до весны Екатерина вряд ли доживет. Никакого точного диагноза врачи не ставили, хотя лечения предлагали разные, и порой одно полностью противоречило другому. Недруги графини злословили за ее спиной: грехи тяжкие привели жену адмирала к смертному одру. До какой степени сии грехи были в действительности тяжкими, выяснилось позже.

Екатерина вскоре поняла, насколько удручающе ее положение. Она умоляла послать за королевой. Конечно, старинная подруга и сама уже не отличалась отменным здоровьем. Но меланхолия еще не свела Елизавету в постель. Королева, всегда в подобных ситуациях отличавшаяся отзывчивостью, откликнулась и прибыла в дом хворавшей графини.

– Ваше величество! – Екатерина ослабевшей рукой схватила куда более сильную руку подруги. – Мне нужно сообщить вам нечто очень важное, что не дает мне покоя. Не дает мне умереть спокойно, не покаявшись.

Королева спокойно кивала в ответ, привыкнув к подобным изъявлениям чувств своих подданных. Ей не привыкать выслушивать признания, которые к моменту смерти каявшегося никакой роли не играли и не могли сыграть.

– Граф Эссекс, – начала говорить графиня. – Он пожелал увидеть меня. В Тауэре.

Тут королева напряглась. Любое упоминание имени Роберта вызывало у нее слезы. И, конечно, слова графини заставили Елизавету слушать гораздо внимательнее.

– Он попросил позвать меня, потому что я являюсь женой его врага, человека, который не будет во время этого свидания предпринимать действия, противоречащие правосудию. – Графиня замолчала, собираясь с силами. – Меня пропустили к Роберту. Муж перед моим отъездом предупредил: «Не слушай лживых речей графа Эссекса. Он способен на все. Он попробует уговорить тебя, вызвать жалость, убедить в том, что невиновен. Не верь. Выслушай, вернись домой и расскажи мне об услышанном». А я и в самом деле боялась Роберта. Я хорошо помнила его взрывной характер, его способность влиять на людей, подчинять себе одним взглядом или жестом.

Королева проявляла нетерпение. Она-то уж знала, как никто другой, о способности Роберта влиять на принятие решений. Ничего нового!

– Когда я вошла к нему, то была поражена удрученным состоянием Роберта, – продолжила графиня. – Он постоянно молился и раскаивался во всех грехах. Мне даже кажется, в тех, которые на самом деле не совершал. Роберт говорил то быстро, то медленно, путаясь в словах и мыслях, походивших на колтун спутавшихся волос на его голове. Он постоянно упоминал ваше имя, клялся в верности, в том, что никогда не помышлял ничего дурного. Я искренне опасалась за его душевное состояние и начала подумывать о том, как верны оказались слова мужа: Роберт не хочет умирать и сейчас начнет уговаривать меня повлиять на Ваше Величество. Он говорил много, в том числе о своих врагах, которые обманом заманили его в ловушку, вынудили совершать поступки, которых в иной ситуации он бы никогда не совершил. Я чувствовала, Роберта волновала одна главная мысль: он страстно желал заслужить ваше прощение. Королева считает его предателем – это не давало ему покоя.

Елизавета тяжело вздохнула. Подписанный ею указ о казни Роберта продолжал лежать гнетущим грузом на душе. Впрочем, зачем выслушивать сбивчивые речи находящейся при смерти графини Ноттингем? С другой стороны, королева всегда проявляла лучшие стороны своего характера по отношению к заболевшим друзьям и подругам. Она с готовностью навещала их и поддерживала в последние минуты жизни. Порой Ее Величество даровала долгожданные титулы и звания тем, кто упорно добивался их в течение жизни. На смертном одре титулы не облегчали страданий, но показывали умиравшему, как на самом деле к нему была расположена королева. В случае с графиней Ноттингем оставалось проявить недюжее терпение и выслушать подробности ее последнего свидания с Робертом… Правды, которая через минуту откроется, королева не ожидала узнать.

