Владимир Шигин

Битва за Балтику

©Шигин В.В., 2011

©ООО «Издательский дом «Вече», 2011

Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.

©Электронная версия книги подготовлена компанией ЛитРес (www.litres.ru)

Так уж случилось, что в отечественной исторической маринистике очень мало написано о событиях Русско-шведской войны 1788–1791 годов. Это в высшей мере несправедливо. Именно события той войны стали самым серьезным испытанием для российского парусного флота, когда он в течение трех лет вел напряженные боевые действия в Балтийском море с одним из лучших флотов Европы. Война 1788–1791 годов ознаменовалась самым большим количеством генеральных морских сражений за всю более чем трехсотлетнюю историю отечественного флота: Гогланд и Эзель, Роченсальм и Ревель, Красная Горка и Выборг навсегда вписали героические подвиги моряков-балтийцев в историю Отечества. В этих сражениях навсегда прославили себя такие флотоводцы, как Чичагов и Грейг, Круз и Козлянинов. А подвиги линейного корабля «Мстислав», фрегатов «Святой Николай» и «Венус», брига «Меркурий» говорят сами за себя.

Именно теме Русско-шведской войны 1788–1791 годов и посвящен исторический роман-хроника «Битва за Балтику» известного российского писателя-мариниста, капитана 1-го ранга Владимира Шигина. Автор прекрасно чувствует эпоху, о которой пишет, демонстрирует знание боевых реалий и быта русских моряков конца ХVIII века. И это не случайно, ведь на создание книги у Владимира Шигина ушло ровно тридцать лет! Именно поэтому в ней выверен каждый факт, тщательно выписаны характеры героев, отточены их диалоги. Морские сражения и хитросплетения европейской политики, боевые действия в Финляндии, малоизвестные и вообще неизвестные подвиги моряков-балтийцев – все это можно в достатке найти на страницах романа «Битва за Балтику». Книга написана очень высокопрофессионально и интересно, а потому читается увлекательно и легко.

Роман «Битва за Балтику» является составной частью созданной Владимиром Шигиным уникальной серии исторических романов «Морская слава России», аналогов которой еще не было в отечественной литературе.

Эта серия книг, посвященная подвигам российского парусного флота, появилась как раз в тот момент, когда решается вопрос быть или не быть России великой морской державой.

Именно поэтому сегодня нам как никогда важно обратиться к подвигам пращуров, чтобы осознать себя хранителями их великих традиций и с верой смотреть в будущее России и ее Военно-морского флота.

Думается, что каждый, кто прочтет хотя бы один из романов Владимира Шигина, навсегда сам для себя ответит на этот вопрос.

Вчитайтесь в хронику тех далеких событий, почувствуйте свист ветра в натянутых вантах и плеск волны за кормой, ощутите героизм той Великой эпохи – эпохи морских подвигов!

Герой Советского Союза,

Главнокомандующий ВМФ СССР 1985–1991 гг.,

Главнокомандующий ВМФ Российской Федерации 1991–1992 гг., адмирал флота В. Чернавин

Иль нам с Европой спорить ново?

Иль русский от побед отвык?

А.С. Пушкин

Часть первая. Стоять и умирать!

Глава первая. Несбывшаяся мечта капитана Муловского

Поздней осенью на Балтику приходит пора белых ночей, когда солнце почти не заходит за водную гладь. В такое время долгими вечерами жители Кронштадта не зажигают свечей, а сидя у раскрытых настежь окон, ставят самовары, гоняют чаи да ведут бесконечные разговоры.

В один из таких осенних вечеров 1787 года и собрались в доме командира Кронштадтской корабельной флотской дивизии, что у Петербургских ворот, трое моряков: сам хозяин – вице-адмирал Круз, да двое его гостей: капитаны Григорий Муловский да Петр Слизов.

Супруга адмирала Аграфена Степановна, посидев некоторое время для приличия с мужчинами, дала указания прислуге и ушла к себе.

– Мне ваши разговоры без интересу! – сказала она, прощаясь. – В другой раз приходите не одни, чтобы и мне поболтать с кем было!

Хозяин-хлебосол самолично подливал гостям в фужеры. Однако капитаны пили и ели мало. Всего лишь несколько месяцев назад началась турецкая война и каждый из сидящих за столом пытался теперь предугадать, что же ожидает российский флот в скором будущем.

– Вот велено государыней слать эскадр корабельный к Дарданеллам, как и в прошлую войну. Ради того и вояж мой вокругсветный отменили. Да ведь и турок поди уже не тот стал, что раньше. Наверняка там нас дожидается! – рассказывал последние новости, только что приехавший из Петербурга Муловский.

– Все возвращается на круги своя! – качал седой головой вице-адмирал Круз. – Вот так и мы в свое время с дружками перед прошлым плаванием Архипелажским гадали, чего да как. Теперь вот снова сидим, трубки сосем. Ладно ли все выйдет?

– Причин для сумнений не вижу, – пожал плечами дотоле молчавший Петр Слизов. – Флот у нас ныне вполне первостатейный. Думаю, и теперича наложим турку под первое число!

– Да не о том речь, – махнул рукой Круз. – Иное меня беспокоит. Мы ныне своим плаванием почитай всей Европе, что кость в горле станем – и английцам, и французам. Пруссак битый и тот нынче голос свой противу нас подает!

– Король шведский Густав тоже не дремлет! – согласно кивнул Муловский.

– Этот прохвост только и мечтает, кабы нам ножик промеж лопаток втыкнуть! – насупился Круз. – Все нашей государыни наперекор дерзит!

– О, господи, все не ладно-то нам! – вздохнув, перекрестился Слизов. – Чует сердце, большая драка готовится!

– О том и речь! – отозвался, попивая из блюдца кофий, хозяин дома. – Драка будет, судя по всему, знатная, вкровь, и нашим кулакам тоже работа найдется!

Выскочившая из каминных часов кукушка откричала полночь. Гости засобирались. Проводив их, Круз еще долго ворочался в своих бездонных пуховиках, вспоминал прошлые годы, думал о будущем.

Предки вице-адмирала были выходцами из королевства Датского. Отец его в бригадирских чинах храбро отвоевал в Северную войну. Сам же Александр появился на свет в Москве дождливой осенью 1727 года. Как было принято, до семи лат воспитывался дома. Затем батюшка повез недоросля на смотр дворянских недорослей. Там и определили – ехать Саше Крузу в славный Морской корпус. В прусскую войну лейтенант Круз отличился при бомбардировке крепости Кольберг, где и получил две тяжелые раны» В 1769 году уже в чине капитанском на корабле «Евстафий» отправился под флагом адмирала Спиридова в Средиземное море. В знаменитой Чесменской баталии бился на абордаж с турецким флагманом и захватил его. Однако загорелась крюйт-камера и корабль взорвался. Спаслись немногие. Оглушенного Круза отбросило далеко в воду. Тонущего капитана спас оказавшийся рядом штурман Петр Слизов, а тут вскоре и шлюпка подошла.

За Чесму был капитан награжден Георгиевским крестом четвертого класса. А султан турецкий, проведав о столь отчаянном храбреце, велел от себя передать Крузу соболью шубу. Поэт Херасков писал тогда:

«Круз мужеством героев удивлял.

Он брань с срацинами забавой почитал…»

По возвращении на Балтику Александр Иванович командовал различными кораблями, фрегатским отрядом. В 1779 году надел контр-адмиральский мундир, а еще несколько лет спустя и вице-адмиральский. На флоте Круз пользовался славой человека безумной храбрости. Однако была у Круза и своя слабость. Он почему-то боялся грома и молнии, когда это случалось, Круз всегда бледенел. Над этой особенностью вице-адмирала за глаза посмеивались, но шутить с самим Крузом, зная его взрывной нрав, никто даже не пытался.

Удачно складывалась и личная жизнь. Женился Круз по взаимной любви, купил большой каменный дом в Кронштадте. Пошли дети, затем и внуки. Жил вице-адмирал зажиточно, но просто. Дружбу водил лишь со старыми товарищами. Во дворец старался не ездить, а уж когда по необходимости там и появлялся, то непременно держался гордо, а отвечал дерзко и зло. Биограф адмирала писал о нем: «Александр Иванович был невысокого роста, имел довольно открытый и проницательный взор, живой и вспыльчивый характер. Строгий во всем, что относилось к службе, и столько же добрый в домашнем быту, Круз никогда не отказывал в помощи ближнему, а, всегда защищая своих подчиненных, приобрел любовь их и уважение».

Частые и громкие скандалы с вельможами снискали вице-адмиралу славу заядлого строптивца. Когда в высшем свете теперь хотели сказать о ком-то, что он уж больно не сговорчив, то говорили: «Ну, этот впрямь как Круз!» Флот же, напротив, обожал своего любимца. Не было, пожалуй, в те годы среди балтийских начальников человека столь популярного среди матросов и офицеров, как Круз! Сколько рассказов и легенд ходило о нем!

Брюзга и строптивец, он постоянно ругался с начальством и равными по чину. При этом Круз был отходчив, к подчиненным заботлив, а в душе добр. Об этом на флоте знали все от седых адмиралов до последнего кают-юнги, а потому Крузу прощали и его вечное брюзжание, и ворчливость, и матерщину.

В последние годы Александр Иванович, правда, сильно растолстел, часто стали болеть ноги. Теперь Круз уже не мог взбираться по крутым корабельным трапам. Для него специально вырубали в бортах порты, через которые вице-адмирала и втаскивали на руках. Однако несмотря на это Круз, как и раньше, выходил в море, а его флаг хлестко развивался на фор-стеньге флагманского корабля.

Известие о начале войны с турками Круз воспринял как должное.

– Все к тому и шло! – говорил он своим домашним. – Нам ведь и Крым еще брать надобно, и пределы черноморские расширять!

Когда же вице-адмирал прослышал о предполагаемой экспедиции Балтийского флота в Архипелаг, он тотчас отправился к вице-президенту Адмиралтейств-коллегии графу Чернышеву.

Отец Ивана Григорьевича Чернышева был некогда оберштер-кригскомиссаром флота при Петре, а затем приближенным лицом у императрицы Елизаветы. По этой причине и сын его Иван с детства обретался при дворе. В первом браке Иван Григорьевич состоял с княгиней Елизаветой Ефимовской, двоюродной сестрой самой императрицы, Елизаветы Петровны, а значит, и внучатой племянницей Петра Великого. Родство наипрестижнейшее, открывавшее двери везде и всегда. После смерти жены граф Чернышев женился вторично. По отзыву современников, граф Иван Чернышев был человеком ловким, умел произвести нужное впечатление. С императрицей Екатериной он дружил еще до переворота, а потому был в числе особ, кому императрица особо доверяла. Службу свою граф начинал на дипломатическом поприще, но затем неожиданно для всех был поставлен во главе морского ведомства.

Весьма красноречиво о человеческих качествах графа Ивана Чернышева говорил в свое время историк – князь М. Щербатов: «Граф Иван Григорьевич Чернышев, человек не толь разумный, коль быстрый, увертливый и проворный и, словом, вмещающий в себе все нужные качества придворного, многие примеры во всяком роде сластолюбия подал. К несчастию России, он немалое время путешествовал в чужие края, видел все, что сластолюбие и роскошь при других европейских дворах наиприятнейшего имеют, он все сие перенял, все сие привез в Россию и всем сим отечество свое снабдить тщился. Одеяния его были особливого вкуса и богатства и их толь много, что он единожды вдруг двенадцать кафтанов выписал; стол его со вкусом и из дорогих вещей соделанный, обще вкус, обоняние и вид привлекал; экипажи его блистали златом, и самая ливрея его пажей была шитая серебром; вина у него были на столе наилучшие и наидорожайшие. И подлинно, он сим некоторое преимущество получал, яко человек, имеющий вкус, особливо всегда был уважаем у двора».

Мы можем не во всем согласиться с историком. Надо отдать должное, что флотом российским граф Чернышев начальствовал без малого три десятилетия, и начальствовал, прямо скажем, неплохо.

А причуды у него были. Так, свой рабочий кабинет в Адмиралтействе Иван Григорьевич обставил в виде лесной поляны. Стены были изрисованы деревьями и дальними рощами. Несколько искусно сделанных деревьев стояли прямо посреди кабинета и на них порхали птицы. Сам граф принимал посетителей в крестьянском наряде и в лаптях, инкрустированных бриллиантами. Сидел он при этом на стуле-пеньке и имея вместо стола пенек поболее. Но кого на Руси удивишь чудачеством! Делает свое дело человек и ладно, а ежели чудит, знать, у него на душе весело!

Что касается капитана 1-го ранга Григория Муловского, то он воспитывался в доме Чернышева. По некоторым сведениям, Муловский являлся даже внебрачным сыном графа, а то, что Чернышев считает Муловского своим любимцем, знали все.

В ту пору графу Ивану Чернышеву было уже за шестьдесят. Былая ловкость уступила место рассудительности и даже желчности. Но авторитет среди адмиралитета вице-президент Адмиралтейств-коллегии имел непререкаемый. Даже вечный строптивец и спорщик вице-адмирал Круз всегда прислушивался к его мнению.

– Желаю быть в сем походе! – объявил Чернышеву вице-адмирал прямо с порога.

– Увы, – развел руками вице-президент, уже подготовленный к визиту Круза сторонниками иностранной партии – Свободных вакансий флагманских на уходящей эскадре боле нет!

– Я имею право! – повысил голос раздосадованный этаким оборотом дела вице-адмирал, – Я чесменский герой, и в деле морском более иных многих знающ!

– В этом я и не сомневаюсь, но указ о назначении флагманов уже подписан государыней!

– Пускай! – багровел от ярости Круз. – Я готов взять под начало последний фрегат! Нет фрегата, возьму фелуку!

– Шутить изволите? – нервно передернул плечами граф Иван Чернышев.

– Нисколько! – потряс перед графским лицом кулаками Круз. – Не ради наград, ради славы Отечества желаю быть в сем многотрудном походе!

– Увы, увы, увы! – Чернышев лишь развел руками. – Вы остаетесь в Кронштадте!

– Но почему мне такая обида вышла! Неужто я хуже вожу корабли, чем любезный вашему сердцу прохвост Фондезин?

Чернышев насупился. Вице-президент не любил, когда ему чем-то пеняли. Однако, овладев собой, изобразил улыбку:

– Напротив вы несравненно лучше!

– Так почему ж не он, а я должен тухнуть в Кронштадте? – снова возвысил свой голос Круз.

– Именно поэтому! – оборвал его Чернышев.

– ??!!

– Вам предстоит собрать в единый кулак все оставшиеся на Балтике суда. Государыня не оставляет вероятности английского и шведского нападений!

– О, хосподи! – перекрестился сразу успокоившийся вице-адмирал. – Неужели и такое ноне возможно?

– К сожалению, – вздохнул Чернышев. – Едва начав войну турецкую, мы нынче стоим на пороге новой войны – шведской, и не дай бог нам чрез тот порог преступить!

Вернувшись домой, Круз устало развалился в кресле.

– Остаюсь при вас! – мрачно объявил он жене и дочерям. – Велите подавать на стол. Буду жевать пироги, потому как боле мне делать пока нечего!

* * *

А началось все с того, что еще в 1786 году Петербургу стало известно о нездоровом интересе англичан к дальневосточным морям. В Зимнем дворце заволновались не без оснований.

– Держава наша стоит ныне лицом к Европе, а спиною к окиану Восточному! – делился своими мыслями с императрицей Екатериной вице-канцлер Безбородко. – Но наступит час, когда все же обратим мы взор свой на восток. И что там увидим? Флаги английские!

– Сие верно говоришь, Александр Иванович, – вздыхала Екатерина, – да как их отвадить оттудова? Ведь сил морских у нас там и нет вовсе!

– Это все конечно так, – отвечал ей Безбородко, сложивши руки на толстом животе. – Но ведь, коли, флота нет, можно его туда и отправить!

Ни день и не два убеждал императрицу в реальности своего проекта вице-канцлер. Присоединился к нему и российский посол в Лондоне граф Александр Воронцов, тоже ратовавший за океанскую экспедицию. Среди доводов, что приводили оба дипломата Екатерине, было налаживание торговых связей с Японией и Китаем, доставка грузов в тихоокеанские порты. Однако все понимали, что задача куда как сложна, ведь еще ни один русский корабль не плавал в столь дальние воды.

– Да ведь это будет самое что ни на есть вокругсветное плавание, – изумилась Екатерина Вторая, когда Безбородко вместе с вице-президентом Адмиралтейств-коллегии графом Чернышевым принялись ее уговаривать в очередной раз.

– Мы к столь многотрудному вояжу готовы, матушка! – кивал буклями парика Чернышев.

– К тому же губернатор сибирский, генерал Соймонов, давно доносит о нарушениях наших восточных вод европейскими судами! – подал голос и Безбородко. – С какой стати нам терпеть позор такой! Пора бы уж и отпор дать достойный!

– Ну что ж, пришла, видимо, и в самом деле пора явить нам и своих мореплавателей куковых! – сказала императрица после некоторого раздумья. – Пишите проект указа! Да капитана для сего вояжа подберите достойного!

Двадцать второго декабря 1786 года секретный указ был готов. Он гласил: «Секретный указ пашей Адмиралтейской коллегии. Прилагая при сем копию указа, нашей Коллегии иностранных дел данного по случаю покушения со стороны английских торговых промышленников на производство торгу и промыслов звериных и на восточном море о сохранении права нашего на земли, российскими мореплавателями открытые, повелением Адмиралтейств-коллегии отправить из Балтийского моря два судна, вооруженные по примеру употребленных капитаном Куком и другими мореплавателями для подобных открытий, и две вооруженные же шлюпки морские или другие суда по лучшему ее усмотрению, назнача им объехать мыс Доброй Надежды, а оттуда, продолжая путь через Зондский пролив и оставя Японию в левой стороне, идти на Камчатку…»

Сразу же встал вопрос о начальнике кругосветной экспедиции. Достойных кандидатур было много, от известного полярного исследователя контр-адмирала Чичагова до молодых энергичных капитанов. Члены коллегии сошлись в одном, чтобы был глава экспедиции достаточно молод, всесторонне образован, имел хороший опыт командования судами в дальних походах и, самое главное, чтобы он всей душой и сердцем своим желал участвовать в сем многотрудном плавании. Перебирали кандидатуры долго, но когда граф Иван Чернышев выложил перед заседающими все скопившиеся у него кругосветные прожекты Муловского, решение членов Адмиралтейств-коллегий было единодушным – начальником экспедиции должен быть назначен капитан 1-го ранга Григорий Иванович Муловский.

Руководителю первой русской кругосветной экспедиции шел тогда всего лишь тридцать первый год, за плечами были многие годы плаваний. В его послужном списке факт назначения на эту многотрудную и почетную должность записан так: «Избранием (именно избранием, а не назначением. – В.Ш.) начальником первого кругосветного плавания Муловский обязан своей деятельной службе, доставившей ему репутацию лучшего морского офицера, и своему разностороннему образованию. Между прочим, он знал языки: французский, немецкий, английский и итальянский…»

Сам Муловский тем временем находился в Архангельске, готовя к переходу на Балтику только что построенный линейный корабль. Вскоре после решения коллегии его срочно отозвали в столицу. Надо ли говорить, как обрадовался капитан! В Санкт-Петербург как на крыльях летел! А там сразу за дела! Дел-то хватало…

Родился Григорий Муловский в Кронштадте в 1755 году. Рано оставшись сиротой, воспитывался в семье Ивана Григорьевича Чернышева. Впрочем, ходили и небезосновательные слухи, что был Гриша Муловский внебрачным сыном графа Чернышева. А так как более сыновей Бог графу не дал, то Григорий Иванович своего дитятю любил и ничего для него не жалел.

В 1770 году по собственному желанию Гриша был отправлен на учебу в Англию, одновременно по прошению графа Чернышева Екатерина Вторая повелела решить вопрос «О записании в корпус находящегося в Англии недоросля Муловского». Год, проведенный в стране, издавна славящейся морскими традициями, многому научил Григория. Особенно же большое впечатление на него произвели известия об экспедиции Джемса Кука. В следующем году он возвращается домой, где его ожидает звание гардемарина. В 1772 году Григорий Муловский, окончив Морской корпус первым по списку, просится на корабли, но его не пускают. Первая должность мичмана Муловского весьма ответственна и необычна – он становится адъютантом при адмирале Ноульсе.

Дело в том, что в 1771 году Екатерина Вторая пригласила на русскую службу английского адмирала – баронета Ноульса. Слава о семидесятилетнем адмирале ходила в ту пору громкая. Говорили, что он прослужил на море свыше пятидесяти лет, участвовал в тринадцати генеральных баталиях, управлял Ямайкой, изобретал хитроумные машины и составлял планы захвата новых колоний. На русскую службу адмирал согласился идти после длительных переговоров, запросив себе жалованье в шесть тысяч рублей. Русским адмиралам платили три тысячи шестьсот. Но императрица согласилась. Ноульс потребовал себе старшинства по сравнению со всеми российскими адмиралами. Екатерина приняла и это. Уж больно славен и известен был адмирал в Европе. Долго подбирали знаменитому иноземцу и адъютанта. Смотрели и так и этак: чтобы сообразительным был, языками владел да в деле морском разбирался. Глянули в списки корпусные. Кто первым там? Муловский. А что о нем коллегия скажет? А вице-президент граф Чернышев?

Работать с Ноульсом было нелегко. Делами адмирал особо не занимался, а целыми днями устранял недоимки по морскому ведомству.

– Я, – твердил он Муловскому, – второй отец вашего флота, а за труды свои заслуживаю здесь, в России, золотого памятника!

Долгими расчетами себя адмирал, впрочем, не утруждал. Установив годовую недостачу в пятьсот тысяч рублей, он лихо вписал еще два ноля и получил уже пятьдесят миллионов.

Понимал ли тогда Гриша Муловский, с кем имеет дело? Видимо, нет: уж больно хитер и опытен был старый адмирал. Но чем дальше, тем большее недоумение вызывали дела англичанина у его адъютанта. Так, Ноульс совершенно серьезно предлагал «улучшить» Кронштадский порт, который, по его мнению, занимал более места, чем ему положено…

Однако все «преобразования» Ноульса до поры до времени сходили ему с рук. Екатерине Второй почему-то нравился этот хамоватый и остроумный англичанин. Как-то, сопровождая адмирала в Зимний дворец, Муловский стал свидетелем одной из устроенных Ноульсом сцен. Вооружившись бумагой, адмирал принялся докладывать через адъютанта свои соображения о возможности дальнейших преобразований императрице. В это время за окном, выходящим на Неву, послышался шум. Прытко подбежав к окну и отдернув штору, Ноульс увидел, как два русских судна навалились на французский торговый бриг.

– Что там случилось, адмирал? – спросила Екатерина.

– Пустяки, ваше величество, два русских медведя давят французскую мартышку!

Ничего не поняв, императрица подошла к окну, а потом долго смеялась над сказанным…

Шутки шутками, но, в конце концов, Ноульса все же отправили в действующую армию на юг. Вместе с ним выехал и Муловский.

Шел 1772 год. В самом разгаре была война с Турцией, и русское командование торопилось создать на Дунае в противовес неприятелю сильную и боеспособную флотилию, что и вменялось в обязанность английскому адмиралу. Но, к всеобщему удивлению, деятельность Ноульса пошла совсем в ином направлении! Вместо того чтобы создавать на Дунае боеспособную флотилию, он рьяно принялся уничтожать то немногое, что уже было создано.

– Эти суда сделаны не в совершенной пропорции, как требует английская корабельная наука! – Указал он тростью на остовы строящихся судов. – Переведите же, мичман, всем этим остолопам!

Стоявшие рядом мастера из запорожцев зло крутили свои сивые усы, не понимая, о какой такой науке речь идет.

– На таких стругах еще батьки да деды наши турчина по всему морю Черному гоняли!

– Варвары, чистые варвары! – грозил им тростью адмирал. – Сжечь все эти страшные лодки до единой!

И заполыхали костры над широким Дунаем. Строить же новые суда в соответствии со всеми правилами английской корабельной науки Ноульс не особенно торопился. Один месяц сменял другой, а работы даже не начинались. Не имея средств к пропитанию, стали постепенно разбредаться плотники и другие мастера, с таким трудом собранные для создания флотилии. Воровской люд опустошал склады и магазины с заготовленными припасами. Улучив подходящий момент, Муловский все же сумел сбежать на некоторое время от своего бездеятельного патрона на корабли Азовской флотилии. Вместе с лихим капитаном Кингсбергеном он участвовал в крейсерстве крымских берегов и показал завидную храбрость и мужество в боевых столкновениях с турками.

А Ноульс тем временем устраивал на казенные деньги роскошные приемы да заверял командующего Дунайской армией фельдмаршала Румянцева, что все идет своим чередом.

– Что же это делается: все думают, что мы вот-вот погоним турок с Дуная, а у нас и нет ничего – вместо флотилии один пшик! – ругались промеж себя немногие офицеры-дунайцы, изнывавшие от безделья.

Больше Григорий Муловский терпеть не мог. Сел мичман в один из темных южных вечеров за стол, зажег свечу, очистил перо и, придвинув к себе бумагу, написал обо всем графу Ивану Чернышеву и императрице в Петербург. К письмам приложил скрепленные печатями документы.

Наутро, придя к адмиралу, рассказал ему об отправленных бумагах.

– Негодяй! – закричал багровый от злобы Ноульс. – Этот подлый донос я все равно перехвачу, а с тобой расправлюсь позже…

– Осмелюсь доложить, что я не негодяй, а верный сын Отечества своего. Бумага же моя не донос, а верное изложение действа, здесь происходящего!

Письма своего мятежного адъютанта Ноульс перехватить не успел: еще ночью с верным человеком они были отправлены в столицу. Скоро письма достигли адресатов. Именно они наконец-то пролили свет на безобразия, происходящие на Дунае.

Сигналы о непотребном, и даже преступном, поведении английского адмирала поступали в Адмиралтейств-коллегию и раньше, но теперь, когда перед вице-президентом Чернышевым лежали документы по фактической деятельности Ноульса, все стало ясно окончательно.

Немедленно последовал высочайший ордер на отзыв Ноульса в Санкт-Петербург, причем велено было произвести это столь поспешно, что граф Брюс, которому вменялось в обязанность проследить исполнение приказа, писал Ноульсу в Яссы: «Я получил приказание императрицы не останавливать вас в карантинах, как только для одной курки».

На юге страны в это время свирепствовала холера, и кордонные мероприятия были одинаково строги ко всем, независимо от званий и чинов.

В Петербурге адмирала Ноульса уже ждала записка императрицы следующего содержания: «…Если Вы хотите уехать отсюда, то я не вижу никаких препятствий…»

Принять адмирала Екатерина не пожелала. В несколько дней Ноульс был рассчитан и изгнан из России.

Вскоре прибывший в Петербург Григорий Муловский предстал перед своим учителем и воспитателем – Иваном Чернышевым.

– Ну, Гришенька, куда желаешь теперь служить идти? – спросил тот своего воспитанника, когда он подробно поведал об адъютантстве у Ноульса.

– Для моряка, ваше сиятельство, имеется лишь одна высокая награда – плавать на кораблях, а не ездить на перекладных!

– Ну что ж, – засмеялся вице-президент. – Быть по сему!

В тот год Муловский совершил плавание на пакетботе от Кронштадта до Любека и обратно, а осенью 1773 года отправился с эскадрой контр-адмирала Самуила Грейга в Средиземное море на флагманском корабле «Исидор». Эскадра спешила усилить русский флот, блокировавший в это время Дарданеллы, но поспела только к заключению мира.

– Ну, почему я такой невезучий? – сокрушался Муловский. – На Дунае повоевать не удалось и на море Средиземном тоже!

Было Грише Муловскому тогда лишь девятнадцать лет. Его манили дальние, моря и приключения. Мичман знал наперечет всех знаменитых мореплавателей прошлого. Втайне же мечтал о несбыточном – о кругосветном вояже.

В 1774 году Григорий Муловский переводится на Черное море и совершает плавание в Константинополь на фрегате «Наталия». Затем пришлось испытать сильнейший шторм на фрегате «Слава», а вскоре снова Средиземноморье. Там, в Архипелаге, находилось несколько балтийских фрегатов, которые Адмиралтейств-коллегия пыталась под видом торговых судов перебросить через Дарданеллы и Босфор для усиления зарождающегося Черноморского флота. Лейтенант Григорий Муловский получил под команду свое первое судно – фрегат «Святой Николай» в отряде Тимофея Козлянинова. Вторым фрегатом отряда «Святой Павел» командовал капитан-лейтенант Федор Ушаков. Молодые капитаны скоро стали друзьями, а суда их постоянно соперничали в лихости маневров и быстроте постановки парусов.

Служба в Архипелаге была интересной. Отряд фрегатов почти все время находился в море и Муловский очень много плавал, совершенствуя свое мастерство, изучая театр возможных боевых действий.

Попытка провести фрегаты в Черное море не удалась. Турки, разгадав обман, запретили «торговым судам» проход через свои проливы. После нескольких лет пребывания в Архипелаге отряд Козлянинова был вынужден вернуться на Балтику. Тогда эта экспедиция была расценена как неудачная, о ней быстро забыли. Но была ли она таковою? Ведь там, на Средиземном море, прошли великолепную морскую школу многие морские офицеры. Среди них и Ушаков с Муловским. И кто знает, может, именно там лежат истоки успешной деятельности адмирала Ушакова на Средиземном море в 1798–1800 годы, может, именно там Муловский окончательно поверил в свои силы, в то, что способен возглавить кругосветную экспедицию.

На острове Менорка лейтенант Муловский по приказанию из Петербурга передает командование фрегатом своему старшему офицеру, а сам принимает под начало груженный товарами английский транспорт, на котором и прибывает в Кронштадт. Еще не успели разгрузить английское судно, а Григорий Муловский уже поднимает паруса на фрегате «Святой Марк» и отправляется в новое плавание.

Обветренный и возмужавший, он вернулся в Петербург, когда Финский залив уже покрылся первой коркой льда. Муловский стал готовить свой фрегат к новой кампании. Между тем жена графа Чернышева Анна Александровна устроила мужу форменный скандал.

– Ты что делаешь? – ругалась она. – Пусть мальчик хоть годочек побудет дома, не век же ему по чужим краям маяться!

В расстройстве сильном граф Иван Григорьевич бумагу соответствующую и подмахнул. Когда же Гриша заехал к ним на побывку, отвел его вице-президент в сторону, взял под локоток и признался:

– Грех я, Гришенька, взял на душу, уступил Анне Александровне. Отныне ты не капитан фрегатский, а капитан коттерный!

– За что же немилость такая, ведь не штрафился я по службе нигде, а коттер, ныне вами мне под начало предназначенный, в сравнении с фрегатом моим, что дворняжка рядом с борзой!

– Не в пропорциях дело, Гришенька, – похлопал его по плечу Чернышев. – Коттер сей не простой, а придворный. Отдохнешь на нем годика два, знакомства новые заведешь, глядишь, и невесту себе там подыщешь!

Поглядев на своего любимца и увидев, что речь его действия не возымела, граф, чтобы как-то утешить опечаленного лейтенанта, спросил:

– Ну а какая твоя самая заветная мечта будет?

– Мечта моя поистине несбыточна! – вздохнул Муловский.

– И все же?

– Мечтаю принять участие в кругосветном путеплавании российском!

– Ну и ну! – почесал затылок вице-президент Адмиралтейств-коллегии.

На том разговор и закончился.

Всю кампанию 1777 года Григорий Муловский провел в плаваниях между Красной Горкой и Петергофом. Возил туда-сюда особ высоких. Особы пили да гуляли, а капитан следил, чтобы они по делу пьяному за борт не попадали да в целости-сохранности на берег доставлены были.

Друзьям своим он за стаканом вина признавался не единожды:

– Такого понасмотрелся, что во всю жизнь не отплюешься! Куда угодно и кем угодно пойду, но на будущий год коттер сей развратный в море выводить не стану!

Примерно в то же время товарищ Муловского по Средиземноморскому отряду, капитан 2-го ранга Федор Ушаков, также назначенный Чернышевым капитаном придворной яхты, презрел карьеру и упросил перевести его на юг в неведомый тогда никому Херсон, где закладывались первые линейные корабли будущего Черноморского флота. Так поступали люди, искренне преданные своему делу, готовые пожертвовать всем ради пользы Отечества…

Слово свое Григорий Муловский сдержал и на будущий год буквально сбежал в Архангельск на новостроящийся корабль «Слава России». Должность там ему досталась хлопотливая – старшего офицера. Забот по приемке нового корабля было много, однако Муловский справился с ними. К весне 1778 года на корабле подняли трехцветный вымпел и, распустив паруса, отправились в плавание вокруг Скандинавии. Удачно проскочив все моря и проливы, «Слава России» в июле бросила якоря на Кронштадтском рейде.

Корабль поспел как нельзя кстати: Балтийский флот в это время спешно готовил сразу несколько эскадр для походов на океанские просторы. Дело в том, что в ходе англо– французской войны испанские и британские военные корабли чинили разбой по отношению к торговым судам нейтральных государств. Стараясь причинить своему противнику как можно больший вред, англичане хватали все суда подряд, в том числе и русские. Возмущенная таким поведением Лондона, Екатерина Вторая объявила о создании новой международной системы вооруженного нейтралитета, к которому тут же присоединились почти все государства Европы. Для защиты европейской и своей собственной морской торговли и посылались в море боевые эскадры России: в Средиземное, контр-адмирал Борисов, в Северное – контр-адмирал Хметевский, в Атлантику – контр-адмирал Полибин!

Мог ли усидеть в такое горячее время на берегу Муловский? Разумеется, нет! На фрегате «Михаил» он ушел в плавание в составе эскадры Хметевского. В штормовом Северном море под началом опытного адмирала мужал молодой офицер. Крейсирование эскадры Хметевского было не из легких. Путь ее лежал в Ледовитый океан к острову Кильдюин.

С возращением же эскадры в Кронштадт Муловский выложил перед Чернышевым свой прожект кругосветного вояжа.

– Это уже пятый! – сказал. – Но те вышли неказистыми, а этот, по моему разумению, достоин внимания вашего сиятельства!

Чернышев прожект взял, автору же заявил так:

– За сей документ тебе спасибо, а сейчас пока готовься в вояж сухопутный. Вот тебе пакет секретный. Его надлежит доставить в целости и сохранности нашему посланнику в Ливорно.

Необычное и опасное задание Муловский исполнил блестяще. Едва вернулся – новое назначение, на этот раз флаг-капитаном эскадры контр-адмирала Сухотина, уходящей в Средиземное море. Снова трудности похода, шторма. Но, как и раньше, немногими свободными вечерами в тесной каютке-выгородке линейного корабля «Святой Пантелеймон» он высчитывал маршруты своей кругосветной экспедиции, мечтал об открытии и приключениях.

Через год капитан-лейтенант Муловский возвращается в Кронштадт, получает под команду новый линейный корабль «Давид Сасунский» и сразу же уходит на нем в Средиземное море, на этот раз в составе эскадры контр-адмирала Чичагова. Учитывая опыт и находчивость Муловскою, ему поручили продажу в Неаполе партии русского железа. И здесь молодой капитан оказался на высоте. Проявив изрядную предприимчивость и сметку, он удачно и прибыльно продал весь товар.

В январе 1784 года Григорий Иванович Муловский был произведен из капитанов 2-го ранга в капитаны 1-го ранга. Этим же указом был произведен в капитаны 1-го ранга и командир черноморского линейного корабля «Святой Павел» Федор Федорович Ушаков. Судьбы этих замечательных людей снова пересеклись, к сожалению, теперь в последний раз…

Вновь в России Григорий Иванович оказался только через два года.

– Тебе Гришенька, и о женитьбе подумать всерьез надо! – заявила ему в первый же день по возвращении графиня Анна Александровна. – У меня уже и невеста на примете есть. Лицом хороша, из семьи приличной!

– Чтобы жениться, надо время иметь немалое, – виновато улыбнулся каперанг. – А у меня оного и нет вовсе, да к тому же не совершено еще мною главное дело всей моей, жизни.

– Что же это за дело такое важное, что, не сделав оного, под венец идти нельзя?! – разволновалась графиня не на шутку.

– В плавание он все кругосветное собирается, почитай ужо лет пять! – разъяснил ей тайну своего любимца подошедший Чернышев.

– О, господи, – перекрестилась графиня. – Мало, что ли, ты, Гришенька, по морям плаваешь, так тебе еще вслед за англицким капитаном Куком хочется! Так ведь съели дикие Кука этого! Неужто и ты хочешь себе судьбы такой! Графиню, как мог, успокоил супруг:

– Слава Богу, Аня, что пока государыня сей вояж делать не предполагает! Хотя наш Гришенька меня сим путеплаванием Куковым уже доконал вконец!

По прибытии в Кронштадт принял Григорий Иванович под команду корабль «Иоанн Златоуст», а вскоре другой – «Иоанн Богослов», на котором ходил в поход по Балтике под флагом вице-адмирала Круза.

* * *

Вначале Адмиралтейств-коллегия хотела было снаряжать в экспедицию фрегат «Африка», но затем эту затею оставили. Фрегат находился в строю уже более двадцати лет, еще в Чесменском сражении участвовал, пришел в ветхость. По настоянию Муловского было решено отбирать в экспедицию суда надежные, а размерениями почти такие, как у английского капитана Кука. Всего в экспедицию было определено пять судов: два побольше – «Холмогоры» и «Соловки», два поменьше – «Сокол» и «Турухтан» Да еще транспортное судно «Смелый» для отвоза в Охотский порт крепостной артиллерии и других нужных вещей.

В указе о задачах экспедиции Муловского значилось: «…Объявить официально о наших открытиях у северо-западных берегов Америки и тем утвердить право на обладание открытых земель… Но как таковое объявление без существенного подкрепления едва ли достаточным будет, а может еще некоторым образом подвергнуть и достоинство двора, то завести на том море несколько военно-морских судов, которые бы могли на самом деле выполнить запрещение…»

Тогда же определили маршрут плавания: через Атлантику, мимо мыса Доброй Надежды, Индийским океаном и вдоль китайского побережья к восточной оконечности России. По ходу плавания было предписано «обойти и описать все малые и большие острова… причислить формально ко владению Российского государства, поставя или крепя гербы и зарыв медали в пристойном месте».

Капитаном «Соловков» был назначен капитан 2-го ранга Алексей Михайлович Киреевский – опытный, волевой офицер, участник Первой Архипелагской экспедиции. Капитаном «Сокола» – капитан-лейтенант Ефим Карлович фон Сиверс, плававший ранее в Ост-Индию на английском судне. Неоднократно совершали дальние плавания капитаны «Турухтана» и «Смелого» капитан-лейтенанты князь Трубецкой и Сарычев. Командование «Холмогорами» взял на себя сам начальник экспедиции.

Остальных офицеров подбирал уже Муловский. При этом особое внимание он обращал на опыт дальних плаваний, теоретическую подготовку и особенно – на умение вести опись побережий и островов.

Третьего февраля 1787 года Муловский представил в Адмиралтейств-коллегию список штаб– и обер-офицеров, изъявивших желание отправиться в дальний вояж. В него вошли, не считая офицеров «Смелого», четыре штаб-офицера, двенадцать лейтенантов, десять мичманов и один «морской артиллерии констапель».

По такому же принципу велся и отбор нижних чинов. Подавляющее большинство их были участниками средиземноморских походов. Общее число участников экспедиции составило 545 человек.

Суда экспедиции усиленно готовились к плаванию. Днища обшивали медным листом, меняли рангоут и такелаж, укрепляли корпус. Отправиться в плавание предполагалось осенью 1787 года. В декабре планировался выход судов экспедиции из Англии. Далее намечалось проследовать к мысу Доброй Надежды, пополнить запасы и взять курс к дальневосточным берегам. На подходах к ним транспортное судно «Смелый» должно было отделиться от отряда и самостоятельно следовать в Петропавловск-Камчатский с орудиями для крепостной артиллерии.

Специальным указом Екатерины II предусматривалось поощрение начальника экспедиции. «Когда пройдет он Канарские острова, – говорилось в указе, – да объявит себе чин бригадира; достигнувши мыса Доброй Надежды, возложить ему на себя орден Святого Владимира 3-го класса; когда дойдет до Японии, то и получит уже чин генерал-майора». На монетном дворе спешно изготовлялись «потребные гербы для ознаменования открытия островов…»

Особое внимание было уделено подготовке к научной работе. Известный российский естествоиспытатель и путешественник Петр Наллас разработал при участии Муловского инструкцию по предстоящим наблюдениям. Для научной цели решено было пригласить участника третьей экспедиции – капитана Кука, и проживавшего тогда в Вильно профессора Георга Форстера.

Для переговоров с Форстером выехал сам Муловский. Переговоры имели успех. Знаменитый профессор не только согласился отправиться в кругосветное плавание как натуралист, но и вызвался добровольно возложить на себя обязанность ботаника и историографа экспедиции. Единственно, что смущало профессора, так это финансовый вопрос.

– Адмиралтейств-коллегией вам как человеку ученому и достойному, а также опытом изведанному, велено положить жалованье в три тысячи рублей ежегодно. Неужели этого мало? – удивился капитан Муловский.

– О, нет-нет, – замахал руками Форстер. – Это более чем достаточно для такого маленького человека, как я, но дело в том, что пока я не выплачу пять тысяч четыреста рублей учрежденному в Польше воспитательному дому, я не могу покинуть Вильно!

– Откуда же долги такие? – еще больше удивился Муловский, наслышанный о скромном образе жизни ученого.

– Занял на переезд семьи и перевоз имения в Германию.

– Мы согласны выдать деньги тотчас! Муловский раскрыл дорожную сумку, достал увесистый кошель и быстро отсчитал червонцы. – Получите!

Потом они оба еще долго сидели над картами и книгами. Поговорить им было о чем!

Тогда же ими было решено поддерживать между собой постоянную связь через посла Штакельберга. Договорились, что Форстер самостоятельно доберется в Англию, где закупит необходимые инструменты и будет ждать судов экспедиции. Кроме того, Форстер предложил пригласить в плавание известного астронома Бейли (тоже участника экспедиции Кука), которого он взялся уговорить, а также профессора медицины Соммерса, «не токмо искусного как хирурга, но и анатома животных».

Договорившись с Форстером, Муловский поспешил на перекладных обратно. Дорог был каждый день! Скоро капитан был уже в Кронштадте и опять погрузился в круговерть дел. Легко ли ему приходилось? Наверное, нет. Но с уверенностью можно сказать, что это – самое счастливое время для Муловского. Никогда мечта всей его жизни не была так близка к воплощению, как теперь!

Подготовка экспедиции близилась к завершению. Суда вот-вот должны были поднять вымпела и выйти на внешний рейд. До начала плавания оставались считанные дни, когда пришло известие о начале войны с Турцией, буквально на следующие сутки последовал указ: «Приготовленную в дальнее путешествие под командою флота капитана Муловского экспедицию по настоящим обстоятельствам повелеваю отменить, и как офицеров, матросов и прочих людей, для сей экспедиции назначенных, так суда и разные припасы, для нее заготовленные, обратить в число той части флота ушедшего, которая, по указу нашему от 20 числа сего месяца, Адмиралтейской коллегии данному, в Средиземное море отправлена быть долженствует».

– Ничего, Гриша, – как мог, успокаивал своего воспитанника, граф Чернышев. – Будем живы, после войны непременно экспедицию возобновим!

Флагманский корабль Муловского тем временем в срочном порядке переоборудовали в госпитальное судно для Средиземноморской эскадры. «Соловки» и «Турухтан» готовили для перевозки пороха и артиллерийских припасов, а «Сокол» – для доставки в Средиземное море провизии. С началом войны с Турцией русское правительство приняло решение о посылке в Средиземное море эскадры кораблей Балтийского флота под командованием адмирала Грейга, и подготовленные к дальнему плаванию транспорты оказались очень кстати.

Сам же Григорий Муловский был назначен капитаном 74-пушечного линейного корабля «Мстислав», который также готовился к походу в составе эскадры Грейга. Война есть война, и морской офицер всегда должен быть готов к ней. Незадолго до выхода в море Григорий Иванович был помолвлен с юной графиней Екатериной Лопухиной. Свадьбу решено было справить после возвращения жениха из похода.

Поздней осенью 1787 года в Кронштадте формирование Средиземноморской эскадры, предназначенной для действий против турок в Архипелаге, было в самом разгаре. В успехе предприятия сомнений не было, опыт спиридовского похода 1769 года говорил сам за себя. Внушительной, по сравнению с Первой Архипелагской экспедицией, была и сама формируемая эскадра: пятнадцать линейных кораблей, шесть фрегатов да три бомбардирских судна решено было бросить на блокаду Дарданелл!

Подготовка к отправке велась тщательно. Корабельные корпуса обшивали для крепости медным листом, хватало пушек и ядер, вдоволь готовили и всяческих припасов.

Русский флот готовился повторить туркам Чесменское побоище и настроены моряки были серьезно:

– Пожгем флот магометов, а потом и сераль бомбами забросаем! Пора уж напомнить мамкам султана, как грохочут наши пушки! – говорили они промеж себя.

Но на все получалось не так, как того бы хотелось. Внезапно обнаружилось, что на флоте почти нет матросов. Вместо положенных штатом двадцати трех тысяч, их недоставало более десяти. Только прошлой осенью отправили три тысячи не самых плохих матросов в Архангельск на новостроящиеся корабли.

– Как так, вроде ни войны, ни мора у нас не было, куды ж мы матросов подевали? – ярился вице-президент Адмиралтейств-коллегии граф Иван Чернышев.

– Куды, куды, – чесали затылки адмиралы, таким непониманием смущенные. – Да кто ж нам, кавалерам, за обедами прибор меняет, кто в няньках при детках малых, кто, наконец, на дачах летних газон стрижет? Ведь куды не плюнь, везде матроз казенный!

– А совесть где? – не унимался Чернышев.

– А вы совесть нашу дворянскую не троньте! – отвечали флотовожди уже раздраженно. – Пошто зря кричите. Всегда так было. Не нами начиналось, не нами и кончится!

Но вице-президент Адмиралтейств-коллегии все решил посвоему:

– Выгребать на корабли буду всех подчистую!

И началось! По домам флагманским да капитанским вой и ор стоит – как так без матросов быть? Кто ж стряпать, стирать, за детьми ходить да убираться теперь станет! У подъездов начальственных дамы флотские толпами.

– Как же жить нам теперича несчастным! – кричали дамы с надрывом сердешным.

Начальство само было зло, а потому, выходя на крыльцо, потрясали начальники кулаками в небо:

– Чего орете зазря, когда у меня самого давеча последнего лакея на кораблик забрали. Каково ж нам, адмиралам да кавалерам, нынче по утрам самим одеваться!

Пристыженные жены расходились. Видать и впрямь дело нешуточное, коль столь важные чины самолично теперь себе штаны застегивают!

А по улицам кронштадтским патрули вылавливали всех без разбора. Сам начальник Кронштадта генерал-интендант флота Петр Иванович Пущин, у которого давеча отобрали в комендоры последнего писаря, самолично отписывал корявым подчерком приказные бумаги, щедро брызгая вокруг себя чернилами. Злился:

– Пусть теперь умники бумажки мои читают, коль смогут! Будут знать, как писарей лишать!

Однако Чернышевские облавы дело свое сделали, и буквально в несколько недель Средиземноморская эскадра была укомплектована опытными командами. Бывшие няньки да садовники вновь вернулись к своему уже изрядно подзабытому моряцкому делу.

Тем временем вице-президент коллегии иностранной Александр Иванович Безбородко чинил обстоятельный опрос адмиралу Самуилу Грейгу, идущему в Средиземное море главнокомандующим.

– Кого почитаешь ты, Карлыч, из флагманов наших к своей экспедиции наиболее годными? – спрашивал Безбородко, чулки на ногах сползавшие подтягивая.

– Толковых много, – отвечал Грейг степенно. – Из стариков многоопытны Чичагов с Крузом, но эти под мое начало пойти не пожелают. Из других неплох Виллим Фондезин, хотя и осторожен излишне. Достойным почитаю и контр-адмирала Козлянинова Тимофея – этот всем хорошо, особенно отвагою. Для начальства над транспортами и десантами хочу просить Спиридова Алексея, сына нашего первейшего флагмана.

– Хорошо! Хорошо! – соглашался пухлогубый Безбородко. – За сих кандидатур я с государыней говорить буду!

Сам адмирал Грей герой Хиоса и Чесмы был настроен наирешительным образом. При первой же встрече с Екатериной Второй, он без долгих разговоров раскатал перед ней карту дарданельских проливов.

– Вот, матушка, – сказал он, – Полюбуйся! Желаю я по прибытии своем на море Медетеранское форсировать сей пролив злосчастный и, разбив батареи неприятельские, встать на шпринг подле дворца султанского, бомбардируя его беспощадным образом, покуда злодей пощады и мира у тебя не попросит!

Екатерина была таким планом растрогана.

– С легким сердцем вверяю вам исполнение сего многотрудного подвига! – молвила она адмиралу, улыбаясь.

На грейговском проекте императрица размашисто начертала: «Быть по сему. Екатерина».

Стать главнокомандующим всеми воинскими силами в Средиземном море императрица предложила графу Алексею Орлову-Чесменскому, успешно исполнившему столь ответственную должность уже в прошлую войну. Но Орлов от предложенной должности наотрез отказался, сославшись на немочь.

– Не хочет, как хочет, – обиделась Екатерина. – Незаменимых у нас нет!

Командующим войсками на Средиземном море в тот же день был назначен опытный и боевой генерал Завадовский.

К середине мая следующего года Средиземноморская эскадра была уже готова к началу кампании. Корабли стали по одному вытягиваться из гавани на внешний рейд. Вперед других ушли в море дозорные фрегаты. Чтобы не было задержек и проволочек с отправкой эскадры, решено было отправлять ее отрядами. В Копенгагене отряды эти должны были объединиться и дальше уже следовать сообща. В передовой отряд, покидавший Кронштадт раньше всех, были отряжены новейшие и сильнейшие 100-пушечники: «Чесма», «Саратов» и «Три Иерарха». Команду над ними поручили вице-адмиралу Виллиму Фондезину – младшему флагману уходящей эскадры.

– Надлежит тебе, Виллим Петрович, подойдя к проливам, разгрузиться, чтоб способней было форсировать мелководный Зунд! – наставлял вице-адмирала граф Чернышев.

Спустя несколько дней 100-пушечные корабли с переменными ветрами взяли курс на Копенгаген. За линейными кораблями тянулась вереница транспортов с солдатами десанта и припасами.

Пока все шло по плану, но скоро все планы полетят в тартарары.

Глава вторая. Поужинать в Петербурге

В 1788 год мир вступала с верой в лучшее. Всех волновало исчезновение в южной части Тихого океана французской кругосветной экспедиции под командованием Жана Лаперуза. Где-то далеко на Черном море Россия вовсю воевала с Турцией, но в Европе это больше воспринималось как экзотика.

До Петербурга, разумеется, доходили слухи об экспериментах, которыми баловались на Западе всевозможные изобретатели, но к последним относились как к чудакам. Между тем известия из Европы были весьма любопытными. Американский изобретатель Джон Фитч уже достраивал свое паровое судно «Эксперимент» с паровой машиной Уатта и кормовыми веслами, готовясь показать невиданную ранее скорость хода. Что касается Англии, то там заводчик Уилкинсон строил из железных листов первые цельнометаллические баржи грузоподъемностью в 20 тонн, открывая этим эпоху железного кораблестроения, а шотландец Миллер вместе с горным инженером Саймингтоном уже полным ходом испытывали первый в мире паровой катамаран. В Париже научный мир вовсю обсуждал только что вышедший из печати фундаментальный трактат Жозефа Лагранжа «Аналитическая механика», вносящий солидный вклад в развитие строительной механики корабля, а в Бресте на верфи торжественно заложили самый большой в истории кораблестроения парусный линейный корабль – 120-пушечный «Коммерс де Марсель».

Весной 1788 года шведскому королю Густаву Третьему показалось, что настал момент долгожданного реванша с Россией. К этому король Густав уже забыл, что обязан своей короной был именно России. Его отец, Адольф Фридрих, герцог Голштинский, воцарился на престоле исключительно по желанию Петербурга!

Из всех шведских монархов Густав Третий отличался, наверное, самой неуемной жаждой славы, стремлением подражать своим воинственным предкам, не имея к этому, увы, никаких талантов. Ради эфемерного блеска славы он был готов поставить на кон и судьбу своего государства. По мнению шведского короля, такой момент наконец-то настал. Восточный сосед, занятый войной на юге с турками, оказался почти беззащитным на Балтике, и этим следовало воспользоваться как можно скорее. Вся пикантность ситуации заключалась в том, что Екатерина Вторая и Густав Третий были двоюродными сестрой и братом. Дело в том, что сестра отца Густава Третьего, короля Адольфа Фридриха, Иоганна-Елизавета была супругой принца Ангальт-Цербстского и матерью Екатерины. Но что такое родство, когда сердце сжигает жажда славы!

О степени самонадеянности короля, его неукротимой вере в успех начатого дела, о его мании величия можно судить по его письму к своему другу – барону Армфельду, отправленному 24 июня 1788 года: «Мысль о великом предприятии, которое я затеял, весь этот народ, собравшийся на берег, чтобы проводить меня и за который я выступал мстителем, уверенность, что я защищу Оттоманскую империю и что мое имя сделается известным в Азии и Африке, все эти мысли, которые возникли в моем уме, до того овладели моим духом, что я никогда не был так равнодушен при разлуке, как теперь, когда иду на грозящую гибель».

Из Петербурга агрессивность короля подогревал его посол, барон Нолькен:

– Россия – это попавший в яму медведь, которого убьет тот, кто первым придет к этой яме! – иронизировал шведский барон.

Политическая ситуация, в которой оказался Петербург в 1788 году, и на самом деле была непростой. Начавшаяся в прошлом году война с турками обещала продлиться еще не один год и требовала колоссальных людских, военных и финансовых издержек. Нарушено было и равновесие в Европе. Лондон мечтал отомстить за былое унижение политики вооруженного нейтралитета, когда Екатерина вывела в океан свои эскадры на защиту торговцев-нейтралов. Что касается Берлина, то Пруссия было оскорблена нежеланием Петербурга пролонгировать союзный договор с Пруссией и ее дружбу с извечным ее врагом Австрией.

А потому едва Густав заикнулся о своем желании напасть на восточного соседа, как ему были обещаны самые щедрые посулы военной и финансовой помощи Пруссией и Англией. Последнее не ускользнула от внимания Екатерины Второй. Получив информацию о тайных переговорах Стокгольма с Лондоном и Берлином, она не удивилась:

– Король шведский будет в кармане того, кто ему даст денег!

Прусский король Фридрих Вильгельм тоже был не промах и, в свою очередь, мечтал отхватить у Швеции Померанию.

– Этот драгоценный перл шведской короны был бы не лишним и в моей короне! – говорил он, не стесняясь.

Шведы нуждались в поддержке Пруссии и мечтали, чтобы та ударила в спину русским в Прибалтике, но цена помощи отпугивала.

Впрочем, Густав во многом ошибался. В Лондоне весьма успешно действовал посол – граф Воронцов, который умело манипулировал оппозицией в парламенте, а потому премьер-министру Питту приходилось все время оглядываться назад. К тому же Густав не учел характера самой императрицы, которая в минуту опасности всегда была не только предельно осмотрительна, но и стойка. Король мечтал, что Екатерина испугается его намерений и сразу запросит мира, но как он в том ошибался!

Замыслив войну с Россией, Густав должен был преодолевать еще одно серьезное препятствие. Дело в том, что по конституции королю было дано право вести только оборонительную войну и запрещено нападать самому.

– Эту проблему я решу легко! – смеясь, втолковывал король своему младшему брату, герцогу Зюдерманландскому. – Я переодену верных солдат в русскую форму и пошлю их в Финляндию. Пусть там они сожгут и ограбят несколько деревень. Если кого и убьют – тоже не беда, цель оправдывает средства. Зато у меня сразу будет повод к войне!

– А если оппозиция не поверит в эти грабежи? – засомневался брат герцога.

– Тогда я заткну их глотки ружейными шомполами! – расхохотался Густав. – Еще как поверят, когда об этом будут писать все европейские газеты!

Король знал, что говорил. В Стокгольме сторону Густава поддерживала группа издателей и литераторов во главе с авантюристом Карлом Ингманом, создателем дешевых прогуставианских панегириков. Впоследствии Ингман будет уличен в финансовых аферах, бежит в Норвегию, оттуда в Данию, а потом и вовсе спрячется от полиции в Венеции. Пока же вороватый журналист ходил в любимцах у короля за то, что ловко обрисовал духовную преемственность трех великих Густавов – Густава Первого Вазы, Густава Второго Адольфа и, разумеется, будущего победителя России Густава Третьего.

В Стокгольме кипели нешуточные парламентские страсти. Дело в том, что шведский король Густав Третий во всеуслышание заявил о необходимости снаряжения сразу трех армий. Это вызвало настоящую панику среди представителей сословий.

– Ваше величество! – кричали ему с мест депутаты. – Зачем вам сразу три армии? Когда и одна-то не по силам!

– Одна будет воевать с Россией, другую, обсервационную, я расположу в Шонии прикрывать побережье, а третью направлю отобрать у датчан Норвегию! – невозмутимо вещал с трибуны король.

Среди депутатов царило смятение. В своем ли уме король? Разумеется, что столь наглое заявление не могло не стать известным в Санкт-Петербурге. Но там к нему отнеслись достаточно иронично.

– Где ему, сердешному, набрать три армии! – посмеялась императрица Екатерина, прочитав донесение посла графа Разумовского. – Пусть хоть словами потешится!

Однако в тот же день тайно распорядилась ни под каким видом не выводить гвардию из столицы.

А Густав Третий уже обратил свой взор на королевство Датское. И не случайно! Дания издавна была связана с Россией всевозможными союзными договорами. Для успеха переговоров, казалось, имелись все основания. Густав Третий был женат на принцессе Софии Магдалене, дочери датского короля Фредерика Пятого, и таким образом приходился сыну Фредерика, Христиану Седьмому, весьма близким родственником. Впрочем, Христиан не мог не знать, что его сестра несчастлива в браке со шведским королем, который почти с ней не общался и имел множество любовниц.

Стремясь склонить короля Христиана на свою сторону, Густав, не считаясь с собственным достоинством, лично отправился в Копенгаген. Увы, все потуги шведского короля оказались тщетны. Христиан вежливо выслушивал Густава, но не более. Это обидело шведского монарха, и он не выдержал.

– Хочу узнать ваше истинное отношение к России! – напрямик заявил он Христиану.

Датский король лишь деланно развел руками:

– Моя Дания мала ровно настолько, насколько Россия велика, а потому расположение мое к ней самое дружественное!

В тот же день, холодно простившись, шведский король убыл восвояси. Провожать его был определен лучший из датских полководцев – фельдмаршал герцог Карл Гессенский.

Уже в порту герцог спросил Густава:

– Ходят слухи, что вы желаете воевать с Россией?

– Кто-то распускает злые сплетни! – зло ответил шведский король.

– И все же, ваше величество, – хмуро заметил фельдмаршал, – Россия не та держава, с которой спорят пушками!

И тогда Густава прорвало:

– Лучше быть моим другом, чем врагом! Передайте об этом вашему королю! – топал он в ярости своими ботфортами. – Завтра же я водружу свой штандарт над Петербургом, а послезавтра мои солдаты будут маршировать по улицам Копенгагена!

Проводив шведского короля, Карл Гессенский немедленно поспешил к своему.

– Не сегодня-завтра Густав двинется на Россию, даже если мы его не поддержим! – доложил он ему свои соображения.

– Как вы оцениваете возможный исход этого предприятия? – задумчиво поинтересовался Христиан.

– Однозначно! – пожал плечами фельдмаршал. – Швеция будет разбита на голову. Густав непременно свернет в России себе шею!

– Что ж, тогда нам следует строжайше соблюдать все параграфы договоров с Петербургом. Только в этом я вижу сейчас спасение Дании. Россия нас в беде не оставит! – закончил этот разговор король Христиан.

В тот же день в Санкт-Петербург ушло секретное послание датского монарха с самым подробным изложением целей приезда Густава Третьего.

– Мой многоуважаемый брат и сосед, тупица, затевает вооружение против меня на суше и на море! – с раздражением прочитала письмо Екатерина. – Сейчас весь вопрос в том, как далеко готов он идти в своих бреднях! Как знать, может, он еще и одумается.

Но шведского короля было не так-то просто остановить. Едва ступив на родную землю, он тут же отправил в Копенгаген своего младшего брата, герцога Карла Зюдерманладского.

– Уговорить датчан уже невозможно, так ты хотя бы их запугай! – велел король.

Герцог Зюдерманландский так и действовал. Будучи приглашенным, по приезде в Копенгаген на обед к датскому королю он заявил там без обиняков:

– Наше вооружение сейчас таково, что в течение месяца мы можем полностью заменить все отправленные в Финляндию войска свежими полками. Освободившихся же солдат мой брат сможет использовать, где ему только заблагорассудится!

Над столом повисла гнетущая тишина. Датские вельможи удрученно уткнулись в свои тарелки с традиционной датской кашей – фельдегредом. После обеда королева Матильда нашла своего супруга в кабинете. Христиан сидел на софе, обхватив голову руками.

– Что случилось, дорогой? – бросилась к нему королева.

– Это война! – почти шепотом произнес король. – Швеция нас в покое не оставит! Все отныне зависит только от Петербурга! Только там могут обуздать тамерлановский пыл шведского монарха!

Верный союзническому долгу, Христиан вновь незамедлительно отправил еще одно послание императрице Екатерине, извещая ее о визите шведского герцога и предупреждая ее о возможном скором шведском нападении. «Уже этим, – писал один из отечественных историков, – Дания оказала русскому правительству тем более важную услугу, что в Петербурге никак не ожидали войны со Швецией».

А Густав Третий меж тем уже обратил свой взор к Австрии – единственной союзнице России по турецкой войне.

– Попробуем выбить хоть этого габсбургского туза из русской колоды! – смеялся шведский король в кругу друзей.

В письме австрийскому наследному принцу Густав навязчиво приглашал последнего посетить маневры своей армии в Шонии. Принц, посоветовавшись со своими министрами, от приглашения вежливо отказался. Но Густава дипломатические неудачи казалось, нисколько не смущали. Вечерами на сон грядущий король читал письмо своего посла в Петербурге, барона Нолькена, и отдыхал душою. Чего только ни писал, не жалея черных красок, барон о России: неурожаи и голод, рост цен и воровство, беспомощность русской армии и полное расстройство финансов.

– Боже мой! – искренне возмущалась Екатерина Вторая, которой агенты регулярно доставляли копии перлюстрированных писем шведского посла.

– Поверить Нолькену – нас всех давно уже нет в живых! Бедный Густав, можно только представить, какие картины родятся в его и без того воспаленном мозгу!

* * *

Неприязнь к России шведский монарх испытывал всегда. Еще мальчишкой, слушая рассказы ветеранов о походах Карла Двенадцатого, Густав сжимал в бессилии кулаки, клянясь отомстить за позор Полтавы и вернуть Отечеству славу первой военной державы. Болью отозвались в нем и позорные параграфы Ништадтского мира, навязанная Швеции дворянская конституция, лишавшая короля единоличной власти. Особенно ж раздражало Густава традиционно сильное влияние российских дипломатов на аристократов Стокгольма. Прорусски настроенная партия «шапок» почти всегда одерживала верх над профранцузской партией «шляп». И изменить это положение был не в силах даже сам король.

– Русская императрица имеет в моей собственной стране более власти, чем я! – жаловался Густав в минуты откровения своим братьям.

– Конечно, – соглашались те. – Позор Ништадта дерзает сердце каждого шведского патриота!

– Разумеется, царь Петр был великим государем, – рассуждал далее шведский король. – Но ведь его давно уже нет в живых, а мертвецы не могут держать за рукава живых!

– Густав! – разом и сложили руки на эфесы братья-герцоги. – Одно лишь слово – и мы на солдатских штыках вернем тебе единоличную королевскую власть!

– Еще не время для столь решительного шага, – останавливал их король. – Петербург ныне следит за каждым моим шагом!

Подходящее время для государственного переворота наступило лишь в 1772 году, когда занятая войной с Турцией Екатерина Вторая ослабила свое внимание к северному соседу.

– Теперь или никогда, – объявил своим сподвижникам шведский король. – Я захвачу Петербург и свалю на землю памятник Петру!

Перво-наперво агенты Густава быстро распространили слух о том, что русские собирают в финских пределах огромное войско, чтобы идти на Стокгольм. В народе поднялся ропот. Все требовали от дворянского правительства разъяснений. И тогда за дело взялся Густав Третий. Во главе верных батальонов он окружил парламент, и представители сословий под дулами ружей беспрекословно подписали все пятьдесят семь пунктов отмены конституции.

– Ура! – размахивали шляпами на улицах Стокгольма монархисты, – революция свершилась!

Однако сам король был еще весьма далек от торжества победы. Густав прекрасно понимал, что, отменив конституцию, он одновременно нарушил и Ништадтский договор. Поэтому, низложив парламент, король затаился в ожидании реакции европейских дворов на свою дерзость. Больше иных его волновали при этом, разумеется, Петербург и Потсдам.

– Каков молодец! – обрадовался, получив известие о шведском дворцовом перевороте, прусский король Фридрих. – Теперь у России забот прибавится!

– Какой деспот! – воскликнула, узнав о случившемся, Екатерина Вторая. – Ведь всего два месяца назад он клялся своему народу в неприкосновенности всех прав и законов. Воистину нет коварству тщеславного! Я этого так не оставлю!

И вновь по Швеции поползли слухи, будто русская императрица уже определила дату вторжения, а на кронштадтском рейде качаются семь десятков галер, готовые в любую минуту сбросить у Стокгольма сорокатысячный десантный корпус. Слухи эти, впрочем, не подтвердились. У Екатерины хватало дел на турецком фронте. Единственно чем тогда ограничился Петербург, было усиление гарнизонов в русской Финляндии.

– Слава богу, буря затихла! – облегченно вздохнул Густав. – В следующий раз я ее раздую уже сам, но только тогда, когда это будет надо мне самому!

Впрочем, через некоторое время напряжение между Стокгольмом и Петербургом несколько спало. А затем состоялась и первая встреча «графа Готландского» – под этим псевдонимом Густав Третий приехал на встречу с Екатериной Второй. Слегка пожурив строптивца, императрица затем обласкала его, не забыв при этом и щедро одарить золотом. В ответ граф Готландский подарил наследнику Павлу экипаж с лошадьми.

В Петербурге Густав больше месяца предавался увеселениям.

– Я люблю мир, – многозначительно сказала Екатерина Густаву на прощание. – Но в случае агрессии сумею защититься!

– Что вы, что вы! – замахал руками шведский король.

– Каков прохвост! – сказала Екатерина, когда карета с королем скрылась за поворотом дороги. – Ему нельзя верить ни на грош!

Сам Густав Третий встречей остался доволен.

– Кажется, я обманул московскую царицу! – сказал он, вернувшись домой, младшему из братьев, Адольфусу. – Путешествие удалось, и скоро мы будем пожинать плоды его!

Впрочем, Густав тоже попытался напустить дыма в глаза, всюду публично заявляя:

– Я в величайшей монархине узнал самую любезную женщину своего времени!

Сама же Екатерина была иного мнения о своем недавнем госте. Агенты в Норвегии почти сразу доложили ей о тайных интригах Густава в Норвегии. Это императрицу нисколько не удивило.

– Я вижу, что молодой шведский король не придает никакого значения самым торжественным клятвам! И я вам ручаюсь, что этот король такой же деспот, как сосед мой, султан! – говорила она в близком кругу.

Густав мечтал, что отныне Екатерина будет прислушиваться к его мнению.

Но ожидания шведского короля не оправдались. Переписка короля и императрицы была и вправду весьма оживленная, но, к большому неудовольствию Густава, в своих письмах Екатерина говорила исключительно о воспитании своего старшего внука Александра, подробнейшим образом описывая порядок купания малыша, систему вентиляции воздуха в его спальне, нахваливала полезность прогулки с детьми в свежую погоду.

Положение Швеции было далеко не блестящее. Из года в год ее постигали неурожаи, народ откровенно голодал. А упрямый король Густав пускал все запасы хлеба на водку, чтобы не пустовала казна. Водкой можно было залиться. Этот период шведской истории получил впоследствии наименование «эпохи казенного пьянства».

Так шли годы. Монархи переписывались, обменивались поздравлениями, но глаз друг с друга не спускали. В 1783 году состоялась вторая встреча Густава и Екатерины. Снова обменивались любезностями. Сразу же после встречи шведский король поспешил заключить секретный договор – Людовиком Шестнадцатым, а Екатерина отдала распоряжение о немедленной инспекции всех северных крепостей. А для того чтобы кузен не потерял чувства реальности, она отправила ему письмо.

«Говорят, что вы намереваетесь напасть на Финляндию и идти прямо к Петербургу, по всей вероятности, чтобы здесь поужинать! – писала она с тонким ядом. – Я, впрочем, не обращаю внимания на такую болтовню, в которой выражается лишь игра фантазии».

Как известно, в сложнейших политических поединках первыми всегда скрещивают шпаги дипломатические посланники. В этой многолетней схватке русских дипломаты разили шведов наповал!

Первым поставил себя в особое положение в Стокгольме хитрый и ловкий граф Остерман. Немалого труда стоило Густаву от него избавиться. Но уехал Остерман, приехал Марков, сразу же крепко взявший в свои руки вожжи политических интриг. Выпроводили Маркова, на смену ему заявился граф Алексей Разумовский, известный всей Европе как беспардонный и коварный интриган и ловелас.

– Я порой не понимаю, с кем я сражаюсь в своем парламенте! – негодовал король. – С моими заклятыми врагами – Акселем Ферзеном и семейством Браге или же с русским послом. Каждый миг я чувствую его присутствие за своей спиной. Это становится уже невыносимым!

На сейме 1786 года Алексей Разумовский с помощью своего союзника, графа Ферзена, и прорусской партии «шапок» с треском провалил в парламенте все предложения короля.

Кроме постоянно интриговавшей оппозиции, не все было ладно у короля и в его ближайшем окружении. Ни для кого в Швеции не было большим секретом, что Карл Зюдерманландский сам мечтал о престоле, а потому втайне радовался недовольству оппозиции своим старшим братом.

Но именно теперь король Густав решил, что час расплаты с Россией близок! В гаванях снаряжался многочисленный флот. Вышел указ о вербовке матросов. На главных площадях шведских городов вывесили желтые вербовочные флаги. Желающих идти на флот было немало. Рассудительные шведы понимали, что их заберут все равно, ну, а добровольцам платят несравненно больше. Помимо вербовочных матросов на флот мобилизовывали в полном составе команды купеческих судов, силой гнали жителей приморских сел, промышлявших рыболовством.

По дорогам гремели барабаны. Здоровые белобрысые солдаты орали во всю глотку:

Кто хочет королю служить,

Тот должен быть счастливым.

Но нас давно не удивить,

Коль деньги проходят мимо!

Наш дикий майор хлещет вино,

А мы лишь воду из речки!

Спереди враг, сзади кулак.

Спеши к победе шведский солдат!

Граф Разумовский, скривившись, прикрыл окно:

– Какой идиотизм! И после этого пусть кто-то мне еще скажет, что шведы – культурная нация!

Стекло дрожало от солдатского топота. Граф торопился на аудиенцию к королю.

– Ваше величество, чем вызваны ваши военные приготовления? – напрямую обратился он к Густаву, после взаимных приветствий. – И почему они проводятся сколь таинственно, столь и поспешно?

– Только одним, – притворно вздыхал король. – Россия вооружает большой флот, и мы в такой ситуации просто вынуждены думать об усилении своей обороны!

– Но ведь о цели вооружения нашего флота вашему величеству хорошо известно! – напирал Разумовский. – Этот флот вскорости покинет пределы балтийские и уйдет в южные средиземноморские. Где же логика?

– Увольте меня от ответов на ваши дурацкие вопросы! – не выдержал, в конце концов, Густав. – Я болен и аудиенция окончена!

– Что ж, – объявил своим сотрудникам Разумовский, вернувшись в посольство. – Кажется, наступает жаркое время. Жгите декретные документы! Будем готовиться к войне! Впрочем, надо не иметь никакого здравого смысла, чтобы задирать Россию, когда у нас только в Пермской и Вятской губерниях людей поболее, чем во всей его Швеции!

Больше всего на свете шведский король любил пышные церемонии и празднества. И сейчас, когда в его жизни наступал момент, которого он ждал столько лет, и обставить его Густав Третий желал с максимальной пышностью.

– Война с Россией будет недолгой и веселой! – радовался он. – Мы просто прокатимся до Петербурга и вернемся обратно. Это будет триумф, достойный римских императоров, уж за это я ручаюсь!

Оптимизм монарха разделили, однако, далеко не все.

* * *

Задирать Россию было весьма опасно, но Густав все же на это решился. В тот день придворный банкир сообщил, что в казначейство через английские и прусские банки поступили обещанные деньги от султана Абдул-Гамида. То была плата за задержку на Балтике эскадры Грейга – пять миллионов звонким золотом. На эти деньги шведский король и собирался воевать.

Пересылка столь солидной суммы не осталась без внимания русской разведки. Но Екатерина поняла это по-своему:

– Густаву султаном плачены деньги, чтобы он нас стращал сказками о нападении, да чтобы мы, сиих сказок испугавшись, эскадру Грейговскую в пределы Медитеранские не пустили, а оттого султану в войне с нами послабление вышло. Но я сей хитрости не убоюсь и эскадру пошлю!

– Ну, а ежели Густав не блефует, а действительно намеревается идти войной? – осторожно спрашивало Екатерину ближайшее окружение.

Та лишь отмахивалась, смеясь:

– Сей фуфлыга-богатырь только рыцарские романы читать и умеет, куда ему, сердешному, в настоящую драку!

Однако то, чего еще не видела императрица, было давно понятно нашему послу в Англии графу Воронцову, который имел от своих людей в парламенте информацию самую конфиденциальную.

– Сердце разрывается, когда я думаю об упрямстве в отправке эскадры в Архипелаг, когда новый враг на глазах всего света грозит кулаком в петербургские окна! – откровенничал он с посольским секретарем, закончив писание очередного секретного послания в столицу.

Волновался и гофмейстер Безбородко. По должности и чину он был всего лишь помощником при вице-канцлере, графе Остермане, но на самом деле все нити внешней политики были именно в руках этого хитрого малоросса.

– Спровадим Грейга, а тут и швед под Кронштадтом всею силой объявится! Чем оборонимся тогда? Оглоблями? – горячился он, то и дело, подтягивая сползавшие шелковые чулки.

Генерал-поручик Михельсон с тревогой доносил из приграничного Вильманстранда, что шведы собирают на границе войска, а на озере Сайма готовят флотилию лодок. С чего бы это?

Наконец встревожилась и сама Екатерина. Архипелаг Архипелагом, но безопасность столицы была куда важнее. Пребывая в сомнениях, вызвала она в Царское Село Чичагова, которому поручено было возглавить Балтийский флот после убытия Грейга.

– Справишься ли в случае шведской агрессии собственными силами? – спросила она с нескрываемой тревогой вошедшего в приемную залу адмирала.

Чичагов был человеком бесхитростным и честным. Императрице он заявил с прямотой обескураживающей:

– Даже ежели по всем сусекам скрести, то более пяти кораблей линейных не наскрести. А с таковыми силами можно лишь геройски помереть, но одолеть шведа никак, ибо против силы надобно выставлять таковую же силу, а оной у меня, увы, матушка, нету!

И руки в стороны развел.

Отъезжая из Царского Села у въездных Египетских ворот встретил адмирал коляску генерал-аншефа и вице-президента военной коллегии Мусина-Пушкина, которая катила во дворец. Генерал вяло помахал Чичагову рукой. Оба прекрасно понимали в чем дело – Екатерина спешила узнать и о состоянии нашей армии и флота в балтийских пределах, чтобы принять какое-то важное решение.

Мусин-Пушкин тоже врать императрице не стал:

– Ваше величество, положение, прямо скажу, самое никудышнее. У нас вместе с гвардией наберется менее восьми тысяч, это даже ежели всем старикам гарнизонным да инвалидам ружья раздать. Против этого ополчения сиротского король шведский имеет до семи тысяч отборного десантного войска, гребной флот с армейскими командами да в Финляндии на границе в готовности полнейшей более двадцати тысяч испытанных ветеранов.

– Что же вы намереваетесь делать? – с грустью спросила императрица.

– Без боя мы, конечное дело, врагу землицы нашей не отдадим! – почесал затылок генерал-аншеф, – но боюсь, что Петербург нам не удержать!

Последним в тот день к Екатерине прибыл главный кронштадтский начальник, вице-адмирал Пущин. Екатерина Пущина не любила, за что – и сама не знала, ну не нравился ей сей флотовождь – и все тут!

Изобразив любезность, она спросила нелюбезного Пущина:

– Ну что, Петр Иванович, сдержишь ли шведа, коли тот нападать станет?

Пущин лишь вздохнул тяжко. Задумался. Не объяснять же императрице, что все лучшие пушки и канониров он давно передал на грейговские корабли, а ныне в крепости у него одни рекруты лопоухие. Потом ответил. История сохранила нам доподлинный ответ вице-адмирала: «Ежели пойдет неприятель с десантом, то уж какой арсенал ни был, без людей ничего не поможет… Совершенная беда, когда Грейга упустим из здешнева моря!..»

Приезд Пущина окончательно склонил императрицу к мысли – Грейга в море Средиземное не отпускать!

Тогда же для наблюдения за шведским флотом были высланы в море дозорные фрегаты «Мстиславец» «Гектор» и «Ярославец». Лишний пригляд никогда не помещает!

* * *

В это время короля Густава занимали совсем другие дела, как сделать так, чтобы русские напали первыми. Тогда и в глазах европейских монархов он будет страдальцем, но самое главное, нападение русских заткнет глотки всем его недругам внутри страны и позволит единолично возглавить защиту страны. Однако русские, занятые своими делами на юге, не то что нападать не желали, но и вовсе не помышляли ни о какой войне. Это сильно огорчало короля Густава. Чтобы разозлить русского медведя, король, казалось, перепробовал уже все возможное. Где-то в середине апреля предприняли даже попытку организовать бой на границе. Для этого шведские передовые посты внезапно двинулись вперед и заняли всю нейтральную территорию в надежде, что русские затеют спор. Но тщетно, последний упорно делали вид, что ничего не происходит. И тогда, посоветовавшись со своим другом, графом Стединком, Густав решился на крайнюю меру. По его тайному приказанию несколько лично преданных ему гвардейских офицеров приступили к подготовке секретной операции. Прежде всего, из столичного театра они изъяли бывшие там казачьи костюмы. Другую часть русских мундиров срочно сшил известный стокгольмский портной Линдгрен, за что ему щедро было плачено золотом, а затем за молчание даден и немалый чин директора. Местом диверсии определили затерянное в финляндской глубинке местечко Думало, что на берегу пограничной речушки Вуоксе. Там переодетым в русскую форму офицерам предстояло разорить несколько окрестных деревушек и вступить в перестрелку со шведскими форпостами.

Сгорая от нетерпения, Густав отправился в Свеаборг, чтобы быть поближе к месту будущего маскарада. Рядом с ним всегда его фаворит и неизменный советчик – барон Густав-Маврикий Армфельд. Ревнуя к брату, барона люто ненавидел герцог Карл. Армфельд платил ему тем же.

Но вот наконец и Свеаборг. На фронтоне главной крепости короля встречала выбитая в камне надпись: «Собственность шведской короны».

Не теряя времени, Густав тотчас выслал курьера в Пумалу к Стединку с приказом весьма лаконичным: «Начинай!»

Затем, собрав генералов, велел им готовиться к походу на Петербург.

– Но нужен хотя бы формальный повод! – заволновались генералы. – Нас же осудит вся Европа!

– Повод будет! – оборвал их король. – Екатерина не хочет войны с нами, но она должна будет воевать! Мы должны быть твердыми, как железо, и безжалостными, как выпущенное из пушки ядро! Никто не может уйти от своей судьбы!

Эх, знал бы он свою собственную судьбу…

Там временем в Думала граф Стединк приступил к выполнению своего тайного плана. Вначале он снял с границы несколько форпостов и переодетые в казаков офицеры ушли на нейтральную территорию. А наутро последовала и лихая «казачья» атака. Подпаливая деревенские дома, шведы непрерывно кривлялись и корчили самые зверские рожи (так, по их мнению, должны были выглядеть настоящие казаки), а затем для пущей убедительности кричали каждому из увиденных крестьян:

– Я ест казак звер!

Поджегши все, что им было положено, гвардейцы лихо постреляли холостыми зарядами в мелькавших на опушке солдат и с криком скрылись в нейтральном лесу, чтоб затем в отдалении незаметно вновь пересечь границу. Довольный Стединк, самолично наблюдавший все это красочное действо, тут же отправил записку королю: «Ваше величество! Дело сделано. Сто человек шведских солдат могут свидетельствовать о том, что неприятель открыл военные действия в шведской Финляндии…»

А спустя пару дней уже все шведские газеты извещали, что утром 24 июня 1788 года русские казаки тайком перешли речку Вуоксу, напали на шведский форпост, а затем, произведя разнузданный грабеж, сожгли дотла две деревни.

Прочитав газеты, Густав вышел к построенным войскам, картинно поднял вверх сжатые кулаки, провозглашая:

– Какая неслыханная наглость! Какое вероломство! Подумать только, что я так верил в порядочность Екатерины! Оставить такую дерзость без наказания просто невозможно! На этот вызов русские получат достойный ответ!

Затем, вновь собрав свой генералитет, поглядел на него с ухмылкой:

– Итак, нападение свершилось. Свидетелей тому имеется во множестве. А посему войну можно считать уже начатой. С чем, господа, я вас и поздравляю! Но я приготовил моей кузине еще одну пилюлю, ультиматум, от которого у нее пойдет кругом голова!

В тот же день батальон за батальоном потянулись к границе. Третья русско-шведская война за восемнадцатое столетие, война реванша началась.

Пройдет еще совсем немного времени – и «шведская сказка», названная так Екатериной Второй, при селении Думало еще аукнется шведам, но пока король был еще полон самых радужных надежд и едва успевал подписывать боевые приказы.

В те дни в послании к своему другу, барону Армфельду, шведский король напыщенно писал: «Мысль о великом предприятии, которое я затеял, весь этот народ, собравшийся на берег, чтобы проводить меня и за который я выступал мстителем, уверенность, что я защищу Оттоманскую империю и что мое имя сделается известным в Азии и Африке, все эти мысли, которые возникли в моем уме, до того овладели моим духом, что я никогда не был так равнодушен при разлуке, как теперь, когда иду на грозящую гибель».

Еще не начав войны, Густав завез в Финляндию несколько возов поддельных екатерининских медных пятаков, чтобы расплачиваться с финскими крестьянами, которые всегда особо охотно брали русские деньги.

В те дни подставился под удар и наш посол в Стокгольме граф Андрей Разумовский. Будучи прекрасно осведомленным о подготовке Швеции к войне и зная о том, что против этого выступает влиятельная оппозиция в парламенте, Разумовский напрямую обратился к ней с призывом выступить против короля. Густав был взбешен:

– Русский посол возглавил в моей стране заговор против меня! Он жаждет отделить короля от его народа, но этому не бывать! Передайте графу, что он должен покинуть Стокгольм в течение недели.

В своей ноте Густав именовал Швецию империей. Это вызвало смех у Екатерины, которая, качая головой, говорила:

– Вот насмешил, так насмешил! Куда конь с копытом, туда и рак с клешней!

Императрица, как опытный игрок, мгновенно отреагировала и предложила немедленно покинуть Петербург шведскому послу – барону Нолькену.

– Обмен фигурами уже произошел! – констатировала Екатерина. – Посмотрим, каким будет следующий ход нашего оппонента!

Впрочем, ловкий Разумовский и здесь обхитрил шведского короля. Выправив себе задним числом отпуск, он остался в Стокгольме, к огромному неудовольствию Густова, как частное лицо, не прекращая, разумеется, своих встреч с «шапками».

Признаем, что вмешиваясь во внутренние дела шведов, Разумовский превысил официальные полномочия, но признаем и то, что так во все времена действовали все умные послы.

В своем нелепом ультиматуме Екатерине Второй шведский король потребовал наказания Разумовского «примерным образом», а также возвращения Швеции земель в Финляндии и Карелии, закрепленных за Россией Ништадтским и Абовским договорами, кроме этого принятия шведского посредничества в войне России с Османской империей, причем предупреждал, что Россия обязана вернуть туркам все Северное Причерноморье, Крым и Грузию. Заканчивалась нота ультимативным требованием: «Король желает знать: да или нет, и не может принять никаких изменений в этих условиях, не нарушая интересов и достоинства своего народа».

Озадаченная столь безумными притязаниями, Екатерина показала ультиматум французскому послу, графу Сегюру.

Тот, прочитав, покачал головой:

– Мне кажется, государыня, что шведский король, принял свои детские мечты за реальность. Тон его письма таков, будто он уже победил вас, как минимум, в трех генеральных сражениях!

– О чем вы говорите! – раздраженно махнула раскрытым веером императрица. – Если бы даже он в самом деле одержал три победы и даже овладел Петербургом с Москвой, я бы еще ему показала, что может сделать во главе храброго и преданного народа решительная женщина!

На ноту барона Нолькена относительно трех главных требований вице-канцлер Безбородко, вызвав его к себе, ответил более чем лаконично:

– Нет, нет и нет!

Главные силы шведской армии уже собирались в крепкий кулак напротив Фридрихсгама – важнейшей русской крепости на пути к Петербургу, вспомогательный корпус одновременно приступал к атаке другой русской крепости – Нейшлота, что прикрывала русскую границу со стороны Северной Финляндии.

«Просто неслыханные вещи рассказывают про шведского короля, – писала Екатерина в те дни своему европейскому корреспонденту Гримму. – Представьте, говорят, будто он хвастает, что приедет в Петербург, велит низвергнуть конную статую Петра I, а на ее место поставит свою».

Отъезжая из Стокгольма, король заявил дамам, что надеется дать им бал в Петергофе и приглашал всех на молебен в Петербургском соборе.

Перья и чернила были уже ни к чему, наступало время пушек!

* * *

Еще в 60-х годах в Швеции по предложению адмирала Эренсверда было настроено немало весьма необычных судов с самими разнообразными названиями: хеммемы и турумы, удемы и т. п. Эренсверд мечтал, что новоизобретенные парусно-гребные суда заменят отжившие, по его мнению, парусные линейные корабли и обеспечат шведам господство на морях. В Европе все с интересом наблюдали за смелым шведским экспериментом, но копировать скандинавскую экзотику с их хеммами и турумами пока не спешили.

Уже много лет шведский флот был разделен на несколько частей: корабельный флот, стоящий в Карлскруне, галерный флот в Стокгольме и шхерный флот в Гельсингфорсе.

К предстоящей кампании для увеличения боевой мощи все линейные корабли шведов были вооружены, как говорится «до зубов», имея на нижних палубах 36-фунтовые орудия, а на верхних – 24-фунтовые. Матросы были опытны, а командиры кораблей решительны. Столь мощного и боеготового флота Швеция не имела еще никогда за всю свою историю.

Уже в мае готовый к отплытию шведский корабельный флот стоял на рейде Карлскруны. По королевскому указу корабли снабдили трехмесячным запасом провианта и посадили десантные полки: Генкепингский, Кальмарский, Вестгетадальский да королевский гвардейский. Именно им Густав Третий уготовил высокую честь первыми ворваться в поверженный Санкт-Петербург. Кроме них в море был послан еще один полк – вербовочный, наскоро собранный из самого отъявленного сброда: каторжников, бродяг и безродных негодяев. Боевой значимости это воинство не имело никакой, но, по мнению шведского короля, вступив на русскую землю, они должны были просто грабить и насиловать, чем повергнуть в ужас петербургских обывателей. Но пока шведский люмпен наводил ужас на своих сограждан, устраивая дикие дебоши в портовых кабаках с драками и поножовщиной.

28 мая на эскадру прибыл младший брат короля, герцог Карл Зюдерманландский. Флаг его подняли на 74-пушечном «Густаве Третьем». А на следующий день прикатил в коляске из Стокгольма и сам король. Наскоро осмотрев корабельную верфь, Густав собрал на флагманском корабле своего имени всех капитанов.

– Главное в предстоящем нападении – скрытность и быстрота! – заявил он собравшимся. – В этом успех предприятия!

Немедленно наполнили бокалы пенящимся шампанским. Капитаны кричали «прозит», а осушив бокалы, лихо били их об палубу на счастье. Пожелав всем успеха, король отъехал.

Опасаясь российских лазутчиков, в море тогда же были высланы дозорные фрегаты, по побережью назначены сигнальные станции, а на карлскрунских бастионах зарядили пушки.

На военном совете герцог вручил каждому из капитанов по объемистому пакету, щедро обляпанному красным сургучом. Их надлежало вскрывать в случае отделения от эскадры. Затем Карл вывалил на стол связку бумажных рулонов.

– Это первые оттиски секретных карт Финского залива. Столь точных чертежей нет даже у самих русских. Берите и пользуйтесь. Завтра выходим в море! – объявил он.

Однако ни завтра, ни послезавтра выйти в море шведам не удалось. Как назло дул устойчивый норд-норд-вест и оставалось лишь ждать его перемены. Но вот, наконец, спустя неделю ветер переменился и шведский флот в полном составе величаво проследовал мимо Карлскруны, беря курс на Гогланд.

Едва скрылся берег, герцог велел играть артиллерийское ученье. Всполошив сонных чаек, заухали пушки.

Герцог Карл Зюдерманландский был мужчиной видным, держался всегда гордо и уверенно, имея притом и немалый масонский градус. Самым пикантным в масонских делах Карла Зюдерманландского было то, что он являлся главой шведской ложи, которой подчинялось большинство масонских лож России, в том числе и кронштадтская ложа «Нептуна», куда входил почти поголовно весь адмиралитет Балтийского флота. Называя вещи своими именами, командующий шведским флотом одновременно мог руководить по масонским каналам и российскими адмиралами. При этом Екатерина Вторая почему-то считала Карла Зюдерманландского заядлым якобинцем.

Склонный к театральным эффектам и самолюбованию, младший брат короля был не слишком разборчив в советчиках. К льстецам и подхалимам герцог относился с уважением, будучи весьма падок на комплименты. По этой причине все время вокруг Карла вилось множество проходимцев. Так, выдававший себя за португальского барона проезжий еврей Виталь без особого труда всучил Карлу на вооружение флота три миллиона гульденов под невероятно чудовищный процент. На законное недоумение своих финансистов герцог лишь пренебрежительно отмахнулся:

– Не глупее вас! Все расходы с лихвой вернем за счет русских богатств, Россия – это бездонная бочка!

Делами государственными, впрочем, Карл Зюдерманландский себя особо не обременял. Все, что поручал ему старший брат, герцог, в свою очередь, старался тотчас перепоручить своему любимцу – барону Рейтергольму, говоря при этом неизменное:

– Вот эти бумаги бери, ступай и бди, я же буду думать о судьбах Швеции!

– Дозволено ли будет принести вам на подпись? – склонял барон длинные букли своего парика.

– Еще чего! Сам за меня и распишешься! – нетерпеливо махал ему рукой герцог.

В ту пору герцог пребывал в полнейшей хандре. Дело в том, что его давняя пассия, томная и белокурая фрейлина Рудельшельд, внезапно изменила ему с красавцем-генералом Армфельдом. Этой пикантной новостью упивался весь королевский двор. Над неудачником герцогом смеялись почти открыто, только что пальцами не тыкали, а потому, отлеживаясь целыми днями в постели, Карл Зюдерманландский строил планы мести своему более счастливому сопернику.

Что касается Густава Третьего, то король из Карлскруны поспешил в Финляндию, чтобы принять командование тамошними войсками. Накануне финляндская армия получила приказ начать наступление и собралась под начальством генерал-майора Армфельдта, на реке Кюмень, особая бригада на северо-востоке, у селения Святой Михель. Этой особой бригадой командовал майор, барон фон Спренгпортен. Восемь лет назад Спренгпордтен вышел в отставку и с тех пор непрестанно возбуждал финское дворянство бороться за независимую Финляндию. Теперь же с началом войны был снова призван в строй. Впрочем, король был весьма наслышан о закоренелом сепаратисте и не слишком ему доверял.

* * *

Немецкий историк пишет относительно шведов: «После королевского смотра флот 9 июня вышел в море; тайна военных планов была настолько хорошо сохранена, что о назначении флота никаких сведений не имелось. Дух экипажа был прекрасный; многие офицеры имели за собой службы в иностранных флотах и приобрели необходимый опыт плавания на коммерческих судах. Флот был в хорошем боевом порядке. Разведочные суда вышли заблаговременно вперед с запечатанными пакетами.

По пути флот, шедший в 3-х колоннах, производил эволюции и маневры с холостыми зарядами; через пять дней пришло известие, что король 19 июня выступает из Стокгольма с галерным флотом и армией».

Впереди шведского флота ходко бежал разведчик – легкий корвет «Патриотен». За ним в трех дивизионных колоннах следовал флот шведского королевства. В первой колонне корабли: «Принц Густав», «Густав Адольф», «София Магдалена», «Елизавета Шарлотта», фрегаты «Минерва», «Грипан», «Ярромес». Вел первую дивизию командующей эскадрой – полковник Карл Вахтмейстер. Во второй колонне держали кильватерный строй: «Дюгдан», «Эран», «Ферсиктихетен» и «Федернес-ландет» с фрегатом «Фрея». Эту колонну вел старый и испытанный капитан Дюден Раабе. И, наконец, третью колонну составляли: «Густав Третий», «Ваза», «Эмгейтен», «Ретвизан», при них фрегат «Тетис». Эту дивизию возглавлял командующий флотом – генерал Врангель. Вместе с ним на флагманском «Густаве» разместился со своим штабом и герцог Зюдерманландский.

Герцог вывел в море самые боеспособные корабли. Еще с десяток их осталось в портах. Верфи просто не справлялись со столь огромным объемом работ. Оставшимся линкорам велено было догонять флот самостоятельно по мере готовности.

За Готландом Карла догнала почтовая яхта. Ее изнуренный бешеной гонкой капитан, прибыв на флагман, вручил герцогу королевский пакет. Густав извещал брата, что намерен в самое ближайшее время отбыть в Финляндию с галерным флотом и армией. Ниже сообщалось, что, по сведениям лазутчиков, русские лихорадочно снаряжают свой флот, но им не хватает ни людей, ни пушек. Однако, прочитав письмо брата, Карл не нашел самого главного, что ждал – разрешения на начало боевых действий.

– Что ж, – недовольно пробурчал он, передавая письмо своему секретарю. – Будем ждать новых вестей от его величества!

Ветер между тем вновь поменялся на противный и весьма препятствовал движению флота к Финскому заливу. Лишь 21 июня шведы подошли к Дагепорту. Здесь Карлу Зюдерманландскому пришлось изрядно поволноваться. Внезапно дозорная яхта «Снапоп» донесла, что невдалеке следуют в Кронштадт торговые суда.

– Если они увидят нас, внезапность будет потеряна! – раздраженно бросил генерал Врангель.

Но Бог в тот день был на стороне шведов. Невесть откуда появился густой туман. В мановение ока он скрыл корабли герцога от посторонних глаз. Брат короля был не чужд предприимчивости.

– Кажется, погода сослужит нам сегодня неплохую службу! – заявил он своему флаг-капитану Норденшельду. – Приказываю нести все возможные паруса и держаться к зюйд-весту за торгашами. Как только туман спадет, мы хорошенько их потрясем!

Но когда к ночи дымка немного рассеялась, то, к своему изумлению, шведы увидели вместо торговых судов русские боевые корабли. То был спешивший к Копенгагену передовой отряд российской Средиземноморской эскадры под флагом вице-адмирала Фондезина: три 100-пушечных линейных корабля и четыре груженных припасами транспорта. Карл Зюдерманландский опустил зрительную трубу:

– Такое везение бывает только раз в жизни! Это просто подарок судьбы!

Прибавляя паруса, шведы торопливо ворочали на зюйд-вест. Вперед остальных по команде с флагмана устремился фрегат «Тетис». Подскочив на голосовую связь к передовому русскому кораблю, его капитан на скверном русском потребовал немедленной салютации королевскому флагу.

Дело в том, что когда первые восторги от встречи со столь малочисленным русским отрядом улеглись, герцог с генералом Врангелем трезво оценили ситуацию. В результате совещания выяснилось, что ни с того ни с сего нападать на русских весьма опасно, ведь война еще не объявлена, а нападение до ее объявления граничило с пиратством. И что будет, если герцог все же нападет, а его брат в последний момент передумает объявлять войну? Тогда произойдет грандиознейший скандал и царица Екатерина потребует Карла на закланье. Короче, чтобы напасть на русских, должен быть весомый предлог, а лучший предлог – это потребовать от них действий самых унизительных, на которые они явно не пойдут. Тогда-то, считая себя оскорбленными, можно будет и открывать огонь. Немного поразмыслив, Карл решил избрать поводом к драке требование салютации своему флагу, что русские корабли доселе, согласно петровскому уставу, никогда не делали первыми.

– Посмотрим, как эти кронштадтские мореходы сейчас зачешут свои затылки! – улыбаясь, поддакивал герцогу его флаг-капитан Норденшельд, – Его высочество может уже считать, что королевский флот пополнился тремя новыми превосходными кораблями!

Томительно тянулись минуты. «Тетис» резво бежал «ноздря в ноздрю» флагманской «Чесмы». На шканцах русского флагмана тем временем лихорадочно совещались, как быть. Офицеры «Чесмы» были настроены решительно:

– Плевать нам на шведские претензии, чихать и на флаг королевский!

Не положено по уставу морскому наперед салютовать нам, кому ни попадя! А уж ежели так шведам неймется, то за свою честь мы всегда постоять сумеем!

Иного мнения был один лишь начальник отряда – вице-адмирал Фондезин:

– Конечно, господа, салютовать этому наглецу принцу нам зазорно, – рассуждал он вслух, вытирая батистовым платочком вспотевшее от волнений лицо. – Однако с другой стороны, и ввязываться в драку с ним нам тоже ни к чему, он ведь, негодяй, только того и ждет! К тому же трюмы наши полны припасов экспедиционных, случись что с нами – и весь поход Средиземный прахом пойдет, погибнет дело великое! А ведь там, на равнинах дунайских, уже кровушка вовсю льется!

– Не посмеет швед напасть на флот российский! Гангут и Гренгам он помнит вечно! – горячились молоденькие мичмана.

– Еще как посмеет! – заверил их Фондезин, посвященный перед отплытием в некоторые тонкости большой политики.

– Что же делать? – мрачнели офицеры.

– Что, что, – вздыхал им вице-адмирал в ответ. – Следует нам энтого Карлу перехитрить. Но сие не просто будет, ибо принц шельма известная!

На шведский фрегат Фондезин прокричал, что рад был бы всей душой отсалютовать его королевскому величеству, но только как младшему родственнику российской императрицы. «Тетис» немедленно повернул обратно.

– Вот как следует разговаривать, – наставительно разъяснял обступившим его офицерам вице-адмирал. – Мы и не согласились, но и не отказались. Посмотрим, как сию пилюлю Карла проглотит!

Время тянулось томительно. Пробили полную рынду и вахтенные штурмана перевернули песочные часы. Шведский флот по-прежнему безмолвно лежал на параллельном курсе. Из его открытых портов торчали жерла пушек.

Ответ Фондезина пришелся принцу не по душе. Карл Зюдерманландский долго думал, морща лоб. Взвешивал все за и против.

– Я изменил свое решение, – заявил он наконец. – Передайте русским, что королевский салют мне уже не нужен! Я требую салютации в свою честь!

– Будет исполнено! – отозвался капитан «Тетиса» и тотчас помчался к «Чесме».

Тем временем, воспользовавшись изменившимся ветром, Фондезин попытался оторваться от шведов. Однако из этой затеи ничего не вышло. Карл Зюдерманландский был бдителен. Шведские корабли по сигналу своего флагмана немедленно перестроились в линию баталии. Авангард полковника Вахтмейстера лихо прорезал русскую колонну. Маневрировали шведы великолепно, будто играючи выполняя сложнейшие эволюции. Орудия шведов, правда, пока не были выкаченными, что несколько успокаивало, однако верхние реи на линейных кораблях уже были закреплены железными цепями (что делалось только перед боем), и это настораживало.

– Ай-яй-яй! – не на шутку испугался Фондезин. – Сейчас зададут нам на орехи. Отсалютовать этим негодяям пятнадцатью залпами немедля!

Офицеры «Чесмы» были злы. Они предпочитали бой. Но делать нечего, приказ есть приказ!

Прогрохотав верхними деками ровно пятнадцать раз, русские корабли тотчас отвернули на южные румбы и, неся все возможные паруса, устремились в отрыв от шведского флота. Офицеры и матросы короля свистели и кричали им вдогонку обидные слова. Еще бы, ведь вид униженного недруга всегда приятен!

Не до смеха было лишь Карлу Зюдерманландскому. Вцепившись руками в шканечный планширь, он терзался сомнениями: напасть на русских или нет? В том, что не сегодня-завтра грянет война, герцог не сомневался. Но ведь король все еще молчит, и кто знает, вдруг императрица Екатерина все же приняла ультиматум Стокгольма? С каждой минутой русские уходили все дальше и дальше.

– Отсалютуйте ответно! – наконец выдавил из себя герцог и, сплюнув в сердцах за борт, удалился к себе в салон.

В этот раз осторожность взяла верх над решительностью. Прогрохотав восемью холостыми залпами, шведский флот отвернул на норд. Когда паруса королевских линкоров исчезли с горизонта. Фондезин повеселел. Расхаживая взад-вперед по палубе, он рассуждал, довольный:

– Черт с нею, с гордостью! Зато сейчас, целехоньки да живехоньки, плывем себе к Зундам, а там, что бог даст!

Что ж, вице-адмирал мог вполне поздравить себя с несомненной удачей, ведь ему удалось вырвать свои корабли из почти совершенно безвыходного положения. Хуже иное! Отныне и навсегда Фондезин станет панически бояться встречи со шведским флотом…

– По прихоти его высочества мы потеряли счастливый случай, который судьба дарует лишь единожды! – недовольно бросил он своим штабным, когда герцог покинул палубу. – Последствия этой ошибки еще не раз дадут себя знать!