– Я собиралась уходить. Но Роберт остановил меня: «О главном я еще не успел попросить вас, графиня. Пожалуйста, передайте Ее Величеству вот это кольцо, – он протянул мне изысканный перстень. – Она подарила мне его в честь победы над Кадисом, в память о Кадисе. Сказала, если нужно мне будет напомнить ей о себе, о ее обещании выполнить любую мою просьбу, то стоит лишь передать кольцо. Пожалуйста, графиня, сделайте это для меня. В память о нашей дружбе. Мне некого больше попросить – ко мне не допускают ни друзей, ни семью».

Установилась тишина. Королева не верила своим ушам.

– И вы не выполнили его просьбу? Просьбу человека, осужденного на казнь? Вы не сделали того, что просил вас обреченный на смерть?

– Мой муж. Он не дал мне исполнить последнюю волю Роберта. Чарльз настаивал – нельзя идти на поводу у мятежника, у предателя. Ваше Величество, чувства чувствами, любовь любовью, а, поверьте, я действительно любила Роберта. Но существует нечто выше наших сил! – графиня чуть поднялась на подушках. – Не осуждайте меня! Разве я не правильно поступила? Разве не место ему на небесах? – она разрыдалась и упала на кровать, прикрыв глаза.

В подобное не верилось. Кольцо, которое она даровала Роберту, в тот момент вдруг стало важнее всего на свете. Она же ждала его, она не могла поверить, что Роберт не станет просить о помиловании, что он не согнется перед ней, не преклонит колени. Она ждала, а кольцо было совсем рядом, вблизи, только пошевельни пальцем. Разве ж она бы нарушила свое обещание? Разве ж нарушила бы свое слово? Она бы с радостью порвала все указы. И приближенные ее бы поняли. Они бы не стали спорить. Им ничего бы не оставалось, как только склонить головы перед ее решением. Лишь дайте кольцо. То, которое она даровала, зная характер Роберта. Уверенная: он натворит дел, он обязательно попадет в такую ситуацию, из которой выход будет один – напомнить о данном обещании.

– Как вы могли? – повторяла Елизавета. – Как вы могли? Разве нет более святой просьбы, чем просьба умирающего? Разве все остальное в этом мире не стоит одной этой просьбы?

Так странно, они знали друг друга с юных лет. Они доверяли друг другу и, казалось, понимали друг друга с полуслова. Как получилось, что одна предала, другая потеряла любимого и подругу? Молчание повисло, разделив их навсегда.

– Быть может, вы простите себе этот поступок, – с трудом проговорила королева. – Простит ли Господь? Посчитает ли он возможным открыть вам дорогу в рай? Простит ли он вам прегрешение, которое нельзя не осудить, понять? Вы останетесь здесь умирать в муках из-за того, что не выполнили волю отчаявшегося человека, не имевшего никакой другой возможности молить о прощении. Так и вы возможности молить о прощении иметь более не будете. Вы послушались голоса мужа, а не голоса совести и души.

Трясущейся рукой королева взяла кольцо. Оно хранило тепло Роберта. Оно говорило, он раскаивался и просил у нее прощения последним доступным ему способом.

– Господь простит, – прошептала Елизавета. – Он всех прощает. Но я, я никогда не прощу вас. Я не собираюсь снимать этот камень с вашей души.

Именно после встречи с графиней королева и впала в меланхолию, не желая ни есть, ни спать. Если бы кольцо попало к ней вовремя, Роберт был бы спасен. Мысль изводила, не давая думать ни о чем другом.

Мы узнали о предательстве графини после смерти королевы. Сразу стало понятно, отчего Ее Величество так неожиданно угасла, потеряв интерес к жизни, ко всему, что радовало раньше. Более ни один фаворит не был способен вернуть улыбку на ее лицо, ни одно важное государственное дело не отвлекало от грусти, поселившейся в сердце. Она боялась уснуть, потому что во сне теперь постоянно являлся образ Роберта, взывавшего к ней из могилы.