У Борнхольма отряд Фондезина еще здорово потрепало штормовым ветром и только 24 июня русские корабли благополучно бросили якоря у Копенгагена. Балтийское море осталось позади. В первый же день стоянки вице-адмирал отправил в столицу подробнейший отчет обо всех перипетиях плавания.

К всеобщему изумлению, Екатерина исходом встречи со шведским флотом осталась недовольна.

– Надобно было все ж проучить дерзость шведскую ядрами! – заявила она вице-президенту Адмиралтейств-коллегии Чернышеву.

Граф Иван соглашался, головой кивая. На душе его было покойно. Корабли Фондезина уже стояли под охраной копенгагенских фортов. И три сохраненных 100-пушечных линкора были сейчас для него куда важнее, чем соблюдение буквы морского церемониала.

– Время все расставит по своим местам! – философски заметил граф императрице, покидая ее.

Что касается шведского флота, то Карл Зюдерманландский, разминувшись с Фондезиным, поспешил к Гангутскому мысу. По пути ему снова представился случай нанести урон российскому флоту и этого шанса герцог уже не упустил.

В ночь на 27 июня в пасмурную погоду два дозорных фрегата «Ярославец» и «Гектор» слишком близко подошли к шведам, были застигнуты тихим восточным ветром. Наши о начале войны ничего не знали, а потому, как и положено, командиры фрегатов бодро отсолютовали брату короля одиннадцатью залпами, после чего были окружены шведским флотом и захвачены. При послевоенном разбирательстве командирам фрегатским, того, что не дрались до конца и пленения никто в вину, впрочем, не поставил. Дело в том, что фрегаты имели на борту несколько десятков морских кадет, проходящих морскую практику. Бросать мальчишек в огонь на заведомую смерть командиры не решились, и в том были оправданы. Что касается попавших в плен мальчишек, то те горько плакали. Позору плена они предпочли бы геройскую смерть. И теперь, вместо того чтобы драться с врагом, им до конца войны надлежало сидеть в плену. То-то будут потом насмехаться над ними дружки-сотоварищи, в это треклятое плавание не попавшие! Офицеры-воспитатели, бывшие при кадетах, как могли, их успокаивали:

– Ничего, сынки, на ваш век войн еще хватит! Вон сколько у России вокруг недругов, то один, то другой в бок вцепиться норовит!

Но попробуй успокой мальчишку, которому всего пятнадцать, а мечта одна – драться и побеждать во славу Отечества на морях и океанах!

Захватив «Ярославец» и «Гектор», Карл Зюдерманландский проследовал к Гангутскому мысу, контролировавшему вход в Финский залив, где и бросил якорь, прикрывая морской фланг. Через день мимо флота прошла под штандартом короля шхерная флотилия в 85 вымпелов с 12-тысячным десантом. На следующий день Густав Третий высадился с войсками у Гельсингфорса, собрав там более 40 тысяч штыков. Теперь следующий ход был за принцем Карлом, который должен был поставить России шах – разгромить русский флот. После этого следовал уже и мат – высадка десанта в районе Петергофа и стремительное наступление на Петербург.

27 июня в день Полтавской победы императрица Екатерина Вторая подписала указ о войне со Швецией.

– В этом я вижу добрый знак! – сказала она.

* * *

В Кронштадт в те тревожные дни понагнали рекрутов, которых лихорадочно обучали азам матросского дела. За красивостью уже не гнались, лишь бы суть усвоили. Намного хуже дело было с офицерами. Вахтенного начальника за три недели не сделать, тут годы нужны. Кликнули из поместий с десяток отставных лейтенантов, взяли и несколько торговых капитанов, но всего этого было слишком мало для комплектации большого флота. Тогда пошли на меру крайнюю и вынужденную.

В Морском корпусе на плацу построили гардемаринов.

– Кому пятнадцать и более годов, ходи вперед!

Вышли и те, кому было пятнадцать и более, а вместе с ними и те, кому на самом деле было и менее. Не отставать же от товарищей!

Барабанщик ударил в палки сигнал «внимание всем». После чего директор корпуса зачитал наскоро написанный гардемаринский список.

– Волею ея императорского величества все нижепоименованные господа гардемарины с сего дня зачисляются в действующий флот «за мичманы», с последующим производством в оный чин по достижении шестнадцати годов!

Новоиспеченные офицеры кричали «ура» и высоко вверх подбрасывали свои треуголки. Кадеты младших классов, присутствовавшие при сем действии, рыдали навзрыд от мальчишеской зависти. Им-то снова предстояло идти в классы и зубрить геометрию с тригонометрией.

В тот день все новопроизведенные были расписаны в Кронштадт и Ревель. На флоте малолетних офицеров встретили весело, изгаляясь в прозвищах. Если на линейных кораблях мальчишек «за мичманов» тут же прозвали «ни то ни се», то на фрегатах и других малых судах – херувимами. Мальчишки, впрочем, не обижались, главное, что теперь они попали на настоящую войну, а уж там они всем на деле покажут, на что способны!

В портовых конторах новоиспеченных мичманов быстро распределили по кораблям и фрегатам. У большинства прибывших на флоте или отец, или брат, а у кого-то и вся родня, до троюродных дядьев включительно. Никто этому не удивляется, на русском флоте служат не только семьями, но и целыми родами! Родственные связи всегда помогают. Недаром на флоте говорят, что если ты имеешь двоюродным братом адмиральского кота, то и это сослужит тебе хорошую службу.

Мичмана-мальчишки трогательны и непосредственны. Все, как старые капитаны, они левой рукой придерживали свои новенькие кортики, а правую, со значением, держали за пазухой. Треуголки на головах, как у испытанных зейманов, развернуты концами «в корму» и «в нос», так, что золотые кисточки болтались между глаз. На ногах у всех громко скрипели новые лакированные башмаки с начищенными медными пряжками, а на новых мундирах еще ни одной пылинки.

Капитан-лейтенанты (старшие офицеры), собрав подле себя вчерашних гардемаринов, наставляли:

– Запомните, что в мичманском чине преступление – даже смотреть на адмиральскую собаку! Все исполнять надлежит молча и быстро, всему учиться быстро и толково! Вопросы?

Вопросов не у кого не было. Чего спрашивать, все и так понятно – началась настоящая корабельная служба.

Прибывших, как самых младших, определяли командовать брамселями, заведование не слишком большое, но опасное, все время под небесами, впрочем, пока ты молод, об опасности думается меньше всего.

Мичманская выгородка-берлога располагалась в жилой палубе напротив кают-компании на левую сторону от грот-мачты. В берлоге всегда темень, да и запах желает много лучшего, так как маленький световой люк ее почти не освещает и не вентилирует. Посреди берлоги подвесной деревянный стол, застеленый грязной скатертью. На столе медный подсвечник с оплывшей свечой. Вокруг рундуки, сколько рундуков, столько и мичманов. Более старшие офицеры зовут мичманскую выгородку не иначе, как зверинцем. Впрочем, нет такого флотского офицера, который не отдал бы зверинцу несколько лет своей жизни.

Разобравшись с жильем, новоприбывшие мичмана гурьбой полезли на грота-марс, где их уже с нетерпением ждали марсовые Сегодня их день! Впервые забравшись на грот-марс, новый мичман обязан дать марсовым хотя бы гривенник. В пять часов пополудни обед в кают-компании. На английском флоте мичманов не считают за офицеров, потому вход в кают-компанию им заказан и питаются мичмана английские у себя в каморке. На русском же флоте мичман – полноправный офицер и пользуется всеми правами, зато и спрос с него тоже по полной, как с офицера. Сегодня в кают-компании присутствует капитан, посему он один и говорит, лейтенанты лишь поддерживают разговор. Что касается мичманов, то они, в основном, молча орудуют ложками, вилками и рюмками (когда последнее дозволяется). Их время говорить за общим столом еще не настало. Впрочем, все они отныне члены особого кают-компанейского братства.

* * *

Во главе импровизированной армии, которой предстояло защитить Петербург от шведского вторжения, был неожиданно для всех поставлен член Военной коллегии – генерал-аншеф граф Мусин-Пушкин.

Отец генерал-аншефа Валентина Платоновича Мусина-Пушкина, будучи сенатором, пострадал во время бироновщины, за что сын был облагодетельствован вначале императрицей Елизаветой, а потом и Екатериной. К тому же, помимо всего прочего, Мусин-Пушкин оказал во время государственного переворота в 1762 году императрице немалую услугу, и Екатерина всегда считала себя в долгу перед генералом.

На войне Мусин-Пушкин лично был храбр, но уже в младые годы отличался нерешительностью. При всем этом уже в 1782 году по случаю двадцатилетия восшествия на престол Екатерина дала ему чин генерал-аншефа, а потом определила и генерал-адъютантом при великом князе Павле Петровиче.

В 1786 году после отъезда из Петербурга Потемкина Валентин Платонович был назначен вице-президентом Военной коллегии, а затем стал и членом личного совета императрицы Екатерины Второй.

– Не приложу ума, кого поставить на финляндскую армию! – говорила в сердцах Екатерина, перебирая все возможные кандидатуры на столь ответственный пост.

Выбирать, и вправду, ей было не с кого. Лучшие: Румянцев, Суворов, Репнин и Долгоруков, – все дрались с турками.

В гвардейских полках в те дни солдаты распевали новую песню:

Густав шведский, вот те раз, пошел с дракою на нас,

Государыня сердится и надрать его грозится:

«Ох, вы гой еси, мои слуги, слуги верные мои!

Вы подите, приведите Суворова-графа ко мне».

Вот приходит граф Суворов к государыне самой.

«Уж ты гой еси, государыня, не страшися ничего.

У нас есть чем принять, есть чем подчивать его!»

С предводителем таким воевать всегда хотим».

Но Суворова забирать с турецкого фронта не решились. Остававшийся в столице Брюс, по выражению императрицы, «не имел головы», то есть был бестолков, с графом Ангальтом Екатерина просто пребывала в ссоре, граф И.П. Салтыков, по ее определению, был «плут и упрям», а Н.И. Салтыков должен был представительствовать в Военной коллегии и за президента, и за вице-президента.

По всему выходило, что, кроме Мусина-Пушкина, на армию и ставить некого.

Из воспоминаний современника: «Граф Валентин Платонович имел чрезвычайно доброе сердце, был ласков, обходителен со всеми, отличался благородным образом мыслей, честнейшими правилами, достигал желаемого терпением; в молодых летах был счастлив, любим прекрасным полом; собою видный, роста высокого, красивой наружности, но в старости пополнел, сделался сутуловат, имел лицо красноватое, покрытое угрями; должен стоять наряду более с искусными царедворцами, нежели с победоносными вождями, по нерешительности своего нрава».

Честно говоря, воевать Валентин Платонович и сам не любил. Более всего на свете обожал он дремать в пуховых перинах и поглощать домашние курники под вишневую наливку.

– Конечно, Мусин-Пушкин не Юлий Цезарь, – признавалась императрица. – Но попробуем обойтись тем, что имеем!

– Никаких побед от сего воеводы мы не дождемся! – был полностью с ней согласен и Безбородко. – Лишь бы шведов из лесов не выпустил, и за то мы ему поклонимся!

Командующим артиллерией определили генерала Христофора Эйлера, сына великого математика и самого первоклассного артиллериста.

– Если будет нужда, я сама пойду в бой в последнем батальонном каре! – заявила без всякой рисовки Екатерина Вторая. – Если бы он даже захватил две наши столицы, я бы показала ему, что может мужественная правительница, стоящая на развалинах своего государства!

В виде особой милости впервые со времен Петра было велено рекрутам лбов не брить!

Из Петербурга выгребали в те дни все, что было возможно. В солдаты хватали прямо на улицах. Со всех губернских городов забрали ямщиков. Те съезжались на своих мохнатых лошадках с засунутыми за кушаки кнутами. Собирая в сотни, им давали пики. Ямщики – люди обстоятельные, на войну они ехали, как на работу. Долго думали, как писать ямщиков, в конце концов решили писать казаками!

Из праздношатающихся столичный полицмейстер Архаров сколотил два эскадрона. Их так и назвали – архаровцы.

Несколько цыганских таборов решили вдруг объявить себя гусарами и отправились на фронт в полном составе с женами, стариками и детьми. Толку от этих гусар было немного, зато шума и гама более чем достаточно.

Из каторжан, бродяг, отставных и увечных тоже наскоро слепили несколько пехотных полков. Увечным обещан был полный пенсион, каторжанам – прощение. Несмотря на всю разношерстность общий настрой импровизированного воинства был весьма боевой.

– Нам бы до шведских обозов добраться, так мы быстро всех там оголодим! – мечтали гусары-цыгане.

– Пущай только к нам сунутся! – мрачно грозились прощеные убийцы и воры. – Так мы враз кистенями по затылку попотчуем!

Мало толку было и от крепостей. Выборгская цитадель, к примеру, всеми своими верками была обращена в сторону России, как ее в свое время и построили шведы. На защиту огромной Фридрихсгамской крепости надо было определять все наши войска. Остальные и вовсе были полевыми ретрашементами. Что касается стоящего на самом севере Нейшлота, то гарнизон сей крепостицы составляла лишь малочисленная инвалидная команда, а потому на Нейшлот особо не рассчитывали.

Генерал-майор Левашов, на всякий случай, отъезжая к армии, отправил простодушное письмо императрице: «Я имею от многих дам детей, коим число по последней ревизии шесть душ; но как по теперешним обстоятельствам я легко могу лишиться жизни, то прошу, чтобы по смерти моей означенные дети, которым я, может быть, и не отец, были наследники мои».

– Ишь, шельмец какой! – всплеснула руками Екатерина, письмо генеральское прочитавши. – Сам детей по всей России наплодил, а мы ими занимайся!

Но императрица была женщиной добросердечной. Вздохнув, она велела секретарю Храповицкому:

– Что делать, и будем воспитывать! Возьмите на заметку, что ежели лишат шведы живота Левашова, то мы за его детками присмотрим и в люди выведем, а генералу о том отпишите, может храбрее драться будет!

В Зимнем дворце спешно паковали мебель и вещи. Перед дворцом постоянно держали запряженными полтысячи лошадей, на случай экстренного отъезда. Двор готовился перебираться в Москву. Сама Екатерина, впрочем, присутствия духа не теряла.

– Передайте в армию все вышитые мундиры из дворцов и театров! – велела она. – Ничего что все разные, зато красивые!

В связи со шведскими происками императрица велела отменить поход балтийской эскадры в Средиземное море.

– Сейчас не время думать о конюшнях, когда сам дом вот-вот подпалят! – заявила Екатерина.

Во главе же всех морских сил на море Балтийском велела поставить адмирала Самуила Грейга.

Балтийский флот никогда толком не знал адмирала Грейга, который до последнего времени ничем не командовал, а лишь занимался хозяйственными делами в Кронштадтском порту. И офицеры, и матросы его откровенно не любили и более бы желали видеть на посту командующего уважаемых всеми адмирала Чичагова или Круза, но у Екатерины Второй на сей счет было свое мнение.

Подписав указ о назначении Грейга командующим Балтийским флотом, она в тот же день велела передать ему в Кронштадт:

– Следовать с Божией помощью вперед, искать флота неприятельского и оный атаковать!

* * *

Новая война всколыхнула не только все слои российского общества. Она всколыхнула и тайные масонские ложи.

Еще в декабре 1778 года в России произошло открытие первой ложи шведской системы – «Феникс». Членами капитула стали тогда князь Гагарин, братья Долгоруковы, Осип де Дерибас, братья Строгановы и другие. Каждый из «братьев» должен был иметь дворянскую родословную в шестнадцати коленах и, по крайней мере, в четырех последних не смешивать свою кровь с маврами, турками и иудеями. Официальное название новой масонской структуры, в которую вошли «русские братья», – «Священный орден храма Иерусалимского».

Инструкцию русским масонам слал герцог Карл Зюдерманландский – великий провинциальный мастер Ордена Соломонова храма. Борьба с вольнодумством, восстановление ордена храмовников XII века и поддержка Швеции – такие задачи ставил он перед российскими братьями-рыцарями.

Еще в 1777 году Петербург посетил шведский король. Русские масоны торжественно чествовали своего «брата» в ложе «Аполлона». Ходили даже слухи, что в это время состоялось посвящение в вольные каменщики наследника престола, Павла Петровича. В 1780 году герцог Зюдерманландский организовал 9-ю провинцию своего масонского ордена, куда помимо Швеции включил и Россию. Отныне русские масоны были поставлены в прямую зависимость от наследника шведского престола.

К 1788 году вся Россия была опутана сетью масонских лож. В столице активно действовали «Аполлон», «Феникс», «Святой Александр», «Пылающая звезда», «Благотворительность» и «Горус», в Москве вели свою тайную работу «Озирис», «Три меча», «Три добродетели» и «Апис». Насаждались шведские ложи в Пензе, Нижнем Новгороде, в Казани. Не осталась в стороне и армия. В Кронштадте вовсю трудилась ложа «Нептуна», а в Ревеле «Три секиры». Особая ложа действовала даже в далеком Кинбурне.

…На флагманском линейном корабле Балтийского флота «Ростиславе» проходил чрезвычайный капитул масонской ложи «Нептун». В золотых трехсвечниках и семисвечниках горела ровно 81 восковая свеча. Переборки были затянуты кроваво-красными тканями. Даже палуба в адмиральском салоне была устлана красным сукном, рассеченным по диагонали голубым Андреевским крестом. У одного из бортов возвышались семь крутых ступеней, символизирующих путь к жертвеннику и трону Префекта. На жертвеннике – небольшой высеченный из камня гроб с изображением последнего гроссмейстера ордена тамплиеров Жака Молэ в орденском одеянии. Слева от жертвенника походное знамя – красное, с белым крестом. Посреди салона была водружена черная виселица с подвешенным большим золотым крестом храмовников. У ее подножия разостлан черный гробовой покров. Братья молча выстроились вдоль переборок салона. Все в белых плащах с красным восьмиконечным нагрудным крестом, в ботфортах со шпорами, в белых шляпах с белыми перьями. На руках у всех белые лайковые перчатки с красным крестом, нашейные ленты и цепи. У всех длинные обоюдоострые мечи.

Сегодня особое собрание, а потому на нем присутствует не только масонская знать – рыцари ложи, но все, включая новичков.

Секретарь ударил мечом об меч. Звоном мечей открывается капитул. Затем великий префект ударил трижды молотком о жертвенник и произнес:

– Капитул объявляется открытым!

Все рыцари разом скрестили руки на груди – знак верности рыцарей храма. Наконец префект занял свое место и раскрыл Библию на 21-й главе Откровения Святого Иоанна. Свой меч он положил на раскрытые листы святой книги.

– Просвещенные братья, блюстители Храма, который час? – вопросил великий префект.

– Солнце правды сияет на Востоке, – раздалось в ответ.

Невидимый хор с воодушевлением запел масонский гимн «Коль славен Господь в Сионе». Скрестив руки на груди, братья преклонили колени. Началась молитва.

После окончания всех ритуалов, братья-рыцари расселись на лавки.

Председательствовал мастер стула контр-адмирал Алексей Спиридов.

– Причина нынешнего капитула, думается, вам, братья, понятна! – начал он заседание, оглядев всех присутствующих. – Государыней объявлена война Швеции, и мы, члены ложи шведский системы, должны уяснить для себя, что для нас важнее – Россия или масонское братство.

– Предлагаю заслушать мнение каждого из братьев! – подал голос командир линкора «Мстислав» Муловский.

– Тогда начнем с младших! – кивнул Спиридов.

Первыми встали лейтенанты-неофиты:

– Братство нам дорого, но и Россия нам тоже дорога! К тому же мы принимали присягу на верность Отечеству. Поэтому предлагаем на время войны отложить дела масонские и заняться делами ратными! – сказали они.

Лейтенантов поддержали рыцари в чинах капитанских, но уже не все. Командиры линкоров Коковцев, Вальронд и Баранов были куда менее категоричны:

– Надобно с братьями нашими шведскими договориться, чтобы всем мимо друг друга стрелять!

– Для чего ж они тогда на нас нападают, чтобы мимо нас палить? – резонно подал голос командир «Ростислава» Одинцов.

– Тогда надобно все одно мимо ядра кидать. Братья-масоны со стороны шведской увидят наш знак и одумаются! – даже вскочил со своего места командир «Иоанна Богослова» Вальронд.

– Держи карман шире, одумаются! – усмехнулся капитан 1-го ранга Муловский. – Пока мы будем мимо палить, они нас всех на дно морское отправят и не поперхнутся!

В углу о чем-то увлеченно шептались два закадычных дружка Денисон с Денисовым, прозванные за сходство фамилий кузенами.

Всех удивляла дружба этих двух линкоровских командиров – англичанина Джона Денисона со «Святого Петра» и ярославца Петра Денисова с «Болеслава». Первый при этом ни слова не понимал по-русски, а второй – по-английски. Между тем Денисон с Денисовым были что называется «не разлей вода», общаясь друг с другом каждый на своем языке. И главное, что при этом прекрасно понимали друг друга!

Большинство рыцарей ложи «Нептуна» было за то, что надо драться с братьями-шведами по-настоящему, без дураков. Наконец взял слово молчавший дотоле адмирал и по совместительству мастер ложи Самуил Грейг. Высочайший указ о назначении его командующим флотом уже лежал у него в кармане:

– Не мы, а шведский король Густав вероломно напал на нашу державу. Во главе флота его брат, принц Карл, коему по закону масонскому мы подчинение имеем. Но возможно ли изменить присяге и государству своему в сей грозный час, чтобы влечения наши к совершенству превыше России ставить?

Братья-рыцари заговорили разом:

– Истину говоришь, брат Самуил! Не мы, а шведы братство наше отринули! Не мы напали, а они! Будем драться так, чтобы навек от границ наших отвадить!

Молча сидели лишь Вальронд да его дружки – командир «Дерись» Савва Коковцев да «Памяти Евстафия» Баранов. Эти были за святость масонских уз. Но их было меньшинство и они ничего не могли изменить в решении ложи.

– Драться, да так, чтобы от супостата щепки летели! – таково было общее мнение.

– Быть по сему! – махнул рукой адмирал Грейг, в свое кресло усаживаясь.

– Быть по сему! – с размаху ударил молотком о жертвенник контр-адмирал Спиридов. – На сем капитул объявляю закрытым!

– Прошу каждого заняться его прямыми обязанностями! – объявил Грейг. – Дела масонские откладываем до лучших времен, теперь время дел военных!

Позднее историк напишет: «Грейг и все масоны-моряки выказали себя верными россиянами и покрыли славой свои имена».

Впрочем, в реальности все было далеко не так просто…

В те дни корабли доукомплектовывались офицерами и матросами. Перед самым выходом на «Мстислав» прислали артиллерийского офицера.

– Кто таков! – спросил его Муловский.

– Преподаватель инженерного корпуса подпоручик Бестужев!

– Дело артиллерийское знаете?

– Окончил артиллерийский корпус, а науки пушечные сам кадетам преподавал!

– Ну, что ж, принимайте орудия верхней палубы!

Матросам новый артиллерийский офицер сразу пришелся по душе. И артиллерист отменный – и к ним относился сердечно, да другим в обиду не давал. Звали матросы по этой причине Александра Бестужева своим благодетелем. С ним мы скоро еще встретимся…

Глава третья. День Сисоя Великого

В Кронштадте в то неспокойное время распевали залихватское:

Море – наша доля,

Море – наша жисть!

Веселись Рассея,

Швеция держись!

У простого люда подъем духа был небывалый. Война стояла у порога их дома, а потому к ней относились со всею серьезностью. Минует еще четверть века – и Россия познает великий порыв 1812 года. Год же 1788-й можно считать ее своеобразным прологом. Впрочем, общее настроение было тревожным. Все волновались, удастся ли Грейгу остановить шведский флот, ведь в противном случае десант у Петербурга становился реальностью. У Зимнего для возможной спешной эвакуации двора в Москву стояло с полтысячи запряженных лошадей. Все ждали известий от адмирала Грейга.

В те дни Екатерина, храбрясь, писала на юг князю Потемкину ироничные письма: «Король шведский себе сковал латы, кирасу… и шишак с красными перьями. Выехавши из Стокгольма, говорил дамам, что он надеется им дать завтрак в Петергофе. Своим войскам в Финляндии и шведам велел сказать, что он намерен превосходить делами и помрачить Густава-Адольфа и окончить предприятие Карла ХII. Последнее событие сбыться может, понеже сей начал разорение Швеции, так же уверял он шведов, что он меня принудит сложить корону. Сего вероломного государя поступки похожи на сумасшествие».

Но за иронией чувствовалась тревога. Светлейший, письма подобные читая, ходил мрачный:

– Сумасшедший он, может, и сумасшедший, но уж кровушки нашей попьет вдосталь, хотя, может статься, в ней же и захлебнется!

Над Финским заливом клочьями стелился туман. Ветер был тихий. По этой причине адмирал Грейг велел по флоту держать все паруса. С кораблей запрашивали: «Дозволено ли будет прочистить стволы холостыми залпами?» Командующий ответил утвердительно. Гулкие отрывистые залпы вспугнули дремавших на волнах чаек, и те с пронзительным криком закружили над кораблями. На траверзе белел Толбухин маяк. Над его маячным конусом еще курился легкий дым ночного костра.

Впереди своего флота в авангард Грейг поставил отряд Мартына Фондезина, состоявший из наиболее старых кораблей, так сказать, для присмотра. Наиболее надежные корабли, наоборот, были поставлены им в арьергард под началом контр-адмирала Козлянинова. Самые же мощные линкоры, вошли в кордебаталию, под началом самого адмирала.

В Петербург Грейг доносил: «…Снялся с якоря с порученной мне эскадрой. Лавирую для сыскания шведского флота при противном ветре. На флоте произвожу пушечную и ружейную экзерцицию».

Вместе с командиром флагманского «Мстислава», Муловским, командующий подолгу сидел над картой Финского залива.

– Ну, некуда шведам деться! – говорил он, тыча в бумагу курительной трубкой. – Путь у герцога один – к Кронштадту и на этом пути мы его непременно должны встретить!

– Шведам самим нужна генеральная баталия и герцог сам станет нас всюду искать! – высказал свое мнение капитан 1-го ранга Муловский.

– Что ж, сойдемся всерьез! – резюмировал Грейг. – Спесь сбивать сразу и навсегда!

Впереди эскадры дозорные фрегаты. Капитаны фрегатские имеют строгий приказ останавливать все преходящие торговые суда. Всех опрашивают: где шведы и в каком количестве?

Получив доклад, Грейг самолично дырявил циркулем карту:

– Ежели флот шведский усмотрен купцами подле Ревеля и Кокшхара, то ждать нам гостей осталось недолго!

В сумерках уходящего дня командующий перенес свой флаг с 74-пушечного «Мстислава» на 100-пушечный «Ростислав». Прощаясь с Муловским, он сказал:

– Знай, Гриша, что любезней твоего «Мстислава» кораблей для меня нет, но в бою должен я быть на корабле наисильнейшем, дабы в случае нужды решить исход баталии!

Ночью походный порядок эскадры был изменен. Вперед навстречу неприятелю адмирал выслал сильный дозорный отряд: линейные корабли «Мстислав» под брейд-вымпелом капитана 1-го ранга Муловского и «Брячеслав» да фрегат «Надежда Благополучия».

Пока ж Грейг стремился не потерять ни одной свободной минуты, чтобы хоть как-то поднатаскать свои сырые команды. Цейхместер эскадры Леман, не единожды обходя шлюпкой корабли, внушал капитанам:

– Матроза не жалеть! Скоро экзамен кровавый!

Капитаны кивали молча, что ж тут непонятного? Затем уже спрашивали по-деловому:

– Дозволено ли нам при экзерцициях пушечных палить зарядом половинным?

– Палите! – кричал в ответ Леман.

Ближе к полночи миновали Гогланд. Командир дозорного отряда Муловский имел от командующего ордер строгий: обнаружив шведов, сосчитать его силы и, немедля ни минуты, отходить к главным силам. Грейговским приказом молодой капитан доволен не был. Сам он предпочел бы атаковать!

На марсы «Мстислава» послали самых зорких. Офицеры до боли в глазах вглядывались в зрительные трубы. Где же неприятель?

– С оста паруса! – раздалось внезапно сразу несколько голосов.

– Кажется, дождались! – облегченно вздохнул капитан 1-го ранга, вытащив из кармана золотые часы.

Вдалеке мазнул по горизонту одинокий парус. Через пару часов «Мстислав» уже подходил к обнаруженному судну. То был кронштадтский галиот «Слон», спешащий с грузом мануфактуры в Ревель.

– Чего здесь шляетесь? – крикнул на транспорт вахтенный лейтенант. – Жизнь не дорога? Швед рядом!

– Против нашего «Слона» и слон иной, что муха! – пытался было отшутиться галиотский шкипер.

– Что б духа твоего здесь не было! – прокричал ему в ответ выскочивший на шканцы Муловский. – Не то сменишь кафтан на матросский бастрог!

Поняв, что дела и впрямь серьезные, на «Слоне» тотчас прибавили парусов и отвернули к берегу.

А сверху уже, сосчитав неприятеля, кричали:

– До полутора десятка вымпелов! Следуют на ост!

К Муловскому подошел старший офицер корабля, капитан-лейтенант Эссен:

– Прикажите ложиться на обратный курс?

– Мы остаемся в прежней позиции! – отрезал Муловский. – Бить аллярм!

Ударили барабаны, вызывая наверх дремавшую подвахту, тревожно засвистали боцманские дудки.

– Открывать порты! Изготовиться к пальбе! – кричали, разбегаясь по декам, артиллерийские начальники.

Муловский с тоской поглядел на обвислые косицы вымпелов. Ветра почти не было! Лишь к полудню шведский флот открылся полностью. Дистанция между противниками по этой причине сокращалась крайне медленно. Не понятно почему, обнаружив отряд Муловского, шведы не придали ему никакого значения. Когда все же спохватились и отправили к нему напересечку несколько линкоров, было уже поздно – к Муловскому подходили главные силы. Над флагманским «Ростиславом» трепетали флаги: «Прибавить парусов. Гнать за неприятелем».

В подзорные трубы было хорошо видно, как шведы начали энергично перестраиваться в боевую колонну. Ветер меж тем стих совершенно. Было ясно, что столкновение случится не ранее чем завтра. Ночь пришла в лихорадочных приготовлениях. Все понимали – грядущий день будет кровав и страшен.

Незадолго до полуночи Грейг собрал у себя в салоне флагманов и капитанов. Объявил план предстоящей баталии:

– Герцог Карл станет ломить напролом, ибо его цель – Петербург. За ценой он стоять не станет. Мы же, зная это, не мудрствуя лукаво ляжем всем флотом поперек залива и преградим ему дорогу. Посему боевую линию я велю держать насмерть!

– А почему маневрами нам шведов не запутать? – подал голос кто-то из непонятливых.

– А потому, что три четверти команд у нас – рекруты и море видят всего восьмой день! – ответил за командующего контр-адмирал Козлянинов.

Определяя порядок кораблей в боевой линии, Грейг отметил:

– Впереди моего «Ростислава» будет следовать «Мстислав»!

– Пока мой корабль держится на воде, он не отстанет от своего флагмана! – вскочил с места капитан 1-го ранга Муловский.

Эти слова Григория Ивановича донесли до нас документы той эпохи… А капитаны уже уточняли детали:

– Сколь гребных судов следует держать у борта?

– Глядите на «Ростислав» и держите столько ж!

– На какой дистанции предпочтительнее драться?

– На наикратчайшей!

– Дозволено ли будет сваливаться в абордаж?

– Вне всяких сомнений!

…Едва забрезжил рассвет, с зюйд-веста забелели парусами шведы. Орудийные порты на их кораблях были отворены – верный признак решительности намерений.

– Класть рули на перпендикуляр курса! – распорядился Грейг. – Следовать станем строем фронта. Арьергардии надлежит быть от центра по левую руку, авангардии ж – по правую!

На адмирале белый парадный мундир, щедро обсыпанный звездами и крестами, на левом бедре золотая шпага. При полном параде были и прочие офицеры. Над палубами витал запах французских духов и матросского пота.

Стрелки часов показывали восемь утра, когда российский флот, развернувшись в пол-моря, устремился на неприятеля. Грозный вид и очевидность атаки произвели на шведов неприятное впечатление. Самоуверенность Карла Зюдерманландского сняло как рукой. Не приняв вызова, шведский флот лихо отвернул и поспешил разойтись на расходящихся курсах.

– Ишь, кишка тонка! – смеялись корабельная молодежь, в порты открытые высовываясь. – Никак побегли, а мы при победе остались!

– Цыть вы, Аники-воины! – одернули их те, кто поопытней. – Война-то настоящая еще и не начиналось, а начнется, всем на орехи хватит!

Грейг следил за шведским маневром. Поняв замысел герцога Карла, поморщился:

– Прибавить парусов!

– А это что еще за партизан? – указал он рукой на оторвавшийся от остального флота фрегат. – Вернуть его во вторую линию!

То был дозорный фрегат «Надежда Благополучия». Его командир настолько желал первым разрядить свои пушки по неприятелю, что сделал вид, будто не заметил адмиральского сигнала. Однако когда над «Ростиславом» вторично взлетели флаги, извещающие фрегат о немедленном возвращении, пришлось подчиниться. С видимым сожалением пропускала команда «Надежды Благополучия» мимо себя громады линейных кораблей:

– Теперь разве что утопленников из воды доставать придется да побитых за «ноздрю» из линии вытаскивать. Вот она участь наша фрегатская!

Отойдя от российского флота на безопасное расстояние, Карл Зюдерманландский быстро развернул свои корабли на сходящийся контркурс.

– Ловко шведы ходят! – профессионально оценили маневр неприятеля на шканцах русских линкоров. – Это вам, господа, не турки вислоухие. Это один из лучших флотов Европы!

– Тем почетнее будет их отлупить! – заканчивали разговор капитаны, то и дело поглядывая на флагман, не будет ли нового сигнала.

И точно, бабахнула сигнальная пушка, взвились флаги – Грейг приказывал начать построение классической батальной линии. Российские корабли перестраивались достаточно быстро, но без того изысканного изящества, которое только что продемонстрировали шведы. Из-за нехватки времени теперь впереди флота оказался арьергард, а в «замке» шли корабли авангардии. С «Ростислава» уже вовсю сигналили: «Спуститься на неприятеля». В шканечном журнале флагманского корабля штурман сделал следующую запись: «6-го числа. В 1-м часу. Ветер легкий брамсельный от SO– оста, небо ясно, но по горизонту большая мрачность, флот расположен в линию баталии, фронт фордевинд в 17-ти линейных кораблях, а фрегаты и малые суда за линиею к осту, флот шведский построен в линию кордебаталии левым галсом, идущий к зюйд-весту».

– Распорядитесь оповестить команды кораблей о начале обеда! – велел адмирал Грейг командиру «Ростислава» капитану 1-го ранга Одинцову.

Одинцов командир опытнейший, герой битвы при Метелино еще в прошлую турецкую войну. Адмирала он понимал с одного взгляда.

Что и говорить, Балтийский флот был поражен распоряжением своего командующего, в котором читалось все: и большая личная выдержка, и уверенность в своих подчиненных, и вера в сегодняшнюю победу. Теперь даже самые робкие обрели спокойствие и хладнокровие. Матросы обедали наскоро и молча. Было не до шуток. От винной порции отказались все:

– Не такой нонче день, чтоб из ендовы хлебать!

Пообедав, поднялся на шканцы и Грейг. Адмиралу подали зрительную трубу.

– Кажется, все собрались! – объявил он, оглядев еще раз неприятельский флот. – Смыкайте линию!

Повинуясь команде флагмана, российские корабли стали сокращать дистанцию между собой. Словно гигантская смертоносная пружина сжималась для того, чтобы затем распрямиться со всею своею колоссальной силой…

Теперь колонна боевых кораблей России шла единой, ощетинившейся сотнями орудий стеной. В какой-то момент, потеряв ветер в парусах, вывалились из строя «Ярослав» с «Виктором», но тут же, как нашкодившие ученики, юркнули обратно.

Мимо боевой колонны прошла контркурсом спешившая занять указанное ей место «Надежда Благополучия». С фрегата кричали задиристо:

– Кабы нас не отозвали, мы бы со шведом и сами совладали!

– Давай, давай! – отзывались им с кораблей линейных. – Вы свое дело заячье сделали, а теперича мы – люди сурьезные в кулаки двинем!

Грейг меж тем беспрестанно требовал прибавления парусов, желая как можно скорее достичь неприятеля.

– Итак, уж все возможные тряпки несем, а ему все мало! – ворчали капитаны. – Осталось разве что самим дуть!

Командующий озабоченно поглядывал в корму «Ростислава». Его волновали концевые корабли. Не отстанут ли? К сожалению, самые тревожные предположения Грейга оправдались! Внезапно адмирал, воздев к небу кулаки, начал что-то кричать по-шотландски. К командующему подбежали адъютанты:

– Что случилось, ваше превосходительство?

– Измена, форменная измена! – не унимался Грейг. – Вы только гляньте, что вытворяет этот Фондезин!

Взгляды всех устремились на корабли арьергарда. Эскадра вице-адмирала Фондезина, совершенно не слушая сигналов «Ростислава», все больше и больше отставала от остального флота. Но и это не все! Фондезин правил так, чтобы прикрыться остальными кораблями от неприятельских ядер. Воевать командующий арьергардом явно не собирался. Напрасно беспрерывно гремели сигнальные пушки, да на грот-брам-стеньге бесполезно висел сигнал командиру арьергарда «занять свое место в линии баталии».

Фондезин все больше и больше заваливался в сторону, уходя как можно дальше от места предстоящей схватки.

Было четыре часа пополудни, когда герцог Карл, находясь под ветром, поворотил разом всем своим флотом навстречу россиянам, ложась на курс параллельный. Шведы наконец-то решились принять бой! Однако брат короля и здесь осторожничал. Боясь ошибиться в расчетах, он шел под малыми парусами. В линии шведы имели шестнадцать линейных кораблей и семь линейных фрегатов. Авангард их вел генерал-адъютант короля, граф Вахтмейстер, под флагом вице-адмирала, арьергард – бригадир Мандарштед под контр-адмиральским флагом. Центр возглавлял сам генерал-адмирал герцог Карл Зюдерманландский, при котором в советниках состоял адмирал Врангель.

Теперь противники двигались навстречу друг другу, с каждой минутой сближаясь все больше и больше. Столкновение флотов становилось неизбежным. Уступать не желал никто! Сила противопоставлялась силе, решимость – решимости! В эти последние мгновенья тишины, наверное, учащенно бились сердца даже самых отчаянных храбрецов. Нервы людей были напряжены до предела. Напряжение достигло своей высшей точки. И в этот момент случилось нечто почти невероятное: два передовых российских корабля внезапно, вильнув в сторону, самовольно покинули боевую линию!

Дело в том, что капитаны трех передовых линкоров неправильно поняли один из сигналов флагмана и, отвернув в сторону больше, чем было велено, оказались вне общего строя. Теперь у их капитанов было два пути: сбавить ход, и приведясь к ветру, бежать с поля боя или же продолжать смело идти вперед, вступая в неравный бой с неприятелем, чтобы уже затем, если получится, втиснуться где-нибудь в линию. К чести всех капитанов, они выбрали второй путь.

Но общее положение оставалось сложным. Теперь впереди всего Балтийского флота шел 74-пушечный «Всеслав» под флагом контр-адмирала Тимофея Козлянинова. Командующий авангардом, неукоснительно соблюдая приказ Грейга, нес положенные бом-брамсели и лиселя. Увеличивая ход, Козлянинов стремился закрыть корпусом своего корабля «провал», образовавшийся из-за выхода передовой тройки и выйти на траверз первого шведского линкора. Задачу свою контр-адмирал выполнил блестяще, но теперь в авангарде против дюжины шведских кораблей оказалось всего семь наших.

По шканцам «Ростислава» нервно расхаживал адмирал Грейг. Нет, главнокомандующего сейчас не особо волновало превосходство шведов над Козляниновым. В начальника авангарда адмирал верил. Хуже было иное. «Провал» трех передовых кораблей Балтийского флота предоставил Карлу Зюдерманландскому уникальный шанс взять противника в два огня. Один маневр – и шведский герцог наверняка вошел бы в историю как выдающийся флотоводец. Но таланта и решимости Карлу Зюдерманландскому в этот звездный миг так и не хватило. Страшно себе представить, что могло бы случиться, устремись шведы в образовавшуюся дыру в русской колонне. Но ничего не произошло. И тогда российский командующий, отвлекая на себя внимание противника, круто развернул «Ростислав» прямо на шведский флагман и тот, не приняв вызова, отвернул.

– Передайте по линии; всем держать свои места с тщанием! – распорядился Грейг, вытирая платком вспотевший лоб.

Сражение еще не началось, а сколько волнений позади!

В четверть пятого пополудни на обоих флагманских кораблях противников почти одновременно взвились сигналы: «Вступить в бой!» Тотчас с хриплым надрывом ударили 32-фунтовые орудия нижних деков, вторя им, зачастили легкие пушки верхних палуб. Грохот… Дым… Пламя…

– Посмотрим, у кого затылки крепче! – подбадривали себя дюжие комендоры, ловко орудуя правилами у своих пушек. – А ну наддай!

Так началось одно из самых кровопролитных сражений в истории отечественного флота, известное потомкам как Гогландское.

Позднее один из современников этого героического и достопамятного для российских моряков дня напишет: «…Свершилось, страшный знак битвы возгорел, взблистала, молния, расторглись воздушные полости и раздалися ужасные громы… Уже льющаяся кровь дала водам багряный вид… Со звуками ярых громов мешаются пронзительные вопли умирающих. Сколь ужасны битвы морские! Повсюду смерть длани свои распространяет: железо, огнь, брег, вода – все тут же представляет: воин погибает в бездне, едва она ему коснется… Путешественник не узрит его гроб… кости его на веки поглощены пучиною».

Спускаясь к шведской линии, российские корабли один за другим приводились к ветру и самостоятельно вступали в бой. Первыми сошлись в схватке авангарды, затем кордебаталии наконец разрядили друг в друга пушки и корабли арьергардов. Вскоре бой уже сделался всеобщим.

По прошествии времени историки подсчитают соотношение сил в той страшной схватке. Шведы имели двадцать три корабля, 1336 орудий и более 720 пудов металла, выбрасываемого лишь одним залпом. Российский флот имел соответственно 1220 пушек и 460 пудов выбрасываемого в залпе металла. Шведские историки, принимая во внимание исход Гогландского сражения, приводят несколько иные цифры: 1236 пушек у шведского флота и 1452 – у российского.

Из хроники сражения: «Оба флота между тем в пылу битвы и под завесой дыма тихо продолжали двигаться на юго-запад, а ядра, свистя, пронизывали воздух, прорывали всюду паруса у сражающихся, по временам ломали им рангоут и спутывали снасти. В нашей авангардии сыпали картечью – здесь Грейг надвигался неотступно и вместе с Козляниновым надеялся сломить передовую половину флота неприятельского… Таков был первый вид этого знаменитого сражения».

66-пушечный «Болеслав» капитана 1-го ранга Денисова и 74-пушечный «Иоанн Богослов» капитана 1-го ранга Вальронта вели огонь, ища возможность занять свое место в боевом строю.

Начавшаяся перестрелка сразу же стала жаркой. Дистанция между противниками была малой и обе стороны били друг в друга наверняка. Уже через каких-то полчаса после начала сражения получил сразу несколько ядер в борт «Иоанн Богослов». С треском разлетелись бортовые доски и в трюм хлынули потоки воды, а ядра все летели и летели. Пустили помпы, плотники наскоро латали пробоины, но вода все пребывала. Впрочем, капитан «Богослова» Степан Вальронт присутствия духа не терял:

– На то и баталия, чтоб борта дырявить!

Новый шквал шведских ядер в одно мгновение снес на «Богослове» почти все снасти. Языки пламени уже облизывали мачты. Шатаясь, точно пьяный, корабль внезапно вывалился из строя.

– Держать место! – кричал Вальронт рулевым. – Запорю!

Но все было бесполезно. Корабль совершенно не слушался руля, становясь теперь опасным не столько врагу, сколько своим. Пытаясь хоть как-то помочь горящему «Богослову», Козлянинов послал к нему свой гребной катер. Но катер не пробился, будучи расстрелян в упор проходившими мимо шведскими кораблями.

В конце концов, «Богослов» ветром и волнами все же вынесло из-под губительного огня. Мимо в круговерти прошли окутанные пороховыми дымами «Всеслав» и «Вышеслав». Кое-как исправив повреждения, Вальронт развернул было свой корабль к боевой колонне, но втиснуться в нее уже не смог.

– Нескладно у нас получилось! – зло оглядывались на шканцы матросы. – Все чин чином дерутся, а мы, что дерьмо в проруби болтаемся!

– Простите, братцы! – оправдывались бывшие тут же лейтенанты и мичмана. – Уж хоть бы щель какая была к линии, так мы бы уж как таракан в нее влезли!

Сам капитан нервно вышагивал по дубовым палубным доскам. Нрав Грейга Вальронт знал прекрасно и пощады от него теперь не ждал…

Но всему плохому когда-нибудь приходит конец. Повезло и «богословцам». Их корабль сошелся борт в борт с невесть откуда появившимся шведом и по палубе русского линкора пронесся вздох облегчения:

– Кажись, и нам работенка привалила!

Положив грот-марсель на стеньгу, «Иоанн Богослов» свалился с неприятелем и бой закипел с новой силой.

Тем временем шведы, имея в голове колонны пять кораблей против одного, выбили пытавшийся возглавить русскую колонну «Болеслав». Туша многочисленные пожары, тот провалился за линию. Балтийский флот по-прежнему вел за собой командир авангарда Тимофей Козлянинов.

Следующий залп уже полностью достался его «Всеславу». Против флагмана Козлянинова держалось сразу шесть линкоров под сине-желтыми королевскими флагами.

– Сходимся на пистолетный выстрел! Все меньше достанется! – велел вице-адмирал капитану 1-го ранга Маркову.

– Есть! – отвечал тот, приложив два пальца к полям треуголки, и тут же повернул руль прямо на неприятеля.

Корпус «Всеслава» дрожал от града шведских ядер. Вместо парусов свисали жалкие лохмотья. Убыль в людях была ужасна! На головы еще живых непрерывно сыпались обломки рей, обрывки канатов. Шведские артиллеристы имели строжайший приказ целить в рангоут, чтобы как можно быстрее лишить русские корабли хода. Наши, наоборот, лупили в корпус!

Несмотря на трагичность своего положения, Тимофей Козлянинов места своего в строю на бросил, чем сильно облегчил положение идущих следом за ним. Изнемогая в неравной схватке, «Всеслав» по-прежнему вел флот. Более четырех часов длился неравный поединок пылающего «Всеслава» с шестью, а потом с тремя неприятельскими кораблями. Более четырех часов длился этот подвиг, и шведы, в конце концов, не выдержали мужества российских моряков. Сначала один, за ним другой, а потом и третий, их корабли, сбивая пожары, покинули общий строй. К этому времени по палубе «Всеслава» передвигаться было уже невозможно. Мертвые и раненые лежали там в несколько слоев. Гребными шлюпками израненный корабль отбуксировали подальше от пекла боя, но едва разобрали завалы тел и забили сальной ветошью дырки в бортах, как неутомимый Козлянинов снова вывел его на линию боя, на этот раз уже в арьергарде.

Историк так напишет о первых часах грандиозного сражения: «Оба флота между тем в пылу битвы и под завесой дыма тихо продолжали двигаться на юго-запад, а ядра, свистя, пронизывали воздух, прорывали всюду паруса у сражающихся, по временам ломали их рангоут и спутывали снасти. В нашей авангардии сыпали картечью – здесь Грейг надвигался неотступно и вместе с Козляниновым надеялся сломить переднюю половину флота неприятельского…»

…Выстроившись друг против друга, оба флота продолжали поражать друг друга в упор. Побоище давно стало всеобщим. Лишь иногда выстрелы внезапно стихали – это из-за густого порохового дыма враги теряли друг друга из вида. Однако стоило пороховым облакам хоть немного рассеяться, как дуэль начиналась с еще большим ожесточением.

Не связанные строгими инструкциями, российские капитаны бились как кому способней, сами выбирая цель нападения. Главным условием было лишь удержание своего места в строю. Иногда им удавалось вдвоем или даже втроем обрушиваться на какой-нибудь шведский корабль – и тогда, последний обращался в бегство. Иногда, наоборот, наши в одиночку сражались сразу с несколькими противниками, и тогда доставалось нам. И та, и другая сторона дрались в тот день отчаянно, понимая, как много зависит от исхода этого самого первого сражения.

В какой-то момент «Ростислав» сошелся вплотную с флагманом герцога Карла Зюдерманландского «Густавом Третьим». Первыми в этом поединке разрядили свои пушки шведы. Однако качнувшийся в последний момент на волне корабль сорвал им наводку и ядра легли с недолетом. Зато ответный залп с «Ростислава» был на редкость точен. Русские ядра буквально взломали верхнюю палубу «Густава Третьего». Чем дальше продолжался поединок двух главнокомандующих, тем с каждым новым залпом превосходство «Ростислава» становилось ощутимей. Ответный огонь «Густава» же слабел.

Натиск русского флагмана несколько сдерживал шедший впереди «Мстислав» Григория Муловского. Командир «Мстислава» дрался сразу с тремя шведскими кораблями, пытаясь прикрыть при этом еще и своего флагмана.

– Гришка, кончай пятиться! – кричал ему в рупор адмирал. – За помощь благодарствую, но теперь дай мне простор!

Дважды капитану «Мстислава» говорить было не надо, немедленно наполнив ветром грот-марсель, тот прибавил ход.

Муловский был спокоен и собран, словно не в бою, а на маневрах заурядных. Завидев спешащего к раненым корабельного батюшку, окликнул его:

– Отец Тимофей, а какой сегодня день?

– Ежели по святцам, то день святого Сысоя!

– А чем знаменит сей Сысой?

Отец Тимофей на минуту остановился. Мимо с противным воем пролетело ядро. Поп огладил бороду:

– А тем знаменит преподобный Сысой Великий, что жил он в пустыне аскетом, учил смирению и творил чудеса!

– Ну, что ж, – усмехнулся Муловский. – И мы живем в пустыне морской, яко те аскеты, смирения нам тоже не занимать, а вот чудо бы нам сегодня не помешало!

– Уж я помолюсь за дарование победы воинству нашему! – заверил его отец Тимофей и, подобрав рясу, побежал далее.

Между тем сражение было уже в самом разгаре. Появились первые убитые и раненые. Ядром в бок поразило артиллерийского поручика Бестужева, и тот упал ничком на палубу.

К сожалению, добить «Густава Третьего» Грейгу так и не удалось. Шведский флагман к этому времени уже отвернул в сторону от «Ростислава», явно не желая продолжать поединок.

– Кажется, с прынца ихнего спесь мы уже сбили! – утирали руками пот матросы.

Прибавив парусов и обогнув два впереди идущих корабля, «Ростислав» снова вступил в линию, но уже втиснувшись между «Святым Петром» и «Еленой». Сражение продолжалось…

Желание капитанов нанести возможно больший вред противнику, плохая видимость и неразбериха несколько спутали первоначальную диспозицию и теперь и русские, и шведские корабли держались по способности, стремясь, лишь находиться в гуще боя и сохраняя общее направление.