– Я отмстила бы ей! – восклицала мама, имея в виду графину Ноттингем. – Но Господь забрал ее к Себе, чтобы там, на небесах, вершить правосудие. Мой сын мог выжить. Робин мог избежать казни! Страшная правда, и лучше б она не раскрывалась вовсе!

– А, правда, зачем графине понадобилось ее раскрывать? – удивилась я. – Странно. Навлекать на себя гнев королевы, когда ничего не изменить, не повернуть время вспять?

– Умирая, люди часто раскаиваются в совершенных грехах.

– Графиня могла исповедоваться священнику. Незачем было открывать жуткую истину королеве. Чего она добилась? Разве ее совесть стала от признания чище? Или королева даровала прощение? Напротив, Елизавета сразу дала понять: прощения от нее ждать не следует.

Мы долго обсуждали поступок графини. Боль не утихала, разгораясь сильнее, распаляя воображение, которое услужливо рисовало самые разные картины: Роберт один в Тауэре, Роберт умоляет передать кольцо, Роберт живой вместе с нами…

Счастье не возвращалось в наш дом. Даже сыновья Роберта не скрашивали пустых вечеров, проводимых в холодной гостиной. Мы постоянно говорили о Робине либо думали о нем, либо он невидимой тенью тихо сидел в ногах у мамы, как, бывало, делал маленьким мальчиком.

Ни одной из нас не хотелось ехать в Лондон, хотя Дороти звала в гости. Она писала нам про нового короля Якова, прибывшего на коронацию из Шотландии. Короновали его двадцать пятого июля. До этого он не переезжал в Лондон из-за очередной вспышки чумы. Став королем Англии, Яков сразу же реабилитировал Роберта и его друзей. Тех же, кто являлся врагами Роберта, арестовали. И только Сесил сохранил свободу, жизнь и власть. Благодаря своим письмам в Шотландию и оказанию помощи в восхождении на престол он заслужил у Якова доверие и избежал наказания.

Дороти снова разрешили появляться при дворе. Новый король приглашал ко двору и меня. Мы стали считаться сестрами героя, который дальновидно поддерживал Якова еще до смерти королевы. Нюансы той истории были позабыты.

– Поезжай, – напутствовала меня мама. – Приезжает Чарльз. Ты пожелаешь его увидеть. Я остаюсь здесь. Мне давно уже не хочется появляться при дворе. Я отвыкла от этой полной лжи и зависти жизни. А ты поезжай. Судьба дает нам второй шанс. Я рада, что Роберт более не является врагом Англии и изменником. Следует воспользоваться благоприятным случаем. Вот и сына Роберта восстановили в правах, вернули титулы и передали наследство.

Да, судьба проявила к нам благосклонность. Но Роберта было не вернуть. История с кольцом продолжала меня изводить. Наверное, действительно, лучшим выходом был отъезд в Лондон, где кипела жизнь новых подданных короля и его жены. Они устраивали спектакли, которые ставили сами. В отличие от королевы Елизаветы, жена Якова предпочитала сочинять пьесы и разыгрывать их с помощью приближенных, а не актеров. Балы следовали один за другим. Приезжали гости из других стран. Я решилась ехать. Прошлое следовало потихоньку оставить позади.

Чарльзу удалось заключить выгодное для Англии перемирие: известия пришли сразу после смерти королевы. Она их получить не успела. Так или иначе, а миссия Чарльза была выполнена, и он собирался возвращаться в Англию.

Муж со мной не общался, и, имея лишь одного советчика, маму, я собрала детей и отправилась в Лондон.

Летний зной растекался по городу, заставляя пожалеть об отъезде из зеленого рая маминого поместья. Горькие воспоминания нахлынули с новой силой. Оставалось набраться терпения и ждать приезда Чарльза. Его отсутствие оказалось слишком долгим. Без его советов, рассуждений, без наших постоянных бесед я чувствовала себя неуютно и одиноко. Расставание стало для меня тяжким испытанием. Я молилась за Чарльза, просила Господа сохранить ему жизнь и вернуть скорее мне обратно. Ирландия виделась страной, в которую нельзя отправлять близких людей, страной, населенной жестокими людьми, не знавшими милосердия и сострадания. Я как-то не задумывалась над тем, что сами англичане вынудили ирландцев бороться за свободу. Потом мне Чарльз скажет: «Несправедливая война!»

* * *

Я увлеклась описанием происходившего после смерти королевы. А нас еще ждет вторая история. Меня всегда удивляла сильная привязанность Елизаветы к Роберту. У нее было множество фаворитов. Когда умер граф Лейстер, их стало куда больше крутиться возле королевы. Но вот ее привязанность к Роберту могла сравниться лишь с любовью к самому графу. Почему если королева любила Лейстера, то не способна была бы так же сильно полюбить и Роберта? Уверена, по-настоящему любят один раз в жизни. Да, я снова про Филиппа Сидни. Как бы ни любила потом Чарльза, то первое чувство не забыть и не сравнить ни с чем.

Дело не только в этом. Королева постоянно прощала Роберту прегрешения, которые не прощала другим. Его неудачные вояжи, проигранные сражения, не приносящие прибыли предприятия огорчали Елизавету, но в итоге Роберту даровалось прощение. На что-то королева и вовсе просто закрывала глаза: в последние годы Роберт, бывало, частенько оскорблял ее, не утруждая себя поиском вежливых фраз.

А смерть Роберта и подавно стала для Елизаветы ударом, оправиться от которого королеве так и не удалось. Она редко отправляла на казнь близких ей людей, предпочитая в качестве наказания держать их некоторое время в Тауэре. В случае с Робертом пришлось пойти на поводу у его недругов. Да и поведение графа Эссекса, конечно, не отличалось благоразумием. Если бы лорд Берли, близкий друг и главный советчик Елизаветы, был жив, то скорее всего ему бы удалось примирить стороны. Он бы не дал Роберту наделать глупостей, а королеве не посоветовал бы отправлять его на казнь.

Известие о кольце, которое Роберт пытался передать королеве, окончательно ввергло ее в подтачивающую последние силы меланхолию. В свое время даже смерть графа Лейстера так не подействовала на Елизавету. Хотя тогда был лорд Берли, велевший ломать дверь в ее спальню… Сейчас друзья помочь оказались не в силах. Роберт занимал мысли и сердце королевы, не отпуская ни на миг.

И вот, когда я еще не уехала в Лондон, я спросила маму, что она думает по поводу такой искренней привязанности королевы к нашему Роберту.

– Я их обоих никогда не понимала, мама, – говорила я. – Спрашивала даже Роберта, что их тянет друг к другу. Так это и осталось для меня загадкой.

– Хорошо, – мама тяжело вздохнула. – Придется рассказать правду. Не думала раскрывать истину. Хотела унести с собой в могилу. Но, видно, нужно тебе дать ответ. Пусть хоть кто-то кроме меня знает.

Секреты в нашей семье? Не ожидала услышать о существовании нераскрытых тайн, тем более связанных с Робертом и королевой.

– Понимаешь, я познакомилась с графом Лейстером до того, как мы встретились в Кенилворте, – начала мама. – Впервые я его увидела, когда была фрейлиной Елизаветы. Он постоянно находился во дворце. Ну, или так мне казалось. Ее Величество любила с графом завтракать, обсуждать государственные дела, гулять по аллеям парка. В присутствии королевы граф словно и не смотрел на других женщин. Однако если ее поблизости не было, Дадли бросал заинтересованные взгляды по сторонам. Однажды он встретил меня в коридоре дворца. Точно не помню его слов, обращенных в мой адрес, потому что совершенно растерялась. Граф наговорил мне комплиментов, а в конце поцеловал руку и выразил надежду на следующую встречу. Он откровенно намекал на свидание, но я не могла произнести ни звука.

– А дальше? Вы встретились? Ты пошла с ним на свидание? А почему вышла замуж за папу? – засыпала я маму вопросами.