Спланировав нападение на головные корабли шведского флота, адмирал Грейг не учел одного – трусости своего командира арьергарда. Фондезин, однако, не только бросил на произвол судьбы авангард и центр, с таким же преступным хладнокровием он оставил без поддержки и свои собственные концевые корабли.

– Мартын постыдный! – кричали ему в отчаянии с соседних кораблей.

Драться с неприятелем, идя при этом в конце боевой колонны, всегда особенно тяжело. Ведь концевые корабли, как никакие другие, стеснены в свободе маневра идущими впереди. Им то и дело приходится то резко сбавлять ход, чтобы не сесть утлегарем на корму переднего мателота, то, наоборот, прибавлять паруса, чтобы не отстать. Замыкающим в колонне Балтийского флота шел линейный корабль «Дерис». Капитаном на нем – капитан 1-го ранга Савва Коковцев. Вскоре после начала сражения «Дерись» оказался из-за безграмотности Фондезина один против пяти неприятельских кораблей. На помощь командующего арьергардом Коковцеву рассчитывать не приходилось, Фондезин в это время уводил ближайшие к нему корабли от места схватки. Опытные шведские капитаны тотчас стали окружать одинокий «Дерись», стремясь поставить его в «два огня». И тогда капитан 1-го ранга Коковцев сделал непростительную ошибку. Он самовольно вышел из общего строя. Поворотив на другой галс, «Дерись» уклонился от неприятеля, но, потеряв при этом ветер, вступить в сражение более уже не смог…

А шведы уже наваливались на шедший предпоследним «Память Евстафия». На долю его пришлось сразу три шведских линкора. На исходе двух часов неравного боя «Память Евстафия» с массой пробоин и полузатопленным трюмом также вынужден был оставить свое место в строю.

Самуил Грейг, которому доложили о двух «дезертирах» из арьергарда, был взбешен:

– Я своими руками повешу обоих мерзавцев-капитанов, а рядом на рее вздерну и подлеца Фондезина!

А пушки все грохотали и грохотали безостановочно. Уступать не желал никто…

* * *

Линейный корабль «Владислав» был в боевой русской колонне шестнадцатым по счету, держась в струе 66-пушечного «Изъяслава». Именно «Владиславу» выпала в тот кровавый день самая горькая участь… В первый же час боя «Владислав» попал под жесточайший огонь нескольких шведских кораблей и получил большие повреждения. Очевидец пишет: «…Владислав», которому с самого начала боя сбили большую часть рангоута, вследствие чего он сделался мишенью у пяти задних шведских кораблей, тогда как прочие наши корабли числом шесть – это был арьергард Фондезина, который только издали развлекал шведскую арьергардию…»

Лишенный возможности управляться, «Владислав» вскоре был предоставлен воле волн. Видя это, шведы еще более усилили натиск. Вода вокруг русского корабля буквально кипела от всплесков падающих ядер. К несчастью для «Владислава», ветер все больше и больше сносил его в сторону неприятельского флота и скоро корабль оказался один в самой середине шведского строя. Не воспользоваться таким подарком судьбы для таких опытных моряков, как шведы, было бы непростительным, и они им воспользовались! Окружив одинокий русский корабль плотным кольцом, они обрушили на него огонь небывалой силы. Едва один неприятельский корабль разряжал свои пушки по русскому линкору, как его место уже занимал другой. Уже был разорван бомбой мичман Дурнов, палубы завалены истерзанными матросскими телами, уже борта зияли дырами пробоин, а «Владислав» продолжал держаться, изнемогая в непрерывной бомбардировке.

– Флаг! Флаг сбило! – внезапно разнеслось по кораблю.

Капитан 1-го ранга Амандус Берх разлепил запекшиеся губы в переговорную трубу:

– Вынесть запасный, да немедля поднять его на бизань-рее!

– Фалундер! – уже кричал кто-то рядом.

Берх невольно пригнулся, и вовремя. В двух шагах от него с грохотом рухнула разбитая в щепки крюйс-брам-стеньга. С надрывом стонали задавленные ею люди.

– Каковы повреждения? – перешагнул через раненых капитан.

– Грот-марса-фал перешибло! – кричал ему боцман, тыча вверх окровавленной рукой, начисто лишенной пальцев.

– Кладите найтовы!

– Клали, вновь перебило! Да и сам грот-марсель уже завалило!

Парус пытались было поднять на перлине, но вновь перебило ядром канат – и огромное полотнище окончательно рухнуло вниз, обрывая снасти и увлекал за собой барахтающихся в парусине людей.

– Фалундер!

Это, давя неуспевших отбежать, уже падала вниз сбитая стеньга.

– Что это вы делаете? – подозвал какого-то матроса капитан «Владислава», увидев, как он что-то гребет по палубе деревянными лопатами.

– Ядро свейское прямо в грот-марс, а там о десяток наших! Теперь вот сгребаем, чтоб каждому свои руки-ноги достались!

– Убиенными займетесь после. Сейчас подбирайте раненых! – распорядился Берх, продолжив обход корабля.

По трапу капитан 1-го ранга спустился вниз. В батарейных палубах вповалку побитая прислуга. Кругом чад… смрад… копоть… стоны…

Возвращаясь на шканцы, Берх едва успел отскочить в сторону. Навстречу ему по ступенькам прогромыхал сбитый с нактоуза… компас. А пушки все били и били! В седьмом часу вечера «Владислав» лишился последних парусов. Да, по правде говоря, и ставить-то их было уже некому! Смерть выкашивала людей безжалостно. Много позднее сам Амадус Берх вспоминал об этих ужасных минутах: «В 8-м часу, видя, что урон… причиняем от нахождения к шведам лагом, будучи несен вдоль по линии всегда от двух кораблей встречаем и провожаем, горячность и мщение платить за смерть смертью возгорелась во мне».

Полыхая огромным костром, «Владислав» из последних сил бился сразу против СЕМИ шведских линейных кораблей. И как бился! Внезапно неподалеку от избиваемого корабля из клубов порохового дыма вынырнуло сразу несколько кораблей под Андреевскими флагами.

– Никак, наша арьергардия! – обрадовались на «Владиславе». – Теперь-то мы спасены!

Однако помощи владиславовцы так и не дождались. Вице-адмирал Фондезин сделал вид, что не заметил гибнущего корабля. Ведомый им арьергард спокойно прошествовал мимо и исчез в дыму, несмотря на отчаянные сигналы с «Владислава».

– Будьте вы прокляты! – неслось им вслед с залитых кровью палуб.

Одинокий корабль по-прежнему кружило на волнах посреди шведского флота.

Избивая одинокий русский линкор, капитаны «Густава Третьего» не боялись получить сдачи (на «Владиславе» к этому времени уже совсем не осталось целых пушек). Шведы расстреливали русских моряков на выбор. И тогда Амандус Берх решился на шаг отчаянный: попытался шлюпкой завести подальше от шведов дагликс-якорь, чтобы затем, подтянувшись к нему, хоть немного отойти от неприятеля.

– Мичман Шубин! – призвал он к себе пятнадцатилетнего вчерашнего гардемарина, бывшего на корабле «за мичмана», когда тот пытался в это время закрепить вместе о матросами какой-то уцелевший фальконет.

Сказано-сделано! Под свист проносящихся мимо ядер принял Володя Шубин в шлюпку тяжеленный разлапистый якорь и, отойдя подальше от места схватки, сбросил его в море. Затем быстрее к своему кораблю, чтобы передать на него якорный канат. Канат тотчас завели на брашпиль. На крик капитана сбежались еще оставшиеся в живых матросы и начали выхаживать канат. Подтянувшись к якорю, Берх сумел развернуться к шведам бортом, где у него еще оставались невредимые пушки. К немалому удивлению шведов, «Владислав» заговорил вновь. Но, к сожалению, ненадолго Последние пушки были вскорости повыбиты, а противник по-прежнему засыпал корабль ядрами. Перед самыми шканцами свечой догорала грот-мачта.

– Поднять сигнал бедственный! – распорядился Берх. – И всем тушить пожар!

А пламя над палубой все разгоралось и разгоралось. Вот сразу несколько выпущенных в упор неприятельских ядер, разворотили весь бак. Из находившихся там не уцелел никто…

– Держаться у меня до последнего! – кричал матросам Берх.

– Держаться-то мы держимся! – отвечали те. – Да уж больно нашего брата мало в живых осталось! Мы и есть последние!

И тогда Берх вновь подозвал к себе самого молодого из мичманов – Володеньку Шубина:

– Ну что, отдышался?

Тот кивнул утвердительно.

– Тогда давай снова в шлюпку и попытайся пробиться к «Ростиславу». Проси у адмирала помощи гребными судами. Передай, что ежели не оттащат, то долго нам не продержаться. С богом!

Взведя курки пистолетов, спрыгнул Володька Шубин в шлюпку. Гребцы молча разобрали весла. Вставивши же их в уключины, поинтересовались:

– Кудыть плысть будем?

– Рулим на «Ростислав»! – ответил им Володя, усаживаясь за румпель. – Весла на воду!

Вслед шлюпки понеслось сразу несколько ядер. Лавируя между обломками и клубками спутанных снастей, мичман Шубин упорно пробивался к цели. Задание у него было далеко не из легких. К этому времени главные силы флотов ушли далеко вперед и нагонять адмиральский корабль приходилось в долгой яростной гребле. Но вот наконец и «Ростислав». По скобам шторм-трапа мичман быстро взобрался на палубу. Адмирал Грейг выслушал доклад молча, не перебивая.

– А свои гребные суда куда дели? – спросил он немного погодя.

– Наши шведами перебиты!

– Кто из наших к вам самый ближний? – помолчав, снова спросил Грейг, в голосе его чувствовалась тревога.

– Пожалуй что «Виктор»! – прикинув, ответил Владимир.

– От моего имени вели его капитану выслать к вам все гребные суда. А Берху мой ордер – держаться сколь хватит сил. Даст Бог шведы в дыму да сумерках вас и упустят. Нам же остается надеяться на чудо и верить в милость Божью! Давай, мичман, поторопись!

Нахлобучив треуголку, Шубин прыгнул в шлюпку:

– Все, братцы, отваливаем!

И снова одинокая шлюпка помчалась между дерущихся гигантов, среди огня и смерти.

– Семи смертям не бывать! – подбадривал он матросов (да и себя заодно) молоденький «за мичмана», пригибаясь от града пронесшийся над головой картечи.

Страха у него почему-то не было, даже наоборот, была какая-то бешеная радость азарта, упоение важностью выполняемого задания и гордость за собственную смелость. Эх, видели бы его бабка с дедом да девицы знакомые!

Рядом, вскрикнув, повалимся на бок матрос загребной. Картечная пуля попала прямо в лоб. Мертвого тут же засунули под банку.

– Навались! – кричал мичман. – Иш-шо немножко осталось!

На «Викторе», выслушав Шубина, сразу же отрядили к «Владиславу» катер.

– Более ничего нету! – извинялся капитан. – Все, сам видишь, побито!

Гребной катер к «Всеславу» добрался, но оттянуть ему корабль так и не удалось. Все время рвался буксир, и катер вернулся обратно.

Несмотря на всю трагичность момента записи в шканечном журнала «Всеслава» велись, как и всегда с тщанием: «…Корабли “Дерис” и “Виктор” были видны в кабельтове на ветре, а “Богослов” в 5 кабельтовых под всеми парусами в бейдевинд. Во время лежания на этом галсе убито 30 человек».

В неистовстве огня прошел еще час. Начало понемногу темнеть. Шведы били из пушек, как и прежде, а помощи все не было и не было. Державшиеся неподалеку наши корабли пытались, правда, облегчить жребий попавшего в беду собрата, паля в защиту «Владислава», но ядра их до неприятеля не долетали, падая на полпути.

И тогда Амудус Берх собрал подле себя оставшихся офицеров.

– Вот что, – сказал он мрачно, – адмирал помочь нам более ничем уже не сможет. Пушки у нас перебиты, люди тоже. Воды в трюме за семьдесят дюймов. Попробуем продержаться еще полчаса, а там как Бог даст!

Офицеры молчали. К смерти они были готовы уже давно. Берх поискал глазами Шубина:

– Тебе, Володя, наказ особый! Собирай гардемаринов, грузи их в шлюпку да увози отсюда, пока еще можно!

– А почему я? – не выдержал тот.

– А потому, что жизнь у вас только начинается, еще навоюетесь! – махнул рукой Берх. – Исполнять немедля!

Помимо разобиженных гардемаринов да нескольких малолетних «за мичманов» в шлюпку погрузили тяжелораненых.

– Прощайте! Даст Бог еще свидимся! – кричали уходящие на шлюпке.

– Не поминайте лихом! – неслось в ответ.

В этот момент «Всеслав» развернуло носом к шведским кораблям. Пальнув, навсегда замолк последний «погонный» фальконет. Видя, что русский линкор прекратил всякое сопротивление, шведы окончательно осмелели. Три линейных корабля сразу же обошли «Всеслав» с носа, буквально вычищая его палубу смертоносными продольными залпами. Еще двое других били с бортов. На «Всеславе» творилось нечто невообразимое…

– Где же Грейг? – кричали погибавшие. – Почему он бросил нас?

Хладнокровно распоряжаясь, капитан 1-го ранга Берх ходил у самого фальшборта. Он искал смерти, но смерть обходила его, поражая лишь тех, кто находился рядом.

– Все, отвоевались! – подбежал к капитану артиллерийский капитан-поручик Кузнецов. – У нас более нет ни горсти пороху!

Вздохнув, Берх перекрестился, а перекрестившись, велел созывать к себе тех офицеров, кто еще оставался жив. На зов капитана пришли, увы, немногие.

– Благодарю вас за службу! – обратился к ним Берх. – Мы честно исполнили свой долг, и никто не вправе упрекнуть нас в малодушии. Согласно морскому уставу, толкования капитанской должности за нумером девяносто, артикулов с первого по третий, я имею право на сдачу, когда иного выхода боле нет. Что скажете?

Измученные офицеры лишь качали головами:

– Отец наш, делай как знаешь, мы отдаем себя всецело тебе в руки!

Тогда Берх велел:

– Все пушки за борт!

Кто-то из лейтенантов было закричал:

– Хватай топоры, руби днище!

Но капитан тотчас пресек своевольца:

– Днище рубить не дам! У нас сотни раненых и ни одного гребного судна.

– Господин капитан! Там мичман Смирнов, что назначен был для насыпки картузов, запершись в крюйт-каморе, грозится взорваться, ежели шведы кораблем завладеют! – прибежал к Берху кто-то из шкиперов.

Капитан 1-го ранга поспешил к крюйт-каморе, где храбрый мичман, обложившись мешками с ружейным порохом, уже взвел курок своего пистолета.

– Отопрись, голубчик, – увещевал юношу седовласый моряк. – Ты, известное дело, герой, но и другие сражались не хуже. О себе не думаешь, подумай о других, на что ты их-то обрекаешь! С нашего «Всеслава» шведу корысть не велика, он ведь теперь только на дрова и годится, а людям еще жить надо. Не бери греха на душу, отопрись!

Отворив дверь, рыдая, мичман бросился на шею своему капитану:

– Что-то теперь будет! Мы же честь свою потеряли навеки!

– Нет, – отвечал ему Берх. – Не мы честь потеряли, а те, кто в беде нашей нас бросили!

Много позднее, уже по возвращении из шведского плена, Берх вспоминал: «Таковые отчаянные мысли моих подчиненных и неизбежно угрожавшая погибель, подвигли меня в жалость, и довели смущенные мысли мои до чувствия согласиться с их голосом, и отдаться для общего спасания в плен. Я велел бить отбой».

На исходе десятого часа вечера, уже, не доверяя никому, Берх, связав меж собой секретные ордера, шканечные и сигнальные книги, привязал к ним здоровенный книппель и выбросил за борт. Сделав это, он взял в руки переговорную трубу и прокричал на близлежащий неприятельский корабль:

– Я более не дерусь!

Убитых к этому времени на «Владиславе» было за три сотни, раненных же вообще никто не считал…

* * *

К половине седьмого вечера шведский флот уже значительно смешался и выглядел весьма неприглядно. Генерал-адмиральский корабль, вдребезги разбитый Грейгом, уныло тащился далеко в стороне на буксирах.

Карл Зюдерманландский разгуливал по верхней палубе. Еще в начале сражения ядром снесло голову стоявшему рядом с ним камердинеру. Но герцог велел не вытирать с камзола брызги мозгов и крови, так было героичней. Покуривая трубку, он говорил окружавшим его офицерам слова, которые, по его мнению, должны были остаться для потомков:

– Я готов скорее умереть и взорвать корабль, чем сдаться!

Около «Принца Густава» тушили пожары еще два линейных корабля. Остальной флот, ведомый командующим авангардом графом Вахмейстером, из последних сил смыкал боевую линию, стремясь не допустить ее взрыва русскими кораблями.

На наших кораблях все чаще и чаще кричали «ура», торжествуя по поводу очередного удачного залпа. Всем было ясно, что чаша весов победы медленно, но уже начала склоняться в сторону российского флота. Поняв это, прибавил хода даже державшийся вдалеке от места схватки Фондезин.

Из хроники сражения: «В половине 7 часа, в передних кораблях шведского флота, уже заметно было замешательство. Шведский генерал-адмиральский корабль, разбитый “Ростиславом”, пошел за линию на буксире; спрятались еще за линию, два передовых их корабля и один из находившихся между “Ростиславом” и “Изяславом”. Прочие шведские корабли, следуя передовым и своему адмиральскому, тоже спустились и стали смыкать линию. Это был первый сигнал к победе! На наших кораблях раздались крики “ура”; все, даже отсталые, Фондезина, погнались за неприятельским флотом и уже с большею бодростью вступили в дело».

К семи вечера передовые корабли Тимофея Козлянинова, рассеяв часть шведского авангарда, уже имели против себя только по одному неприятельскому линкору. Бились же передовые корабли, как и в начале баталии, с большим ожесточением.

Стремясь хоть как-то облегчить участь своего флагмана, к «Ростиславу» подвернул шедший за «Принцем Густавом» линейный корабль «Ваза». Но и «Вазе» не повезло. Огонь по ней был на редкость точен. Спустя какие-то двадцать минут шканцы шведского корабля были буквально снесены в воду. В куски разорвало старшего офицера Фуста, а рядом в луже собственной крови хрипел смертельно раненный капитан «Вазы» Бальтазар Горн. Командование кораблем принял лейтенант Лагарстроле, тоже раненый. Умирающий Горн жестом подозвал к себе лейтенанта, прошептал, корчась от боли:

– Ты перед Богом отвечаешь мне, если сдашься неприятелю!

Избитую «Вазу» спасли от пленения проходившие мимо «Аран» и «Федернесланд». Они прикрыли разбитый корабль своими корпусами и тут же, без промедления, получили свою порцию ядер с «Ростислава».

На исходе седьмого часа, не выдержав напряжения боя, вывалился из линии передовой шведский мателот. Козлянинов усилил натиск. Еще несколько обменов залпами – и второй шведский линкор отвернул в сторону, прося помощи у буксиров.

– Суда нашей авангардии и кордебаталии избиты так, что починиться сумеют не ранее утра – мрачно резюмировал Грейг – На арьергардию ж «стыдливого» Фондезина рассчитывать мне уже не приходится! За сегодняшнюю баталию сей герой достоин сразу двух наград: лаврового венка от короля шведского и веревочной петли от императрицы российской!

* * *

В яростной схватке авангардов наши моряки особенно потерпели от флагманского корабля вице-адмирала Ватмейстера. Его «Принц Густав» дрался на редкость храбро и умело. Первое время против «Принца Густава» держался наш «Вышеслав». Спустя час после непрерывной дуэли Вахтмейстер превратил его в настоящую развалину. Волоча за собой по воде паутину сбитых снастей, «Вышеслав» покинул место схватки.

Место его тут же заступил шедший следом «Изяслав» капитана 1-го ранга Карцова. «Изяслав» сражался отважно, но и он не смог устоять против «Принца Густава» более часа. Уж больно точно били артиллеристы графа Вахтместера, которых он лично пестовал не один год.

К чести Ивана Карцова, несмотря на все повреждения, уступать шведу он не желал, а стоически выдерживая огонь, ожидал помощи. И та пришла! На выручку изнемогающему «Изяславу» бросился сам Грейг.

Явный успех Вахтмейстера ободрял весь неприятельский флот и, добей «Принц Густав» окончательно «Изяслав», подъем духа на шведских кораблях стал бы небывало высоким. Этого Грейг допустить как раз никак не мог!

Отчаянная схватка двух адмиралов длилась более часа. Каждый из них противопоставлял другому смелость и расчет, мастерство и опыт.

Полыхало пламя над «Ростиславом», полыхало оно и над «Принцем Густавом». Но вот точные залпы с российского корабля буквально промели палубу шведского линкора густой картечью. На одно лишь мгновение растерялись рулевые «Принца», но этого оказалось достаточно. Флагман Вахтмейстера развернуло к «Ростиславу» кормой. Тут же последовал залп всем бортом – и корма «Принца Густава» была разметена вдребезги. Опытный Вахтмейстер, прекрасно понимая, что команде надо хоть немного перевести дух после такой взбучки, приказал немедленно оттянуться на шлюпках от «Ростислава». Но Грейгу опыта тоже было не занимать! Ловким маневром «Ростислав» отрезал «Принцу Густову» путь отхода. Эта ошибка стала для графа Вахтмейстера роковой. Тем временем ведомый самим адмиралом «Ростислав» стал бортом против кормы «Принца».

Несколько всесокрушающих залпов – и все было кончено. «Принц Густав», еще какой-то час назад бывший гордостью всего шведского флота, являл теперь лишь пылавшую развалину. С фор-стеньги вице-адмиральского корабля медленно, будто нехотя, пополз вниз королевский флаг. Спустя мгновение вместо него взвился другой – сине-белый Андреевский!

– Виват, Екатерина! – выхватил из ножен шпагу командир «Ростислава».

– Ур-ра! – подхватили офицеры и матросы.

Через четверть часа к борту российского флагмана подошла шлюпка с «Принца Густава». Шведские матросы с печальной торжественностью положили у ботфорт Грейга свой корабельный кормовой флаг. Поднявшийся вслед за ними на палубу «Ростислава» граф Вахтмейстер молча протянул адмиралу вперед эфесом свою шпагу. Далее между двумя морскими предводителями состоялся следующий диалог.

Адмирал Грейг:

– Кто вы такой?

Граф Вахтмейстер:

– Я генерал-эд-де-кап короля граф Вахтмейстер. В настоящем сражении командовал авангардом под вице-адмиральским флагом!

Адмирал Грейг:

– Каковы ваши потери? Почему не был спущен ваш стеньговый флаг до подхода нашей шлюпки?

Граф Вахтмейстер:

В начале боя я велел прибить его гвоздями к фор-брам-стеньге и матросы просто не успели его отодрать…

Адмирал Грейг:

– Возьмите, граф, обратно вашу шпагу, вы храбро и искусно дрались!

В своем донесении российский главнокомандующий написал об этом эпизоде так: «В начале 9 часа шведский флот спустился на фордевинд и скоро посла привели корабли в бейдевинд на правый галс; сие же в нашем флоту некоторые корабли сделали; в то время шведский вице-адмиральский корабль приближался к кораблю «Ростиславу», который в самое то же время поворотился буксиром на фордевинд, началось между ними сражение, продолжая оное около часа, потом шведский вице-адмирал спустил свой кормовой флаг и с корабля «Ростислав» больше по нему пальбы не производили, а обратили пальбу на другой шведский корабль; тогда послан с корабля «Ростислава» офицер завладеть вице-адмиральским кораблем…»

К девяти часам вечера шведы стали выдыхаться окончательно. Все реже и реже следовали ответные залпы, все больше и больше распадался их боевой порядок.

– Никак приморимшись свеи! – обменивались мнением на русских кораблях. – А ну, ребята, прибавим-ка им еще жару!

И снова рвались на отдаче опутанные брюкингами пушки. Российский флот, ловя парусами слабые порывы ветра, снова и снова сокращал дистанцию, выходя на пистолетный выстрел.

Карл Зюдерманландский явно предлагал почетную ничью, но адмирал Грейг был настроен иначе.

Едва шведы отходили, как наши их нагоняли. К радости российских моряков, к месту боя подошел наконец со своими кораблями и «робкий» Фондезин. Огонь по шведам сразу же резко усилился.

По сигналу с «Густава Третьего» шведский флот стал торопливо оттягиваться от наших под ветер, не желая более продолжать сражение. Но оторваться было непросто.

– Ага, кишка тонка! – кричали наши матросы, банниками да мушкетонами потрясая. – Счас мы вас к царю морскому на аменины спровадим! Ужо там повеселитесь!

Но шведы не были бы шведами, если б не обладали присущими им мужеством и хладнокровием. Неприятельские капитаны под ураганным огнем сумели навести порядок в командах и вскоре, подравняв свой строй, шведский флот вновь начал организованно отбиваться. Но это была уже последняя попытка сохранить лицо.

Через полчаса неприятель выдохся окончательно и повернул вспять. Наши, поддерживая частый огонь, устремились в погоню. Впереди иных гнал бегущих шведов «Ростислав» англичанина Джеймса Тревенина (того самого, что плавал вокруг света с капитаном Куком), «Святой Петр» Денисона и «Болеслав» капитана 1-го ранга Денисова. Ветер меж тем быстро слабел. Чтобы не упустить неприятеля, капитаны распорядились опустить на воду все шлюпки и тащить корабли на буксире. Но и шведы не дремали, их гребные суда тоже были пущены в дело. К этому времени ветер упал окончательно, и паруса повисли никчемными тряпками.

В начале десятого часа вечера Грейг распорядился прекратить пальбу по всему флоту. Из-за наступавшей темноты, а также из-за густых облаков порохового дыма, висящих над местом сражения, и отдаленности шведов, огонь стал бессмысленным. Почти одновременно смолкли и шведские пушки, давая понять, что шведы так же не намерены продолжать бой далее.

– Победа наша! – устало бросил через плечо офицерам своего штаба адмирал Грейг, спускаясь к себе в каюту. – Ибо поле боя осталось за нами!

– Ищите Берха! – велел он чуть погодя своим адъютантам. – Меня сильно волнует судьба «Владислава»!

О трагической участи этого корабля на российском флоте еще ничего не было известно. Лишь после полуночи Самуил Грейг получил известие, что «Владислав» пленен неприятелем. Привез его мичман Шубин. Адмирал был в бешенстве.

– Сигнал по флоту! – потрясал он кулаками. – Ставить паруса! Догнать! Отбить!

На ближайших кораблях капитаны выразили немедленную готовность пополнить приказ командующего. Но эти корабли были настолько избиты в сражении, что их в пору было уже самих спасать.

– Немедленное преследование неприятеля, увы, невозможно! – доложил командующему капитан «Ростислава» Одинцов, собрав сведения о понесенных потерях со всех кораблей. – Нужно хотя бы немного починиться!

Выслушав доклад капитана и поглядев присланные письменные отчеты, Грейг поостыл. Потери и повреждения и вправду были впечатляющи.

Тогда же вызваны были адмиралом на «Ростислав» и отказавшиеся от боя капитаны «Дериса», «Иоанна Богослова» и «Памяти Евстафия». Шпаги у них Грейг отбирал самолично. Разумеется, адмирал понимал, что истинная причина в поведении капитанов – не их трусость, а нежелание драться против братьев-масонов.

– Попомните, ваше превосходительство, орден еще отомстит за наше унижение и попрание законов братства! Ждать осталось совсем немного! – заявили арестованные.

Взятые под караул капитаны уныло побрели в корабельный карцер. На прощанье Грейг бросил им в лицо:

– Трусость ваша не соответствует званию российских моряков, а это звание я ценю превыше всех иных!

На то, чтобы отстранить от командования начальника арьергарда Грейг прав не имел, однако он тут же отписал письма о постыдном поведении Фондезина в коллегию и императрице.

Всю ночь на русских кораблях очищали от обломков палубы, как могли, чинили такелаж. Со стороны шведов ветер доносил истошную ругань, да шум весел на буксирных шлюпках.

К рассвету следующего дня шведам наконец повезло, они попали в полосу легкого западного ветра. Не испытывая более судьбу, Карл Зюдерманландский распорядился спешно ставить все возможные паруса. Не тратя времени на перестроения, шведы в полнейшем беспорядке устремились к ближайшему Свеаборгскому порту. Спереди иных мчался флагманский «Густав Третий». Это был уже не хитромудрый маневр, это было самое настоящее бегство!

Завидев шведскую ретираду, наши тотчас развернули форштевни своих кораблей вслед шведам. Балтийский флот устремился в погоню.

– Добьем покусителя в его же берлоге! – кричали балтийцы. – Отомстим за погубленных дружков наших, за вероломство!

Отправиться к Свеаборгу, однако, смогли не все. Наиболее поврежденные: «Болеслав» с «Вышеславом», да «Мечеслав» с Всеволодом» Грейг был вынужден отправить в Кронштадт. Вместе с ними решили послать и отбитый «Принц Густав». Пусть люд кронштадтский полюбуется первому трофею! Командиром захваченного «Принца Густава» был определен капитан-лейтенант Коля Бодиско. Он и повел почетный трофей в Кронштадт.

Наши потери составили до шестисот человек и почти тысячу раненых. Шведы потеряли и того более.

У фальшборта рядком лежали убитые. Отряженные матросы, зашивали покойников в парусину, делая, по старой морской традиции, последний стежок через нос. Когда начали зашивать поручика Бестужева, тот неожиданно вздохнул.

– Никак живой! – отшатнулись матросы.

– Тащи его к докторам! – может, еще и выживет. – Хороший человек – господин поручик – всем нам благодетельствовал!

Бестужев выжил. В Ревеле его выходила простая женщина-мещанка, на которой он потом и женился. У Бестужевых была большая семья, пять сыновей и две дочери. Александр Федосеевич, сам, будучи человеком просвященным, дал детям отличное образование и воспитание. Все сыновья, к сожалению, подались в масоны-декабристы. Ветеран Гогланда, слава богу, до этого не дожил. Дальнейшее известно – четверо сыновей сгинут на каторге, а самый талантливый из всех – писатель Александр Бестужев-Марлинский погибнет в схватке с черкесами во время десанта Черноморского флота.

После Гогланда принца Карла Зюдерманландского сразу же дружно прозвали на нашем флоте Сидором Ермолаевичем. Так и говорили:

– А что там наш Сидор Ермолаевич замышляет, небось какую новую пакость?

* * *

11 июля Грейг с флотом встал на якорь у острова Сескар в ожидании подвоза боеприпасов. Адмирал торопился закупорить свеаборгскую бутылку.

Одновременно на эскадре занимались теперь делами тяжелыми, но необходимыми. Тела павших в саванах поместили на чисто оструганные доски и покрыли Андреевскими флагами. Гробы для моряков – слишком дорогое удовольствие. Священники начали отпевание. Над всей эскадрой до половины приспустили флаги. По окончании церковного обряда под пение «Со святыми упокой» тела вместе с досками поднесли к борту ногами вперед и положили концами на планширь. Специально назначенные матросы встали в изголовье и взяли края флагов в руки. Горнисты, вскинув трубы, протрубили прощальный напутственный сигнал. Затем доски разом приподняли, и тела выскользнули за борт из-под флага. Всплеск и все… Орудия на верхних палубах проводили покойников в вечное плавание троекратным залпом. Флаги немедленно подняли до места. Все, с погибшими простились, настало время подумать о живых…

С победной реляцией был отправлен к императрице Екатерине и адъютант командующего – капитан 2-го ранга Логин Кутузов (сын российского адмирала И.Л. Голенищева-Кутузова и двоюродный брат великого российского полководца).

Прочитав донесение Грейга, Екатерина прослезилась:

– Теперь как камень с души свалился и можно свободно вздохнуть!

Самого Кутузова тут же произвела в капитаны 1-го ранга.

– На гербе грейговском, сколь я помню, начертан девиз: «Ударяй метко», вот он и ударил! – не преминул вставить свое словцо и гофмейстер Безбородко.

– Не желает ли ваше величество, лицезреть плененного Грейгом шведского адмирала? – поинтересовался бывший тут же вице-президент Адмиралтейств-коллегии граф Иван Чернышев.

– Нет! – резко повернулась к нему Екатерина. – Везите его немедля под караулом в Москву. Пусть там и сидит!

В тот день императрица отписала на юг Потемкину: «Петербург в эту минуту имеет вид укрепленного города, и я сама как бы в главной квартире; в день баталии морской 6-го июля дух пороха здесь в города слышен был; таким образом, мой друг, я нюхала порох…»

День сражения совпал не только с днем памяти преподобного Сысоя Великого, весьма почитаемого на Руси, но и с днем рождения наследника престола – генерал-адмирала Павла Петровича. Посему императрицей Екатериной велено было запечатлеть в истории не место победного для русского оружия сражения, а его дату.

– Повелеваю отныне в память о сем достопамятном дне всегда иметь в составе нашего флота корабль с именем «Сисой Великий»! – велела она.

Уже через пару недель «Сисоем» нарекли первый спускаемый в Архангельске на воду 74-пушечный линейный корабль. Отныне в императорском российском флоте всегда будут корабли, носящие это славное имя.

Достойно удивления, но члены высшего военного совета империи результатами сражения были не слишком довольны. Почему – остается загадкой. Когда стало ясно, что Петербург избавлен от шведского нападения, к вельможам вернулась былая уверенность и важность, Против награждения Самуила Грейга орденом Андрея Первозванного члены совета не возражали, а вот против награждения Тимофея Козлянинова Георгиевским крестом третий степени голос подали:

– Чтоб Егория третьего поручить, надо ж какую крепость взять, а тут пострелял-пострелял, и шасть в герои!

Но тут уж нашла коса на камень! За своего боевого товарища вступился адмирал Грейг. Флотоводец без обиняков заявил:

– Если верному моему товарищу креста не будет, то и я свою звезду брать не стану!

В дело вмешалась императрица, и контр-адмирал Козлянинов был уважен. Но и после этого Грейг свой орден так и не надел. На расспросы любопытных отвечал нехотя:

– Возложу на себя сие отличие, когда всех шведов испепелю!

– Надеюсь, что этого дня нам осталось ждать недолго! – сказала императрица, когда ей передали слова адмирала.

По адмиральскому представлению кресты получили пятеро капитанов кораблей храбрейшие из храбрых:

Цейхмейстеру эскадры Леману и капитану флагманского «Ростислава» Одинцову вручены были золотые шпаги с лаконичной гравировкой «за храбрость».

В канун Гогланда в Санкт-Петербург приехал из деревни отставной адмирал Чичагов. Прослышав о жестоком морском сражении со шведами, старик решил проситься на флот. Добившись приема у вице-президента коллегии Чернышева, он с порога принялся уговаривать его взять его на корабль.

– Но как я вас возьму, – резонно отвечал граф Иван Григорьевич. – Когда вы старшинством своим гораздо старше Грейга!

– Не о старшинстве речь нынче, когда Отечество огнем с двух сторон полыхает! – насупился Чичагов. – Согласен и на младшего флагмана!

– Но года ж ваши преклонные? – хитрил Чернышев.

– Я бодр, как и в прежние годы младые!

– Но вы ж больны простудами!

– Излечусь!

В конце концов, Чичагову было все же отказано и велено лечиться, если хочет он еще послужить Отечеству. Уезжая, старик бросил пророчески:

– Вы не смотрите, Иван Григорич, что стары годы мои. Я еще и Грейга вашего переживу!

Как в воду глядел старый вояка…

* * *

Итак, шведский флот бежал. Позднее шведские историки неуклюже попытаются объяснить это бегство недостатком ядер, как будто русские моряки всю баталию безмолвствовали!

Курс шведских моряков был проложен к Свеаборгу. Лишь там, под защитой его гранитных фортов, Карл Зюдерманландский мог чувствовать себя в безопасности от русского флота. Впрочем, герцог особо не унывал. Посланный им к брату королю в Ловизу на яхте барон Бунге, не моргнув, сообщил Густаву Третьему о блестящей победе. Король отнесся к донесению младшего брата скептически.

– Где ныне сам Карл? – спросил он барона.

– Мчится на всех парусах в Свеаборг! – бойко доложил посланец.

– Где же русские? – поинтересовался король.

– Мчатся следом за вашим братом!

– Так кто же победитель? – изумился Густав.

– Разумеется, вы, ваше величество! – смиренно опустил голову барон Бунге.

– Что ж, – помолчав, вздохнул король. – Тогда будем объявлять о победе! Самому ж герцогу передайте от меня, что если ему удастся ускользнуть от Грейга и добраться без потерь до Свеаборга, то праздновать ему Гогландскую победу с всею пышностью, чтобы ни у кого не было никаких сомнений в торжестве нашего оружия. На празднике буду и я!

Непонятно почему, но герцог Карл растрезвонил на всю Европу, что адмирал Грейг погиб в сражении. Когда же ложь его стала очевидной, то герцог лишь развел руками:

– Ну, если и жив, то ногу, по крайней мере, ему оторвало, это уж точно!

За кормовым балконом флагманского корабля герцога Зюдерманландского плескалась балтийская мутная волна. Сам генерал-адмирал королевского флота, сидя за сосновым столом, предавался невеселым раздумьям. Герцог еще не знал, как отнесется старший брат к итогам Гогланда. Объявит ли для поднятия духа армии о мнимой победе или же займется поиском виновников поражения… Утопающий, как известно, хватается за соломинку. Герцог Карл решил искать оправдание перед королем в… брандскугелях!

– Поспешный уход наш под стены свеаборгской крепости имеет причину единственно употребления русскими их любимого варварского оружия – взрывающихся гранат, следы от которых видны на борту моего корабля! – объявил он своим изумленным офицерам.

А чтобы ни у кого не оставалось сомнений на сей счет, герцог отправил своего адъютанта Клинта. В Ревеле к тому времени стоял лишь один старый брандвахтенный фрегат «Паллас». Его командир капитан 2-го ранга Билан встретил шведов дружным залпом. Когда же над шхуной взвился парламентерский флаг, капитан фрегата велел бить отбой. Прибыв на русское судно, лейтенант Клинт вручил капитану 2-го ранга Билану письмо от герцога Карла для адмирала Грейга с возмущениями относительно применения брандскугелей.

Говорят, что, прочитав это послание, Самуил Грейг долго плевался. В ответ он тотчас не замедлил переслать в Свеаборг Карлу образцы его картечи с замысловатыми крючьями и брандскугели с клеймением в три короны, которыми скандинавы вовсю засыпали русские корабли.

Тем временам в Свеаборге и Гельсингфорсе вовсю гремели салюты. На празднество прибыл и сам Густав Третий.

Благодарственные молебны шли во всех церквях Стокгольма. Сам король прибыл в Гельсингфорс и посетил тамошний молебен. При этом Густав раздавал ордена налево и направо, в том числе и высшую награду королевства – орден Меча. Торжественно похоронили командира «Вазы» графа Вальтазара Горна, прикрывавшего флагман корпусом своего корабля, при этом раненого и вскоре умершего от ран. Шведская академия назначила премию за лучшую оду в честь павшего героя. По улицам столицы торжественно носили как доказательство победы флаг и вымпел «Владислава». Ремесленники и крестьяне верили и восхищались. Дворянство недоумевало: если одержана победа, то почему победоносный флот прячется от русских в Карлскруне, а не разбитые русские не прячутся от нас в Кронштадте?

Встреча двух братьев, однако, не была особо радостной. Когда они остались наедине, Густав взял Карла за локоть и пристально глянул ему в глаза.

– Ты провалил весь мой план! Русские загнали тебя в Свеаборг, как мышь в щель!

Тяжко вздыхая, герцог подавленно молчал. Да и что мог он ответить?

– Разумеется, на флот я рассчитывать в эту кампанию больше не могу – продолжал меж тем король. – План нападения на Петербург провален полностью. Но у меня уже есть иной выход!

– Какой? – робко поднял глаза на старшего брата Карл.

– Вскоре в Финляндии я буду иметь до сорока тысяч солдат. С моря их поддержит шхерная флотилия. Этих сил будет вполне достаточно, чтобы ворваться в русскую столицу по выборгской дороге!

– А русские войска? – недоверчиво поинтересовался генерал-адмирал.

– Финляндия пуста, как порожняя бочка!

– А русские галеры?

– Они существуют лишь на бумаге! Путь вдоль опушки шхер на Петербург тоже совершенно свободен! – ухмыльнулся Густав Третий. – Конечно, русский флот задал нам сильную трепку, но война еще только начинается и я не намерен сидеть сложа руки!

Едва братья окончили разговор, герцога уже поджидали в приемной капитаны дозорных фрегатов, только что вернувшиеся с моря.

– Вблизи порта русских не видно! – доложились они, уставшие и обросшие щетиной. Герцог обернулся к королю:

– Вот видишь не все так уж плохо. Им тоже досталось, и Грейг еще долго будет зализывать свои раны в Кронштадте!

Шведский генерал-адмирал ошибался. Адмирал Самуил Грейг уже вел свои корабли на Свеаборг и настроен он был весьма воинственно.

Утро 26 июля выдалось пасмурным и туманным. Уныло вышагивали по куртинам свеаборгских бастионов полусонные часовые. Сонно качались на внешнем рейде три корабля и фрегат. Вахтенный лейтенант 64-пушечного «Густава Адольфа», позевывая в кулак, заполнял шканечный журнал.

– Господин лейтенант! Смотрите! Смотрите! – внезапно закричал сидевший на клотике матрос-наблюдатель.

– Что там еще? – тот недовольно обернулся – и обомлел. Прямо на него из мутной пелены тумана бесшумно и стремительно надвигалась громада линейного корабля, за первым угадывался второй, третий…

– Русские! Русские идут! – уже вовсю кричали бегавшие по палубе матросы. – Рубите, к черту, якорный канат! – выкрикнул опомнившейся лейтенант.

– Свистите тревогу! Будите капитана!

На стоявших поодаль шведских кораблях суетливо ставили паруса и поворачивали на Свеаборг. Ударила сигнальная пушка. За ней другая – это русских заметили и в крепости. А дальше была погоня. Настоящая! В надрыве жил и нервов! Тимофей Козлянинов (это был он!) гнал перед собой шведские корабли, как борзая гонит обмершего от смертельного страха зайца.

– Круче к ветру! – кричал висевшим на штурвале рулевым контр-адмирал. – И-ш-шо круче!

Из-под форштевня передового «Мстислава» клочьями разлеталась пена. Наконец беглецов настигли! Видя, что уйти уже не удастся, концевой шведский корабль вильнул в сторону, в надежде, что преследователь проскочит мимо, и тут же с грохотом выскочил на гребень подводной скалы. От страшного удара разом рухнули мачты. Закричали придавленные. В распоротое днище хлынула вода. Не сбавляя хода, Козлянинов осыпал бедолагу градом ядер и продолжил преследование остальных, оставив своего незадачливого противника идущим сзади.

А по фалам «Густава Адольфа» уже скользил вверх белый флаг сдачи. К пленнику подходили главные силы во главе с Грейгом. На русских кораблях вовсю играла музыка. Зато на свеаборгских фортах царило полное молчание. Оттуда лишь в подавленном бессилии наблюдали, как с захваченного «Густава» шлюпками свозят пленных да сгружают пушки.

Самуил Грейг демонстративно пришел под стены Свеаборга, бросая вызов шведскому флоту еще раз померяться силой в генеральном сражении. Шведы этого вызова не приняли. Несмотря на то, что в гавани стоял весь королевский флот объявленный «победителем» Гогланда, а ветер дул самый благоприятный, никто из «победителей» даже не попытался выйти в море и наказать за неслыханную дерзость «побежденных». К вечеру следующего дня Грейгу доложили:

– С разбитого «Густава Адольфа» свезено 553 пленных, все пушки, ядра и порох. Корабль готов к сожжению!

– Начинайте аутодаффе! – махнул рукой адмирал.

Языки жадного пламени вмиг охватили пленника. Взрыв и лишь усеянные обломками досок и обрывками канатов волны говорили о том, что еще минуту назад здесь был корабль шведского короля.

Уничтожение «Густава Адольфа» на виду всего шведского флота и гарнизона крепости произвела на шведов самое гнетущее впечатление. Грейг как бы устроил показательную публичную казнь…

Российские корабли окружили шведский порт плотным кольцом.

– Что пробку в бутыль вбили! – шутили наши, в сторону неприятельскую поплевывая.

Одновременно Грейг разослал по всему Финскому заливу дозорные фрегаты, словно огромной ловчей сетью накрыл балтийские воды. И началось! Шведские капитаны, сбитые с толку известием о победе своего флота над русскими, без опаски покидали порты и тут же становились легкой добычей грейговских фрегатов. От обилия захваченных трофеев на российских кораблях скоро не знали куда деваться.

– А подать сегодня служителям на обед по дюжине яиц в яешне! – решали на «Брячеславе».

– Да по ведру молока с булками изюмными на артель! – изгалялись на флоте под Свеаборгом.

Грейга волновал в те дни уже шведский гребной флот, сновавший вдоль всего финского побережья. Лазутчики докладывали:

– Король хочет на галерах перебросить в Стокгольм гвардейские полки. Разогнать штыками оппозицию и продолжить войну уже без оглядки на недовольных.

– Этого допустить никак нельзя, – заключил разумно Грейг и тотчас отрядил к Гангутскому мысу отряд капитана 1-го ранга Тревенина.

У адмирала с Джеймсом Тревениным отношения были особые. Капитан был соплавателем знаменитого морехода Кука. Грейг же был женат на кузине Кука, милой и очаровательной Сарре Кук. Ныне Тревенин, так же как и Грейг, верой и правдой служил российской державе.

– Я никогда не забывал доброй старой Англии, – неоднократно говаривал капитан в кругу друзей. – Но что поделать: если я полюбил Россию!

– Якорь выхаживать! – распорядился Тревенин, получив ордер адмирала. – Курс на Гангут!

* * *

Наверное, нет более места на море Балтийском, с которым было бы связано столько славных боевых страниц, как с Гангутом. Гремели здесь, знаменуя первую победу молодого российского флота, пушки Петра Великого, били шведов эскадры адмирала Мишукова при императрице Елизавете.

Нашим современникам памятен Гангут и по событиям войны Великой Отечественной…

Гангут – место особое. Полуостров и одноименный мыс как кинжалом вонзаются в воды Финского залива, рассекая его. Владеющий Гангутом держит в руках ключ от Финского залива, владеющий Гангутом – полноправный хозяин в здешних водах.

Встав с несколькими судами у Гангутского мыса, Тревенин сразу разорвал артерию, питающую припасами финляндскую армию шведов. Суда свои капитан расставил мористее скал. От крайнего протянул к берегу цепь. Вдоль цепи баркасы с фальконетами. Поди-ка прорвись!

Офицерам своим Тревенин объявил:

– Глядеть в оба. Шведы обязательно скоро объявятся. Кто заметил – пали без всяких раздумий!

При капитане худенький и рыжеволосый гардемарин «за мичмана» Вася Головнин. Нынешняя война для него первая и потому каждый выход в море – целое событие. Время главных подвигов Василия Головина еще впереди, пока же он учится драться.

Захват Гангутской позиции вызвал раздражение у Густава Третьего. Король нервно велел:

– Русских с позиции сбить и водную коммуникацию восстановить!

Поначалу шведы выслали к мысу дозорные суда, поглядеть и посчитать, много ли там русских. Когда увидели, что немного, решились на прорыв. Но, получив отпор, сразу же ушли.

Занятие Гангута принесло шведам массу проблем. Отныне все получаемое из Швеции военное припасы, в том числе и для запертого в Свеаборге флота, приходилось выгружать с судов и везти сухим путем через Гангутский полуостров. На другой стороне полуострова их надо было снова нагружать на суда и везти через шхеры в Свеаборг. Теперь у шведов для войны на море просто не было сил.

Глава четвертая. У стен Фридрихсгама

Капитан 1-го ранга Слизов жил с семьей неподалеку от кронштадтской гавани, занимая верхний этаж небольшого деревянного дома. Сам капитан был собой человек неприметный: роста небольшого, щуплый, стрижен под горшок, а нос и вовсе картошкой. Роду ж был он самого захудалого – крестьянского. Отец Слизова состоял в крепостных при герцоге Бироне на конюшне. Там среди лошадей и навоза вырос и его сын.

Многотруден был путь к капитанству конюшенного мальчика Петруши. Чего только испытать ни довелось: побои и оскорбления, голод и несправедливость. Но не отчаялся, выдержал, превозмог и выстоял! Службу свою начал Слизов матросом. Служил на совесть и вскоре был пожалован за сметку и лихость в боцмана, а затем и вовсе в шкипера. Шкипер, он хоть и не офицер, но фигура на любом судне уважаемая, ибо ведает всеми такелажными припасами. Казалось бы, что еще надо крестьянскому сыну? Выбился в люди – и будь счастлив! Но не таков был сын бироновского конюха. Было у шкипера увлечение чудное – любил он решать задачки арифметические да наблюдать, как судовой штурман прокладку на карте вычисляет. Вечно он около штурманов крутился и то ему покажи, и это интересно. Дружки слизовские на него порой обижались. Все люди, как люди, есть случай – сразу в кабак, а этот вечно сидит цифирьки выписывает, противно!

А как-то и вовсе заявился Слизов к капитану своему, бухнулся в ноги да давай просить:

– Пустите, отец родной, учиться меня в роту штурманскую!

У капитана аж челюсть отвисла:

– Экий дурень ты, Слизов, и на кой ляд тебе та рота? Кто ты сейчас? Шкипер – персона уважаемая! А кто после роты той выйдешь? Учеником штурманским на побегушках! Тебе уж третий десяток, семья, детки малые. Пора уж и головой своею сурьезно думать!

Но Слизов от своего не отступал и в роту штурманов определился. Бедствовал, конечно, последнюю полушку слал семье, сам месяцами жил лишь на хлебе да воде. Соученики многие ему в сыновья годились, смеялись над дядькой-перестарком. Но ничто не могло поколебать слизовского упорства. С чисто крестьянской жадностью накинулся на учебу. Себя ж утешал так:

– Великий Михайла Ломоносов и грамоте к двадцати годам выучился, а каких высот в науках достиг!

Не мудрено, что штурманскую роту Слизов окончил первым по списку. За успехи в науках навигацких дали ему, минуя ступень ученическую, сразу чин подштурмана да должность навигаторскую на фрегате. Дело новое пришлось Слизову по душе. Любил он высоты светил брать, счисление вести, ход корабельный мерить. Местом своим дорожил и гордился.

– На нас, навигаторах, весь флот держится! – говаривал дружкам за столом питейным. – Кто знает нынче капитанов короля португальского, что округ Африки в Индии плавали? Никто! А имя Васки да Гамы – великого навигатора – известно каждому просвещенному мореплавателю!

– Ну ты даешь, Иваныч! – искренне восхищались товарищем шкипера да боцмана. – Головастый ты у нас, прям как немец!

Жена подштурмана, Ирина Николаевна, восхищения дружков, однако, не разделяла.

– У всех мужики, как мужики. Все что-нибудь со службы домой тащут кто рыбку, кто окорочек, кто холстинку залатанную. Мой же – одна прореха! Все по грамотеям бегает да книжки напролет читает! И пошто я такая несчастная! – жаловалась она своим подругам-товаркам.

– И то, Николавна, – сочувствовали те. – Не повезло тебе, сердешной, в жизни, еще ты со своим дурнем намаешься!