– Граф был женат. Его жена погибла в тот год, когда меня вынудили согласиться выйти замуж за Уолтера Деврё. Впрочем, боюсь, даже если бы я не вышла замуж за твоего отца, то не смогла бы выйти за Дадли. Он видел во мне лишь одну из многочисленных фрейлин королевы. А после смерти жены страстно желал жениться на Елизавете. Она отказала: в этом вопросе королева была непреклонна. Прошло несколько лет. Я не забывала о графе Лейстере, хотя возможности встречаться у нас больше не стало. Мы с твоим отцом переехали в Незервуд, а королева не настаивала на моем появлении при дворе. Напротив, испытывая ко мне едва скрываемую неприязнь, она была только рада удалить меня с глаз долой. Изредка мимо нашего замка, конечно, проезжали знатные вельможи и сама королева. Ее Величество, несмотря на постоянные приглашения Уолтера и свою привычку останавливаться в домах подданных, устраивавших королеве пышный прием, к нам не заезжала. А вот граф Лейстер появился один раз через шесть лет после нашей последней встречи.

– Он гостил у нас в замке? – удивилась я. – Ты никогда об этом не рассказывала.

– Зачем? Я решила не привлекать особого внимания к тому визиту. Граф меня не узнал. Естественно, прошло несколько лет с тех пор, как мы виделись в королевском дворце. Мне несложно было держать в памяти образ Дадли. А он? Ну что ж, понятно, перед ним мелькали толпы придворных, среди которых немало красивых женщин. Думаю, я несильно изменилась для людей, видевших меня изо дня в день. Но в любом случае роды и семейная жизнь меняют женщину, делают ее взрослее, придают иные черты ее лицу. Так или иначе, а граф смотрел на меня, как на незнакомку. Привлекательную незнакомку. Он опять пытался со мной флиртовать, нашептывал комплименты, когда мужа не было поблизости, улыбался одними уголками тонких губ, если ловил мой взгляд.

– Надо же! – воскликнула я. – Вы так давно влюблены друг в друга!

– По настоящему Дадли заметил меня лишь в Кенилворте. А в нашем замке во время визита, который я тебе описываю, он остановился лишь на два дня. Весь вечер за ужином я не сводила с него глаз. Граф заворожил меня, не давал думать ни о чем другом, кроме как о близости с ним. Когда я смотрела на его таинственную улыбку, то мечтала о поцелуях, которые могут подарить мне эти губы. Я не обращала внимания на Уотрела, на вас с Дороти, на слуг, крутившихся вокруг. С графом путешествовала довольно большая свита. Я и их не видела, не замечала.

– И что ж, граф Лейстер потом в Кенилворте тебя опять не узнал?

– Подожди, не торопись! – мама усмехнулась. – Вечером после ужина граф попросил меня показать ему замок. Стояла зима. Гулять по парку не представлялось возможным: кругом лежал снег. Не говоря уж о том, что к ночи разыгрался сильный ветер, гнувший деревья к земле и бросавший в лицо колючие снежинки. Замок Незервуд представлял собой внушительное сооружение. Это сейчас он пришел в упадок и выглядит не лучшим образом…

– Я помню, мама, каким он был. Пока я не выросла, замок мне казался огромным. Я боялась даже заходить в некоторые комнаты, особенно в те, в которых никто не жил. Их не отапливали, и они оставались холодными круглый год. Мы с Дороти были уверены: там живут приведения. Им-то тепло не нужно.