Проплавал Слизов одну кампанию, затем вторую. Приметило его начальство, стало от иных отличать, в пример ставить. Хорошие штурмана во все времена в цене немалой! Получил Слизов и повышение – стал старшим штурманом на корабле линейном. Стал и деньги неплохие получать, квартиру приличную снял. Жена его о былых разговорах с подружками позабыла.

– Я теперь супружница штюрманская, а потому дама солидная и почтенная! – гордо объявляла она при случае.

– Иш, возгордилась! – шептались промеж себя бабы. – Барыней стала! Вот ведь, что значит мужика башковитого охомутать! Живи и радуйся!

Казалось бы, уж теперь-то надо было Слизову наконец успокоиться. Все в его жизни устроилось вполне. Надо лишь отплавать пять-шесть кампаний, а затем куда-нибудь под Казань на должность фортмейстерскую, лесами корабельными заведовать. Место сытное и доходное. Предел мечтаний каждого флотского штурмана. Но и теперь сын конюха не угомонился! Завел он дружбу с профессором Кургановым, что в Морском корпусе науки точные читал и наладился к нему при каждом удобном случае наведываться, уроки брать. Смеялся Курганов:

– Экий ты, Петр Иваныч, настырный, будто в академики метишь!

Смущался тогда Слизов, треуголку в руках сжимая:

– Хочу лишь от учености вашей малую долю перенять, чтобы дело свое познать до тонкостей предельных. А мечту имею найти способ, чтоб, в море плавая, долготу определять!

Тут уж и Курганов посерьезнел, вздохнул тягостно:

– Сие есть задача неразрешимая. Ни англичанин Невтон, ни наш Эйлер решенья ее не осилили. Куда уж нам тщиться! Ладно, доставай учебник, будем делать урок!

– Иш, халдрон, то наш все с книжками бегает, мол, я не я, а как был сиволапым, так им и останется. Одно слово: х-а-л-д-р-р-о-н! – частенько говорили ему тогда вослед.

Халдронами в те годы презрительно называли корабельных штурманов, тех, что не допускались в кают-компанию и, завидев офицера, должны были вставать перед ним во фронт.

В прусскую войну под Мемелем дрался Слизов с пруссаками на праме «Дикий бык». Храбрость подштурмана была такова, что, вопреки всем старшинствам, ему дали вскоре под начало транспортное судно. В 1760 году Слизов по приказу адмирала Мишукова на двух шлюпках под неприятельским огнем провел промер речки Пресанте у Кольберга, был ранен, но задачу исполнил. Однако несмотря на это никаких наград не получил.

Прошло еще немного времени и не стало Петру Слизову равных в штурманском деле на всем флоте. Теперь капитаны перед очередной кампанией за Слизова чуть не в драку, какими только посулами ни прельщали. И было из-за чего! С таким штурманом любой капитан был как за каменной стеной. Теперь Слизова даже флагмана по имени-отчеству величали за ученость его и мастерство. Так и служил штурман Слизов до самой турецкой войны 1768 года. Когда ж стал собирать адмирал Спиридов эскадру в пределы Средиземные, вспомнил он и о Слизове. Должность Петру Ивановичу определили большую – старшим штурманом всей эскадры.

Едва прибыл Слизов на флагманский «Евстафий», тут же прибил в своей выгородке над гамаком картинку малую. На той картинке персона какая-то в шляпах с перьями. Спрашивали штурмана:

– Кто таков мужик на картинке?

– Сей портрет персоны кавалера Васки да Гамы – первейшего из штюрманов мира! – был ответ Слизова.

Затем был сложнейший поход в Средиземное море. Свой «Евстафий» Слизов привел к месту эскадры на острове Минорка первым. После был Хисский бой. Когда ж свалился «Евстафий» на абордаж с турецким флагманом, Слизов храбро дрался на палубе, когда ж от взрыва крюйт-камеры «Евстафий» взлетел на воздух, Слизов был отброшен далеко в море. Долгое время плавал он, оглушенный. Держался за обломок мачты, да еще поддерживал обессилевшего капитана Круза. Так их вдвоем и вытащили.

За заслуги в Чесме, по ходатайству Спиридова, был даден Слизову мичманский чин и пожаловано личное дворянство. Затем были походы и сражения иные. Закончилась экспедиция, и вернулся в Кронштадт флот. Началась обыденная служба. Скоро, очень скоро почувствовал Слизов, как обходят его чинами и должностями, как смеются в спину сопливые, но родовитые и со связями мальчишки. Впрочем, по этому поводу Петр Иванович особо не печалился. Дело свое он знал и служить привык на совесть. От особ интригующих держаться старался подальше.

– И чего нервы друг дружке трепать? – удивлялся он искренне. – Море большое – всем места хватит!

Дружбу водил Слизов с приятелями старыми – шкиперами да боцманами. Накоротке знался с адмиралом Крузом, с которым породнила чесменская купель. Частым гостем в слизовском доме бывал и молодой капитан 1-го ранга Муловский. С Муловским Слизов отплавал две кампании на фрегате. Первый – капитаном, второй – старшим из лейтенантов. И хотя гордился Гриша Муловский Слизову по годам в сыновья, отношения меж ними были самые сердечные. Что сблизило этих, таких, казалось бы, совершенно разных людей: блестящего молодого офицера и старого трудягу-моряка, кто знает… Может быть, общая любовь к морю, да еще неистребимая тяга к знаниям.

Шли годы и, наконец наступил день, когда сын конюха стал капитаном 1-го ранга. Но дома Слизову все одно не сиделось. Почти каждый год просился он перегонять новостроенные корабли из Архангельска вокруг Скандинавии в Кронштадт, а когда подустал от бесконечных штормов, полюбил всей душой шхеры финляндские, куда и старался в плавание напрашиваться. Тут уж и видавшие виды моряки удивляться стали.

– И что ты сыскал там, Иваныч? – говаривал при встрече адмирал Круз. – Ведь хуже места для мореплавателя пойди – в целом свете не сыщешь! А ты ж туда как на ярмарку ездишь!

– Да потому и катаюсь, что мне по худородству моему самое там и место! – отвечал ему седовласый капитан 1-го ранга. – Политесы там без надобности, начальство тож далече. Зато уж плавание шхерное, ровно что война. Все время настороже быть надобно, чуть рот раззявил – и уже на камешке сидишь! А я ж в этих шхерах, что волк в лесу – любую тропинку знаю!

Правду говорил Петр Слизов, ибо не было на всем российском флоте более капитана, равного ему в искусстве шхерных плаваний. Не только каждый пролив знал он как свои пять пальцев, но и риф подводный за добрую милю нутром чуял.

Гребной флот России всегда влачил существование достаточно жалкое. О нем вспоминали только тогда, когда, как говорится, клевал жареный петух. Так уж повелось, что в мирное время галеры потихоньку гнили на приколе, а чуть в Швеции начинали высовывать из ножен мечи, на кронштадтских и петербургских верфях начиналась паника и суета – это в очередной раз создавали практически заново галерный флот.

Так было и на исходе восьмидесятых годов XVIII века, когда стали спешно закладывать гребные фрегаты да новые «секретные» суда.

О «секретных» судах ходило тогда много толков. Говорили даже, что двигаются те суда без парусов от действа некой хитроумной машины, а пушки, на их палубах стоящие, прямо поливают врага пламенем на манер «огня греческого», без всяких там ядер и бомб.

На самом деле все обстояло куда более просто. «Секретные» суда были по существу обыкновенными малыми фрегатами, только наиболее приспособленными для действий в узких и мелководных шхерах. Чертежи этих судов в свое время были через датчан выкрадены у тех же шведов, которые давно занимались разработкой подобных судов. Названы ж суда были «секретными» лишь только по той причине, чтобы шведы о том похищении не пронюхали.

Дальше – больше, Густав Третий, прознав про имеемые у русских от него секреты, заволновался изрядно. Слухи о невероятной мощи новых екатерининсикх судов вызвали у шведского короля прямо приступ ярости. По его приказу посол Нолькен, щедро сыпя золотом, сумел выкрасть у русских наисекретнейшие чертежи. Каково же было изумление короля, когда взору его предстал чертеж его же собственного судна! Густав Третий умел быть ироничным.

– Воруя ворованное, мы оберегаемся от воров! – заявил он, смеясь.

Нынче из-за шведской угрозы гребные суда строили быстро, а потому часто и бестолково. Чего только ни рождала буйная фантазия адмиралтейских флотоводцев: шебеки и полушебеки, дубель-шлюпки и канонерские лодки, прамы и каики, «северные» суда и венецианские ботики. Вся эта несуразная и разношерстная армада, быстро заполняя гавани, вызывая оторопь у видавших виды мореходов. И было от чего! Если одни из наспех сколоченных судов грозили сделать оверкиль прямо у причала, то другие были сработаны столь экономно, что и пушки-то на них ставить было некуда. О таких мелочах, как плохая управляемость и невозможность стрельбы из-за загораживающих пушки весел, уже никто и не заикался, засмеют!

Из наблюдений очевидца: «Гребной флот почти всегда бывает смешан с парусным, действие же галерами совсем разнится от управления парусными судами. Другая конструкция, другая оснастка, другие названия всякой вещи, другой порядок в плавании и прочю; так что офицер, служивший довольно на кораблях, если вступит на галеру, должен учиться узнавать вещи, их употребление и наименование. Не видав галер, всякий мореходец удивится что для того, чтоб остановиться на якоре, бросают с галер по два якоря: однин в носу, а другой с кормы. Большую еще перемену встретит офицер, привыкший к галерной службе, когда случится быть ему на корабле».

Плавать же галерный флот в ту пору не умел и вовсе. По причине экономии денег ежегодно из Кронштадта в шхеры посылали не более трех галер. Экипажи для них собирали с бору по сосенке. Поэтому из матросов редко кто более одного раза в шхерах и бывал. Об офицерах же и говорить нечего! Офицерство галерное от вечного безденежья и неустроенности бежали при первой же возможности по портам и береговым конторам, а потому моряков знающих и понимающих в деле галерном было крайне мало. Ну, а чтобы еще и всем флотом гребным не только командовать, но и в бой вести – такого не было на всей Балтике за исключением одного офицера. Этим одним и был уже знакомый нам капитан 1-го ранга Петр Иванович Слизов.

Уже в начале кампании из Кронштадта в Выборг перешла шхерная флотилия под началом капитана 1-го ранга Петра Борисовича Слизова. Флотилией, впрочем, она называлась больше для острастки врага, так как имела всего восемь старых полугалер, помнивших еще славные елизаветинские времена. Перед выходом в море Слизов потребовал, чтобы корпуса связали канатами.

– А то все скрипит и течет так, что, боюсь, до Выборга только на досках и доплывем! – говорил он с болью в сердце.

До Выборга кое-как доплыли, а там полугалеры снова принялись веревками обвязывать.

* * *

Печальный результат Гогланда, бегство шведского корабельного флота в Свеаборг и неудача у Гангута разом перечеркнули все честолюбивые помыслы короля Густава атаковать Петербург десантом с его самой беззащитной – южной стороны. Но король был человеком деятельным. В Финляндии у него было до сорока тысяч штыков и шхерная флотилия, а потому Густав решает атаковать российскую столицу на выборгском направлении.

– Это кратчайший путь до Петербурга, а потому он сулит нам не меньший успех, чем атака с юга! – вдохновенно внушал своим генералам король. – Перед шведским штыком не устоит никто!

Кротчайший путь был, безусловно, хорош, но была на том пути одна закавыка – Фридрихсгам.

Крепость Фридрихсгам (ныне финская Хамина) была главным трофеем России в прошлой войне со шведами. Крепость имела значение стратегическое, так как через нее шел кротчайший путь на Выборг, а оттуда и на Санкт-Петербург. Значение Фридрихсгама увеличивалось еще и потому, что форты крепости перекрывали узкий перешеек и обойти Фридрихсгам было просто невозможно. Его надо было или штурмовать, или вообще выкинуть из головы мысль о походе на русскую столицу. Если глядеть на крепость с высоты птичьего полета, то она походила на огромную морскую звезду, распластавшуюся на каменном перешейке. Каждый луч этой звезды – форт с пушками и гарнизоном. Помимо этого фридрихсгамская гавань была весьма удобна для базирования гребного флота. Что и говорить, Фридрихсгам был лакомым куском, но поди его проглоти!

О том, как ему разгрызть фридрихсгамский орех, король Густав думал и днем, и ночью. Планы его были дерзки, но как все выйдет на деле, не знал никто.

Главными генералами в Финляндии у короля вначале кампании были два графа Армфельда – дядя и племянник. Дядя Карл был уже в преклонных летах, благороден, но характер имел слабый и воевать откровенно не хотел. По этой причине всем заправлял его племянник, молодой и предприимчивый фаворит короля и счастливый соперник его брата Карла.

Еще до приезда короля Карл Армфельд двинулся с войсками к границе. Младший Армфельд атаковал тем временем наш форпост при Абберфорсе и, перейдя границу, занял местечко Питтис. Оттуда Армфельд направился по дороге к Фридрихсгаму, но был остановлен на полпути. Старший Армфельд между тем двинулся с другим отрядом к Фридрихсгаму с севера. К моменту сражения при Гогланде Фридрихсгамская крепость была уже почти окружена.

Густав хвастался:

– Завтра я буду уже у стен Фридрихсгама и задам работы русским! Скоро мой штандарт будет развеваться на донжоне русской крепости!

Вскоре шведские егеря попытались атаковать нашу предмостную батарею, но комендант крепости Левашев атаку отбил. Затем шведский десант попытался перекрыть дорогу на Выборг, но тоже был отброшен.

Уже 4 июля гребная флотилия с десантом направилась для высадки в тыл Фридрихсгамской бухты. Густав ждал подхода галерного флота с шеститысячным десантом, чтобы атаковать крепость с моря.

Узнав о намерениях Густава, Мусин-Пушкин впал в панику:

– Ахти мне бедному, ахти несчастному! Чем же я буду защищаться от этакой армады! Зовите из Выборга Слизова с его каиками, пусть флотский свой порт и защищает, а с меня взятки гладки!

Тем временем шведские галеры попали в шторм, перепутали место и высадили солдат совсем не там где надо. Командующий галерами – контр-адмирал Эренсверд – попался на нехитрую уловку. Наши с берега дали условных два выстрела из пушек. Шведы, поверив, что на берегу свои, начали высадку. Разумеется, тут же попали под картечь. Потери были большие, многие утонули, а те, кто добрался до берега, сразу сдались. Однако флотилия была цела, и король велел Эренсведру ворваться в Фридрихсгамскую гавань, чтобы бомбардировать крепость с моря.

Но Слизов шведов опередил. 14 июля он вошел в Фридрихсгамскую бухту. Мусин-Пушкин был его прибытию рад несказанно:

– Помоги, Петруша! Не дай шведам закидать нас бомбочками, оборони!

– Шведов я не боюсь и с ними охотно переведаюсь! – отвечал Слизов. – Надеюсь, что их будет не больше десятка на одного!

– Ты меня хоть от малого набега оборони! – кивал генерал-аншеф.

Чрез два дня показались и шведы. Голова колонны медленно выплыла из-за гранитных утесов Свенкзунда. Стоя на палубе и втиснув глаз в окуляр зрительной трубы, Слизов, затаив дыхание, считал неприятеля и, чем больше считал, тем больше мрачнел. Только в авангарде у шведов было более четырех десятков вымпелов, включая фрегаты, а вдали за скалами острова Муссала виднелся еще густой частокол мачт корбедаталии и арьергарда. Перед ним был весь шведский гребной флот! Куда ему с восемью каиками, которые и так едва на волне держатся, против такой армады выстоять? Тут выходило не по десять на одного, а по все тридцать! Теперь надо было уже думать не об отражении нападения, а о том, как спасти от полного истребления сам отряд. Вида, однако, капитан 1-го ранга не показывал, оставаясь бодрым и деятельным, как всегда.

– Поднять сигнал на отход под защиту выборгских батарей! – велел он.

Полугалеры медленно разворачивались на фарватере. Не слишком обученные гребцы неравномерно опускали весла.

Сам же Слизов храбро остался на месте, прикрывая отход своих каиков.

– Ну, – перекрестился он и махнул своим комендорам. – Пали!

Первые же ядра легли около форштевней передовых шведских галер. Вторые уже дырявили борта, а третьи рушили мачты и рвали ванты. В это трудно поверить, но одна-единственная маленькая полугалера-каик, остановила весь шведский гребной флот с королем во главе! Передовые шведские удемы и турумы, не ожидавшие столь сильной и меткой прелюдии, разом отвернули в стороны, не пытаясь преследовать отходящих. Так, прикрывая свой отряд, Слизов и отошел к Выборгу.

Даже наблюдавший с берега за происходящим Мусин-Пушкин признал:

– Иш, храбрец какой! Я уж думал конец флотскому, а он и лодки спас, и сам вывернулся! Пишите представление на крест Георгиевский!

Забегая вперед, скажем, что ордена Слизову, разумеется, Адмиралтейств-коллегия не дала.

– А за что давать-то? – возмущались чиновники адмиралтейские. – За то, что от шведов убег, так не велика заслуга! Вот ежели бы он шведов разбил, да короля ихнего из воды отпорником выловил, тогда другое бы дело!

Впрочем, Слизов не обиделся. В первый ли раз его наградами обходят?

В Выборге полугалеры слизовские тоже долго не задержались и были отозваны в Петербург, где поставлены на прикол, так как никакой боевой ценности не имели и могли в любой момент просто утонуть. Команды отправлены были на комплектацию вооружающихся линейных кораблей. Самому Слизову было велено ждать нового назначения. Однако мы с героическим капитаном 1-го ранга надолго не прощаемся.

А под Фридрихсгамом все время шли ожесточенные стычки. В один из дней шведы даже прорвались к форштадту, но были отброшены в штыковой контратаке. В отряде, защищавшем крепостное предместье, дрался и Александр Чесменский, 25-летний подполковник, храбрец и отличный малый. Отцом его был граф Алексей Орлов, а матерью, по слухам, таинственная княжна Тараканова.

Комендант крепости генерал Левашев (тот самый, что перепоручил императрице всех своих законных и незаконных детей) поджег предместье и, запершись в цитадели, решил ждать выручки из Выборга, куда предусмотрительно удалился главнокомандующий Мусин-Пушкин. Получив письмо Левашева с просьбой о помощи, Мусин-Пушкин обиделся.

– Ишь, чего захотел, сам сидит за стенами гранитными, а мне кричит, чтобы я его выручал! Нам сейчас уже не до бастионов фридрихсгамских. Густав вот-вот десант у Выборга высадит, а потом того и гляди и на Питер двинет, чем мне его тогда отбивать! – вздыхал генерал-аншеф, подсчитывая свои немногочисленные силы.

24 июля шведы сгрузили на берег осадные пушки. Вплотную к крепости подошли и канонерские лодки. Началась усиленная бомбардировка Фридрихсгама. Генерал Левашев, выглядывая в средневековую бойницу, прикидывал:

– Ежели только палить будут, то глядишь, недельку-другую еще и продержимся. А вот коль на штурм рванут, то часа на полтора нас и хватит, а потом шпагу в руки – и помирай геройски!

В один из дней генерал проснулся от непривычной тишины. Выглянул в бойницу – вокруг крепости пусто, ни шведов, ни их пушек. Глянул на залив – тоже пусто, лишь на горизонте паруса удаляющихся судов.

– Не может такого быть! – протер глаза генерал. – Не иначе привиделось!

Ущипнул себя, снова выглянул, нет, все так и есть! Послал разъезды. Вернувшись, казаки доложили, что на двадцать верст вокруг крепости нет ни одного шведа.

– Чудеса, да и только! – подивился Левашев. – Не иначе, как Божья Матерь заступилась за нас, грешных!

И заплакал.

Откуда было знать генерал-майору, что нынче королю Густаву было уже не до его крепости.

Глава пятая. Заговор в Аньяло

Утром 22 июня в шведском лагере севернее Фридрихсгама не пробила побудочная пушка. Спящих, однако, не было. Солдаты и офицеры уже давно толпились у штабных палаток в ожидании подробностей только что полученного известия о морском сражении при Гогланде и бегстве герцога Карла в Свеаборг.

– Метили в Петербург, а оказались в Гельсингфорсе! – злословили одни.

– Пока в Гельсингфорсе, но скоро русские доберутся и до Стокгольма! – подхватывали вторые.

– Ясно одно, что вся королевская авантюра уже оборачивается нам поражением! – делали вывод третьи.

В тот же день командиры Абосского и Бьернеборгского пехотных полков отослали донесение Густаву Третьему, что их солдаты не желают идти в бой. Получив бумагу, король был несказанно удивлен и, бросив все, верхом прискакал в лагерь. Не владея финским языком, он говорил с выстроенными полками через переводчика. Ответ угрюмых финских бородачей поверг Густава в уныние еще больше. Солдаты, как оказалось, и не помышляли отказываться воевать и клялись королю в своей верности.

– Я ничего не понимаю! – обратился Густав Третий к своему адъютанту.

Барон Лантингаузен, успевший к этому времени уже кое-что выяснить, отвел короля в сторону:

– Дело, ваше величество, вовсе не в солдатах, а в финских офицерах, которые не желают войны с Россией!

– Но ведь все они дружно кричат «ура», когда зачитывали мой приказ о выступлении в поход? – изумился король.

– Увы, ваше величество, на язык попадают не самые затаенные мысли!

– Боже, какое вероломство! – помрачнел Густав. – Верните полки на позиции, а позади их поставьте парочку шведских батальонов с пушками!

Но финские солдаты на позиции не вернулись. Командир бьернеборгцев, полковник Хестеско, во всеуслышание заявил о своем неподчинении приказу:

– Хватит с нас и Гогландской бойни, а в полку своем я и сам себе король!

Недовольные войной офицеры настойчиво убеждали командующего финской армией генерал-майора Армфельта немедленно вернуть войска к границам.

– Моряки уже заплатили за умопомрачение короля тысячами жизней! Неужели вы желаете этого и нам? – наседали на него офицеры.

После недолгих и слабых возражений генерал дал согласие на отвод войск с русской границы. Ударили барабаны – и финны, вскинув на плечи ружья, бодро зашагали назад к пограничным столбам.

– Трусливые финны мне изменили, но храбрые шведы, как и прежде, верны своему королю! – в отчаянии кричал Густав Третий, получив известие об измене генерала Армфельта.

Подойдя к карте, он долго ее рассматривал, а затем ткнул пальцем в порт и крепость Фридрихсгам.

– Вот! – сказал он, немного придя в себя. – Пилюля от всех финских болезней – молниеносное взятие хотя бы одной из русских крепостей. Тогда сразу в войсках исчезнет дух Гогланда. Сейчас как воздух нужна хоть самая малая, но победа! Унывать рано, ведь у русских против нашей армии все равно ничего нет. У них все, кто может держать в руках шпагу, дерутся сейчас с турками!

Верные королю войска медленно подтягивались в дальний угол русской Финляндии к Герфорсу и Кюменегороду. Помимо солдат, набранных из внутренних шведских провинций, король рассчитывал и на бодрость духа экипажей своего галерного флота. Но и здесь его ждало полное разочарование. Генерал Анкарсверд, командующий гребной армадой короля, был лаконичен:

– Поражение корабельного флота отняло надежду на успех и в галерных командах!

– Но ведь вы, генерал, читаете газеты и знаете, что при Гогланде нами одержана блистательная победа! – закричал Густав сорвавшимся голосом.

– Все это так, ваше величество, но матросы газет не читают, а потому знают, что не мы русских, а русские заперли нас в Свеаборге и доказать обратное им я никак не могу!

– Чем заняты сейчас ваши матросы? – попытался сменить тему разговора король.

– Ругают русских, войну и… вас!

Шведская гребная флотилия все же подошла к Фридрихсгаму, сразилась с каиками Слизова и высадила десант. Густав не терял оптимизма.

– Если падет Фридрихсгам, все мои недруги сразу прикусят языки и забудут про Гогланд, порядок снова восторжествует!

Однако если под Фридрихсгамом солдаты и офицеры еще исполняли приказы короля, то в войсках, находящихся в Финляндии, все было куда хуже. Рассказы о грудах исковерканных трупов, потоках крови и сказочной храбрости русских при Гогланде вызывали уныние у самых бывалых. Варя овсяную кашу в луженых котлах, шведские солдаты теперь ругались:

– Нам объявили: берите мешки и идите за богатством в Россию, и что же? Морячки уже кровью умылись, а теперь, видимо, скоро и наш черед! К черту обещанные богатства, когда нас уже ждет какая-нибудь выгребная яма под Петербургом!

В офицерских палатках выражались конкретнее:

– Господа, ведь теперь и последнему юнцу ясно, что Густаву никогда не поставить Россию на колени! Еще один Гогланд – и у Швеции не будет больше флота!

– Нам самим пора начинать разговор с русской императрицей. Заключим мир и объявим Финляндию независимым королевством!

После долгих ночных разговоров финские офицеры решились составить заговор против короля. К генералу Армфельду отправился с сообщением его зять, майор Клик. Выслушав крамольные речи, старик долго ахал.

– Я прошу дать мне время, чтобы все обдумать! – попросил он.

Но думать генералу долго не пришлось. В это время подоспело королевское письмо, где Густав Третий велел немедленно убираться старшему Армфельду в отставку. Выбора теперь у Армфельда более не оставалось и он, сразу же сделавшись решительным, примкнул к заговорщикам.

Тем временем мятежные офицеры времени даром не теряли. Своей резиденцией они объявили деревушку Аньяло, где квартировал Бьернеборгский полк. Майор Клик быстро составил мемориал-послание Екатерине. Бумагу подписали: генерал Карл Густав Армфельт, полковники Хестеско и Оттер, подполковник Клингспор, майор Клик и другие. Суть мятежного послания сводилась к следующему: удостоверившись на примере Гогландского поражения в силе и мощи России, финские офицеры искренне заверяли русскую императрицу в своем желании мира.

Доставить документ вызвался обер-адъютант командующего – Егергорн. Чтобы избежать лишних разговоров, майор покинул лагерь еще затемно под предлогом осмотра передовых постов. Вместе с ним выехал и подполковник Клингспор. Отъехав подальше в лес, офицеры разрядили в воздух свои пистолеты. Затем Клингсор помчался обратно с криком: «казаки!».

Егерьгорн же, доехав спокойно до русских дозоров, подцепил на кончик шлаги белый платок и сдался. В тот же день майор был уже в ставке генерала Мусина-Пушкина, а оттуда в сопровождении фридрихсгамского капитан-исправника отправлен в Петербург. Мусин-Пушкин, предварительно успев переговорить с перебежчиком, вызвал к себе начальника штаба:

– Остановите пальбу по финским отрядам!

– А как быть со шведами? – поинтересовался генерал-квартир-майор.

– Этих бейте, как и ранее! – распорядился командующий.

Вскоре почти на всем протяжении русско-шведского фронта наступило томительное затишье. Безостановочно пушки гремели лишь на приморском направлении, где победитель Пугачева, неутомимый генерал Михельсон, сбивая шведские заслоны, упорно пробивался по лесным дорогам к Фридрихсгаму, чтобы снять блокаду крепости.

Михельсону противостоял сам шведский король. Густав Третий публично поклялся, что не отдаст ни пяди завоеванной земли в устье реки Кюмени. Собрав у Кюмень-города шесть тысяч верных войск, он готовился встретить российского упрямца. В разгар этих боевых приготовлений король и получил известие о заговоре в Аньяло.

А мятеж тем временем все разгорался. Возбужденные собственной решимостью финские офицеры непрерывно митинговали, выясняя, что для них превыше: закон или король. Вскоре в деревне Аньяло собралось уже за сотню мятежных офицеров. После долгих споров они составили особую бумагу, так называемое «условие финской армии», которую и отправили Густаву. В «условии» королю напоминались статьи шведской конституции, которые Густав нарушил, совершив нападение на Россию, Далее офицеры клялись, что готовы умереть в борьбе за славу Отечества, но при условии, если русская императрица не согласится заключить мир на условиях, предложенных ей самими же финскими офицерами.

– Они, наверно, там, в чащобах сидя, поганок объелись! – зло скомкал бумагу король, прочитав «условие». – Где ж это видано, чтобы русская императрица выполняла ультиматумы финских поручиков!

Однако что-либо реального предпринять против мятежников Густав Третий в этот момент просто не мог. Ведь бунтовала самая, боеспособная часть его армии. И тогда король вызвал к себе генерал-адъютанта Лантингаузена.

– Барон, я вам доверяю, как себе – обнял он генерал-адъютанта за плечи. – И поэтому посылаю прямо в осиное гнездо – в Аньяло. Посмотрите, есть ли там еще верные люди, на которых можно положиться и которые способны взять командование бунтующими полками на себя. Мятежников заверьте, что я буду к ним великодушным. Позор же они свой пусть смоют в ближайших боях!

– Будет исполнено! – склонил голову Лантингаузен, гордец и красавец. – Когда ехать?

– Немедленно!

Через несколько минут за окном королевского дома дробно процокали копыта. Густав подошел к окну, распахнул его. Вдалеке в клубах пыли мчался его адъютант. Следом рысила конвойная полусотня шведских драгун.

Несколько часов хорошей скачки – и Лантингаузен уже въезжал в Аньяльский лагерь. Ровными рядами белели палатки, дымили костры. Опытным глазом профессионального вояки генерал-адьютант быстро приметил, что солдаты в большинстве своем равнодушны к происходящему, хотя в целом и сочувствуют своим офицерам. Остановившись перед домом, где квартировал Армфельт, Лантингаузен бросил поводья. Драгуны с коней не слезали, ружья держали наготове, а замки взведенными. Старый генерал встретил королевского посланника на крыльце, провел к себе, а сев за стол, принялся оправдываться:

– Что я могу! – разводил он руками. – Сами видите, что здесь творится. Пока все занимаются болтовней, я стремлюсь сохранить хоть какой-то воинский порядок, иначе солдаты давно бы разбежались по домам. К своему сожалению, я понял всю опасность заговора только сейчас. Но главари меня не слушают. Они сами себе и зако, и сенат!

Латингаузен выслушал генеральские оправдания с миной снисходительности.

– Генерал! – сказал он, когда Армфельт наконец замолчал. – Его величество пребывает ныне в большом огорчении от ваших ошибок. Неужели вы не понимаете, что для короля вы и есть главный заговорщик?

Армфельт побледнел:

– Я здесь старший по званию, но далеко не по значению!

– Но вы подписали мятежную унию!

– У меня просто не было иного выхода. Я лишь стараюсь спасти войска от развала!

– Что ж, король оценит ваши заслуги по достоинству!

Затем Латингаузен изложил генералу требования Густава. На что Армфельт снова повздыхал:

– Финская армия предана его величеству, но образ мыслей сейчас здесь господствует такой, что решений своих заговорщики не изменят!

Умный человек был генерал-майор Морис Армфельт. Ведь ухитрился все-таки усидеть сразу на двух стульях и выйти сухим из воды!

– Прощайте! – бросил ему, уходя, королевский адъютант.

На крыльце Латингаузен столкнулся лицом к лицу с высоким стройным блондином. То был не кто иной, как один из вождей «аньяльцев», командир Бьернеборгского полка полковник Хестеско. Решительности полковнику было не занимать, и он сразу же схватил генерал-адъютанта за грудки. Конвойцы-драгуны напряглись в седлах, но вмешиваться в выяснение отношений между двух начальников все же не решились. Тем более, что к ним уже сбегались сотни солдат-бьернеборгцев, готовых постоять за любимого командира.

– Передай своему хозяину, – смачно плюнул в лицо Латингаузену Хестеско. – Что если он еще раз сунет свой длинный нос в наши дела, то я не дам за его жизнь и ломаного талера!

Насмерть перепуганный, Латингаузен шарахнулся в сторону. Лишь отскакав от Аньяло на несколько миль, генерал-адъютант смог перевести дух. Густав Третий выслушал вернувшегося посланца молча. Затем спросил в раздумье:

– Они хотят меня арестовать?

– Хуже, ваше величество! – выдохнул Латингаузен, покрываясь испариной. – Они хотят лишить вас жизни!

– Кто ж у них главный злодей?

– Командир бьернеборцев Хестеско!

– Что ж, – улыбнулся король через силу. – Посмотрим еще, чья голова раньше ляжет под топор!

Свое слово король Швеции сдержал. Уже была давно окончена война с Россией, а аньяльские мятежники получили монаршее прощение, когда Густав все же арестовал дерзкого Хестеско. Суд над строптивцем был короток и спустя несколько дней палач в один мах отсек голову бывшему полковнику на центральной площади Стокгольма. Дерзнувший на жизнь монарха не может никогда рассчитывать сохранить свою!

В последний день июля посланник финских офицеров майор Егергорн был доставлен в Санкт-Петербург. О прибывшем парламентере тотчас было доложено императрице. Екатерина принять мятежного «аньяльца» отказалась.

– Пусть в начале посмотрит его бумаги вице-канцлер, – распорядилась она. – А затем огласим их в Государственном Совете. Там же и решим, что дальше делать!

Однако затем императрица все же решила Егергорна выслушать лично.

– Почему вы сей мятеж учинили не до того, как войне начаться? – спросила она сразу же.

– Мы начали действовать, едва узнали о поражении королевского флота от вашего. Война, начавшаяся со столь сокрушительного поражения, не может быть победной. Но мы не желали войны и ранее. В поход же были посланы хитростью! – склонив голову, доложился Егергорн.

– В чем же сия хитрость? – удивилась Екатерина.

– Нас посылали в русские пределы малыми партиями и, чтобы не жертвовать своими друзьями, остальные должны были идти следом!

– Как настроены к королю солдаты из шведских провинций?

– Войны не желают, но бунтовать пока опасаются!

– Есть ли у вас ко мне еще что-либо? – Екатерина встала с кресла, давая понять, что разговор близится к завершению.

– Среди моих друзей есть мнение, что если ваше величество предложит Финляндии независимость, то финские войска тотчас же покинут короля и примут вашу сторону! – отрапортовал вытянувшийся в струнку майор.

Предложение Егергорна императрица ответом не удостоила. На прощанье она, однако, все же решила приободрить погрустневшего офицера:

– Когда вернетесь обратно, передайте своим друзьям, что и впредь они могут надеяться на помощь согласно с пользой нашей империи!

Вечером Екатерина совещалась о Безбородко. Говорили об отторжении от шведского королевства Финляндии и создании там самостоятельного государства.

– Они ведь, ваше величество, шведским куском не удовольствуются, – делился с императрицей своими мыслями дальновидный Безбородко. – Им ведь и русскую Финляндию подавай, а потом и на Карелию рот откроют!

– Пусть эти вопросы останутся для потомков! – подал внезапно свой голос фаворит императрицы граф Мамонов.

Но Екатерина была настроена серьезно.

– Мудрость правителя как раз и состоит в том, – сказала она строго своему любимцу. – Чтобы не оставлять для будущих поколений никаких узлов!

На следующий день Государственный Совет рассмотрел аньяльские бумаги. Предложение отдать финнам часть российской территории отвергли не обсуждая. Ответ составить поручили вице-канцлеру Остерману. Окончательное послание было весьма доброжелательным, но пространным. Осторожничая, вице-канцлер у Екатерины бумагу не подписывал.

– А где ж подпись императрицы? – наивно удивился Егергорн, бумагу в руки получив.

– Подписи не будет! – ответили ему.

Чтобы хоть немного подсластить пилюлю, перед отъездом майора одарили перстнем с бриллиантом и пятьюстами червонцами. Поздним вечером 2 августа казаки переправили Егергорна через линию российских войск у местечка Виалу.

Опасения Остермана о нежелательности подписи Екатерины под письмом несколько к аньяльским мятежникам полностью оправдались. Уже через несколько дней, после возвращения Егергорна из Петербурга на стол Густаву легла его копия. Самому же Егергорну по возвращении пришлось нелегко. Перстень и червонцы были расценены его товарищами как подкуп и майор навсегда был лишен всякого доверия.

В те дни, обсуждая с Екатериной вопросы европейской политики, вице-канцлер Остерман заметил:

– При всей своей противоречивости аньяльский мятеж позволил нам выиграть время и подтянуть к шведским границам войска!

Императрица на это лишь покачала головой:

– Не аньяльцам мы благодарны должны быть, Александр Иванович, а нашим морякам во главе с адмиралом Грейгом, которые своей викторией столь сильную оторопь в неприятельских рядах вызвали. Не Аньяло, а Гогланд остановил шведов!

В своем кругу императрица даже осуждала конфедератов:

– Какие изменники! Буде не таков был король, то заслуживал бы сожаления. Но что делать? Надобно пользоваться обстоятельствами: с неприятеля хоть шапку долой.

Зато теперь Екатерина была уверена в исходе войны с Густавом Третим. 14 августа она писала Потемкину: «И так все беспокойства ваши мне теперь чувствительнее, нежели дурацкая шведская война, в которой смеха достойные ныне происхождения, и, по-видимому, кончится собранием Сейма в Финляндии и Швеции, и тогда станем со Штатами трактовать о мире».

С тех пор в переписке Екатерина величала короля Густава не иначе как Фуфлыгой.

Вскоре из всей финской армии не примкнувшим к мятежу остался лишь один полк – Саволакский пехотный. Но пока известие о его благонадежности достигло ушей Густава Третьего и он послал туда офицера передать солдатам свою благодарность за преданность, было уже поздно. Полковые офицеры после долгих раздумий все же подписали пункты аньяльской конфедерации, а солдаты при виде королевского посланника принялись выкрикивать:

– Передай Густаву, пусть созывает сейм: воевать нам или возвращаться к женам!

Теперь с королем всегда неотступно следовал конвой лейб-драбантов во главе с Хансом фон Ферзеном. Полковник ранее воевал за независимость республиканской Америки, а теперь был приставлен охранять тело короля. Ружья драбанты всегда держали со взведенными курками, готовые к бою.

В те дни на аванпостах шведские и русские офицеры встречались у костров, распивая шампанское. О войне напоминали лишь дозоры, разъезжающие на виду друг друга. Шведы жаловались нашим, что по ночам цыгане воруют у них лошадей.

– Это не по правилам! – возмущались шведы. – Зачем ваши гусары занимаются конокрадством!

– Увы, эти гусары только это и умеют! – смеялись наши, разводя руками. – Впрочем, ежели позолотите ручку их женам, те смогут предсказать и вашу скорую судьбу безрадостную!

Между тем требования аньяльцев к своему королю все возрастали. Смелея от собственного успеха и безнаказанности, они уже не просили короля о заключении с русскими мира. Теперь они требовали участия офицеров в работе сейма, упразднения министерства финансов, ареста и суда над самим королем. Не испытывая более судьбу, Густав Третий, бросив митингующую армию на своего брата – герцога Карла, поспешил в Стокгольм, чтобы уже оттуда силой закона и общественного мнения обуздать мятежников.

Едва король покинул ставку, Карл Зюдерманладский собрал у себя генералов. Только что прибывший от флота из Свеаборга и еще не искушенный в армейских интригах, он во всеуслышание заявил:

– Погодите, мы еще с вами устроим русским в здешних лесах второй Гогланд!

Генералы онемели… И лишь один из них, старенький и лысенький интендант, всхлипнув, замахал руками:

– Ваше высочество, не надо второго! Хватит с нас и одного!

Именно тогда шведская армия безмолвно убралась от стен Фридрисгама. На суше наступило полное затишье. Тем временем, вслед за армией мятежный дух распространился и на шведский флот.

* * *

Незадолго до начала войны императрица Екатерина серьезно поссорилась со своим сыном. Все началось с того, что Екатерине донесли о том, что Павел увлечен фрейлиной Нелидовой. Разгневанная императрица велела звать сына из Гатчины к себе.

– Как ты можешь изменять такому ангелу, как твоя жена? – набросилась она на Павла.

Но тот неожиданно расхохотался ей в лицо:

– Что я слышу! Вы проповедуете мне мораль! Вы, меняющая фаворитов как перчатки!

– Вон! Уходите немедленно, или я прикажу вас арестовать! – закричала взбешенная императрица. – Ты забываешь, что ты мне сын!

– Я этого никогда не знал! – гордо ответил Павел, покидая кабинет матери.

В тот же день Екатерина составила секретное завещание, в котором лишала Павла права на престол.

Вернувшись же в Гатчину, вчерашний наследник престола продолжил муштровку своего любимого гатчинского войска – нескольких пехотных батальонов и артиллерийской команды, одетых и выученных на прусский манер.

С открытием боевых действий в Финляндии Екатерина, разумеется, вспомнила и об этих батальонах и велела передать все войско Павла во флот для действий при абордажах. Сын категорически воспротивился:

– После кораблей мне их уже никогда воедино не собрать!

В свою очередь Павел выдвинул матери два условия посылки своих войск на войну: во-первых, использоваться они должны только на сухопутье и без раскассирования, а во-вторых, перед отправкой он должен для поднятия духа уходящих представить их императрице.

Екатерина по первому пункту требований особо не возражала, но зато возмутилась по второму:

– Прусскую армию я смотреть не желаю!

Однако Павел к этому времени уже сумел встретиться с последним из материных фаворитов графом Мамоновым и тот сумел уговорить Екатерину присутствовать на проводах гатчинского воинства. Одновременно Павел начал проситься на войну и сам. Императрица некоторое время отвечала отказом. То ли боялась за жизнь сына, то ли опасалась за возможный рост его популярности в армии, но, в конце концов, дала себя уговорить.

Перед самым отъездом Павел составил в ответ на секретную бумагу матери о лишении его престола свою, тоже не менее секретную. То был акт порядка передачи престолонаследия от старшего к младшему, акт которому все последующие российские императоры неукоснительно следовали вплоть до 1917 года.

Смотр сводного гатчинского полка был назначен Екатериной в Царском Селе.

Отправление Павла на войну выглядело весьма трогательно. Сам виновник торжества выглядел так, словно ехал на верную смерть.

В парадном строю с развернутыми знаменами и барабанным боем полк промаршировал мимо стоявших на дворцовом балконе Екатерины, жены Павла, Марии Федоровны, и великих князей. Гатчинцы вышагивали знаменитым гусиным прусским шагом, от которого так давно отвыкла русская армия. Императрица, глядя на все это, откровенно морщилась, Мария Федоровна плакала. Впереди всех с обнаженной шпагой торжественно прошагал сам Павел, за ним пучеглазый полковой командир барон Штейнвер, задиравший ноги так высоко, что казалось, он вот-вот завалится на спину.

После смотра императрица пожаловала солдатам тысячу рублей, обер-офицеры были жалованы к руке, а штаб-офицеры приглашены на обед. «Тут прослезились великие князья, и приметное смущение скрывала ея императорское величество» – отметил в своих записках секретарь Екатерины, Храповицкий.

– Ваше высочество, – шептал за обедом на ухо Павлу вкрадчивый Штейнвер. – По моим сведениям, государыня не желала смотреть наш полк по наущению генерала Мусина-Пушкина!

– А ему каков-то резон? – удивился доверчивый Павел.

– Самый прямой! Боится он, что с вашим приездом все увидят ваш талант и его никчемность!

– Какая низкая подлость! – покраснел Павел от злости. – И это мой бывший воспиаттель! Я ему еще покажу!

Не успел Павел еще доехать до линии фронта, как туда же засобиралась и его верная жена.

– Хочу доставить мужу сюрприз и повидать его день-два! – заявила она императрице.

Екатерина поджала губы:

– Сударыня, сидите уж подле своих деток! Только вас еще на войне не хватало!

На том разговор и кончился.

20 августа Павел добрался к Фридрихсгаму. Нетерпеливый и порывистый, великий князь сразу же серьезно повздорил с «мешком нерешимым». Мусин-Пушкин напрочь отвергал все бесчисленные наступательные прожекты цесаревича. После каждого из таких общений с Павлом Мусин-Пушкин охал:

– Господи, и откуда сия пилюля для меня горькая сыскалась!

Цесаревич же стремился поспеть везде, скакал туда-сюда на лошади, рвался на аванпосты. Вечерами, помня сказанное Штейнвером, во всеуслышание поносил главнокомандующего за трусость. Через десять дней Мусин-Пушкин не выдержал и дал Павлу разрешение на поиск.

– Пусть делает, что желает, лишь бы не скандалил!

Во главе трех батальонов цесаревич попытался атаковать шведские позиции. Но атака сорвалась, и все вылилось в самую заурядную перестрелку. Сам Павел держался храбро, хотя и суетился без всякой нужды. Он то и дело подпрыгивал от нетерпения, словно желая поймать пролетавшие мимо пули. Потери в этом никчемном деле были пустяшные: два казака да один солдат, но Мусин-Пушкин, боясь за жизнь цесаревича, целый день пролежал, держась за сердце.

Секретарь императрицы Храповицкий отметил в своих записках: «…21 числа цесаревич в первый раз видел неприятеля, и нюхал их порох, т. е. рекогносцировал их укрепления, и они, открыв свою батарею, убили у нас лошадь».

Разведка у неприятеля работала неплохо. Вскоре после перестрелки, прознав о приезде в войска Павла, шведы прислали к нему парламентера, который тотчас начал вовлекать цесаревича в политические интриги. Вырвавшийся из гатчинского небытия, Павел с энтузиазмом кинулся в переписку со шведским королем и, хотя помыслы были у него самые благие, это было уже слишком. Извещенная Мусиным-Пушкиным о политических играх сына, Екатерина была весьма раздражена и велела ему немедленно возвращаться домой.

– Хватит, навоевался, сбил оскомину! – сказала она Павлу по приезде. – Езжай в свою Гатчину, а то супруга уж больно заждалась! Рожайте детей да разводите сады, на большее вы не способны!

* * *

Между тем к июлю месяцу после долгих уговоров датский король собрал в Норвегии 10-тысячную армию под началом своего брата, принца Карла Гессенского. Однако открывать военные действия со шведами датчане пока опасались.

– А вдруг у наших берегов появится шведский флот, что тогда делать отрезанной в Норвегии армии? – оправдывались они.

– Флот шведский наголову разбит флотом российским и прячется от него в финских портах! – говорил датчанам наш посол, барон Криднер.

– А вдруг шведы из тех портов вырвутся и в проливах нападут на наши транспорты с войсками, что мы тогда станем делать! Россия далеко, а Швеция близко!

Тогда уставший от датских отговорок Криднер отправил союзных дипломатов на попутном бриге к Свеаборгу, чтобы те воочию убедились, что шведы прочно закупорены в свеаборгской бутылке и никакой опасности более не представляют. Дипломаты сплавали, посмотрели и вернулись удовлетворенными.

– Теперь мы вам верим! – сказали они Криднеру.

Вначале сентября датская армия перешла границы Норвегии, вступив в пределы шведского королевства.

Криднер, узнав об этом, перекрестился:

– Спасибо нашим морякам и победе Гогландской, плоды которой мы все ныне пожинаем!

Вторжение датчан вызвало панику в Стокгольме. Одно дело – идти воевать далекий чужой Петербург и совсем другое дело, когда неприятель идет к твоей столице по твоей земле. В парламенте и «шляпы», и «шапки» яростно требовали от короля защитить страну от коварных датчан. Делать нечего, скрипя сердце, Густав отдал приказ о переброске полков из Финляндии в Норвегию. Однако переброска эта шла медленно, так как морем вывозить войска не было никакой возможности – позиция у мыса Гангут прочно находилась в наших руках.

Глава шестая. Доблесть старого Нейшлота

Нейшлот – главный форпост России в Саволаксе, лесном крае на самом севере российской Финляндии, Цитадель Нейшлотская была выстроена еще в XV веке на скалистом острове посредине озера, что соединяет между собой притоки реки Саймы. Много лет крепостью владели шведы, держа в его казематах опасных преступников, Лишь при императрице Елизавете по Абосскому договору Нейшлот отошел к России. Тогда же был размещен в нем и маленький гарнизон из солдат-инвалидов. Размерами крепость не велика. Стены из грубо отесанных гранитных валунов, в углах островерхие башни. Комендантом в Нейшлоте правил службу майор Кузьмин. Майор был стар и сед, левая рука отбита еще в давней Кагульской баталии. Жил Кузьмин в домике, что стоял посредине крепостного двора. В одной комнатушке правил службу, в другой спал на топчанчике, укрывшись тощим солдатским одеялом. Майор был одинок, а потому ездить в близлежащий городок с одноименным названием был не охоч. Несколько улочек, да на центральной площади ратуша с поломанными часами без стрелок, полдесятка лавок, да постоялый двор с трактиром, вот и весь Нейшлот. Да и что там делать: на бродящих коров, что ли, глазеть?

Жил же майор Кузьмин службой. Бывало за ночь, когда бессонница мучила, и раз, и два обходил караулы. В минуты отдыха ловил рыбку да грибки засаливал, чтоб зимой побаловаться. В скорую войну со шведами майор не верил.

– Чего им тута делать, – махал своей культей, когда финны вопросами донимали. – Что у них лес, что у нас – все одно – болота да комары!

Однако весной 1788 года пришла депеша: чинить крепость и готовиться к крепкой обороне. Дважды старому служаке повторять было не надо. Уже через месяц Кузьмин доложил начальству в Выборг, что стены починил и к отражению любого посягателя готов. Местным обывателям он изъяснял свое политическое кредо так:

– По мне хоть кто, хоть пусть сам папа римский с евойной мамой! Сунутся ко мне, так все мордасы свои кровью умоют! С Кузьмина всем станется!

В Саволакс медленно приходило северное лето с белыми ночами и бесконечным дождем. Спасаясь от комаров, часовые на крепостных стенах жгли костры. Россия еще ничего не слышала о маленькой крепости, затерянной среди финских чащоб, она еще не знала, кто он такой – этот простоватый и прямодушный майор Кузьмин.

Зато о Нейшлоте очень хорошо помнил шведский король. Не раз и не два его шпионы побывали на Сайме, привозя королю вести утешительные: крепость стара, а гарнизон мал. Взятию Нейшлота Густав Третий придавал значение огромное, ведь владевший крепостью обретал сразу же господство всей Северной Финляндией. А потому для штурма Нейшлота был определен целый Саволакский корпус во главе с генералом Гастфером. Вместе с ним и любимец короля – молодой, но дерзкий полковник барон Стединк. Согласно начертанным планам, корпус должен был в несколько дней управиться с крепостью, а затем скорыми маршами идти прямо на Петербург, дорога на который с падением Нейшлота становилась совершенно открытой. Офицеры Саволакского корпуса были настроены весело:

– Ставим бочку коньяку, что обскачем главную армию! Ключи от русской столицы попадут не этому тугодумному пройдохе Армфельту, а нашему старине Хельмуту!

Наконец двинулись. По лесным дорогам и звериным тропам шведская армия подкрадывалась к Нейшлоту. Но майор Кузьмин тоже не зря столько лет с финнами рыбку удил. Едва замаршировали по проселкам королевские солдаты, местные лесорубы тотчас оповестили коменданта, что нападение началось.

– А я уж думал, что и помру, пороховым духом напоследок не подышавши! – обрадовался старик Кузьмин. – Затворяй ворота, робяты да знамя крепостное подымай! Скоро жарко будет!

Шведы подходили к крепости сразу с нескольких сторон. Окружив цитадель, разбили поодаль лагерь. Генерал Гастфер послал к коменданту парламентера.

– Если согласится на сдачу, сули большие деньги и привилегии от короля! – проинструктировал он офицера.

Вместе с трубачом парламентер прискакал к крепостным воротам. Навстречу на лодке приехал и Кузьмин. Офицер как глянул на русского коменданта, так чуть с лошади не упал! Майор без руки, а солдат, что для разговоров его привез, и вовсе на деревяшке прыгает. Ну и вояки!

– Его величество, король шведский предлагает вам почетнейшую капитуляцию, богатую жизнь и спокойную старость! – браво провозгласил парламентер.

Кузьмин, покряхтев, почесал затылок.

– Откройте ворота, и вас ждет карета на Стокгольм! – продолжал швед.

– Да я и рад бы ворота королю вашему отворить, – вздохнул старик-майор, – да вот беда, рука-то у меня всего одна и то шпагой занята, а второй для открытия ворот и нету! Придется вам самим ворота открыть попытаться! Только предупреждаю сразу, замки у нас крепкие!

Россия еще не знала майора Кузьмина, зато шведы с ним уже познакомились.

Едва шведы попытались подойти к крепостным стенам, как те огрызнулись огнем.

Из письма барона Стединка: «На сильный огонь неприятеля мы отвечаем выстрелами из мушкетов и из одной небольшой пушки, которую нам удалось поместить на скале напротив замка… Мы имеем большие запасы, отняв у русских целый транспорт овса и хлеба: в крепости же одна вода и ржаная мука…»

Наконец шведам подвезли и пушки, и ядра, и порох, и мясо.

Король Густав, теша себя надеждой, в письме к Стединку писал: «Теперь у вас есть пушки, хорошая артиллерия и хорошие офицеры и я не сомневаюсь в том, что Нейшлот взят…»

В эти дни неподалеку от крепости последовала стычка при деревне Кернакоски. Там отряд полковника Эренрота был наголову разбит нашими егерями, которые выбили шведов из редута и захватили у них пушку. Дело само по себе было незначительным, но дух нашей армии укрепило.

А утром следующего дня ударили пушки. Генерал Гастфер начал генеральную бомбардировку крепости. Три дня и три ночи летели в Нейшлот бомбы и ядра. Но в крепости никакого уныния не было. Едва выпадала передышка, Кузьмин, хозяин рачительный, кричал своим инвалидам:

– Собирайте, робяты, бомбочки, что по двору валяются! Осада – дело долгое, нам все сгодится!

Сам майор готовился к отражению штурма. В погребе пороховом на бочонке с мякотью артиллерийской положил он пистолет с курком взведенным. Последний из оставшихся в живых должен был взорвать крепость. На исходе третьего дня пушки шведские внезапно смолкли.

– Умаялись сердешные! – нахлобучил на голову треуголку Кузьмин. – Счас, видать, снова уговаривать станут!

И точно, у крепостных стен вновь появился парламентер с трубачам. На этот раз посулы шведского генерала были куда богаче. Парламентер склонился к уху Кузьмина:

– А вам, господин майор, король жалует руку серебряную, что как настоящая со стороны глядится да на пружинах скрытных во все стороны гнется!

– И на што мне тяжесть такая! – удивился Кузьмин. – Я и так с культей пообвыкся!

– Мой король великодушен! – обозлился швед, белый флаг в кусты забрасывая. – Но есть предел и его терпению! Теперь вы обречены!

– Все мы смертны! – вздохнул Кузьмин. – И на том свете свидимся!

Снова взревели пушки. Под прикрытием огня шведы несколько раз устремлялись на штурм, но были каждый раз отбиваемы с большими потерями. Инвалиды целили точно.

– Это мы для драк штыковых убогие, а из пушек палить – еще будь здоров! – говорили они своему старичку-начальнику.

– Да я и сам таков же! – махал тот им своей культей.

Еще шесть дней генерал Гастфер расстреливал крепость. Нейшлот горел пожарами, рушилась кровля, зияли проломами стены, но гарнизон держался неколебимо. А едва шведские солдаты устремлялись к крепости, как тут же сразу все заволакивало пороховым дымом – это били русские пушки. Вскоре по лесным дорогам потянулись подводы. Из-под ворохов соломы торчали ноги мертвецов.

Начальник штаба Саволакского корпуса граф Стедник, любимец и интимный друг короля, был удручен:

– Надо признать, что Нейшлот оказался нам не по зубам и петербургские дамы останутся баз нашего общества.

– Еще не все потеряно! – Гастфер был упрям. – Усильте обстрел и готовьтесь к очередному штурму!

Но очередной: штурм, как всегда, заканчивался неудачей и новые подводы с ворохами соломы тянулись по лесным дорогам.

Из письма барона Стединка: «Я начинаю верить тому, что читал однажды в одном географическом описании о Нейшлоте, что это место может быть взято только деньгами или голодом… Глядя на башни этой крепости, я боюсь умереть от скуки… Осада Трои, без сомнения, представляла более разнообразия, иначе тогдашние герои не продолжали бы ее десять лет; к тому же здесь нет ни Ифигений, ни Бризеид. Золото на нашего коменданта не подействует, а разве огонь и железо…»

Нейшлотские старики готовились к отражению очередного нападения, когда с разбитой башни внезапно закричал наблюдатель:

– Смотрите! Смотрите!

Взобравшись на стену, Кузьмин приложил к глазу зрительную трубу, и обомлел. Все пространство озера было сплошь усеяно лодками и плотами – шведы перевозили войска в сторону, противоположную крепости.

– Ничего не понимаю, – пожал плечами майор. – То ли война уже кончилась, то ли наши где-то поблизости объявились!

Откуда было знать коменданту Нейшлота о событиях, которые в эти дни потрясали шведскую армию.

Когда известия об офицерском заговоре достигли Саволакского корпуса, генерал Гастфер решил не рисковать, а вернуть своих солдат в лесные чащобы, чтобы там уже разобраться во всем.

Ироничный граф Стедник хорошо понимал своего командующего:

– По крайней мере, генерал, никто нас теперь не упрекнет, что вы сломали зубы о нейшлотский орех! Мы лишь заняты ловлей аньяльских смутьянов!

– Как это ни прискорбно, но Аньяло спасает нас от позора! – согласился Гастфер. – Я угробил здесь уже половину корпуса и возвращаться под ядра больше не намерен!

Откатившись более чем на тридцать верст от крепости, оградившись дозорами и заставами, Саволакский корпус затих, приводясь в порядок после нейшлотской взбучки.

– Больше мы на безрукого Кусьму не пойдем! – ругались солдаты. – Лучше убивайте здесь!

А с юга к Нейшлоту уже шла помощь. В докладной записке на имя командующего армией Кузьмин сообщил о потерях: три десятка побитых и пораненных, а инвалид Иванов, что еще при Минихе дрался, своею смертью от старости на девятом десятке лет помер.

Дописав бумагу, вышел майор на крепостной дворик, глянул на солнышко, перекрестился:

– Мы свое дело сделали, теперь можно и ангелов ждать!

Доблесть майора Кузьмина и его инвалидов дали основание Екатерине в письме к Потемкину съязвить: «Нейшлот не шведов боится, а шведы Нейшлота».

Россия помнит защитников многих своих твердынь, пусть вспомнит она и о славном нейшлотском сидении, видит бог, оно того достойно!

* * *

Императрица Екатерина, вплотную занимаясь организацией отражения шведской агрессии, тем не менее за результаты боевых действий ответственность брать на себя не желала. Дела морские были поручены адмиралу Грейгу, дела сухопутные – генералу Мусину-Пушкину.

– Я женщина слабая, – говорила государыня придворным. – Пусть генералы и воюют!

Но воевали генералы по-разному. Если Мусин-Пушкин заваливал царицу письмами, жалуясь на всевозможные трудности да тягости, то Грейг рвался в драку.

– Следует дорожить моментом! – горячился командующий флотом. – Пока шведы в Аньяле друг в дружку плюются, возможно, с небольшими усилиями очистить от них все финские леса! Дайте мне шесть тысяч десанта, и я водружу над Свеаборгом стяг Андреевский!

Столь большая ретивость была, однако, по нраву не всем.

– Грейг азартен, как карточный игрок, забывая, что война не покер! – говорили одни.

– Адмирал сущий младенец в делах сухопутных, а мнит себя Аннибалом! – поддакивали вторые.

– Прожектер и хвастун! – махали руками третьи.

Из финских чащ злословил и «мешок нерешимый»:

– Кабы его кораблики посуху ездили, тогда б и командовал, а так пущай царю Нептуну бороду крутит. Без евоных советов разберемся!

К финляндской армии меж тем уже начали подходить первые подкрепления из внутренних губерний. Мусин-Пушкин, как рачительный хозяин, щелкал костяшками счетов, подсчитывая новые сотни и тысячи.

– Копим силу, копим! – радовался он.

Адмирал Грейг меж тем обратился к графу Безбородко, с кем симпатию взаимную имел. Хитрый малоросс приобрел в последнее время большой вес в государственных делах, занимаясь как делами внешними, так и внутренними. Безбородко был понятлив и поддержку Грейгу обещал. Императрицу он уговорил.

– Хорошо, Александр Иваныч, – согласилась она. – Разрешу Грейгу идти на приступ крепости Свеаборгской, но только зимой!

Получив бумагу разрешительную, адмирал приободрился:

– Половина дела сделана! А зимой воевать тоже можно. В гавань шведскую мы и на санках въедем!

Адмирал зашелся грудным кашлем. На губах выступила кровавая пена. Штаб-офицеры немедленно вызвали к командующему лекаря. Но на советы лекаря Грейг отмахнулся:

– Обойдется!

Увы, на сей раз не обошлось…

Глава седьмая. Смерть флагмана

Кончался год 1788-й. Начиналась пора непрерывной осенней непогоды. За сентябрем пришел октябрь со штормами и туманами. Зима в тот год обещала быть ранней и холодной. Но несмотря на необходимость возвращения в свои порты адмирал Грейг упорно держал Балтийский флот в море. Адмирал боялся, что, воспользовавшись уходом русских кораблей, шведы успеют проскочить в свою главную базу – Карлскруну, где в течение зимы смогут надлежащим образом подготовиться к следующей кампании.

– Пока нет льда, будем сторожить Карла! – наставлял Грейг своих капитанов. – А до Кронштадта с Ревелем как-нибудь доберемся!

В те дни адмирал практически не сходил со шканцев, самолично руководя блокадой Свеаборга. Усталость, пронизывающий ветер и сырость вскоре дали себя знать и 23 сентября Грейг внезапно заболел. У адмирала начался сильный жар и кашель. Корабельный лекарь пытался было уговорить адмирала отлежаться в постели, но тотчас был им гневно изгнан. А через день Грейгу стало совсем плохо. От слабости он уже не мог стоять на ногах. Адъютанты под руки отнесли адмирала в каюту. Старик-лекарь, осмотрев больного, вздохнул горестно:

– Желчная горячка, к тому же весьма запущенная!

Грейга он поил горькими микстурами, размешивал в стаканах бесчисленные порошки. Пустили даже кровь, но и это не помогало. Тогда лекарь отправился к командиру «Ростислава».

– Надлежит спешить в Ревель, а то не ровен час может случиться всякое! – заявил он без обиняков.

– Неужели Самуил Карлыч столь плох? – изумился тот.

– Боюсь быть пророком, – почесал свою лысину лекарь. – Но ныне он между небом и землей!

Немедленно отделившись от блокадной эскадры и воздев все возможные паруса «Ростислав» повернул на Ревель. Ветер был на редкость попутным, и шли быстро. Вот наконец и до боли знакомые очертания Толстой Маргариты, шпили местных кирх. Когда «Ростислав» бросал якорь Грейг был уже в беспамятстве.

Едва о болезни командующего Балтийским флотом стало известно Екатерине, она тотчас велела спешить в Ревель своему лейб-медику Роджерсу. Но не успел Роджерс доехать до Ревеля, как оттуда пришло известие, что состояние Грейга безнадежно.

На перекладных из Петербурга прибыли жена и дети адмирала.

А состояние Грейга тем временем становилось все хуже и хуже. Как это иногда бывает, перед самой смертью больному вдруг стало немного легче. Придя в себя, изможденный страданиями адмирал твердил окружавшим его одно и то же:

– Если б не робость трех моих капитанов, я непременно наголову разгромил бы герцога!

Горечь незавершенной победы не оставила Грейга даже на смертном одре.

– Мое последнее желание – остаться умирать на «Ростииславе». Здесь я дрался, здесь и дух испущу!

Наконец сознание окончательно оставило адмирала. Дыхание стало редким и прерывистым.

– Начинается агония! – лаконично констатировал происходящее Роджерсон.

Спустя несколько минут он пощупал пульс, затем, открыв глаза, заглянул в неподвижные зрачки.

– Все кончено, – объявил Роджерсон. – Остановите часы!

Адъютант, подойдя к переборке, остановил стрелки стенных часов. Было ровно восемь пополудни 15 октября 1788 года. На стоявших в гавани судах были сразу же приспущены Андреевские флаги.

Когда о смерти командующего доложили императрице, то она заплакала.

– Это государственная потеря, – сказала она, вытирая слезы. – Хоронить Самуила Карловича – со всеми причитающимися почестями. А расходов на то не жалеть!

Десять дней набальзамированное тело оставалось на столь любимом Грейгом «Ростиславе». Лишь затем его перевезли в казенный губернаторский дом, где остановилась и семья адмирала.

А затем были похороны. Зала, куда нескончаемой вереницей шли моряки и местные обыватели, чтобы проститься с покойным была обшита черным сукном с серебряным флером. Сам гроб возвышался на постаменте под черным балдахином. В ногах покойника стояла серебряная чаша. В головах фамильный герб со старинным шотландским символом всегдашней готовности к борьбе – тремя поднятыми вверх ладонями и девизом: «Бей точно». Сам покойный был облачен в парадный адмиральский мундир, на голову его надет лавровый венок. По сторонам на белых атласных подушках лежали ордена, среди которых так ни разу и не надетая звезда Андрея Первозванного и погнутый пулей Георгиевский крест за Чесму.

Перед выносом тела выступил предводитель ревельского дворянства – барон фор-дер-Пален, говорил о жизни, службе и добродетелях усопшего. Затем вся процессия двинулась к Ревельской лютеранской церкви, где решено было хоронить покойника.

Вдоль всего пути следования процессии стояли, отдавая честь, войска. Впереди всех вышагивали местные рыцари-масоны со своим штандартом и музыкой, затем шла гвардейская рота, городские школьники распевали псалмы, чинно вышагивало православное и протестантское духовенство. Отдельно следовал герольд процессии – старый и испытанный друг адмирала генерал-цейхмейстер Ломен с церемониальным жезлом в руке, за ним офицеры несли три адмиральских флага, подушки с орденами и серебряную чашу. Катафалк с гробом везли лошади, запряженные шестерней. За катафалком же тянулся бесконечный генералитет, семья и местное дворянство. Замыкала всю процессию рота Павловского полка. Когда Грейга погребали, разом зазвонили все колокола в лютеранских и православных церквях. В тот день флотские офицеры заказали золотые перстни с инициалами своего бывшего командующего.

Из воспоминаний грейговского друга и соратника Джеймса Тревенина: «Его фигура была несколько крупной и чрезмерно неуклюжей. Ноги были очень длинными, грудь и живот слегка впалыми, плечи покатыми, а голова наклонена вперед. В его зимней одежде в Кронштадте никто не мог выглядеть более похожим на старую шотландскую женщину, хорошо укутавшуюся в холодную погоду. Его одежда, когда он был не в форме, была простой. Он отличался почти показной любовью к простоте, хотя, я полагаю… в этом не было ни малейшего притворства. Черты его лица были крупные и заметные, но что касается характера, то в нем не было ничего броского, но много серьезности, мысли и глубины. Когда он говорил, то выглядел унылым, почти скучным, подчеркнуто замкнутым, но выражение его очень оживлялось в беседе. Он был вообще очень молчаливым, но иногда в частных компаниях он умел стать интересным, рассказывая с большим добродушием и притягательностью кое-что из неисчерпаемого запаса знаний и новостей, которые он приобрел постоянными занятиями в более поздние годы его жизни. Его замечания всегда были благоразумными, так как он был способен замечать и рассуждать так же хорошо, как исполнять идеи, поданные другими. Учитывая все это, он был, конечно, медлительным и «тяжеловесным» от природы… Тем не менее в активных делах флота он отбрасывал это свойство его характера и был деятельным, энергичным и решительным».

И еще одно свидетельство, на этот раз лейтенанта В. Войта: «Команды не питали к нему особой любви, так как он, плохо зная русский язык, не имел возможности затрагивать жизненные стороны той среды, с которой он не был знаком, хотя и уважал прирожденные русскому человеку удаль и сметливость. Но этого важного по осанке, высокого, седого старика со светлым взором и приветливой улыбкою, в свою очередь, все уважали, знали, что он сжег турецкий флот в Чесменской бухте; знали, что его советы слушал граф Орлов, видели, с кою заботливостью он неутомимо обучал команды действовать орудиями и, словно на исповеди, держал по часам капитанов кораблей, внушая им правила одоления врагов. Его подчиненные знали, что адмирал мало говорит, но много делает, и были уверены, что где адмирал Грейг, там и победа».

Смерть адмирала получила вскоре самое неожиданное продолжение. Дело в том, что кронштадтская масонская ложа «Нептун», где Грейг числился в немалом звании мастера стула, потеряв всякую бдительность, закатила пышное траурное заседание по случаю смерти адмирала. На этом деятельность ложи, собственно, и закончилась.

Екатерина Вторая, узнав об этом, велела кронштадтских масонов безжалостно разогнать. Основания у нее для этого были весьма веские. Шведская система, к которой по-прежнему принадлежало большинство российских лож, все еще подчинялась главе шведских масонов – «девятиградусному» Карлу Зюдерманландскому. А потому Карл, как и в прежние времена, слал в Кронштадт своим собратьям указующие меморандумы, требуя лишь одного – денег. О том, давали или не давали эти деньги своему шведскому начальству российские масоны, история умалчивает, хотя ряд исследователей говорят прямо и однозначно: давали!

– Это же какую наглость надо иметь, чтоб на наши же деньги с нами и воевать! – возмущалась Екатерина, когда перед ней выложили целые пачки перлюстрированных писем.

Когда же ей доложили о масонском погребении Грейга и о том, что ревельские масоны задумали создать новую ложу памяти адмирала, императрица (что бывало с ней крайне редко) была взбешена:

– Мое терпение лопнуло, и лавочка масонская в России закрывается!

И закрыла в первую очередь ложи «Нептуна» и «Аполлона». А чтобы придать делу масонского разгона и должный общественный резонанс, самолично в несколько ночей написала на злобу дня сразу две пьесы: «Обманщик» и «Обольщенный», которые велела ставить во всех столичных театрах.

О смерти же Грейга говорили в те дни по России всякое. Ходил упорный слух, что умер адмирал не своей смертью, а был отравлен все теми же братьями – масонами – по напущению все того же Карла Зюдерманландского в отместку за непослушание и позор, учиненный шведскому флоту при Гогланде. Многие тогда так и говорили:

– Адмирала догнали в спину гогландские ядра!

Впрочем, тайна внезапной смерти Самуила Грейга до конца не выяснена и по сегодняшний день…

* * *

В то время когда повсюду шли кровопролитнейшие бои, вице-адмирал Александр Иванович Круз занимался делами скучными, интендантскими. От ненужности своей стал старый вояка хмур и ворчлив. Ничему не радовался, вечно бывал всем недоволен и раздражителен. Время от времени заявлялся он к графу Ивану Чернышеву, спрашивал, когда же в нем надобность возникнет? Вице-президент, от прямых ответов уходя, на комплименты не скупился:

– Вы, Ляксандр Иваныч из всех наших вождей морских самый искуснейший да неукротимый. Знаю, что свершите вы новые подвиги, когда случай представится. Вы уж виктории своей ни за что не упустите!

– Когда ж случай сей мне выпадет? – злился вице-адмирал.

– То мне не ведомо! – опускал глаза долу Чернышев. – Но надежду иметь все равно надо!

Все лето простоял Круз с двумя старыми клраблями подле красногорского берега. По теории, вроде как охранял морские подступы к Кронштадту. На деле же был передаточным пунктом от Грейговской эскадры в Петербург и обратно.

Когда ж Самуил Карлович почил в бозе, то вице-адмирал, помянув старого чесменского мореплавателя, приободрился. Ни для кого на Балтике секретом не было, что моряки желают видеть своим предводителем именно его. Но императрица предпочла Крузу Чичагова.

Еще раз, казалось бы, мелькнула удача вице-адмиралу, когда в далеком Севастополе Потемкин убрал за никчемностью тамошнего флагмана Войновича. По старшинству это место выходило Крузу, и тот вновь приободрился. Но Потемкин не захотел брать с Балтики малознакомого ему адмирала, а назначил известного ему бригадира Ушакова, отличившегося в Фиодонисской баталии. Оспаривать же решения всесильного князя не решился никто. Так Круз вновь остался у разбитого корыта.

– Доля моя тяжкая, – вздыхал он на перинах, в каюте лежачи. – Все меня позабыли, позабросили!

Биограф адмирала писал, что он безнадежно хандрил, крайне неохотно неся свой мирный крест посреди всеобщей военной тревоги.

На палубах же его кораблей в те дни распевали под балалайки:

Ой, кричит: «Боюсь! Боюсь!»

Ентот гордый свейский гусь.

А навстречу ему Круз

Он и воин и не трус!

Эх, жги, жги, жги, да наяривай!

* * *

К концу 80-х годов на Балтийском флоте сложились две противоборствующие партии.

Во главе русской партии стояли адмирал Чичагов и вице-адмирал Круз, во главе иностранной – адмирал Грейг. Идеологом был посол в Англии граф Семен Воронцов.

Русская партия сражение, прямо скажем, тогда проигрывала. Скромность и отдаленность от двора Чичагова, горячность Круза делали их легкой мишенью для всяческих наветов. Чичагов открыто не жаловал иностранцев, а нерадивых попросту выгонял. Те жаловались и ряды врагов Чичагова с Крузом множились.

Оба адмирала были своими, родными, но, увы, покровительства не имели. Кроме того, оба отличались непреклонным характером, что при дворе принималось за необразованность, и презрением к придворному холуйству, что воспринималось как невоспитанность.

– Их желание – кресты, чины и деньги! – говорил Круз во всеуслышание. – У нас же желание одно – благо Отечества!

Все попытки адмиралов хоть как-то ограничить английское засилье наталкивались на мощное противодейство. Наслушавшись своих советчиков, императрица с недовольством высказывалась о Чичагове с Крузом:

– Эти двое просто выкуривают моих иностранцев, на которых потрачена уйма денег, ну не разорители ли?!

Отметим, что адмирал Грейг, хоть и плохо, но все же выучился говорить и писать по-русски, подавляющее же число иностранцев не умело ни того, ни другого. Многие отказывались учить язык демонстративно, общаясь с матросами только через переводчика, что любви команд к ним не прибавляло. Но на матросов, собственно говоря, им было наплевать. Иностранную партию всецело поддерживали известные англоманы – графы Воронцовы и гофмейстер граф Безбородко. Иностранная партия первенствовала. Вовсю шло протежирование на капитанские должности, представление к новым чинам и наградам. Русских офицеров обходили буквально во всем.

Из воспоминаний П.В. Чичагова: «…Граф Безбородко, очень тонкий дипломат, человек не особенно твердого характера, часто поддавался наговорам других, которые его сбивали; в особенности это удавалось нашему послу в Лондоне – графу С.Р. Воронцову. Последний, безусловно, любил свою родину, способствовал видам императрицы, вербуя в морскую службу иногда хороших английских моряков, но, досадуя на малую образованность своих соотечественников, доводил это чувство иногда до презрения. Всех без исключения русских моряков он считал невеждами. Говорили даже, будто он предлагал одно время графу Безбородко весь флот составить из иностранных офицеров и немногих русских, которые посылались для обучения в Англию. Переманивая англичан в нашу службу, граф становился защитником, покровителем и ходатаем за них перед императрицей. Беда, если кто-нибудь не ладил с англичанами, граф Воронцов обижался и принимал это за личное оскорбление. Стоило им отличиться, хотя бы наравне с русскими – и граф требовал для них значительных наград, повышения в чинах, грозил, что иначе они, уйдут, покинут флот. Многое исполнилось, и граф Безбородко из кожи лез, чтобы удовлетворить желаниям Воронцова».

По этой причине карьера у нанятых англичан, в отличие от русских офицеров, шла стремительно.

Особенно протежировал Воронцов вчерашнему английскому лейтенанту – Джеймсу Тревенину, офицеру дельному, но не знавшему ни России, ни нашего языка, ни нашего флота. Тревенина, однако, Воронцов почитал разве что ни гением и мечтал видеть в адмиралах. Куда уж тут тягаться какому-нибудь лейтенанту, о котором помнят разве что друзья-однокашники да папенька с маменькой в деревне.

Грейга с Тревениным объединяли тоже не только общие воспоминания о службе в британском флоте. Оба почитали Джеймса Кука, на сестре которого первый был женат, а второй участвовал в его кругосветном плавании. Слов нет, Тревенин был моряком дельным и деньги, получаемые из русской казны, отрабатывал на совесть. Однако нетерпеливый Грейг желал видеть своего сотоварища уже, ни много ни мало, а с младшим флагманом флота, а потому осаждал Безбородко просьбами произвести Тревенина в контр-адмиралы вне линии, что было в те времена делом весьма не простым. Хитрый Безбородко напрямую не отказывал, но и от прямых обещаний уклонялся, уверяя, что займется этим самолично после окончания кампании.

Со смертью Грейга расклад в противоборствующих партиях изменился. Почти сразу же закатилась карьера командира «Не тронь меня» Джеймса Тревенина. И хотя англичанину по-прежнему всей душой симпатизировали известные братья Воронцовы, однако помочь ему они уже ничем не могли. Пытались братья подобраться к Безбородко.

– Ах, Александр Андреевич, – сетовал ему младший брат при встречах во дворце, передавая слова старшего. – У наших моряков одно вертопрашество и невежество, дурь да лень. У англицких же с измальства культурность столь изрядна, что нашим и не снилась! Так что следует нам во флотоводцы двигать не каких-то сиволапых Круза с Козляниновым, а настоящего мореходца Тревенина. За что, кстати, будет нам почет и уважение с островов британских!

Хитрый Безбородко монологи эти не перебивал, но и равнодушия к ним своего не скрывал. Эта игра его совсем не интересовала, и если при Грейге иностранцев он поддерживал, то после смерти адмиорала к его выдвиженцам враз охладел.

Теперь всех волновало, кто будет поставлен во главе флота: ежели англичанин, то вновь верх возьмет их партия, ежели природный русак, то окрепнет и русская стороны.

* * *

Смерть предводителя свела на нет все боевые устремления Балтийского флота. Разом канули в никуда смелые прожекты и дерзкие планы Грейга. Теперь их просто некому было претворять в жизнь. Руководство флотом временно было поручено Тимофею Козлянинову, но права вице-адмирала были сильно ограничены, и на все свои действия он был обязан испрашивать разрешения из столицы. По существу ему велели дожидаться, когда императрица и Адмиралтейств-коллегия найдут на должность командующего достойную кандидатуру.

Между тем шведы все не теряли надежды сбить наш отряд с Гангутской позиции и восстановить жизненно важную прибрежную коммуникацию между Швецией и войсками и флотом в Финляндии.

Третьего октября к Гангуту с востока двинулся пробный конвой. В охранении транспортов шли галеры и канонерские лодки. Одновременно навстречу им направились галеры с запада. В одно мгновение наш немногочисленный сторожевой отряд оказался в окружении.

Едва капитан 1-го ранга Тревенин заметил приближение противника с запада, навстречу ему сразу же был послан гребной фрегат «Святой Марк». Не испытывая судьбу, шведы тот час спрятались за прибрежными камнями. Удалились восвояси и атаковавшие с востока.

Через день новая попытка прорыва. На этот раз галеры и канонерские лодки сами атаковали «Святой Марк». Наши бой приняли. Схватка была продолжительной и упорной. Из хроники войны: «С 4 часов пополудни завязалось довольно упорное дело между фрегатом и шведскими судами; оно продолжалось до ночи и закончилось отступлением неприятеля».

Но Тревенин шведов перехитрил и здесь, да еще как! Пока неприятельские галеры перебрасывались ядрами с гребным фрегатом, в бесконечный лабиринт шхер устремились вооруженные баркасы с абордажными партиями на борту. Выйдя шведам в тыл, они, как снег на голову, обрушились на сгрудившиеся в кучу транспорта и в мгновение ока захватили полтора десятка груженных военными припасами судов. Это был уже погром.

А Балтийский флот уже оттягивался к Ревелю и Кронштадту. Первыми вернулись в гавани и приступили к разоружению линейные корабли. Фрегаты Козлянинов на свой страх и риск еще некоторое время держал у Свеаборга, сторожа шведов, но в конце концов пришлось отозвать и их. Финский залив со дня на день грозило затянуть льдом и медлить с возвращением было нельзя.

А в самом Свеаборге настроение царило самое безрадостное. Да и откуда взяться боевому духу, когда, бежав из-под Гогланда, флот был загнан в Свеаборгскую нору и заперт там наглухо?

Карл Зюдерманландский меж тем уже смирился, что зимовать придется в Свеаборге, вдали от арсеналов и магазинов. Вначале разоружили галеры. Офицеры с них, получив отпуска, тут же, на зависть всем остальным, разъехались по домам. Затем понемногу стали готовить к зимовке и остальные суда. Местный госпиталь был забит больными, а на портовом кладбище уже давным-давно хоронили в наспех вырытых траншеях. Наиболее расторопные за немалые деньги скупали могильные места заранее, а затем втридорога перепродавали их своим менее разворотливым сослуживцам.

Адмирал Врангель, ежедневно являясь к герцогу для доклада, неизменно начинал разговор словами:

– Ваше высочество, нам еще не поздно прорваться в Швецию!

В ответ Карл лишь мрачно хмыкал:

– Два Гогланда за одну кампанию – это уже слишком!

– Тогда я прошу недельного отпуска! – заявил наконец в один из дней раздосадованный Врангель.

– Не смею задерживать, – махнул рукой герцог уже уставший от адмиральской назойливости.

В тот же день Врангель покинул Свеаборг, но карета его повернула не к Стокгольму, а в ставку короля. Густав Третий встретил адмирала приветливо.

– После общения с негодяями-аньяльцами так приятно пожать руку настоящему сыну Отечества! Что у вас в Свеаборге?

– Надо пробиваться в Карлскруну, – без обиняков заявил адмирал. – Но ваш брат, как заяц, боится высунуться за волнолом. Русские по этой причине – полные хозяева моря, и мы не смеем выйти даже на рекогносцировку!

– Гогланд отшиб моему братцу весь остаток разума, – нахмурился Густав. – Но есть ли у вас шанс проскочить мимо русских?

– Шанс наудачу есть всегда, ваше величество! – склонил голову Врангель. – Дело в том, что Финский залив у Кронштадта и Ревеля замерзает раньше, чем у Свеаборга, и русским придется уходить туда до того, как станет лед около нашего берега. Вот тогда нам и следует прорываться.

– Но лед опасен нам не менее, чем русским?

– Разумеется. В запасе у нас будет лишь несколько дней. А потому следует немедленно усилить наблюдение за русскими, не разоружаться и быть готовыми к прорыву в любой момент!

– Но может? все же не рисковать, а перезимовать как-нибудь в Свеаборге? – после некоторых раздумий спросил король.

– Тогда я прошу об отставке! – вскинул голову Врангель, и концы его старомодного парика взметнулись в клубах пудры. – Свеаборг – это ловушка и к следующей весне от флота там останется лишь куча дров. Ваше величество, умоляю вас, решайтесь!

Воцарилось долгое молчание. Густав нервно мерил шагами свой кабинет. Наконец он подошел к адмиралу и, положив ему руку на плечо, сказал:

– Я верю вам, барон. Да поможет нам всем Бог. Действуйте!

Вернувшись в Свеаборг, Врангель развернул бешеную деятельность. Первым делом адмирал пресек все разговоры о зимовке и разоружении. На корабли и фрегаты стали снова стаскивать снятые было припасы и порох. Разобиженный Карл Зюдерманландский отправился в Карлскруну, где принял от старшего брата командование армией.

Попытался Врангель выяснить и намерения противника, но в этом ему не повезло. Всюду шведы натыкались на дозорные русские фрегаты. А флаг-капитан Клинт и вовсе едва уцелел, когда за его яхтой погналось сразу несколько русских судов. Храбрый Клинт, однако, предпринял еще две вылазки, но никаких сведений о неприятеле так и не собрал. А Врангель требовал и требовал известий о русских:

– Если вы не в состоянии исполнять обязанности моего флаг-офицера, переходите служить на корабль! – ворчал он на Клинта.

– Но я делаю все, что только возможно! – защищался оскорбленный лейтенант.

– А вы делайте и невозможное! – топал ноагми Врангель. – Я хочу знать, ушли ли русские в Кронштадт, оставив лишь дозоры или по-прежнему сторожат нас всей своей сворой за ближайшим углом!

На следующий день Клинт снова вышел в море. Шквальный ветер яростно кренил яхту. То там, то здесь плавали первые льдины. Чем дальше в глубь залива, тем их становилось все больше и больше. В лицо бил дождь вперемешку со снегом. Прошли Свартхольм – никого. Завернули к Урренгурду – тоже пусто. Тогда Клинт решительно взял курс на Гогланд. Матросы глядели исподлобья. Воспоминания о недавних событиях в здешних водах веселья не прибавляли. К тому же все понимали, что одинокая маленькая яхта – лакомая добыча для любого случайного фрегата. Однако Клинт косых взглядов не замечал. Лейтенант знал одно – приказ адмирала он обязан исполнить.

За Гогландом остановили рыбаков-финнов.

– Что видели? – задали им вопрос.

Рыбакам было что рассказать. Неделю назад они видели полтора десятка больших кораблей, плывших на восток.

– А были ли это русские? – спросил недоверчивый лейтенант.

– О да, конечно, – закивали рыбаки разом.

– Но почему именно русские? – не унимался дотошный флаг-офицер.

– Суда плыли так близко, что мы слышали голоса.

– Слава Всевышнему, – перекрестился Клинт. – Теперь все, кажется, начинает проясняться!

Спустя сутки он уже докладывал Врангелю:

– Вокруг на семьдесят миль пусто. Русские ушли в Кронштадт!

Не теряя времени, адмирал тут же отписал письмо герцогу Карлу. Герцог, сдав армию генералу Поссе, поспешил в Свеаборг, где уже вовсю заканчивались приготовления к походу.

Утром 19 ноября шведский флот вышел в море. Из гавани корабли выводили по пробитым ледовым каналам. Едва вышел последний, как ледовый панцирь вновь сомкнулся. А впереди еще предстоял сам переход, таивший столько неведомых опасностей.

Вокруг длинной вереницы судов простирались бескрайние белые поля. Морозный норд-ост обжигал лица. Матросы в исступлении взбирались по вантам.

– Вперед! – кричали им снизу офицеры. – Вперед!

То там, то здесь слышались пронзительные крики – это смертельно уставшие и замерзшие люди срывались с высоты мачт, разбиваясь насмерть о ледяные глыбы.

Вскоре штормовой ветер совершенно разметал корабли. Теперь каждый был предоставлен сам себе. Один из линейных кораблей выскочил на камни и был спасен лишь случайно проходившим мимо судном. Наконец вдалеке показался огонек Эландского маяка. Повеселевшие штурмана принялись чертить на картах последнюю прямую, конец которой упирался в столь желанную для всех Карлскруну. Несколько поутих и ветер. Суда, одако, теперь заваливало густым снегом, и вскоре их рангоут напоминал фантастический зимний лес, плывущий средь бушующих волн. А в корабельных лазаретах лекаря уже во всю безжалостно пилили несчастным отмороженные руки и ноги. Пальцы, за неимением времени, просто рубили топорами.

Но всему плохому когда-то приходит конец. Вот показалась на горизонте Карлскруна. Остался позади страшный восьмисуточный переход. По случаю чудесного избавления флота салютовали пушками и служили молебен. Изможденные матросы плакали, слыша звон колоколов:

– Благодарим тебя, Господи, что оставил нас живыми у Гогланда, за то, что вырвал нас из объятий ледяной смерти!

Карлскрунский ледовый поход шведского флота вошел в историю как предприятие поистине славное. Что ж, шведы еще раз показали, что их флот по праву считался одним из лучших в мире и уступать Балтийское море русским, несмотря на все передряги, был не намерен. Всем было ясно, что следующая морская кампания будет не менее упорной и боевой, чем нынешняя.

В портовом госпитале наскоро ампутировали обмороженные руки и ноги еще четырем сотням матросов. На дорогах Швеции сразу прибавилось нищих калек. Но подаяния давали не щедро, самим бы как-нибудь выжить!

* * *

Приняв временную комианду над Балтийским флотом, контр-адмирал Козлянинов особо рад не был.

– Служил себе по чести и был в чести, – жаловался Тимофей Иванович своим сотоварищам. – Теперь же от недоброжелателей и завистников отбоя не будет. Скорее присылали бы уж кого-нибудь из стариков заслуженных!

– Ничего! – утешали его сотоварищи. – Свято место пусто не бывает. Пришлют и старого – и столь заслуженного, что еще не возрадуемся!

– И то ладно, – махал рукой Козлянинов. – А мы покамест будем на зимовку устраиваться.

Десять новейших и сильнейших линейных кораблей оставил он при себе в Ревеле, чтоб под рукой были. Шесть наиболее старых и потрепанных отослал чиниться в Кронштадт. Последние три, что в отряде Тревенина мыс Гангутский сторожили, направил в Копенгаген Фондезину в помощь, чтобы не донимал более своими жалобами.

Осенью в Петербургском порту кое-как снарядили тринадцать галер и каиков. Снова призвали Петра Слизова и велели ему перегнать эти силы в Выборг на зимовку.

– Но ведь этого все равно мало для отражения шведских удем! – заметил прямолинейный капитан 1-го ранга.

– А не твоего это ума дело! – тут же набросились на него чины флагманские. – Твое дело – со шведом драться, а наше – думы думать стратегические!

– Ну и думайте, мать вашу! – сплюнул Слизов и на галерах своих к Выборгу отбыл.

Утешало капитана 1-го ранга лишь то, что к весне в Петербурге намеревались построить новый гребной флот в полторы сотни вымпелов. Дай-то Бог!

Пока не стал лед в Ревельской гавани, посылал Тимофей Козлянинов к Свеаборгу и крейсера, глядеть, не отважатся ли на вылазку шведы. Но шведы сидели смирно и ни о каких диверсиях пока не помышляли. 5 ноября в Ревеле стал лед, и на судах Балтийского флота настала пора спускать вымпела, заканчивать морскую кампанию, втягиваться в гавань и разоружаться, готовясь к зимовке.

Главной темой разговоров в Ревеле в те дни наряду с похоронами Грейга были скандальные похождения внебрачного сына Екатерины Второй, графа Бобринского. Дитя любви императрицы и Григория Орлова, Бобринский был послан в свое время путешествовать, и набираться ума в Европу. Однако ничего путного из этого вояжа не получилось. Пьяные кутежи и скандалы царского отпрыска стали постоянным украшением первых полос французских и английских газет. Екатерина некоторое время терпела этот позор, но когда пьянки Бобринского стали связывать с ее именем, она велела сыну немедленно следовать в Ревель и сидеть там безвыездно.

Раздраженно она писала своему непутевому дитяти: «Я хорошо знаю, что Ревель не Париж и не Лондон и что вы скучаете там. Но вам полезно там побыть. Займитесь размышлениями, которые хоть немного вас исправят». Увы, до размышлений о бытии дело так и не дошло. Шумные гульбища с местными шлюхами, да драки с полицией занимали у юного графа все его время. Не проходило дня, чтобы список «подвигов» не пополнялся новым пикантным случаем. Кто-то из доброхотов предложил было Чичагову взять Бобринского к себе на исправление генерал-адъютантом. В ответ старик лишь испуганно перекрестился:

– Чур меня! Чур меня! Ентот шалопай и без шведов быстренько меня в гроб загонит!

После Гогланда ушлые мичманы, как один, писали домой папенькам и маменькам слезные письма: все утонуло и сгорело, насилу сам жив остался, вышлите денег. Папеньки и маменьки, пугаясь, просимые деньги высылали. Мальчишки радовались:

– Будет теперь на что зимой погулять, чай мы теперь не какие-нибудь вчерашние гардемарины, а настоящие мичманы, водой и огнем пытанные!

А когда корабли стали в лед, гуляя в кабаках, мичманы деланно вздыхали друг перед дружкой:

– Засиделись мы чтой-то на берегах, скорей бы уже и на синюю воду!

А в петербургских театрах в те дни начался настоящий бум. Все наперебой ставили веселую пьесу, автором которой была сама императрица – «Сказка о Горе-богатыре Косометовиче». Главным героем пьесы был некий придурок с манией величия, случайно оказавшийся на троне и мечтающий захватить весь мир. Намек был слишком прозрачен. Одновременно секретарь Потемкина, Василий Петров, написал еще одну пьесу, которая тоже имела немалый успех, «Приключения Густава Третьего, короля Шведскаго». В «Приключениях» Петрова снаряжающийся в поход Густав не только «по-Карлову остригся», но и «оделся в латы, как в кожу льва осел». Это сравнение очередной раз указывало зрителям на стремление Густава уподобиться Карлу. Дело в том, что эзоповский осел, переодетый львом (и представлявший Карла Двенадцатого), появлялся в русских пародиях еще в годы Северной войны.

Едва ударили первые морозы, отвел войска по кантонир и винтер-квартирам и Мусин-Пушкин, а сам поспешил домой в Петербург, чтобы отдохновиться в кругу семьи и в театрах от дел ратных.

Глава восьмая. На рейде Копенгагена

Счастливо избегнув охватки со шведским флотом, Виллим Фондезин благополучно достиг острова Готланд, когда на горизонте вновь показались многочисленные паруса. На российских кораблях тотчас сыграли тревогу, но напрасно, то был датский флот. Но боязнь новой встречи со шведами вице-адмирала не покидала.

– Как бы не опомнились, да за нами вслед не кинулись! – переживал он.

У Борнхольма отряд попал в полосу противных ветров и в последних числах июня прибыл в Копенгаген. А спустя несколько дней российский посланник Крюднер вручил Фондезину высочайший указ о начале войны со Швецией.

Определяя к себе в Средиземноморскую экспедицию младшим флагманом вице-адмирала Фондезина, адмирал Грейг желал, прежде всего, видеть в нем послушного и беспрекословного исполнителя своей воли, а не более. Сам Фондезин по отзыву Грейга был человеком исправным и послушным. Грейг, правда, не раз сетовал на излишнюю осторожность младшего флагмана, но считал это делом поправимым, так как все предполагал решать сам. Никто не думал, что Фондезину выпадет жребий действовать самостоятельно.

Указ о начале войны на кораблях зачитали, команды взбодрились, офицеры рвались в бой, но все осталось по-прежнему. Корабли все так же стояли на якорях и в море выходить никто не собирался. Никаких действий вице-адмирал не предпринимал. Когда его спрашивали, почему стоим без дела, отвечал недовольно:

– А потому, что на сей счет никаких инструкций я не получал, а торопливость хороша лишь при ловле блох прытких!

Но вот пришло новое известие, на этот раз о Гогландском сражении. В кают-компаниях и в матросских палубах поднялся шум и гам: чем мы хуже, почему сидим без дела? Офицеры депутацию за депутацией к Фондезину слать начали, дескать, пора и нам свою долю в дело общее внести. Но на все просьбы вице-адмирал отвечал неизменно:

– Нету пока из столицы указательств никаких конкретных! А без приказа я в море идти не могу!

И только тогда, когда возмущенная офицерская молодежь перешла от глухого роптания к откровенным дерзостям, Фондезин попросил посланника помочь ему в одном деликатном деле.

– Это в каком же? – искренне удивился просьбе длинный и сутулый Крюднер.

– Хочу разорить я шведский порт Гетеборг, а затем произвесть поиск на Марстранд и изничтожитъ в здешних водах всю шведскую коммерцию!

– Ради бога, коль решили, так и действуйте! – пожал плечами посланник. – Но я-то здесь при чем?

Хочу просить в сем деле помощи датского флота. – горячо зашептал ему на ухо вице-адмирал, хотя разговор шел и так наедине.

– Виллим Петрович! Вы ведь опытный человек и должны понимать, что никогда, пока не решен вопрос о вступлении Дании в войну, никто на сей шаг не пойдет! Мы и так должны благодарить датчан, что они дали нам корабельное пристанище в Копенгагене! – Крюднер был изрядно озадачен политической дремучестью своего собеседника.

– Жалко! – вздохнул Фондезин. – Одному соваться-то в проливы боязно!

– Это от чего же? – уже со злобой бросил посланник. – У меня есть верные сведения о неприятеле. В проливах сейчас прячутся лишь три шведских фрегата. На каждом по сорок пушек. Вот и названья их: «Венус», «Белона» и «Диана». Истребляйте их на здоровье, у вас-то ведь корабли 100-пушечные!

В ответ вице-адмирал отчего-то принялся вдруг вздыхать тяжко да охать, бормоча какую-то чушь. Проводив Фондезина до порога своего дома, Крюднер долго нервно расхаживал по кабинету, затем зашел к жене.

– Разумеется, о состоявшемся между мной и Фондезиным разговоре я извещать Петербург не стану, но одно мне уже предельно ясно: побед от сего флотоводца державе нашей ждать не следует! – заявил он.

– Будем ли мы приглашать его в наш дом? – поинтересовалась супруга.

– Никогда! – бросил ей Криднер. – Этому проходимцу в приличном доме делать нечего. Боюсь же, сейчас я иного – кабы сей флотовождь с датчанами нас вконец не перессорил!

В Копенгагене ждало Фондезина и пополнение: два только купленных в Англии легких и быстроходных разведчика – куттера «Меркурий» да «Дельфин».

Посланник глядел как в воду. Вскоре Фондезин перессорился с кем только смог. Нудный и мелочей, он буквально изводил своими придирками датчан. То вице-адмирала не устраивала поворотливость копенгагенских буксиров, то датский флагман встречал его без должного почтения… Кончилось тем, что датчане старались лишний раз с Фондезиным не связываться, а держаться от него подальше.

Сам же Фондезин, сидя в своем салоне на флагманской «Чесме», жаловался адъютантам:

– В том, что меня в дома местные благородные не зазывают, в том есть несомненные и известные политические интриги противу государыни нашей!

Адъютанты, кривя губы и сдерживая зевоту, переглядывались. Да кто ж тебя, губошлепа, к себе позовет-то, перед людьми позориться!

Впрпочем, и Фондезин был о своих офицерах не лучшего мнения.

– Ой, с кем служу, с кем служу! – плакался он самому себе и строчил донос за доносом.

Так в бездеятельности был потерян целый месяц.

Нашим матросам в Копенгагене нравилось. На берег их пускали нечасто, но порой все же в трактиры они вырывались. Чему больше всего дивились матросы – так это тому, что за границей нет бань. Никак не могли взять в толк, как можно жить без бани.

– Как же они без бани-то, – поражались матросы – Свиньями, что ли, живут али грязь скребницами с себя счищают? От немытия, ведь и вша прибежит, и чесотка замучает аль какая другая скверная болесть привяжется.

– Эх, олух царя небесного! – серчали унтера. – Какие там скребницы! Какая чесотка! Лошади, что ли, они какие! У датчанов для мытья ванны имеются.

– Ванныи? А что энто такое?

– Энто, братец, лохань али корыто, какое теплою водицею наливается, а ты садись туды да полощись, как утка в луже, покудова не умаешься, и сам вон не полезешь.

– Что ж это за мытье такое дрянное? – поражались матросы. – Так же в собственной грязи весь и останешься! То ли дело – баня! Попреешь малость, так грязь сама так и сходит, хоть лопатой отгребай!

Наконец, из Петербурга до Копенгагена пришла бумага разгромная. В ней без обиняков спрашивали: когда воевать будете?

Но даже после этого весьма недвусмысленного понукания искать шведские фрегаты Фондезин не стремился. Ситуация и впрямь складывалась самая дикая: Россия, обладая сильнейшей эскадрой 100-пушеных кораблей в самый разгар жесточайшей войны держала ее в полном бездействии! Здесь пахло уже не безалаберностью, а самой настоящей изменой! Однако Фондезина все это, казалось, нисколько не касалось:

– У короля суда юркие. Спрячутся за каменьями – и ну палить, что тогда делать станем в водах, нам не знакомых? А посему нечего нам в проливы балтийские и соваться! Будем лучше страх наводить на побережье Сконии!

И навел, да такой, что гул пошел по всей Европе! В Стокгольме и Лондоне, о действиях фондезинских узнавши, от радости потирали руки. В Петербурге плевались возмущенно. И было от чего! Дело в том, что внимание Фондезина почему-то привлекло нищее рыбачье сельцо Ро, находящееся на шведском побережье между городами Эльсинборгом и Ландскроной. Для набега Фондезин отрядил несколько вооруженных баркасов да полторы сотни морских солдат.

– Разорить и испепелить! – велел вице-адмирал грозно.

Десант приказ исполнил: сельцо разорил, а жителей разогнал. Вот тогда-то известие о набеге российской «эскадры» на рыбачью деревушку и пошло гулять по городам и весям. Раздосадованы происшедшим были и датчане. Ведь как ни крути, но получалось, что Дания дала приют самым настоящим разбойникам. А потому не было ничего удивительного в том, что наследный принц публично обозвал российского вице-адмирала негодяем. Но и это никакого впечатления на Фондезина не произвело!

– Ишь, раскричался, видать, славе моей громкой завидует! – даже обрадовался Фондезин.

Когда о происшедшем набеге стало известно императрице Екатерине, то она весь остаток дня пребывала в настроении самом тягостном. Тогда же адмирал Грейг отписал графу Безбородко, что Фондезина следует немедленно отзывать из Копенгагена.

– Кто знает, что он завтра там еще выкинет! – ругался Грейг.

Казалось бы, дело совершенно ясное: коль негоден, надо менять! Но, увы, сразу встал вопрос о соблюдении старшинства, который в ту пору соблюдался неукоснительно. И пошла писать губерния! Грейг кого-нибудь предлагает, ему в ответ: нельзя, ибо назначение этого обидит другого, у которого преимущество в чине. Однако последнего ставить во главе эскадры тоже никак нельзя по той причине, что он эскадр в море отродясь не водил. Однако решать вопрос все же как-то было надо, и Грейг, в конце концов, заявил, повергнув в ужас ревнителей законности.

– На старшинство ваше мне плевать! Главное, чтобы кандидатур к делу был способен. На выбор хоть сейчас готов отправить в Копенгаген капитанов Ханыкова да Гибса – начальников храбрых и деятельных!

Наконец, собрался и военный совет империи, а события на копенгагенском отряде кораблей тем временем развивались дальше.

30 июля Фондезин все же решился на вылазку, и корабли с попутным ветром двинулись вверх по Зундскому проливу на север. Предстояло обеспечить безопасность прохождения пролива следующим в Архангельск транспортам. «Кильдюин» и «Соломбала» шли с отрядом от самого Кронштадта, теперь же должны были отделиться, чтобы доставить пушки и снаряжение для достраивающихся на Беломорье кораблей.

Без происшествий прошли Скагенский мыс. Шведских фрегатов нигде не было. Затем остановили какое-то купеческое судно. Капитан его долго не мог взять в толк, что от него требуют, а когда понял, словоохотливо сообщил, что несколько суток тому назад видел три военных судна к северу у острова Беррена.

– Каковы были на них флаги? – поинтересовался через переводчика Фондезин.