– Да, да. Хоть я и старше вас, а также не любила заходить в некоторые части замка. Графу и его свите отвели несколько комнат на разных этажах. Он попросил показать ему все: снизу доверху. Что ж, желание гостя – закон. А возможность провести с ним побольше времени пересиливала усталость и несильное стремление ходить по длинным коридорам тускло освещаемого факелами замка. Мы прошли нижние этажи, и я ужасно замерзла. Ты права, топили-то лишь комнаты, в которых жили мы и остановились гости. Я предложила пройти в ту часть, где располагались наши комнаты. Уолтер развлекал остальных гостей в большом зале нижнего этажа. Голоса веселившихся с ним людей потихоньку затихали вдали, а мы остановились возле моей спальни. У нас с Уолтером была общая спальня и две личные комнаты, где каждый из нас мог проводить время в одиночестве. Не то чтобы это требовалось вашему отцу, но мне так очень облегчало жизнь. В случае различных недомоганий я спокойно удалялась к себе. «Вы позволите или я проявляю слишком большую наглость?» – спросил граф, указывая на мою спальню. Сначала я не поняла, что он имеет в виду: «О чем вы?» «Я хотел бы пройти в вашу комнату. Спальня говорит о хозяйке все. Ну, или многое», – ответил граф, не отводя взгляда. Я смутилась, но позволила ему войти. Мы тут же бросились друг другу в объятия. Дальше замок мы уже не осматривали. Никто нашего отсутствия не заметил. Я осталась в спальне, а граф прошел в комнату, которую подготовили для него.

Тут меня осенило:

– Мама! Так Роберт – сын графа Лейстера?

– Да. Я хранила эту тайну долго.

– Ты уверена? Все же вы с папой еще были женаты, – я не верила своим ушам.

– Уверена. До приезда Дадли я действительно неважно себя чувствовала, а после какое-то время просто не могла делить с твоим отцом постель, потому что постоянно вспоминала графа Лейстера. Здесь ошибки быть не может.

– Дадли знал?

– Когда мы встретились в Кенилворте, он, конечно, узнал меня. Но сделал вид, что нас представляют друг другу впервые. Уолтер не обратил на странное поведение графа никакого внимания. Ведь он считал, что Дадли видел меня лишь раз, мельком, остановившись у нас проездом. Граф рассказывал мне, как влюбился в меня повторно, уже в Кенилворте. Я была иначе одета, лучше причесана. А может статься, просто когда-то однажды вспыхнувшие чувства так и не угасают в сердце. Именно тогда я призналась графу в том, что у него растет сын. Роберта я взяла с собой специально, зная, в чей замок мы едем по приглашению королевы. Их сразу потянуло друг к другу. Граф обещал оказать покровительство Робину, сделать для него все возможное. Потом мы поженились, у нас родился еще один сын. После смерти несчастного мальчика Дадли сказал королеве, чей Роберт ребенок. Она с ним к тому моменту уже познакомилась и была очарована. Для Елизаветы никогда не являлось важным, кто мать Роберта. Для нее он навсегда остался продолжением любимого графа Лейстера.

– Как же она решилась на его казнь? – ахнула я.

– Представляю, с какими муками королева принимала это решение. А приняв, не смогла справиться с нахлынувшим горем.

– Ты говорила Роберту о том, кто его настоящий отец?

– Нет. Мы с Дадли не стали ему ничего объяснять. В отличие от вас, Робин и так любил графа. Вот только после смерти Уолтера, а потом и графа Лейстера Роберт остался наедине с самим собой. Елизавету он воспринимал именно как фаворит. Впрочем, кем она ему приходилась? По большому счету никем. Он был для нее осколком воспоминаний о прошлом. А его поведение вряд ли бы отличалось в лучшую сторону, если бы он знал правду…

Январь, 1606 год

В прошлом году король позволил нам с мужем развестись. Мы сразу же обвенчались с Чарльзом. Нас не принял двор, с нами не хотят знаться многие из бывших друзей. Но мы счастливы вместе. Тем не менее я знаю, жизнь не так проста, как кажется на первый взгляд. Проклятие, тяготеющее над нашим родом с той поры, как умер мой отец, не исчезло. Я чувствую, оно не отпускает нашу семью. Какой грех совершен, что мы не можем спокойно жить дальше? Что нужно сделать, дабы остановить череду смертей, следующих одна за другой? Мне не ведомо, Летиция. Потому и рассказываю тебе печальную историю. То ли предупредить, то ли предотвратить, то ли изменить ход событий.