– Флагов не было! – подумав, вспомнил капитан.

– Это шведы! – категорично заключил Фондезин и велел звать к себе капитанов транспортов.

Когда те прибыли, вице-адмирал им объявил:

– Далее до города Архангельского будете следовать сами, огибая Беррен как можно севернее, и только после этого ворочать на Нордкап!

Никто так никогда и не узнал, почему Фондезин принял столь губительное решение, не удосужившись еще раз проверить рассказ торгового капитана.

Наполнив паруса ветром, транспорта ушли. Линейные корабли, бросив якоря, остались у Скагена. Дремотно ворочались в пенных волнах 100-пушечные левиафаны «Чесма» и «Три Иерарха», и «Саратов». Размеренно били в назначенное время склянки. Фондезин сладко спал в пуховиках. Вице-адмирал набирал лишние морские сутки для солидности своего отчета по проведенной операции. Утром третьего дня к командующему без стука ворвался мичман с вахты:

– Ваше превосходительство, на горизонте наши транспорта! Палят тревожно, бегут к нам под всеми парусами!

– О, господи, нет мне, бедному, покоя! – запричитал Фондезин и велел звать лакея одеваться.

Наконец он поднялся на шканцы, Вахтенный лейтенант протянут вице-адмиралу трубу, и тот стал внимательно рассматривать, что же случилось с транспортами. К этому времени даже без оптики было уже ясно видно, что те спасаются бегством от настигавших их неприятельских фрегатов. Дистанция между беглецами и их преследователями стремительно сокращалась. Фондезин отдал команду сниматься с якоря, но всем было уже очевидно, что к развязке событий линейные корабли не успеют.

Между тем транспорта разделились. И если «Соломбала» продолжала свой бег по открытой воде, то капитан «Кильдюина» решил попробовать укрыться в ближайших шхерах. Шведы отреагировали мгновенно. Они тотчас прекратили преследование «Соломбалы» и полностью обратили свое внимание на «Кильдюин». Вскоре и транспорт, и все три фрегата исчезли в лабиринте каменных шхер и отмелей Патерностра. В горячке туда было сунулся наш коттер «Меркурий», но, не зная тамошних мест и не имея карт, едва не напоролся на камни и вынужден был отойти.

Тем временем в лабиринте каменных шхер завершался последний акт разыгравшейся трагедии. После непродолжительного, хотя и храброго, сопротивления «Кильдюин» был взят на абордаж. Когда же шведы спустились в трюм, их восторгу просто не было предела, о такой добыче они не смели и мечтать. Трюмы транспорта были буквально доверху забиты орудийными стволами и запасами ядер.

Простояв у Скагена для приличия еще пару суток, Фондезин повернул корабли на Копенгаген. Оправдываясь за свой очередной «подвиг» во всем происшедшем, вице-адмирал обвинил капитанов транспортов, которые, заметив неприятеля, не сумели прикинуться нейтралами, а бросились бежать…

В те дни по распоряжению Екатерины ее секретарь Храповицкий запрашивал у вице-президента Адмиралтейств-коллегии графа Ивана Чернышева:

– Возьмет ли коллегия с Фондезина ответ за содеянное?

– Непременно! – отвечал Чернышев. – Вот только преемника ему определим. Тем временем посланник, барон Крюднер, передал присланный дипломатической почтой пакет для командующего Копенгагенской эскадрой. То был приказ Грейга: «Немедля идти к Карлскруне на перехват шведского флота, чье бегство из Свеаборга ожидалось со дня на день».

* * *

Над городом Архангельским вовсю гуляли ветра беломорские – крепкие и соленые. Лето в здешних краях – пора незаходящего солнца и душистых полевых цветов. А над Двиной денно и нощно стоял шум и гам – там довооружались новостроенные линейные корабли российского флота, добротно сработанные соломбальскими мастерами.

Еще с петровских далеких времен было заведено строить для Балтики на здешних верфях ежегодно по два-три корабля и одному фрегату. Рекрутов и большинство припасов брали здесь же. Транспортами вокруг Скандинавии присылали только пушки. Затем по окончании постройки следовал переход в Кронштадт. Однако в 1787 году впервые за много лет перехода на Балтику не было. Адмиралтейств-коллегия решила тогда не изматывать понапрасну архангельские экипажи долгим плаванием, а по выходу в море поход Средиземноморской эскадры послать ей вдогонку и архангельские корабли. Но экспедицию отменили и новостороенные корабли так и остались стоять в Двине.

На следующий же год со стапелей сошли очередные новострои, и таким образом в Архангельске образовалась уже целая корабельная эскадра в пять кораблей и два фрегата. К лету 1788 года эскадра была уже вполне боеспособной. Для начальствования над ней в Архангельск был прислан контр-адмирал Ларион Повалишин, моряк опытный и толковый. С собою Повалишин привез и высочайший указ, который и зачитал перед офицерами. Указом предписывалось следовать в Копенгаген для соединения там с эскадрой вице-адмирала Фондезина. Русское командование желало создать в Западной Балтике мощный кулак, способный нанести удар по главным силам шведского флота.

Пятого июля, обменявшись прощальной салютацией, с Новодвинской крепостью, повалишинская эскадра вступила под паруса. Дул попутный норд-вест и корабли шли ходко. К 15-му числу они уже обогнули Нордкап. Не теряя времени, Повалишин занимал команды парусными и пушечными экзерцициями.

– Проворства, проворства больше! – сердился он, брови мрачно сдвигая. – В сражениях позевывать некогда станет!

В тот день, когда шведские фрегаты под самым носом у Фондезина захватили «Кильдюин», корабли Лариона Повалишина были уже совсем рядом. Архангельская эскадра проходила Трондьем. Правда, здесь архангелогородцам не повезло. Шедший головным линейный корабль налетел на камни. И хотя пробоину быстро залатали, от сильного удара треснули мачты и оборвалось несколько рей.

– Плавание будем продолжать! – распорядился энергичный Повалишин. – Поврежденным идти чиниться в залив Рамсефьердский, а затем по способности добираться до датской столицы!

Спустя несколько дней контр-адмирал уже приветствовал залпами салюта копенгагенские форты. Выслушав доклад Повалишина, Фондезин выпятил нижнюю губу:

– Определяю вас младшим флагманом моей объединенной эскадры!

А тут решился и вопрос политический – Дания приняла окончательное решение о войне со шведами на стороне России. К российской эскадре немедленно присоединились три датских корабля с фрегатом. Казалось бы, вот теперь-то и начать действовать по-настоящему! Но Фондезин, по-прежнему, оставался верен себе. Выходить в море он не торопился. Пока главные силы Балтийского флота на пределе сил стерегли шведов у Свеаборга, Фондезин продолжал прохлаждаться на копенгагенском рейде. Грейг непрерывно требовал встать всей эскадрой у Карлскруны и лишить этим возможности Карла Зюдерманландского прорваться туда. Фондезин решился на выход в море только тогда, когда Грейг пригрозил судом за трусость.

Наконец в первых числах сентября корабли Копенгагенской эскадры потянулись по мелководью к югу. Там они догрузились припасами и заняли позицию у острова Эланд. К самой же Карлскруне были высланы крейсера-фрегаты. А тут и новое послание от Грейга, которое адмирал в зашифрованном виде передал через попутного голландского купца. Грейг требовал от Фондезина оставаться на зимовку в Копенгагене и держаться в море у Карлскруны до самой поздней осени, когда шведы уже окажутся скованными льдами в Свеаборге на голодном пайке и скудных корабельных припасах. Начальника Копенгагенской эскадры такая перспектива, однако, не устраивала.

– Ишь, чего захотел! – плакался Фондезин. – Сам в Ревеле веселиться будет, а ты тут по волнам качайся да жди, когда швед на тебя нагрянет!

И хотя Грейг подробно писал о тяжелом состоянии шведского флота, недостатке ядер и пороха, повальных болезнях и недовольстве команд, командующий Копенгагенской эскадрой гнул свое:

– Нарочно шлет мне сии бумажки, чтоб меня, несчастного, прямо под пушки шведские заместо себя подставить, И за каки таки грехи немилость Божья на меня свалилась? О, я несчастный!

Надо ли говорить, с каким чувством прочитал Фондезин известие о скоропостижной кончине командующего Балтийским флотом. И хотя на людях чарку поминальную он скорбно поднял и речь, приличествующую моменту, сказал, радости своей тайной он сдержать так и не смог.

– Отмучился Самуил Карлович! – заявил он в кругу приближенных к себе. – А вместе с ним и мы, бедные, так что теперича хватит нам в море попусту торчать, а пора идти в город Копенхафен на отдохновение заслуженное.

– Золотые слова, ваше превосходительство, – поддакнул кто-то из дежурных подхалимов. – В театрах копенхафенских уж во всю сезон идет, а мы тута о солонину зубы последние ломаем! Шведы от нас до будущей весны никуда не денутся!

И хотя оставшийся к этому времени за командующего флотом Тимофей Козлянинов тут же потребовал от Фондезина неотлучно держаться у Карлскруны, тот ему не внял.

– Чего это Тимоха мне бумаги распорядительные строчит! Молод еще, я и выслугой и чином старше, а о заслугах моих всякий знает, потому слушать его не желаю!

И тут же подняв над «Чесмой» сигнал «Следовать за мной», Фондезин повернул на Копенгаген. А чтобы в Петербурге не было по этому случаю особого шума, отписал он, что кончилась у него вода пресная и что корабли в починке нуждаются, а матросы больны через одного. Врал, конечно, не надеясь особо, что поверят, но ведь что-то писать все же было надо. Уход Копенгагенской эскадры из-под Карлскруны имел, как мы уже знаем, последствия самые тягчайшие…

* * *

Не успев вернуться в датскую столицу, Фондезин вновь разругался в пух и прах с местными властями, Из-за чего? А кто его знает! Может, кто-то не так встретил, без должного почтения представился? Впрочем, злые языки говорили, что пока эскадра торчала у Карлскруны, от командующего ушла любовница, баронесса Штольц, предпочтя толстому вице-адмиралу верткого и подтянутого датского кавалерийского полковника. Как бы то ни было, но, переругавшись со всеми, Фондезин так и не удосужился устроить нормальную зимовку своим кораблям, которые так и остались стоять на рейде, пока их там не сковал лед.

Но и это было еще не все! Едва корабли вмерзли в ледовый панцирь, командующего внезапно обуяла невероятная воинственность. Вице-адмирал велел звать к себе капитана Одинцова.

– Немедля идти в Каттегат, найти там шведские фрегаты и потопить! – стукнул он по столу своим пухлым кулаком.

– Но нас неминуемо затрет льдами! – попытался было внять голосу разума своего начальника капитан 1-го ранга.

– Не рассуждать, а исполнять! – было ему ответом.

Спустя несколько дней отряд Одинцова, лавируя мимо ледовых торосов, уже пробивался на север. И если линейные корабли своими массивными дубовыми форштевнями еще как-то ломали лед, то фрегатам и отправленному в экспедицию утлому коттеру было совсем худо.

– Лучше б сразу утопил, чем так мучиться? – злились все на Фондезина. – Вона уже льдины в два вершка толщиной плавают! А что дальше будет?

Как и предполагал Одинцов, далеко уйти ему так и не удалось. Дошли до кромки сплошного льда и встали. Затем повернули обратно. Но было поздно. В Копенгаген к эскадре сумел пробиться лишь один линейный корабль. Остальные не смогли пробиться в Каттегат и остались зимовать, вмерзшие в лед посреди пролива, предоставленные ветрам, холоду и голоду. За то что «Северный Орел» и «Пантелеймон» продержатся до весны, никто не ставил и ломанной полушки.

Во время перехода из Архангельска в Кронштадт эскадре контр-адмирала Повалишина новейший корабль «Сисой Великий» получил в шторм повреждения и вынужден был зимовать в Норвегии. «Сисою» угрожала опасность затонуть. Только благодаря благоразумным распоряжениям его командира Александра Жохова удалось спасти «Сисой» от гибели. Адмиралтейств-коллегия выразила капитану корабля удовольствие и постановила занести эту заслугу ему в аттестат.

До Кронштадта и Петербурга вскоре стали доходить пугающие слухи, что зимой шведы по льду, якобы, атаковали наши корабли и брали их штурмом с лестницами, как крепости. Шепотом рассказывали и совсем уж страшные истории, что множество наших моряков погибло в снежных буранах на льду. И то и другое было неправдой.

Но на самом деле все обстояло весьма непросто. Дело в том, что командующий бросил свои корабли на произвол судьбы. Фондезин съехал зимовать в Копенгаген.

– Лоб широк, да мозгу мало! – плевались офицеры.

А спустя несколько дней сразу три линейных корабля были снесены льдом на камни.

Невероятными усилиями команд их оттуда, в конце концов, все же стащили. А тут новая беда – внезапно под напором ветра пришел в движение и лед у Копенгагена. Вместе со вмерзшими кораблями он стал напирать на берег. Капитаны пытались отдавать якоря, но канаты рвало, как нитки. Вот уже один из кораблей выскочил на каменный риф. В пробоину ударила струя ледяной воды. Едва справились.

Поразительно, но факт: командующего на погибающих кораблях не было! Фондезин попросту сбежал на берег, бросив всех и вся. По этой причине негласное руководство спасательными работами взял на себя Ларион Повалишин. Особо важные вопросы решались же всеми капитанами сообща.

А ледяные глыбы, треща и раскалываясь, уже наползали на прибрежные гранитные скалы и с каждым часом российские корабли неумолимо приближались к ним все ближе, ближе и ближе.

Самые отчаянные попытки хоть что-то предпринять не давали ровным счетом ничего. Команды готовились к неизбежному. Но русский Бог милостив! И тогда, когда казалось, что все кончено и от крушения и гибели лучших кораблей Балтийского флота уже нет спасения, внезапно резко поменялся ветер. Спустя несколько дней ледяные поля с затертыми в них кораблями были снова на середине пролива. А затем ударил мороз для этих мест силы небывалой.

– Все! – говорили простуженными голосами капитаны фрегатов. – Теперь до самой Пасхи из тюрьмы ледовой не выберемся!

– Ничего, – утешали их капитаны кораблей линейных. – Зато от Фондезина избавились. Нет худа без добра!

Матросы были более лаконичны:

– Во льду посидели, аж посинели!

Последние события на Копенгагенской эскадре чашу терпения императрицы Екатерины Второй переполнили окончательно.

– Видит Бог, – говорила она секретарю Храповицкому. – Долго ждала я от сего флагмана добрых дел, но, увы, так и не дождалась. Ежели и теперь далее выжидать станем, то Фондезин мне все корабли перетопит. Убирайте его немедленно!

Затем, посидевши и подумавши, тихо добавила:

– Тот перед Отечеством виновен, кто обоих Фондезиных в адмиралы вывел! Сие была диверсия государственная!

Высказывание это осталось для потомков в дневниках Храповицкого. В тот же день из Петербурга ушла в Копенгаген лаконичная бумага. Вице-адмиралу Фондезину, сдав немедля должность свою контр-адмиралу Повалишину, прибыть в столицу для судебного разбирательства.

На эскадре снятию командующего радовались откровенно:

– Дай бог ему быть полковником, да не в нашем полку!

Обиженный Фондезин передавать дела преемнику не пожелал. Бросил через стол гербовую печать:

– Владей, Ларион Афанасьевич! Я же поеду в Петербург давать отпор хулителям и завистникам!

Взял со стола Повалишин печать брошенную, в руках повертел и в карман молча засунул. Отныне он старший флагман и с него спрос за все, что натворил предшественник. Но дело делать, как-то было надо.

Над пустынной Балтикой стелились снежные заряды. С глухим стоном ворочались черные стылые волны. Россия вступала в новый, 1789 год. Империя готовилась к новым боям на севере и на юге. Еще ничего не было решено, и главная кровавая борьба была только впереди.

Часть вторая. Слава русских, горе шведов

Глава первая. Приготовления

Рождество 1789 года в российской столице праздновали без особого воодушевления. По-прежнему продолжались обе войны: на юге с турками и на севере – со шведами. Зимнее затишье было всего лишь кратковременной передышкой. Весной же все предстояло начинать сызнова: походы и сражения, осады и штурмы. Но и это еще не все! Явные успехи России на всех фронтах вызвали немалое раздражение Лондона и Берлина. Поговаривали даже чуть ли не о вооруженном выступлении последних. Глава британского правительства Питт-младший заявлял во всеуслышание:

– Интересы Британии требуют, чтобы мы всеми силами противились намерениям Петербурга! Необходимо пресечь вредное влияние Екатерины в Польше, защитить Швецию и, в конце концов, оградить Турцию от всех несносных русских посягательств!

Разумеется, в Петербурге об английских и прусских происках знали прекрасно. Императрица Екатерина, впрочем, на людях присутствия духа не теряла.

– Пусть все знают, что мы никого не боимся. Россия готова и к новой большой войне! – говорила оно громогласно на политических раутах.

Однако в интимном кругу позиция русской самодержицы была более осторожной:

– Еще двух столь сильных врагов, как Берлин и Лондон, мы можем и не осилить, а посему следует пустить в ход всю нашу политическую интригу да изворотливость, чтобы сего избежать. И будем уповать на Бога!

Зима с 1788 на 1789 год была особо люта. В тот год на Европу обрушился страшный холод. От небывалой стужи вымерзали целые селения. Лед сковал все Черное море, и даже Дарданеллы. «Зимой века» назвали те три страшных месяца историки.

На петербургских улицах пронзительный ветер буквально сбивал с ног редких прохожих. В Зимнем дворце, несмотря на то, что беспрестанно топились все печи, было стыло и зябко. Придворная челядь, уже давно перебравшаяся в малые комнаты, теперь, стуча зубами, пробегала по паркетам ослепительных залов, быстрее-быстрее, пока не продуло.

Сама государыня обитала большей частью в своих спальных покоях и в смежном с ним кабинете, лишь изредка посещая остальную часть дворца. Но, несмотря ни на что, рабочий стол Екатерины был буквально завален всевозможными бумагами. Дел хватало. Несмотря на негласное зимнее замирение на шведском и турецком фронтах, вовсю шла подготовка к следующей кампании, которая обещала быть весьма боевой как на севере, так и на юге.

Несмотря на холода светская жизнь в столице шла своим чередом. В моде у петербургских дам в этом году на балах были шляпки и платье «а ля пейзанка», прически «а ля кавалере», на шее белые флеровые платки, а на ногах пунцовые туфли. Самые смелые обшивали свои платья желто-черными лентами, что именовалось «а ля контрреволюсион». Столичные щеголи тоже не отставали, сооружая прически в три букли на стороне, одна возле другой и широкой алевержет. Шляпы к фракам носили тогда круглые, остроконечные и перевязанные лентами. Последним же писком были шелковые чулки до половины икры темного цвета, а от икры до колена белого. Это было ново и дерзко.

Еще в ноябре императрица потребовала от главнокомандующего финляндской армией графа Валентина Мусина-Пушкина нападения на Швецию, но генерал, внимательно все выслушав, решил не рисковать и развел армию по винтер-квартирам. Екатерина его своеволию возмутилась:

– В январе обещают в Стокгольме сейм. Тут-то и хорошо бы Пушкину в Финляндию и вторгнуться. Но по нытью его я уже и не знаю, что от сего генерала и ожидать! То ему жарко, то холодно, то травы для лошадей мало, то сикурсов нет. На пустые разговоры все время и уходит. А ведь только в этом столетии Финляндия сия уже дважды была нами завоевана!

Лишь когда ударили сорокаградусные крещенские морозы, императрица разговоры о зимней кампании в финских лесах прекратила. Куда там воевать, когда за крыльцо носа высунуть нельзя!

Прошлогоднюю кампанию флота после смерти Грейга неплохо завершил контр-адмирал Козлянинов, но теперь надлежало назначить нового командующего с должным опытом и авторитетом.

После смерти Грейга в Англии развил бурную деятельность граф Воронцов, подыскивая для нашего флота нового командующего, хотя его о том никто и не просил. Воронцов провел переговоры, наверное, со всем английским адмиралитетом, с адмиралами: Роулеем и Роусом, братьями Худ и Элиотом, Хотамом Пентом и Алленом, Сойером и Кингом, Фаулкнером, Говенром, Иервисом, Дунконом и Дугласом. Все они желали видеть себя только на первых ролях, а лучше всего – вообще генерал-адмиралами. Можно только представить, если бы вся эта компания заявилась к нам, в надежде на чины, ордена и золото. Но, к счастью, даже Екатерине такое обилие английских адмиралов показалось чрезмерным, и Воронцову был послан отказ.

Екатерина хотела было призвать из Франции знаменитого кругосветчика Бугенвиля, но тут уж закусил удила даже граф Чернышев:

– Может, граф Луи Антуан и хороший путешественник, был в одном морском сражении, да и там отличился лишь тем, что бежал от англичан, бросив на произвол судьбы своего командующего. С таким же успехом можно взять, к примеру, дюжину версальских садовников, оные будут не хуже!

Императрица на желчь вице-президента Адмиралтейств-коллегии не ответила, губы поджала. Более имя Бугенвиля она уже не упоминала.

Историк пишет: «Общий голос на флоте был за Круза, как храбрейшего. Храповицкий доложил об этом императрице, но императрица лично Круза тогда еще не знала, а от приближенных доходили до нее неудовлетворительные слухи насчет его неуживчивости и потому она уклончиво отвечала: «Он потерял «Евстафий» и «Родос». А потом, по вторичному докладу графа Чернышева, она сказала: «Он несчастлив на море». И затем главнокомандующим действующим флотом был назначен Чичагов.

* * *

Адмирал Чичагов был старичок сухонький. Лицо в морщинах. На лысой голове паричок. По характеру прямодушен, в общении прост. В быту хлебосол и матерщинник известный. Последние годы адмирал был не у дел. Жизнь вел домашнюю, тихую, от двора был далек и в интригах неискусен.

Изначально граф Чернышев хотел выдвинуть на грейговское место кронштадтского флагмана Круза, но последний своим строптивым нравом нажил себе столько врагов, что Екатерина кандидатуре его воспротивилась решительно.

– Кого угодно назначайте, только не этого толстяка своенравного! Он там у вас со всеми передерется, а потом и меня за шиворот возьмет! – отмахнулась она от вице-президента Адмиралтейств-коллегии.

Вот тогда-то о Чичагове и вспомнили да из деревни и вызвали. Заслуг у старого адмирала было и в самом деле перед Отечеством немало. В молодости ходил он в любимцах у самого Михайлы Ломоносова, начальствовал над экспедицией в полярных морях, что пыталась пробиться к Северному полюсу, потом воевал с турками на Азовском и Черном морях, водил эскадру в море Средиземное. О подчиненных Чичагов всегда был заботлив, в деле морском сведущ, за всю службу ни копейки казенной к рукам его не прилипло. Как истинный воспитанник корабельной палубы любил адмирал при случае и без такового ввернуть в речь свою соленые морские словеса, чем часто вводил в краску светских дам. При этом, однако, большими флотами адмирал еще никогда не командовал. Долгая служба приучила Чичагова и к тому, что никогда ни в чем не следует торопиться, ибо всему свой черед наступит сам по себе, а потому был новый командующий человеком, весьма осторожным и к предприятиям отважным да рискованным сомнительный.

Историк В. Головачев писал: «Василию Яковлевичу в момент назначения его главнокомандующим было 63 года. Он был хорошим капитаном и хорошим начальником эскадры в мирное время, когда можно было спокойно расставлять корабли, но он ни разу не был во всю свою жизнь в действительном сражении и на 64 году своей жизни трудно ему было изучать сумятицу боя и все страсти, волнующие человека во время кровопролития, чтобы потом свободно и верно управлять ими в свою выгоду. Можно думать даже, что и в самом сражении Василий Яковлевич допускал кровопролитие, как самую неприятную и последнюю крайность».

А вот как характеризовал адмирала его современник, известный педагог Платон Гамалея: «Муж, стяжавший от всех почтение и любовь своими заслугами, добродетелями, а наипаче величайшей скромностью и кротостью нрава».

Когда Козлянинову сообщили о том, что новым командующим будет Чичагов, он только перекрестился:

– Ну, и слава богу, Василий Яковлевич мореход известный и в боях испытанный. – Лучшего флотовождя нам нынче и не надобно!

Что касается Круза, то его снова никуда не назначили, а оставили, к большому неудовольствию вице-адмирала, опять состоять при Кронштадтском порту. Сам вице-адмирал о себе говорил так:

– Это я по уму старый, а на драку я еще о-го-го какой молодой!

Младшим же флагманом к Чичагову был определен двоюродный брат «мешка нерешимого», вице-адмирал Алексей Васильевич Мусин-Пушкин.

После назначения Чичагов был зван в Петербург, где его приняла Екатерина. Войдя в ее кабинет и облобызав руку, адмирал заметил на столе образ Николая Чудотворца в золотом окладе.

Перехватив взгляд Чичагова, Екатерина улыбнулась:

– Это вам мое благословление!

– Благослови же, матушка! – упал на колени растроганный адмирал.

Екатерина взяла образ в руки и трижды перекрестила им седую склоненную голову адмирала. Затем крепко поцеловала Чичагова в лоб и вручила ему икону:

– Да хранит вас Чудотворец, ваш покровитель!

– Это наш Нептун, матушка! – ответил, вставая с колен, Чичагов.

– Поясните? – не поняла императрица.

– А так, что он покровительствует морякам, а без ветра, тем паче попутного, флоту счастья не добыть!

Императрица от души посмеялась над шуткой, и оба расстались довольные друг другом.

Когда же Чичагов прибыл и принял дела, то поинтересовался у Козлянинова:

– Что делать дальше желаете, Тимофей Иваныч? При флоте оставаться, или в Петербург отъезжать?

– Желаю быть при флоте! – был незамедлительный ответ боевого контр-адмирала.

– Вот и славно, – заулыбался адмирал. – Тогда определяю вас опять к начальству над авангардией!

– Почту за честь! – склонил голову скромный Козлянинов.

* * *

С назначением Чичагова командующим флотом значительно окрепли позиции русской партии над ослабленной смертью Грейга партией иностранной.

Несмотря на стужу в Кронштадтском и Петербургском портах все время трудились неустанно. В Кронштадт еще по осени перешли из Ревеля наиболее старые и запущенные корабли. Послали их туда на зимовку умышленно, потому как у себя в Ревеле приготовить к будущей весне должным образом не надеялись.

Кроме этого, готовили в Кронштадтском порту еще и четырнадцать совсем уже древних линкоров, которых и в море-то выпускать опасались, держа приписанными к порту в ожидании разборки на дрова. Но война внесла свои правила, и теперь эти полугнилые остовы предстояло почти полностью обновить новым деревом, просмолить и покрасить в доках, заново вооружить, снабдить всеми возможными припасами от пушек до сухарей, да еще и укомплектовать командами, которые тоже еще предстояло набрать, обучить и обмундировать. Вся эта прорва дел легла на плечи по существу одного лишь начальника – генерал-интенданта и главного командира Кронштадтского порта – Петра Ивановича Пущина. А если к этому прибавить, что помимо флота корабельного вооружался к следующей кампании в количестве немалом и гребной флот, то можно понять кронштадтского начальника, который после нескольких дней недосыпу запускал чернильницей в слишком докучавших ему визитеров. К происходящему Пущин относился стоически.

– Хоть тыщу корабликов оснастим, лишь бы работать не мешали! – неизменно отвечал он на столичные запросы.

– А к сроку успеете ли? – не унимались дотошные посланцы.

– Успею, коль болтать с вами боле не буду! – философически ответствовал генерал-интендант.

Своих слов адмирал Пущин на ветер не бросал. Работа в Кронштадте кипела круглосуточно. Людей притом начальник кронштадтский особо не жалел, хотя и себя не баловал. В деле морском был Петр Иванович человеком многоопытным. Современники отмечали, что в общении был адмирал сух и неразговорчив, а по характеру упрям. Впрочем, они же отмечали и другое – Пущину в знаниях и организации хозяйственной части на флоте равных не было. Артикулы портовые он знал наизусть, любые тонкости крючкотворные разрешал в один момент, а чиновников своих воровитых видел насквозь. Когда ж его кто-нибудь пытался обманывать, адмирал обижался, губы надувая:

– Зачем же ты, милок, грех на душу берешь? Я за старостью своею уже и забыл про то, о чем ты только что додуматься изволил. А потому я тебя, стервеца, по первому разу прощаю, а попадешься еще велю выпороть невзирая на класс твой дворянский!

Уважением по этой причине среди чиновного люда Пущин пользовался безмерным.

– Суров, ой, суров! – говорили о нем. – Но и справедлив, батюшка, Петр Иваныч!

Память у адмирала была поразительная. Никогда не заглядывая ни в какую инвентарную книгу, он всегда знал, чего и сколько у него в избытке, а чего не хватает.

Историк Головин так характеризовал адмирала Пущина: «Это был человек неутомимый по службе, знаток хозяйственной части флота, сухой и упрямый по должности. В настоящее время Петру Ивановичу было около 60 лет от роду. При его долговременной портовой службе недостаток практических мореходных знаний пополнялся в нем хорошо организованной головой для ведения портового хозяйства и хорошей памятью. Не справляясь ни с какими инвентарями, он всегда в точности знал, чего у него недостаток и где у него что лежит из наличных и запасных материалов по магазинам и гаваням, и вследствие того имел всегда наготове хорошие ресурсы, когда оказывалась в них действительная и экстренная надобность. Все эти его хорошие качества и недостатки, вместе давали ему значительный вес у начальников нашего тогдашнего морского ведомства».

Императрица к Пущину относилась внешне с известной прохладцей. Нелюдимость и грубоватость адмирала ее всегда раздражали. Однако, будучи женщиной умной, полезность пущинскую она видела хорошо, а потому наградами и чинами не обходила.

Да и сейчас во времена нелегкие адмирал оправдывал все ранее оказываемое ему доверие. Пущин умудрялся не только заниматься своим Кронштадтом, но как генерал-интендант флота помогал и другим.

На Кронштадском адмиралтейском дворе грохот неумолчный – там испытывают якоря. Их поднимают воротом на высоту веретена, а затем бросают пяткой на чугунный брус. Удар. Якорь выдержал. Принимающий офицер равнодушно хмыкает:

– Давай еще раз!

Снова удар. Якорь цел.

– Еще раз!

После третьего испытания прочности якорной пятки матросы переходили к испытанию рыма. Снова они трижды бросали якорь на чугунный брус. Если он выдерживал и это испытание, тогда наступал заключительный этап – бросание якоря серединой веретена на ствол пушки. После третьего падения на якоре выбили особое клеймо – литеру «Р», что значило – оный якорь опробован и флотом принят для использования.

– Тащи следующий! – уже велел адмиралтейский офицер.

Впрочем, якоря ломались редко. Русские якоря вообще считались тогда лучшими в мире, так как делались из ковкого и мягкого «болотного железа», которое не только хорошо ковалось, но и было на редкость прочным. Надежные якоря ковали в Олонецке и Вологде, но лучшие возили с Урала.

Каждый линейный корабль снабжается пятью якорями. Самый большой и тяжелый – правый становой, именовали плехтом. Матросы промеж себя же зовут его по-иному, уважительно – «царь-якорь». Второй по величине, левый становой якорь-дагликс, кличут «царицыным», а третий – бухт, «царевичем». «Царевич» хранился закрепленным по-походному под вторым крамболом за «царицей» на левой скуле корабля. Четвертый якорь носил название шварта. Этому ласкового названия уже не давали, шварт, он и есть шварт! Шварт – запасной якорь, и хранится он в трюме за грот-мачтой, а чтобы он не мешал, его зарывают в каменный балласт. Пятый по весу якорь называется тоем, его крепили по-походному, как и бухт, но на правой скуле корабля позади плехта. Кроме этих пяти якорей, на русских парусных кораблях могло быть несколько малых якорей – верпов, самый тяжелый из которых назывался стоп-анкером.

А потому на якорном дворе сейчас дым коромыслом. Повсюду груды якорей, которые надо испытать, распределить и в целости на корабли и суда доставить. Такая же суета и на соседних адмиралтейских дворах.

К этому времени назначенные в плавание корабли и суда уже откренговали. Обшивные доски от древоточцев обожгли огнем и просмолили, затем щедро обмазали смесью нефти, даммаровой смолы и гуталина. На новых линейных кораблях виднеется и медная обшивка – предмет зависти всех командиров. Обшивку прибивали к днищу гвоздями на просмоленную бумагу и войлок. Затем кромки листов чеканили, пока поверхность не становилась на ощупь совершенно гладкой. Сейчас медные днища были красноваты и похожи на старые елизаветинские пятаки, но скоро в море под воздействием воды они будут блестеть золотом.

В гавани уже вовсю шло вооружение кораблей и судов. Вооружение всегда начинается с установки мачт и бушприта. Эта работа осуществлялась с помощью кранов или посредством специальных стрел, устанавливаемых на судне, а потому на краны целая очередь. Каждый командир лезет вперед и задабривает ради этого портовых чиновников, как может. Не редки и скандалы. Потому Пущину приходилось лично определять кому и когда давать вожделенные краны. По мере возможности, в качестве стрел употребляют нижние реи. Установку мачт начинают всегда с грот-мачты, а стрелами – с бизань-мачты. Последним устанавливают бушприт. После этого принимаются за стеньги. Первыми поднимали нижние реи, затем марса-реи и, наконец, блинда-рей. Далее поднимали и выстреливали брам-стеньги и бом-утлегарь, вчерне вытягивали их такелаж, чтобы, не дай бог, не завалились. Вооружали бом– и бом-брам-реи. В это время часть матросов вовсю вязала выбленки, кранцы и маты. В каждой кампании все должно быть новым и чистым.

Наконец начинается вытягивание такелажа, вначале нижнего, а потом и верхнего. Тяга такелажа – дело ответственное. Нельзя ни перетянуть, ни недотянуть, а потому тягой руководят сами командиры. Спустя двое суток после первой тяги такелажа его снова тянут, устраняя образовавшуюся слабину. Через шесть суток матросы тянут такелаж в третий раз, а спустя еще четверо такелаж тянут уже в последний раз. Теперь можно грузить пушки и припасы.

Хватало проблем и здесь. Нехватка орудий была такая, что из арсеналов повытаскивали даже ржавые пушки, помнившие славные петровские баталии. Ранее орудийные стволы проверяли на прочность двойными выстрелами, а каверны искали на внутренней стороне стволов зеркалами специальными. Теперь от этого отказались, куда там, лишь бы обычный одинарный выстрел выдержали – и то ладно! Палить из таких ржавых старушек и одинарными выстрелами было далеко небезопасно, но другого выхода просто не было. О единстве калибров тоже разговора не шло, ставили все, что было под рукой. В другое время каждый уважающий себя капитан пришел бы в ужас, узрев на своем корабле до десяти различных калибров орудий, стоявших вперемежку. Но теперь на это смотрели, как на дело, само собой разумеющееся. То, что в горячке боя надо будет для каждой пушки искать свое собственное ядро и свой пыж, заранее настраивало артиллеристов на невеселый лад. Было очевидно, что далеко не все старушки выдержат испытание боем и будут рваться в клочья, убивая и калеча прислугу. Но что поделать, здесь приходилось лишь полагаться на судьбу и молиться за крепость ржавых стволов.

Не меньше забот, чем в Кронштадте, было у Пушина и в Петербурге. Все большие верфи и эллинги буквально забиты строящимися кораблями и фрегатами. А на Галерном островке, в Галерной гавани, в Новой Голландии и на Охте строился большой гребной флот, появление которого будущей весной в финских шхерах должно было стать неприятным сюрпризом для шведского короля. В Петербургском порту трудился главный помощник Пущина – флотский обер-интендант генерал-майор Балле, проворный, умный и ловкий. Зачастую того, что Пущин достигал, действуя напрямую и хватая за грудки строптивцев, Балле удавалось всего добиться с теми же строптивцами обходительностью и хитростью.

– Давай, езжай друг ситный! – говорил Пущин своему помощнику, когда надо было решить сложный вопрос, не портя отношений. – А то я, как в раж войду, живо им морды пораскрашу!

Пущин говорил правду, кулаки у него и в самом деле были пудовые.

Из Морского корпуса для помощи был отозван бывший генерал-интендант Иван Логинович Голенищев-Кутузов, нашлось дело и неутомимому Слизову.

Гребные суда строили наскоро – не до красот. Если шведские хеммемы и турумы, построенные по проектам знаменитого англичанина Чапмана, являли собой пример красоты и изящества, то наши галеры, прамы и каики сбивались как деревянные короба, без всяких выкрутасов. На воде держится – и хорошо плавать сможет, и ладно! Острословы (из столичной аристократии) сравнивали наши гребные посудины с телегами, а шведские – с богатыми рессорными каретами. Ухмылялись, как, мол, сидя на куче дров, можно соперничать с совершенными конструкциями! На остроты эти моряки, дух переводя и пот со лбов вытирая, отвечали:

– Пусть у нас и телеги скрипучие, а у короля шведского кареты, зато у нас кучера не чета шведским! Посмотрим еще, кто кого взгреет!

Комплектовали гребные суда гвардейскими офицерами да солдатами. На каждую роту назначено было по одной галере, по две яхты и одной шлюпке. На галере помещалось от 100 до 120 человек, яхты поднимали не более 40 человек, а шлюпки – не более 18. Выйдя в море, каждая галера поступала под начальство своего ротного командира, взводные командовали яхтами. Шлюпками командовали сержанты. Главное заведывание гвардейской флотилией поручено было сначала майору Семеновского полка Римскому-Корсакову; но когда главнокомандующий потребовал его в армию, для начальствования над отдельным отрядом, то галеры гвардии переданы были майору Измайловского полка, Кушелеву.

А в Петербург непрерывно шли и шли санные караваны со всей России, везли якоря и такелаж, корабельный лес и пушечный металл, пороха и парусину, амуницию и продукты.

Главным флотским доктором был в ту пору старичок Бахерахт, врач опытный и дельный. Особое внимание флагманский доктор уделял госпитальным судам, куда должны были свозить больных и раненых. Загрузкой этих судов занимался сам. Лично считал, сколько вина, уксуса, круп ячневых и овсяных, масла коровьего, белья нательного да холста перевязочного туда грузится.

– Чтобы на шесть сотен немочных каждому по три простыни и одеялу было! – объявлял он вещевым чиновникам.

Те переминались с ноги на ногу:

– Больно жирно будет, чай не баре, и одной простынкой обойдутся!

На это Бахерахт внимания особого не обращал:

– Сказано по три, значит, по три, а ежели не будет, так самого в море отправим!

– Ладно, ладно! – сразу махали руками вещевики, зная решительный нрав старого доктора. – И пошутковать уж нельзя!

Как всегда, не хватало судовых докторов. Нужны были и лекари, и подлекари и лекарские ученики.

Подлекарей и лекарских учеников набирали из госпитальных школ, хирургов из студеозов Калинкинского института. Прибыв в Кронштадт, они с любопытством и опаской посматривали на многочисленные суда. Главный доктор Бахерахт был хмур и серьезен.

– Запомните навсегда, что весьма великая разница в том, пользовать ли больных на берегу или лечить в море на кораблях!

– С чего начинать? – спрашивали новоявленные доктора, переминаясь с ноги на ногу.

– Начинайте с рекрут, у каждого пятого почитай дизентерия или тиф. Больных на суда категорически не допускать, а сразу отправлять в береговой госпиталь.

Закончив речь, Бахерахт вручил всем медикаментозные ящички, набитые ланцетами, щипцами и прочими хирургическими премудростями.

– Вот ваше оружие, господа эскулапы! Государыней определено каждому по пятнадцати целковых в месяц! А теперь на корабли! Дел невпроворот!

В Петербургский порт гнали стада свиней. Трудно было представить, что эти милые твари в скором времени превратятся в куски каменной солонины, плавающей в бочках с рассолом.

В Ревеле эскадру готовил сам старший флагман адмирал Чичагов. Там тоже без дела не сидели, а сумели помимо всего прочего соорудить еще и водопровод от Бумажного озера. Теперь зимовавшие в Ревеле корабли могли наливаться водой прямо в гавани, а не посылать баркасы на неблизкую речку Бригитовку.

Казалось, не было места, где бы не готовились к следующей кампании на море. Даже в забытой Богом лесной глухомани Вильмстранда всю зиму стучали топоры и визжали пилы. Там ладили канонерские лодки для действий на финляндских озерах.

Развернув столь большие работы по подготовке к морской кампании, Россия была вправе ждать от своих моряков новых подвигов.

* * *

Меж тем в заснеженном Стокгольме тоже не сидели сложа руки. Король Густав, трудясь рук не покладая, наводил твердый порядок в стране и в армии. Прежде всего, он окончательно усмирил мятежных аньяльцев. Покаявшихся простил, упорствующих арестовал. За зиму были приведены в чувство и финские войска. Ненадежные финские полки были усилены шведскими офицерами и солдатами. В столицу король ввел гвардейские полки, снятые с российского фронта. Король прекрасно знал, что русский командующий Мусин-Пушкин убыл в Петербург и никаких активных действий до весны на фронте не будет.

Помимо этого нападение датчан на Норвегию Густав весьма ловко сумел представить как агрессию против беззащитной Швеции, что сразу вызвало энтузиазм народа. Все это позволило привести в чувство армию, успокоить столицу и заткнуть глотки оппозиции.

Затем на помощь шведскому королю пришли Англия и Пруссия, заставившие датского короля Христиана под угрозой вторжения отозвать войска из Норвегии и прекратить всякие неприязненные действия против Швеции.

После долгих переговоров с Густавом дворянство рейхстага дало слово следовать за королем беспрекословно. После чего сенат выдал Густаву все просимые им деньги на продолжение войны. Сословные представители теперь единогласно голосовали «за» на все королевские предложения.

– Браво! – радовался Густав. – Отныне моя война становится воистину народной! Мне остается лишь выбить денег у англичан с пруссаками, и весной можно будет начинать новый поход на Петербург!

Однако здесь короля ожидало горькое разочарование. Вильям Питт, на словах поддерживая Стокгольм, золото давать отказался. Прижимистые пруссаки, поторговавшись, согласились, в конце концов, ссудить всего лишь миллион рублей.

Золото уходило на нужды войны, как в прорву, а добывать его становилось с каждым днем все труднее и труднее. Деньги стали настоящей головной болью Густава Третьего. С их поиска начиналось каждое утро короля, и их поиском заканчивал он каждый свой вечер. Золота и серебра в королевстве не стало хватать уже давно, и теперь Густав распорядился печатать бумажные ассигнации.

– Сколько печатать? – осведомился министр финансов.

– Чем больше, тем лучше! – был королевский ответ.

Солдат и матросов призывали воевать за идею, потому как денег на них не было вовсе и жалованье было им отменено.

– Все свое сполна получите в Петербурге! – кричали им на построениях отцы-командиры. – Его величество приказал отдать город на полное разграбление, а уж там есть чем поживиться!

Но столь радужные обещания особого восторга, ни у кого не вызывали. Петербург был еще так далек, а денег не было уже сегодня.

Помочь старшему брату вызвался Карл Зюдерманландский. Являясь главой масонского ордена, он разослал воззвания ко всем братьям-масонам с просьбой о помощи. И братья откликнулись, причем не только в Европе, но и в России.

Всю зиму шведы готовились к новой кампании. В финских зимовьях спешно создавались отряды добровольцев-стрелков, в шведских селеньях собиралось ополчение, муштровались регулярные полки, из которых напрочь вышибался мятежный аньяльский дух. На Сайменском озере в несколько месяцев выстроили небольшую, но достаточно сильную флотилию. Новый главнокомандующий генерал Мейерфельд усердно собирал ударные части у реки Кюмени. Именно отсюда должен был по замыслу короля начаться второй поход на русскую столицу. Неожиданным и мощным ударом Мейерфельд должен был разметать слабую русскую армию и на плечах убегавшего врага ворваться в его столицу. Северному Саволакскому корпусу вменялось в обязанность поддерживать главные силы армии с севера. Его возглавил любимец Густава, граф Стединг. Не был оставлен вниманием и Гангутский мыс – важнейшая стратегическая позиция на выходе из Финского залива. Всю зиму, не взирая, на ветра и морозы, на каменных островах вокруг полуостров сооружались многопушечные батареи. Неприступное гранитное укрепление было названо в честь короля – Густавсвери. Сам Густав объявил новую крепость важнейшим из всех своих морских бастионов.

Всю зиму над Карлскруной метались снежные пурги. От жесточайшего мороза замерзали на ветру птицы. Лед в гавани нарос до пяти футов и по самые верхние палубы завалил сугробами корабли, которые, казалось, вросли в снега навсегда.

Вооружение кораблей к кампании 1789 года было непростым. В Карлскруне морозы переваливали за тридцать градусов, а лед в бухте за два метра. Недостаток команд пришлось возмещать двумя тысячами солдат. Всего к компании был из готов 21 линейный корабль и 13 фрегатов. Это было максимум, что могла наскрести Швеция на пределе своих сил.

В Свеаборге вооружением руководил старший из адмиралов, граф Эренсверд. В доках подводные части судов выкрасили особым составом, у фрегатов обшили медными листами днища.

К концу мая флот был готов к выходу в море; ожидалось еще прибытие офицеров и солдат двух кавалерийских полков для окончательного доукомплектования.

К середине мая сошедший лед наконец дал возможность выслать фрегаты к Копенгагену, чтобы собрать сведения об эскадре Козлянинова.

Вскоре агенты короля сообщили Густаву, что русский флот из Кронштадта и Ревеля намеревается выйти в море во второй половине июня. Сами шведы могли выйти в море только еще позднее, так как корабли были еще не до конца укомплектованы командами.

Густав, приехав в Карлскруну, ставил задачи своему младшему брату Карлу:

– Твоя задача – помешать соединению главного флота и Копенгагенской эскадры. Надо вначале подстеречь копенгагенцев и уничтожить, а потом дать бой и подошедшему с востока Чичагову.

– Это все? – напряженно смотрел на брата герцог.

– Это только начало! – усмехнулся король. – Давай карту Балтийского моря!

Прибежавший адъютант раскатал карту. Густав вооружился грифелем.

– Затем ты должен крейсировать между Шоненом и островом Рюген, чтобы прикрыть перевозку войск.

– А если напасть на русских в Копенгагене, пока они стоят рядом с датским флотом в бухте Кьеге.

– Этого делать никак нельзя, – вздохнул король. – Мир с Данией еще окончательно не заключен, и мы можем их снова вспугнуть.

Братья расстались. Густав уехал в Стокгольм, а Карл остался готовить флот.

– Будем надеяться, что нынешняя кампания будет для нас решающей и победной! – сказал старший брат младшему на прощание.

14 июня шведский флот покинул Карлскруну и вышел в море.

Глава вторая. В дебрях финских лесов

Что представляла собой в ту пору Финляндия, где предстояло сражаться, да и сами финны? Обратимся к записям одного из современников и участников той войны: «В сем походе имел я случай рассмотреть нравы и обычаи финского народа. К слову сказать, оный находится почти совершенно в варварском состоянии: злонравны, сердиты и не терпят русских. Живут бедно и нечисто, любят водку и табак, впрочем, все потребности их жизни показывают еще начальное и нисколько не улучшенное состояние варварской жизни. Повозки у них двухколесные, на которых они редко ездят сами, а употребляют для перевозки даров земли своей. Сами же, как мужчины, так и женщины, по большей части ездят верхом… Путешествуя таким образом, имеют как мужчины так и женщины маленькие трубки, вылитые вместе с короткими чубуками из меди. Они пришиты на толстых коротких ремнях к грубому их платью с левой стороны на груди так, что только стоит ему немного наклониться, то конец чубука попадает ему в рот. В дорогу берут они в котомку, за плечами висящую, кусок черного хлеба и к поясу привязывают маленькую деревянную кадочку с коровьим маслом. Тут же прикреплен и небольшой нож с деревянным черенком в кожаных ножнах. Вот весь их запас».

Жизнь финнов поражала наших солдат и офицеров своей убогостью. Уж на что в русских деревнях порой небогато жили, но такой дикости никто отродясь не видел. Избы финнов не имели даже труб и когда их топили, то дым выгоняли через открытые двери. Внутри по этой причине все было закопчено. Освещали свои жилища обитатели лесов тлеющими лучинами. Почти у всех обитателей изб болели глаза, немало было и совсем слепых. Хотя все финны были давно крещены, верили они по-прежнему в колдунов и чародеев. И хотя по воскресеньям дисциплинированно все ходили в церковь, в вере христианской ровным счетом ничего не поминали, так как литургии читали им на латыни, а они, слушая, спали на лавках. В конце проповеди пастор обычно кричал им, чтобы разбудить:

– Пегеля! Сатан! (что значило, изыди сатана).

На это проснувшиеся финны отвечали:

– Иезус Христус юмалан пойга! (Иисус Христос – сын Божий).

На этом вся вера и заканчивалась.

К нашим солдатам финны относились не слишком дружелюбно, но и не враждебно. С удовольствием торговали ржаную водку, пироги и кислое молоко. Откровенно не любили финны только склонных к грабежам казаков да страшных башкир с луками и в халатах.

В конце марта 1789 года в финских чащах началось некоторое оживление. То там, то здесь стали вспыхивать неожиданные стихийные перестрелки на аванпостах между нашими и шведами. Однако на большее противники пока не решались.

Изрядно вредили нашей армии казаки. Будучи в дозорах, они врывались в финские деревушки и грабили все подряд, что не могли утащить, то ломали и разбивали. Это вызвало законное недовольство финнов, и симпатии их вскоре оказались на стороне шведов. Все старания начальников хоть как-то образумить казачью вольницу особого успеха не принесли. Озлобленные финны начали создавать даже отряды ополчения для борьбы с казаками. Недовольством финнов сразу же воспользовался Густав и вскоре в парламенте бывшие оппозиционеры-финны уже голосовали за него.

Подражая русской армии, Густав учредил у себя в армии полк собственных казаков. На наших казаков шведские походили только тем, что здорово пили и были не прочь пограбить, в остальном все вышло иначе. В первых же боях шведские казаки постыдно бежали от русских. Помучившись со своим казачеством, Густав быстро в нем разочаровался, а разочаровавшись, разогнал.

Зимой со шведской стороны, особенно в районе Нейшлота, наблюдатели стали замечать энергичные приготовления. Шведы накапливали провиант, фураж, зимнее снаряжение, включая лыжи. Русским, не имевшим достаточно сил, чтобы отразить зимнее наступление противника, оставалось лишь ждать. В столь напряженной обстановке императрица дала разрешение усилить войска на границе «потешным» батальоном цесаревича Павла, но с предписанием впоследствии раскассировать эту «батюшкину армию» по флотским экипажам. На санях большая часть батальона его высочества, одетого по-зимнему в овчинные полушубки, спешно перебрасывается из Выборга под Фридрихсгам. Но и здесь питомцам Павла Петровича не довелось показать свою хваленую прусскую выучку. Тревога оказалась ложной – зима и весна 1789 года прошли в тишине и спокойствии. В начале весны батальон цесаревича был отправлен обратно в Выборг, где стояла гребная флотилия. Гренадеров присоединили к трем флотским галерным батальонам, а артиллерийскую команду определили на линейный корабль «Мстислав». В апреле в Финляндию выступили первые батальоны и гренадерские роты всех трех гвардейских пехотных полков, которые стали лагерем под Выборгом.