Да, началось все с загадочной смерти моего отца, Уолтера Деврё. Затем умер сын мамы и графа Лейстера. После умер сам граф. Затем – их общий сын, мой сводный брат, Роберт Эссекс. Кроме того, погибли разлученный со мной Филипп Сидни и первый муж Дороти. Именно поэтому, несмотря на заверения лорда Берли, производившего расследование, я уверена, папу отравили. За это и мстит нам Господь.

Долго ли продлится наше с Чарльзом счастье? Долго ли будем мы радоваться, находясь в обществе друг друга? Неизвестно. Но чтобы ни случилось, я успела рассказать тебе обо всех событиях, о которых знала сама.

История закончилась. Умер Роберт, умерла королева. Опустел наш дом, и осиротела Англия. Так бывает: уходят люди, а с их уходом заканчивается целая эпоха. Эпоха правления рыжеволосой женщины, пожертвовавшей своей любовью, неродившимися детьми во имя страны, которой правила. Не нам судить, насколько она была порою права, как часто ошибалась или выносила неверные решения. Я окончательно простила ей смерть Робина после признания матери. Он искупил грех своих родителей. Искупил сполна. А королева просто не смогла противиться воле Божьей.

А вот и Чарльз, моя прелесть!

– Что мы делали, дорогой? Я закончила рассказывать Летиции об истории нашей семьи. Начала с рождения Робина и закончила его гибелью.

– Ты считаешь начинать стоило с этого? – усмехнулся Чарльз. – Уверен, начать следовало с рождения Кэтрин Кэрри.

– Дочери Мэри Болейн?

– Конечно, – кивнул мой муж. – Той, которая являлась не кем иным, как незаконнорожденной дочерью самого Генриха Восьмого, отца Елизаветы, мужа Анны Болейн, которую он казнил только из-за того, что та не сумела родить ему сына.

– О! Тогда стоит начать с самого Генриха! Чарльз, пожалуй, мы сделаем это чуть позже. Уверена, Летиции и без того надоели долгие беседы с матерью. Иди, детка, займись более интересными для твоего возраста делами, – я подошла к Чарльзу. Он обнял меня за плечи и мы грустно посмотрели вслед юной Летиции, быстро выбежавшей из комнаты…

Приложение

Диана Спенсер

Знаменитая принцесса Диана, первая жена принца Чарльза, является прямым потомком Элизабет Вернон, а также приходится родственницей графу Лейстеру и Филиппу Сидни. Элизабет Вернон – кузина Роберта Эссекса и Пенелопы Рич (по линии отца). Старшая дочь Вернон вышла замуж за Уильяма Спенсера, который и является носителем титула и фамилии «Спенсер». В свою очередь их сын, третий барон Спенсер, женился на правнучке Мэри Сидни, сестры Роберта Дадли, графа Лейстера. А соответственно, правнучка Мэри приходится внучатой племянницей Филиппу Сидни.

Кроме того, весьма вероятно, что существовала любовная связь между Элизабет Вернон и Уильямом Шекспиром, близким другом ее будущего мужа, графа Саутгемптона. В связи с чем возникла теория о том, что первый ребенок вполне мог быть зачат от известного драматурга. В таком случае принцесса Диана является еще и потомком Шекспира.

Летиция Нолис, графиня Лейстер

Женщина, которую Елизавета Тюдор прозвала «волчицей», после того как на Летиции женился фаворит королевы, граф Лейстер. Летиция пережила как королеву, так и всех своих детей. Она умерла в конце 1634 года и была похоронена возле любимого мужа, графа Лейстера.

Пенелопа Рич

Сестра Роберта Эссекса. От ее имени ведется повествование в романе. Вышла замуж за Чарльза Бланта в 1605 году. Блант умер через несколько месяцев после свадьбы, 3 апреля 1606 года. Пенелопа пережила его всего на год и умерла 7 июля 1607 года. У Пенелопы родилось одиннадцать детей (семеро от первого мужа и четверо – от второго).

Летиция Рич

Дочь Пенелопы. Дважды была замужем, умерла в 1619 году в возрасте примерно двадцати семи лет. Ее первый муж умер в 1616 году. Он служил в Ирландии при Роберте Эссексе, а затем и при лорде Монтджой. Второй муж был младше Летиции на шесть лет. Он окончил Кембридж и после свадьбы с Летицией получил рыцарский титул. Уже после смерти Летиции стал членом парламента.

Дороти Перси, графиня Нортумберленд

Сестра Роберта Эссекса. Умерла 3 августа 1619 года. Была названа в честь бабушки. В первый раз вышла замуж за сэра Томаса Перро, от которого родила сына и трех дочерей. После смерти первого мужа Дороти вторично вышла замуж за лорда Нортумберленда, от которого имела четверых детей.

Генри Перси, граф Нортумберленд

Муж Дороти. Умер 5 ноября 1632 года. После смерти королевы Елизаветы был заключен в Тауэр, где провел семнадцать лет. Однако в Тауэре у него были довольно-таки комфортабельные условия. Граф проводил опыты, писал книги, встречался с друзьями.

Уильям Сесил, лорд Берли

Опекун Роберта Эссекса и Генри Ризли, будущего графа Саутгемптона, отец Роберта Сесила, заменившего его на посту Государственного секретаря. Один из главных советников Елизаветы Тюдор. Умер в 1598 году.

Уолтер Рели

Одна из самых противоречивых фигур в романе. Считается талантливым ученым, писателем и поэтом. Есть как минимум две легенды, в которых фигурирует либо Рели, либо другой «герой того времени». Первая касается плаща, брошенного под ноги королеве, дабы она смогла перейти лужу. Этот поступок приписывается как Роберту Эссексу, так и Уолтеру Рели. Вторая – о картофеле. Либо картофель завез Рели, либо Френсис Дрейк. Памятник тем не менее поставлен знаменитому «Дракону» – Дрейку. После смерти королевы был заключен в Тауэр. В Тауэре он активно общался с графом Нортумберлендом. Казнили Рели в 1618 году.

Роберт Деврё, третий граф Эссекс

Сын Роберта Эссекса, фаворита королевы Елизаветы, и Френсис Уолтингем. Дважды был неудачно женат и разводился со скандалом. Наследников после себя не оставил. Умер в 1646 году.

Уолтер Деврё

Незаконнорожденный сын Роберта Эссекса стал близким другом своего сводного брата, поддерживая его во всех делах. Не осталось свидетельства о том, что он был женат. Умер неожиданно в 1641 году.

Сражение за Кадис в 1625 году

Провалившаяся попытка повторить успех Роберта Эссекса 1596 года. В кампании участвовали: Роберт Деврё (3-й граф Эссекс), его сводный брат Уолтер Деврё, Эдвард Сесил (внук лорда Берли) и некоторые другие потомки тех, кто участвовал в походе на Кадис 1596 года.

Примечания

1

Перевод С. Я. Маршака.

2

Отрывок из письма Роберта Эссекса в ответ на просьбы друга появиться при дворе и просить прощения у королевы.

3

Star-chamber – высший тайный королевский суд, рассматривавший особо тяжкие преступления, упраздненный в 1641 году.

4

Навуходоносор – вавилонский царь, который, по одной из легенд, сошел с ума, ушел из Вавилона и начал есть траву.

Content

Виктория Балашова
Конец эпохи Тюдоров

Об авторе

Январь, 1606 год

1566 год

1569–1572 годы

1573 год

1574 год

1575 год

1576 год

21 сентября, 1578 год. Замок Кенилворт

1579 год

1584 год

1585 год

1586 год

1587 год

1588 год

1589 год

1590 год

1591 год

1592 год

1593 год

1594 год

1595 год

1596 год

1597 год

1598 год

1599 год

1600 год

1601 год

1602 год

1603 год

Январь, 1606 год

Приложение

Примечания