Русская армия за зиму, вопреки мечтам шведов, значительно окрепла. Из внутренних губернией нагнали рекрутов, подтянули магазины, с северных литейных заводов навезли новых орудий. Шесть гвардейских батальонов и двенадцать полков насчитывала теперь пехота Мусина-Пушкина, полторы тысячи драгун с гусарами да тысяча казаков – кавалерия, сто две пушки – артиллерия. Для успешной борьбы со шведами этого было уже вполне достаточно. Прибрежное направление прикрывал корпус генерал-поручика Левашева, в центре фронта должен был оперировать десятитысячный корпус Михельсона, а на севере у Нейшлота вспомогательный отряд генерала Шульца.

Сам главнокомандующий прибыл к своей армии лишь к середине апреля из Петербурга, где беззаботно отдохновлялся в кругу своих домашних и под присмотром своей супруги Прасковьи Васильевны. Единственно, что отравляло Мусину-Пушкину тамошнее пребывание, так это постоянные прозрачные намеки императрицы на важность зимней кампании. Всякий раз при встрече с генералом Екатерина начинала расхваливать доблесть старого фельдмаршала Ласси, который в свое время воевал в Финляндии зимой, причем, весьма успешно. Мусин-Пушкин поддакивал императрице и делал вид, что ничего не понимает из ее разговоров, стоически отсидев всю зиму дома, он по оттепели, не торопясь, отправился во главе собственного обоза и нескольких сотен дворовой челяди на фронт.

Нападать на неприятеля Валентин Платонович после долгих раздумий решил южнее озера Сайма, чтобы одним ударом захватить бывшие неподалеку главные магазины шведской армии, оставив последнюю голой и босой. Наступление началось в последний день мая, когда лесные дороги несколько подсохли после весенней распутицы. Внезапным ударом русский авангард сбил шведов у деревни Христина. Второй удар был нанесен несколько севернее, у местечка Парасальми, но здесь бой вышел неудачным. Шедшие в густых колоннах русские батальоны были буквально расстреляны картечью из замаскированных в лесу пушек и, истекая кровью, откатились. К месту боя примчался на взмыленном коне неутомимый Михельсон.

– Каковы потери? – крикнул он, со злостью бросая поводья.

– Полтысячи уже положили! – сдавленно доложился отрядный начальник генерал-майор Шульц.

– Сдуру можно и палец сломать!

Михельсон вытер платком вспотевшее багровое лицо. Не глядя на семенившего рядом Шульца, отправился осматривать передовые позиции.

– Будем все начинать сызнова! – заявил он, спрятав подзорную трубу. – Выкатывайте вперед артиллерию!

Солдаты, переводя дух, жевали подвезенные ячменные лепешки, запивая кислым молоком.

Спустя какой-то час по шведам ударили русские пушки, одновременно двинулась в обход лесными тропами пехота. Не приняв боя, шведы бежали. Бросая обозы, барон Стединг уходил на север. Вездесущие казаки первыми набивали брошенным добром переметные сумы. Хвалили шведов:

– Хорошо живут, ишь добра-то с собой таскают сколько! Завсегда есть чем поживиться!

– В Лапландию, видать, подался Стединг! – довольно хмыкали в усы офицеры дозорных разъездов. – Нам его никак не догнать, уж больно прытко поскакал!

– Каковы потери теперь? – вновь поинтересовался у Шульца Михельсон, когда батальоны двинулись вслед неприятелю.

– Убитых и пораненных не имеется. – Понурив голову, доложил отрядный начальник.

– Вот как надо вам воевать и впредь! – наставительно заметил победитель Пугачева, легко вскакивая в седло. – Чтоб солдата понапрасну не губить, головой думать надлежит, а не каким иным местом!

Артиллерийской батареей у Михельсона скромно и добросовестно командовал артиллерийский поручик Ваня Пнин, внебрачный сын фельдмаршала Репнина. Артиллеристом Ваня был хорошим и метко палил по шведам, за что получил Анненский крест от самого командующего. Но мечтал Ваня об ином.

– Хотел бы я сделать так, чтобы у нас в России и последний крестьянин книжки читал да на языках иноземных изъяснялся! – говорил он в минуты откровения сослуживцам, а потом читал свои вирши:

На вопрос: Что есть Бог? Я отвечу должно:

Сего нам Существа определить не можно!

Но будем почитать Его в молчаньи мы!

Проникнуть таинство бессильны всех умы,

И чтоб сказать – что Он? самим быть богом должно!

Офицеры артиллерийские от вирший таких заумных делали круглыми глаза, переглядывались: дурит, мол, фельдмаршальский сынок, даром, что незаконнорожденный!

Ночами в своей палатке Пнин писал трактат «Опыт о просвещении относительно к России» и переводил французских классиков. Мечтал же о собственном литературном журнале. Когда-то все это сбудется, хотя жизни было отпущено Ване всего ничего. Сегодня никто и не помнит уже об Иване Пнине, а зря, человек он был светлый и таланта большого. Светлая память ему – воину и литератору!

Медленно, словно нехотя, линия фронта начала постепенно смещаться на запад. Но и у неприятеля был заготовлен свой ответный ход. В начале июня Густав Третий начал выводить главные силы с винтер-квартир, а спустя неделю нанес ответный мощный удар по приморскому флангу русской армии. Отогнав тамошние российские слабосильные отряды, шведы с ходу форсировали речку Кюмень. Одновременно в ее устье вошла шхерная флотилия короля и ожесточенно бомбардировала Кюменьгородскую крепость. Перебравшись через реку, королевская гвардия обрушилась на отряд генерал-майора Боура. Отбиваясь, наши отходили. Бой у местечка Лиикалы. Отход. Бой у местечка Скогбю. Отход.

Наконец солдаты Боура соединись с отрядом генерала Левашева, дравшимся правее. Дальше отходить им было некуда. Крепость Фридрихснгамскую велено было удерживать до последнего. Теперь солдатам оставалось одно – умирать! Но в самый тяжелый момент шведы, неожиданно для всех, вдруг ослабили натиск. Почему и отчего это случилось, никто не знал.

А через несколько дней к главным силам вышел с боем арьергард русского отряда. На солдат страшно было смотреть, столь измучены и ободраны они были. Во главе их подполковник Кузьмин-Караваев. Голова повязана какой-то грязной тряпкой, лицо обросло щетиной, от мундира остались одни лохмотья.

– Вышли все и раненых на себе вынесли! – устало доложился он.

Именно этот долговязый подполковник со своими солдатами и стал причиной прекращения наступления шведов. Значительно отстав от главных сил отряда, Кузьмин-Караваев начал настоящую партизанскую борьбу. Каждая пядь земли доставалась теперь шведам ценой немалой крови. За каждым кустом, за каждым поворотом дороги их ждали свинцовые пули караваевских стрелков.

Наступающие то и дело натыкались на расставленные подполковником хитроумные ловушки-засады и теряли людей от точных выстрелов невидимого противника. А чего стоили внезапные штыковые атаки на узких лесных дорогах, когда на бредущих солдат внезапно обрушивались партизаны Караваева с криками «ура» и не было от них не пощады, ни спасения. У деревни Скогбю упрямый подполковник дважды заманивал шведов за болотистый ручей, а затем укладывал их там сотнями, расстреливая на выбор.

Именно столь упорное сопротивление горстки русских солдат, огромные потери и почти мистический ужас шведов, боявшихся отныне каждого куста, и стал причиной остановки королевских войск. Обеспокоенный солдатским ропотом, Густав Третий решил не рисковать и подтянуть свежие части.

Однако, несмотря на этот частный успех начало кампании, по большому счету, было Мусиным-Пушкиным проиграно. Отбив у неприятеля никому не нужные саймские болота, генерал едва избежал разгрома на приморском левом фланге.

– Почему вы медлите, почему не нападаете сами? – вопрошали все Мусина.

«Мешок нерешимый» лишь руками разводил:

– Я не медлю, я стратегирую да жду еще, чтобы из Петербурга прибыла ко мне флотилия гребная, тогда-то, с морячками объединясь, и двинемся на супостата.

– А без флотилии неужто нельзя? – вновь вопрошали настырные.

– Не, без морячков никак не можно! – качал буклями старомодного парика толстый генерал. – Ибо сия война особая – война морская!

Мусин-Пушкин подошел к окну и отворил ставни. Мимо по улице маршировали куда-то солдаты, распевая только-то разученную:

Прочь вы, шведы убирайтесь, нам испуг свой показав.

Знайте вы и все страшитесь – против вас сам Пушкин – граф.

Ой, да, ай-лю-ли, наш красавец Пушкин – граф!

Мы идем за ним в сраженья, словно как на пир

Исполняя той веленья, кой дивится целый мир.

Ой, да, ай-лю-ли, кой дивится целый мир!

Как детей, нас граф лелеет, ведь таков его есть нрав.

Сердце доброе имеет наш красавец Пушкин – граф.

Ой, да, ай-лю-ли, наш красавец Пушкин – граф!

– Хорошо поют, – расплылся в улыбке Мусин-Пушкин. – И все ведь главное верно! Только вот насчет красавца, возможно, загнули немного. Ноне я уже не тот, что был раньше, хотя и счас, известное дело, орел! А ведь как поют! Аж за душу берет и, главное ведь, все верно!

Солдаты допели приказанную им песню до конца, и теперь с улицы до генеральских ушей доносился лишь дружный топот сапог.

* * *

Затем Мусин-Пушкин отважился перейти в наступление. 31 мая отряд генерал-поручика Михельсона атаковал у деревни Кири неприятельское укрепление, которое защищала тысяча шведов. На плечах неприятеля наши ворвались в Кири. Михельсон захватил две пушки. Развивая наступление, он занял городок Христину.

Теперь на очереди был городок Санкт-Михель, где находились главные шведские магазины.

Авангард, пройдя двенадцать верст, оттеснил неприятельские разъезды и приблизился к переправе у Санкт-Михеля, при деревне Парасальми. Шведы, получив известие о наступлении Михельсона, заранее стянули к Санкт-Михелю все войска и заняли переправу, которая и так была трудна. Дорога на Санкт-Михель проходила по узкому перешейку между озерами, в конце которого шведы поставили сразу две батареи. Попробуй пробейся!

Вечером 1 июня наш авангард, приблизившись к переправе, занял высоту против этих батарей. На следующее утро подошли главные силы. На высотах поставили пушки. Уверенный в успехе после победы при Киро, Михельсон не обратил внимания на трудность переправы, не произвел даже рекогносцировки местности и, не ожидая подхода двух батальонов лейб-гренадер, решил атаковать шведов в лоб.

Поначалу огонь наших пушек заставил шведские батареи замолчать, отошла с перешейка и шведская пехота. Затем наши войска, выстроенные в одну колонну и имея во главе батальон лейб-гренадерского полка, двинулись в атаку. С собой лейб-гренадеры тащили бревна для устройства моста через пролив. Несмотря на сильный ружейный огонь, колонна безостановочно прошла через перешеек и подошла к разобранному мосту. Лейб-гренадеры набросили на мост перекладины и бревна и начали переправляться через пролив. В этот момент шведы, получив подкрепление из Санкт-Михеля, снова начали палить из пушек, а подошедшая пехота, заняв господствующие высоты начала с флангов расстреливать гренадер на выбор.

Атака захлебнулась. Сбившиеся в кучу на узком перешейке и осыпаемые градом пуль, гвардейцы несли большие потери. Проклиная все на свете, Михельсон отдал приказание об отступлении.

Потеряв более половины батальона, лейб-гренадеры начали медленно отходить по перешейку, неся с собою всех раненых. Последним, со шпагой в руке, в полный рост шел по перешейку командир батальона секунд-майор Сазонов. Откатившись, наши выстроили фронт перед своей батареей и приготовились к встрече неприятеля, но тот атаковать не решился. Простояв до вечера у Парасальмской переправы, Михельсон решил дождаться прибытия подкреплений и отступил со всем отрядом к Кристине на соединение с двумя батальонами лейб-гренадерского полка.

Получив подкрепление, генерал-поручик Михельсон 7 июня на рассвете снова начал наступление на Парасальми. На сей раз он действовал предусмотрительнее и выслал егерский батальон и сотню казаков для обхода правого фланга неприятеля. А сам с главными силами налегке двинулся к переправе. Все обозы были оставлены позади. Для новой атаки батареи и ретраншамента был назначен сводный батальон гренадер с четырьмя пушками, который занял позицию на вершинах против переправы. Десять рот лейб-гренадер под началом генерал-майора Берхмана шли за колонной, назначенной для штурма шведских батарей. Резерв составил сводный гренадерский батальон. Приблизившись к неприятелю на пушечный выстрел, генерал Михельсон сейчас же приступил к постройке батарей на высоте, против переправы. Шведы встретили наступление русских войск сильным огнем, но наступившая ночь прекратила стрельбу.

К рассвету следующего для батареи были готовы, и наша артиллерия открыла огонь. В это же время пришло донесение, что егерский батальон, высланный для обхода правого фланга неприятеля, потерпел неудачу и отступает. На подкрепление егерей Михельсон немедленно выслал генерала Берхмана с его десятью ротами и тремя пушками.

Общими силами гренадеры и егеря перешли в контратаку и штыками выбили шведов из деревушки Тукала. Одновременно остальные семь рот лейб-гренадерского полка снова пошли в лобовую атаку. Впереди атакующих шел генерал Берхман. Несмотря на сильный ружейный огонь шведов, гренадеры деревню Никуренин взяли и обратили неприятеля в бегство. Озлобленные первым неудачным штурмом Парасальмской переправы, гвардейцы яростью преследовали бегущих и многих перекололи штыками. Для преследования убегавших к Санкт-Михелю шведов Берхман выслал казаков и секунд-майора Готовцева с тремя ротами гренадер.

Видя успешное наступление, Михельсон вызвал резерв и направил его для атаки переправы. Но это было уже излишне, шведы повсеместно бежали.

У Санкт-Михеля они заняли новую позицию позади испорченного моста и хотели было задержать наше наступление, но налетели казаки, а за ними набежали и гренадеры. Шведы побежали дальше. Оставляя Санкт-Михель, они зажгли город и взорвали пороховой погреб.

– Вот уж гады, так гады! – сокрушались наши солдаты. – Ни себе, ни людям!

Впрочем, заняв Санкт-Михель, русские войска нашли в нем большие продовольственные магазины – и солдаты сразу повеселели.

Граф Мусин-Пушкин, донося Екатерине Второй о взятии Санкт-Михеля, особо отмечал заслуги генерал-майopa Берхмана, «который, поступая храбро и расторопно, отбил неприятельский отряд, высланный на наших егерей, и скорым своим приближением привел в замешательство правый фланг неприятеля». Свое донесение главнокомандующий заканчивал представлением двух захваченных знамен и штандарта. Реляцию о победе и знамена повез герой сражения секунд-майором Сазонов.

Оставив в Санкт-Михеле подуставший лейб-гренадерский полк, генерал Михельсон с остальными силами продолжил наступление к Иокасу. Шведы принуждены были отступить и уничтожить еще несколько своих магазинов. Но здесь наше наступление выдохлось. На среднем течении Кюмени король Густав, сосредоточив войска, перешел наконец в наступление против нашего западного отряда. Впрочем, это наступление тоже было остановлено.

К июню наша армия насчитывала уже 20 тысяч человек, однако Мусин-Пушкин по-прежнему действовал нерешительно. Впрочем, и Екатерина не требовала от него больших побед. Пруссия по-прежнему угрожала войной, поэтому быстрый разгром шведов в Финляндии мог подтолкнуть короля Фридриха Вильгельма к нападению. Третий противник был уж точно лишним.

В начале июня граф Мусин-Пушкин, удерживая шведов, наступавших из-за Кюмени, тремя колоннами: на Аборфорс, Ликколу и Вильманстранд отделил часть гвардии, в том числе батальон Измайловского полка под командою капитана Новосильцева в отряд генерал-майора Кнорринга, назначенный к занятию местности впереди Вильманстранда, между деревнями Давыдово и Утти. Гренадерская рота капитана князя Гагарина в то же время поступила под начальство генерал-майора Сухтелена, занимавшего крепкую позицию у селения Скоби. Тут же находились гренадерские роты и прочих двух гвардейских полков.

Отряд Кнорринга подошел к Давыдову и, узнав, что занимавшие Утти войска наши атакованы шведами под началом самого Густава третьего, Кнорринг выступил из своей позиции и, пройдя несколько верст, увидел, что наши войска в беспорядке отступают. Шведы сидели у них на плечах. Гвардия храбро контратаковала, и шведы были остановлены.

Несмотря на отступление Густава за пограничную реку Кюмень во власти шведов оставались еще Гегфорс и Кюменьгард. Возвратить эти крепостицы можно было, только отогнав шведский гребной флот.

В середине лета в Петербург прибыл с юга полковник Римский-Корсаков. За полковником удачное отражение турок при Берладе и при преследовании до реки Серет, в боях под Галацем. После взятия Галаца Потемкин направил его с известием о победе. Императрица наградила Римского-Корсакова чином бригадира и Георгием 4-й степени. Обратно его уже не отпустили:

– А вам, бригадир, предстоит направиться в финляндскую армию. Нам здесь так не хватает храбрых и искусных офицеров!

Определив Римского-Корсакова в передовой отряд, Мусин-Пушкин долго сидел, тарабаня пальцами по столу:

– Ишь, что деется! Своих будто генералов у меня нет, еще и варягов присылают! Чувствую, что подсиживать начали, но вот от кого сия интрига идет, пока не измыслю!

Между тем бои больше напоминали перестрелки. Немецкий историк пишет: «В Финляндии в течение всего лета происходили незначительные стычки, причем в общем, успех оставался на стороне русских. Шведы потеряли, главным образом от болезней, почти 10 000 человек».

Если в прошлую кампанию Мусина-Пушкина императрица Екатерина называла иронично «мешком нерешимым», то теперь уже от былой иронии не осталось и следа теперь в отношении командующего она употребляло выражение куда более определенное – «болван сущий». Было очевидно, что долго терпеть Мусина-Пушкина не будут и судьба его предрешена. Впрочем, общую ситуацию спасало то, что вялость и нерешительность российского командующего компенсировались такими же качествами его противников.

На зиму наша армия в Финляндии разошлась на постой по деревенькам вдоль границы и лишь к началу мая начала собираться в полки и отряды. Левый фланг армии от опушки шхер составил корпус генерал-поручика Левашева в 6 тысяч человек, опиравшийся на крепость Фридрихсгам. Далее вдоль речки Кюмени располагался центральный корпус генерала Михельсона с опорой на крепостицу Давыдов, и, наконец, правый северный фланг у Нейшлота составлял отряд генерал-майора Шульца в 5 тысяч человек. Помимо этого около 10 тысяч резервов стояло у Выборга.

Со стороны шведов нам противостояли примерно равные силы. У Фридрихсгама корпус Мейерфельда, против Михельсона сразу два корпуса – пехота генерала Платена и кавалерия барона Сигрота. Против Нейшлота по-прежнему стоял корпус Стединга. Что касается Сайменских озер, то противники вооружили друг против друга обывательские лодки.

У Финского залива наши позиции значительно выдавались вперед, что тревожило генералов, и не зря. Уже 12 мая шведы на галерах подошли к Абборфорсу и легко оттеснили наши дозоры с левого берега реки Кюмени. На Каторжном острове, что напротив Фридрихсгама, шведы спешно ставили батарею за батареей. Ситуация сразу осложнилась. Двинь сейчас Густав всем своим шхерным флотом на Выборг – и остановить его там будет нечем. У державшего там морскую оборону Слизова была все та же чертова дюжина старых галер и ничего более. Гребной флот все еще снаряжался в Петербурге.

Испуганный Мусин-Пушкин немедленно запретил всякое наступление, выжидая, что будут делать шведы.

Однако пока приказ главнокомандующего везли по лесам на местных тарантайках, на северном фланге наши все же атаковали.

Боевые действия начались там в последний день мая. Наш авангард у озера Сайма легко сбил шведские дозоры и захватил городок Христина. Через день, уверовав в успех, Шульц атаковал шведов при Парасальми. Однако неудачно. Солдаты атаковали густыми колоннами, и шведы легко расстреливали их картечью. Потери были огромны и атака захлебнулась. Сам Шульц был ранен. Примчавшийся к месту боя генерал Михельсон был в ярости.

– Это не бой, это бойня! – ярился он, разглядывая поле боя, заваленное трупами в окуляр подзорной трубы.

На следующий день наши снова атаковали, но уже заходя шведам с флангов. С фронта же их крушила артиллерия. Неприятель был сбит с позиций и бежал.

– Каковы потери? – запросил Михельсон батальонных командиров.

– Раненых два десятка, а убитых нет вовсе! – доложили ему.

– Вот так и надо впредь воевать! – назидательно покачал головой командир корпуса в сторону своего штаба.

Шведов пытались окружить в районе городка Святой Михель, но они так быстро рванули дальше, что наши их просто не догнали. Потрепали только арьергард. Бассейн озера Сайма был освобожден, но радости от этого было немного.

Офицеры рассуждали:

– Какой толк с того, что мы захватили эти леса непролазные. Отсюда куда не скачи, раньше, чем за три года не доскачешь, да и шведов теперь по лесам, поди, сыщи! С кем теперь воевать-то будем!

А на южной позиции король Густав себя ждать не заставил. Шведские войска перешли в генеральное наступление, переправились на левый берег Кюмени, и начали теснить огрызающийся отряд генерала Боура дальше и дальше. Теперь угроза окружение нависла уже над Фридрихсгамом. К этому времени гребной флот еще только начал вытягиваться из Невы в залив, а адмирал Чичагов был озабочен занятием Поркаллаудского поста, который бы прервал прибрежное сообщение Швеции со Свеаборгом. Помощи ждать было неоткуда.

Глава третья. На флангах

По всем статьям командовать гребным флотом в кампанию 1789 года выпадало капитану 1-го ранга Слизову – и опыт, и знание морского театра и заслуги, все при нем. Но доверять простолюдину целый флот императрица не пожелала.

В середине апреля в Петербург прибыл из Херсона принц Карл Нассау-Зиген. В прошлую кампанию принц отличился в сражении с турецким флотом под Очаковым, за что получил чин вице-адмирала. Однако потом вызвал недовольство всесильного Потемкина и был спроважен с Черного моря на Балтику. Там принц был принят императрицей. Екатерина благодарила Зигена за очаковскую победу, говорила комплименты.

Принц галантно раскланивался:

– Мадам! Мои лучшие победы во славу вашего имени еще впереди!

Шестого мая Нассау-Зиген был неожиданно для всех назначен командующим гребной флотилией.

Помимо прошлогодних очаковских лавров он был симпатичен Екатерине светскостью и остроумием, не чета какому-то сиволапому Слизову! При этом все делали вид, что не знают о том, что половина европейских государств за Зигеном титула принца так и не признала, считая его самозванцем. Свои услуги Нассау-Зиген ранее безуспешно предлагал Австрии и Франции, Испании, Польше и даже Турции. Пригрела же авантюриста только Россия. В петербургском свете были довольны, как-никак и у нас свой собственный принц объявился, а настоящий он или фальшивый, какая разница! К тому же за принцем была слава участника кругосветной экспедиции Бугенвиля.

Нассау-Зиген, по словам современника, «был высокого роста и хорошо сложен, но лицо его маловыразительно, его приемы холодны, манеры заурядны, его разговоры плоски; он имел много качеств, которые создают героя». Другой современник писал, что принц Нассау-Зиген имеет «предприимчивый характер, поразительную энергию и величайшее презрение к смерти; его таланты, впрочем, были столь же ничтожны, сколь велика была его неустрашимость».

В мореходстве там Нассау-Зиген не преуспел, зато не пропускал ни одной драки с дикарями и вволю наохотился на всякую экзотическую живность. Не будучи богатым, материальное положение принц поправил удачной женитьбой на одной из богатейших невест Польши, вдове Каролине Сангушко, урожденной Хадзько. Бывшая вдова в одночасье стала принцессой, а у Зигена зазвенело в карманах.

Из воспоминаний адмирала П. Чичагова: «В это время во главе иностранцев во флоте был принц Нассау-Зиген. В России, менее чем где-либо, понимали, почему его именуют принцем; по крайней мере, в Австрии отказывали ему в чести там называться принцем и, упоминая в разговоре о нем, говорили: «тот господин, который желает быть принцем Нассау-Зигеном, не имея на то права по происхождению». Отец мой (адмирал В.Я Чичагов. – В.Ш.) совершенно справедливо называл его «темной личностью». Это был тип проходимца неизвестной национальности, так как ни одного языка не знал хорошо и ни на одном не писал правильно. Родиной его был весь мир, и он любил на словах ту страну, где ему больше платили. В последнее время он пристрастился к России, так как нигде ему не удавалось столь удачно обманывать людей, как русских, и получать незаслуженные награды. Целью своей жизни Нассау-Зиген поставил добиться власти, могущества и сделаться правителем народа или королем. Он и походил на сказочного короля-авантюриста, летающего из одного конца мира в другой…»

Балтийские флагмана отнеслись к назначению Нассау-Зигена более чем прохладно. По общему мнению, более иных на должность эту был достоин бригадир Петр Слизов, который в прошлую кампанию храбро показал себя под Фридрихсгамом. Пригорюнившегося Слизова утешал чесменский соплаватель и друг Круз:

– Плюнь ты на это дело, Петруха! Я вот тоже за что про что из Кронштадта в море не выпускаем, вроде как на карантине холерном сижу и ничего, духа не теряю. Время нонче такое – лизоблюдское, а потому мы с тобой – моряки знатные и не в фаворе. Но еще петухи и на нашей улице запоют!

Относительно французского принца Круз настроен был вообще сердито:

– Государыня, по простоте душевной видит в сем заморском голубе залог побед мечтательных, но найдет позор кровавый и неудачный!

– От чего ж такая уверенность, Александр Васильич? – спрашивали сидевшие за столом питейным флагманы балтийские.

– А от того, что за дело наше россейское, кровное, только одни россияне стоять до конца могут! – отвечал им толстый Круз.

Не желая встречаться с Нассау-Зигеном, Слизов отпросился у Чернышева в Выборг к своему маленькому отряду. Его не отговаривали, знали, что обида лучше переносится вдалеке.

В день назначения на новую должность Нассау-Зиген получил и вице-адмиральский чин, так сказать, для поднятия авторитета. В помощь принцу на флотилию был назначен еще один заезжий авантюрист – мальтийский рыцарь и известный масон граф Литта, тоже остроумец и царедворец отменный.

Двадцатипятилетний итальянский граф был обучен риторике и классической философии, в совершенстве знал латынь, и легко щеголял изречениями древних. При этом весь боевой опыт графа Юлия заключались в трех кампаниях мальтийского флота против варварийских пиратов, причем в кампаниях самых рутинных, ни к каким победам не приведших. Кампании эти Литта провел в качестве капитана галеры «Ла Магистрата», при этом молодого аристократа, по обыкновению, опекал опытный шкипер. Боев никаких не было, а вся служба Литта свелись лишь к рутинному крейсерству. Затем, вернувшись на родину, он в качестве делегата от великого приора герцога Патерно был определен к проведению ревизии имений и строений, принадлежавших великому приорству Ломбардскому. Вот, в принципе, и все, чем отличился молодой граф до 1788 года.

Когда в 1788 году императрица Екатерина обратилась через нашего посла на Мальте, генерал-майора Псаро, к Великому магистру Мальтийского ордена герцогу Рогану с просьбой прислать ей сведущего в морском деле рыцаря, герцог, не нашел ничего лучшего, чем прислать честолюбивого, но абсолютно ничем себя не проявившего брата-масона Юлиуса Литта. Как говорится, возьми Боже, что нам негоже…

В Петербург молодой искатель удачи прибыл в начале января 1789 года. Современники отметили большой рост, мужественную осанку и привлекательную, многообещающую физиономию графа Литта.

Граф сейчас же был представлен императрице и оставил приятное впечатление. Екатерина была милостива, после разговора ни о чем молодой граф был приглашен на все придворные спектакли. Помимо этого Литт был с распростертыми объятьями принят в столичных масонских ложах.

Уже 7 марта 1789 года императрица подписала указ о принятии «мальтийского кавалера и тамошнего флота капитан-командора Юлия Литты на русскую службу с чином капитана 1-го ранга, с пожалованием капитаном генерал-майорского ранга» и назначением его начальником гребной флотилии, с жалованьем по 8000 рублей в год и на стол по 150 рублей в месяц. Сообщая своей семье о своем важном назначении, Литта с гордостью добавлял, что он «самый молодой генерал в России».

Увы, нет пророков в своем Отечестве, а потому с завидным упорством у нас искали таковых где угодно, но только не у себя.

По-русски де Литта не понимал ни бельмеса, да, впрочем, и не пытался понимать. Несмотря на это Екатерина приказала кронштадтскому начальству беспрекословно исполнять все требования европейского гастролера. Это было оскорбительно, но не бросать же службу из-за этого в столь трудный для Родины час!

Впрочем, вскоре графу пришлось потесниться, так как его должность была передана прибывшему с юга принцу Нассау-Зигену. Литту пришлось довольствоваться должностью его младшего флагмана. Но искатель счастья был рад и этому.

С собой на флотилию Нассау-Зиген притащил и своего дружка – немца Винтера, которому выбил чин капитана 1-го ранга. Флаг-офицеров принц взял к себе невесть откуда появившегося француза – шевалье де Ваража. Самое любопытное состояло в том, что ни принц, ни граф, ни их дружок Винтер, ни де Вараж не понимали по-русски ни бельмеса.

– Я ставлю судьбу на карту! – говорил Зиген своему дружку де Варажу. – Если счастье выведет, утвержусь в Росии, если нет – поищем удачи где-нибудь еще!

Как эта публика собирались воевать и побеждать шведов, было совершенно непонятно. Из всего русского словесного многообразия помимо матерщины принц усвоил всего лишь два слова – «вперед» и «греби», которые постоянно и выкрикивал. А так как произношение принца оставляло желать лучшего, то у него получалась сущая абракадабра – «пирог» и «грибы». Разумеется, что уже через несколько дней вся флотилия величала именитого проходимца не иначе как «пирог с грибами».

С Черноморского флота Нассау-Зигена, как известно, выгнали после скандала с всесильным князем Потемкиным. Однако, едва прибыв в Петербург, Нассау-Зиген сразу же начал яростно интриговать против графа Чернышева, надеясь… занять кресло вице-президента Адмиралтейств-коллегии. Это было столь неожиданно, что многоопытный царедворец граф Иван Григорьевич весьма озадачился.

– Ну и наглец, ну и проходимец! – говорил он своей супруге Анне Александровне. – Уж на что я в делах дворцовых пытанный и то на такую авантюру никогда бы не решился!

Оглядев готовящиеся к компании галеры и каики, Нассау-Зиген сразу же отписал на Черышева жалобу Екатерине, где выставлял все в столь черном свете, что императрица, прочитав послание, испугалась:

– Нежели у нас на самом деле все так ужасно?

Пришлось графу Ивану Григорьевичу проявить всю свою изворотливость, чтобы успокоить разгневанную монархиню.

Разумеется, кляуза теплоты в отношениях вице-президента Адмиралтейств-коллегии и новоявленного флотоводца не прибавила.

– Флоту нашему гребному я желаю победы, а принцу треклятому вывалиться ночью за борт и утонуть, пузыри пуская! – не стесняясь, говорил после этого в заседании Чернышев.

Со Слизовым отношения у принца Зигена тоже сразу же не сложились. Уже при первой встрече он демонстративно не подал руки капитану 1-го ранга.

– Как вы можете служить в столь больших чинах, не зная в совершенстве французского? – надменно поинтересовался Зиген у Слизова.

Тот только хмыкнул:

– Зато я в совершенстве владею русским, а этого на русском флоте вполне достаточно!

Впрочем, при этом сам принц писал по-французски столь дурно, что над его эпистолярными озарениями вот уже третий век смеются историки…

Своему дружку, графу Литта, принц говорил о Слизове:

– Разве можно людям с такой деревенской рожей давать большие чины? Ведь он даже не барон!

А простолюдин с деревенской рожей, даже не переведя духа, после зимних трудов по постройке гребного флота, уже помчался в Выборг, чтобы снова вступить в командование своим маленьким отрядом и быть готовым драться насмерть до прихода главных сил.

Что касается вице-адмирала Круза, то к новоявленному флотовождю он относился иронично-презрительно.

Когда Нассау-Зиген впервые появился в Кронштадте в расшитом золотом и кружевами мундире и в сиянии всех своих европейских орденов, Круз аж закашлялся:

– Эка фря к нам пожаловала! Теперь жди беды неминучей!

Как в воду глядел старый морской волчара…

Так как Нассау-Зиген не имел о Балтике никакого представления, генерал-аншефу Мусину-Пушкину было велено слать принцу наставления, куда ему плыть, где делать станции и как вообще воевать.

«Мешок нерешимый» сдержанно матерился:

– И на кой ляд мне сей трутень, который ни черта в наших делах не смыслит! Теперь мне еще за него думать надо, когда от своих дел голова пухнет! Чувствую, помощи от этого павлина заморского мы не дождемся!

Как только Нева отчистилась ото льда, начался спуск на воду гребных судов. Сразу же грузили провиант и порох. Начальником авангарда принц определил графа Литта, который вскоре и двинулся по вехам в устье. Но выйти в Финский залив сразу не удалось. Мешал крепкий норд-ост. Помимо этого на баре столпилось множество купеческих судов, которые из-за низкой воды вылезли на мели и терпеливо ждали перемены ветра. Потом ветер поменялся и все наладилось.

По прибытии в Кронштадт Нассау-Зиген начал самолично рассаживать по судам команды. Причем, не зная ни людей, ни судов, делал все по своему личному разумению, ни к чьим советам не прислушиваясь. Когда же он при сем начал пенять адмиралу Ивану Пущину на его упущения, тот схватил принца за грудки и едва не набил морду. Едва разняли. Чтобы не доводить дело до греха, Екатерина спешно прислала в Кронштадт своего секретаря Петра Турчанинова.

Недостатков, конечно, хватало. Недоставало офицеров, команды были малоопытны и больше половины вообще в первый раз выходили в море. Их еще только предстояло учить править парусами, палить из пушек, драться в абордажном бою и, что самое главное, слаженно грести в любую погоду. Но для того ты начальником и поставлен, чтобы не бумажки писать, а неученых учить. Увы, Нассау-Зиген все понимал иначе.

Единственным, кто сумел найти с ним общий язык, был генерал-интендант Балле, известный своей ловкостью и подхалимством. В остальном же вокруг Нассау-Зигена была возведена стена полной неприязни. Но он, казалось, этого не замечал, проводя все время в обществе графа Литта, Вернера и прильнувшего к ним Балле.

Из Кронштадта Зиген слал Екатерине кляузы на всех уже ежедневно. Вскоре императрица от них устала.

– Если верить принцу, то хорош только он один, а все остальные ни на что не годны! И как мы тут раньше без него вообще воевали! – пожимала плечами Екатерина Вторая, показывая зигенские каракули секретарю Храповицкому. – К тому же у господина Зигена столько ошибок в письме французском, что я не могу представить, чему его учили в детстве?

* * *

Весной 1789 года в Петербурге в спешном порядке производили офицеров в следующие чины, чтобы хоть как-то восполнить недостаток кадров.

Сколько в те дни было на радостях вина выпито и денег прогуляно! Еще бы, когда еще такое бывало, чтобы из пешек и сразу в дамки. Впрочем, все прекрасно понимали, что даденное – это всего лишь аванс, оплачивать который вскоре придется собственной кровью. Но русским ли офицерам бояться войны! Попал в списки произведенных и артиллерийский поручик Сергей Тучков, которому без всяких на то заслуг дали чин артиллерийского капитана (что соответствовало пехотному премьер-майору!) и команду над бомбардирским батальоном. Правда, армейский цейхмейстер генерал Меллисино при встрече сказал ему так:

– Вы, юноша, покомандуете здесь немножко, пока настоящий командир из Очакова не приедет, потому как рано вам еще такую команду под собой иметь!

Но никто из-под Очакова так и не приехал и Тучков на своей должности остался, тем более что офицером он был толковым и дело артиллерийское знал отменно.

Впрочем, на войну со шведами батальон сразу не послали, да и кого было посылать, когда почитай все были из рекрут. Все лето, осень и зиму Тучков готовил своих бомбардиров. Объяснял, показывал, ругал и хвалил. В мороз затащил он пушки в старый сарай на окраине столицы, прорубил в стенах дырки и через те дырки палил в ближайший лес. В самом сарае же жгли костры, и там было не столь холодно, и учеба продолжалась. Приехавший однажды поглядеть на батальон Меллесино был приятно удивлен:

– Люблю сообразительных и предприимчивых! Эко вы, додумались, не дать ни взять корабль на опушке! Видать судьба вам, юноша служить во флоте!

Тучков и не отнекивался, артиллеристы – они, везде нужны!

На дошедшем до нас портрете Тучков уже в тяжелых генерал-лейтенантских эполетах. Нос у него крупный и горбатый, подбородок рубленный и волевой, но глаза по-мальчишески мечтательные.

В один из дней Сергей вместе со служившим с ним в том же полку, старшим братом Алексеем (уже в майорском чине) вырвался домой. И надо ж такому случиться, в тот день за отцовским столом собрались все: и Николай – в капитанском артиллерийском мундире, и Павел, состоявший адъютантом при отце, и младший десятилетний Сашка, произведенный по случаю войны в штык-юнкеры бомбардирского полка, но сидевший пока дома.

Мать, Елена Яковлевна, с прислугой хлопотала у стола, уж не знала, чем и потчевать дорогих гостей. Отец же говорил с сыновьями на темы серьезные, все больше о политике, о начавшейся войне, как-то все еще теперь обернется. Потом браться попросили Сергея почитать что-нибудь из новых стихов. Тот отказываться не стал:

Страстями смертный развращенный,

К себе любовью ослепленный

И жаждущий богатств, чинов,

О, как себя ты забываешь!

Еще ли ты, еще ль не знаешь,

Что скоро минет блеск сих снов?

Чего, чего ты ожидаешь?

Почто расторгнуть не дерзаешь

Вокруг себя завесу тьмы?

Мгновенно гром на землю грянет,

Сиять к нам солнце перестанет,

Хаоса в бездну снидем мы…

Помолчали, каждый думал о своем. Отец покрутил головой. Философскими да поэтическими увлечениями сына он никогда доволен не был, но в последнее время относился уже более снисходительно. Недавно старые сослуживцы из службы цейхмейстерской сообщили, что и Николай, и Алексей, и даже мечтатель Сергей – все офицеры толковые и артиллеристы отменные. Это ли не радость для старого инженерного генерала? Вскоре и расходиться пришло время. Алексей, как и Сергей, был определен артиллеристом на галерный флот, Николай же только на днях был назначен командиром батальона в береговой десант. Удастся ли еще им всем снова собраться за родительским столом?

Забегая далеко вперед, скажем, что братья Тучковы благополучно переживут шведскую войну. Потом у них будем много иных войн и иных сражений. Роковым для семьи Тучковых станет 1812 год. Николай и Александр, ставшие к тому времени уже генералами, погибнут в день Бородина, Павел, весь израненный, после отчаянного сопротивления будет взят в плен французами под Валутиной горой, и пораженный его мужеством Наполеон вернет генералу его шпагу. Но пока до всего этого еще очень далеко.

Провожая старших сыновей, отец благословил и перекрестил всех троих:

– Сдуру, очертя голову в пекло не лезьте, но и труса не празднуйте, помните – вы Тучковы!

– Мы этого никогда и не забываем! – ответили Николай, Алексей и Сергей.

Матушка лишь молча плакала, промокая глаза мокрым платком.

Едва прибыли братья в полк, там уже приказ – капитану Сергею Тучкову батальон передать другому, а самому с первой ротой отбыть на гребной флот, что снаряжался тогда в Кронштадте. До Ораниенбаума промаршировали пешком, а там барказами на Котлин. В Кронштадте Тучков явился к адмиралу Пущину, предъявил свой документ.

Иван Петрович артиллерийскому капитану не слишком обрадовался, дел и без того выше горла:

– Ты, друг ситный, веди пока своих молодцов на береговую батарею. Там пока и обустраивайся да к делу морскому приглядывайся. Как только суда на рейд вытянутся, туда вас и переправим.

Галерных судов в Кронштадте, впрочем, оказалось не так уж и много, так как основные силы во главе с принцем Нассау-Зигеном были уже под Фридрихсгамом.

В конце июля Тучкова забрали с береговой батареи. Посадили вместе с ротой в шлюпки, отвезли на рейд, где стояли канонерские лодки и суда вспомогательной эскадры Круза. Там быстренько всех его бомбардиром расписали по разным судам. Самого же капитана направили к вице-адмиралу Крузу. Тучков был огорчен. Раньше был у него целый батальон, потом хоть роту оставили, а теперь вообще ничего!

Адмирал оказался здоровенным и толстым с добродушным круглым лицом. Пожав новоприбывшему руку, сказал:

– Хорошему артиллеристу мы всегда рады! Откуда родом будете?

– Московский я! – ответствовал Тучков.

– Надо же, и я московский! – улыбнулся Круз широкой улыбкой. – А потому по нашему старинному хлебосольству прошу вас ко мне отобедать!

В адмиральском салоне стол был уже накрыт на три прибора. Но никаких блюд на нем не стояло. Грузно усаживаясь в кресло и ожидая, пока вестовой заправит ему за ворот салфетку, Круз наставлял молодого капитана:

– Это у них, у петербургских, кофий полакают, как коты, цитрусом вонючим занюхают – и рады-радешеньки! А у нас все по старинке, все по-московски!

Велел Круз позвать к обеду и своего старшего артиллерийского офицера – капитан-лейтенанта Черкасова.

Затем вестовые начали носить блюда, да не по-французски, когда все сразу на стол выставляется, а по-русски, когда выносят понемножку, чтобы, одолев принесенное, едоки могли сосредоточить свое внимание на новых вкусностях. Из буфетной пахло сладким дымком, там уже сапогом раздували самовар.

Вначале перед обедавшими выставили балычок и севрюженку с хреном да соленые грузди. Под эту снедь Круз выпил стопочку водки, гости тоже не отказались. Потом подали горящих щей, после них пироги с разными начинками, каши, маслом коровьим щедро заправленные и, наконец, сладкое – варенье, московские сайки и пряники, смоленские крендели и валдайские баранки.

Чай пили тоже по-московски – из блюдец, с сахарком вприкуску. Круз, надувая толстые щеки, с такой силой дул в свое блюдце, что там, казалось, бушует настоящий ураган.

– Уф! – отпивши чайку, вытирался платком Круз. – Славно откушали, аж душа радуется!

Впрочем, за обедом вице-адмирал не переставал расспрашивать Тучкова обо всех артиллерийских новинках, сетовал, что на флоте мало образованных и толковых артиллеристов, а потом попросил офицеров поговорить на предмет артиллерийских действий. Сам же молча и внимательно слушал.

Тучков расспросил Черкасова о роде артиллерии и ее калибрах на эскадре, хотя кое-что уже и сам знал. Больше всего заинтересовали его пятипудовые мортиры да трехпудовые гаубицы, что установлены на бомбардирских судах.

– А сколько вы на заряд мортирный кладете пороху? – поинтересовался Тучков.

– На заряд пятифунтовой мортиры по тридцать фунтов пороху, а на гаубицу – до двадцати!

– Отчего же столь много? – поразился Тучков. – Насколько я знаю, даже на сильный заряд мортирный надобно не более десяти фунтов. Может, порох у вас слаб!

– Порох у нас обычный, а при слабой засыпке бомбы падают прямо у борта!

– Что-то здесь не так! – глянул на Круза Тучков. – Позвольте разобраться?

Круз кивнул:

– Сейчас все вместе поедем катером на бомбарду и на месте поглядим что и как.

На подходе к бомбардирскому судну «Перун» шлюпочный старшина поднял вверх руку, растопырив пять пальцев, – это значило, что в шлюпке адмирал. На «Перуне» немедленно засвистали дудки, с правого борта опустили парадный трап, стремглав выскочили фалрепные, за ними вахтенный лейтенант и командир, на ходу поправлявший треуголку. Теперь судно к встрече флагмана готово!

Прибыв на «Перун», Тучков осмотрел тамошние мортиры и гаубицы и впал в полное изумление. Таких орудий он еще не видел!

Мортиры почти не имели котлов, а лишь маленькие закругления в начале пороховых камор, которые были к тому же непомерно велики.

– И когда сии чудища были отлиты? – спросил Черкасова недоуменный Тучков.

– А кто его знает, на казеннике, окромя орла двуглавого, дат нет, впрочем, по орлу видно, что скорее всего лили сии бомбометы еще при царе Петре.

– А как же крепость чугуна, он же может от давления порохового треснуть и все разорвать, к чертовой матери?

– И трескается, и разрывает, а что делать, иных стволов у нас просто нет!

– Согласен, что десяти фунтов для такого раритета будет мало, может, попробовать семнадцать?

– А чего не попробовать. Можно и попробовать! – вмешался в разговор молчавший дотоле в сторонке Круз. – Кличьте прислугу!

В мортиру положили семнадцать фунтов пороху – и бомба, вылетев, упала в половине обычного расстояния. Только при тридцати фунтах бомба долетела до установленного ей предела.

При этом Тучков удостоверился, что из-за портов гаубицы не могут дать и обычных для армейских артиллеристов тридцати градусов возвышения, что тоже снижало дальность.

Удивило его и то, что все лафеты пушек и крышки портов были выкрашены в красный цвет.

– А это еще зачем? – спросил, не удержавшись Тучков.

– А чтобы кровь, во время баталии ручьями льющаяся, живых от дела не отвлекала! – простодушно ответил Черкасов.

Затем оглядев остальные орудия, капитан высказал несколько дельных предложений, которыми Круз остался доволен:

– Как опытный артиллерист выбирай себе для пребывания одну из наших бомбард.

Тучков выбрал себе бомбардирское судно «Перун». Многое казалось армейскому капитану там непривычным, а порой и смешным.

Дело в том, что в российском парусном флоте, как и во всех прочих, существовал свой сленг. Порой весьма остроумные, порой просто шутливые прозвища окружавших моряков явлений и предметов всегда помогали легче переносить тяготы службы. Так ненавидимый всеми противный ветер, при котором необходимо было совершать бесконечные лавировки и подниматься на мачты, именовался «мордотыком». Если же ветер был очень силен, то о нем говорили, что он срывает рога с быка. Морские карты именовали «синими изнанками», а открытое море – синей водой. Поэтому моряков, совершивших плавание из Кронштадта и в Северное море, с уважением именовали моряками синей воды. Сигнал флагмана с благодарностью именовался «мешком орехов», а сигнал с выговором – «мешком грехов». Линейные корабли офицеры в своем кругу именовали не иначе как боевые повозки. Камень для драйки палубы звался «библией», или «медведем», а камбузную плиту не без иронии окрестили «адским ящиком». Если моряк умел достойно пить, про него говорили, что он умеет нести балласт! Молодых мичманов в офицерской среде шутливо звали херувимами, зато самых старых офицеров с уважением – древними крабами. Собственных жен, между прочим, моряки между собой именовали адмиралтейскими якорями.

Первая ночь была для Тучкова на фрегате не слишком приятной. В гамаке он отродясь не спал, а потому позвоночник от непривычки быстро заболел. Но делать нечего, другого спального места для него не было и пришлось привыкать.

Капитан сразу с головой ушел в новую для него работу, а дел хватало, ведь у каждого орудия свой нрав и особенности. Двух одинаковых пушек на всем флоте не сыскать. Каждую мортиру и гаубицу надлежало подготовить особо. Вот у этой мортиры мушка смещена вверх, а потому наводить надо несколько ниже, чем обычно. Только тогда бомба полетит под тем углом, как надобно. А у этой гаубицы по горизонту погрешность вправо. Склонившись над казенной частью, Тучков тщательно визировал воображаемую цель с учетом правой погрешности. Во время боя такими делами заниматься будет поздно, все надо подготовить загодя. В том, что впереди сражение, никто не сомневался. Все ждали того дня, когда сойдутся со шведами и верили в победу.

Незадолго до выхода в море в Кронштадт нагрянули члены Адмиралтейств-коллегии для проведения традиционных депутатских смотров перед началом кампании. На смотрах офицеры были в парадной форме при шпагах, матросы во фронте, все в новых фланелевых рубахах, хотя и босиком. После депутатского смотра суда один за другом выбирали якоря. Впереди их ждала Балтика…

* * *

Между тем гребная флотилия Нассау-Зигена вышла в море, следуя вдоль северного берега Финского залива, и взяла курс на Выборг. А Нассау-Зиген все изводил и изводил Екатерину своими посланиями. Он жаловался на всех: на адмиралов и капитанов, на матросов и на взятых гребцами пленных турок, наконец даже на писарей, что плохо пишут его приказы. Чтобы утихомирить неуемного принца, к нему из Кронштадта послали вдогонку интенданта Балле.

– Сии два жулика снюхались, вот теперь пущай вместе в одном корыте и посидят! – перекрестился Иван Пущин, интенданта Балле из Кронштадта спровадив.

Дойдя до Питкопаса, принц по приказу Мусина-Пушкина высадил 6-тысячный десант и тут же написал соответствующую жалобу, заверяя Екатерину, что горит желанием умереть, но добыть ей победу и славу. Увы, все женщины, даже императрицы, падки на мужскую лесть. Не была в том исключением императрица Екатерина.

– Принц конечно кляузник, но ведь какой храбрец и герой! – неизменно отвечала она на все недовольства Нассау-Зигена.

Наконец флотилия достигла Фридрихсгама, где и бросила якорь. Прибыв на берег, посмотрев на суда, а потом, послушав Нассау-Зигена о его великой храбрости и огромном опыте, Мусин-Пушкин загрустил.

В тот день в Петербург ушло сразу два письма. В первом из них принц писал: «Я начинаю знакомиться с расположением неприятеля и буду делать распоряжения… Я смею поручиться В-му Имп-у В-ву, что мы выбьем его из занятой им позиции, как бы он на ней ни старался удержаться».

Второе письмо отписал генерал-аншеф Мусин-Пушкин, и было оно куда менее оптимистичным: «По свидании моем с принцем худую я надежду имею на нашу флотилию, да и он сам не очень смело берется показаться неприятелю».

* * *

Зиму 1789 года шведский шхерный флот провел разделенный на две части. Первая – в Свеаборге, вторая – в Стокгольме. Во главе гребного флота стоял самый способный из шведских военачальников обер-адмирал Эренсверд.

В середине мая одновременно с наступлением шведов в устье Кюмени двинулся вдоль берега и отряд Розенштейна – галеры и канонерские лодки. К Фридрихсгаму шведы соваться, правда, побоялись. И наблюдали за ним только издали.

А затем к флотилии прибыл сам король. Вместе с ним подошел и стокгольмский отряд. Шведы сразу осмелели. Их суда стали подходить ближе к Фридрихсгаму и крейсировать по заливу до самого Гогланда. Затем мелкие суда зашли в Кюмень и двинулись вверх по реке, помогая корпусу Мейерфельда захватывать левый берег. Остальная же часть флотилии подошла к Фридрихсгаму, и матросы занялись возведением осадных батарей. Наконец, еще один отряд был послан к Поркаллауду, чтобы попытаться прорваться мимо стоящего там отряда Шешукова. Во главе его был поставлен Саломон Мориц фон Райалин, моряк опытный и противник храбрый.

В прошлом году главные события в Финском заливе происходили у Гангута. Теперь же предстояло стражение за Поркаллауд, где главный фарватер в шхерах ближе всего подходит к открытому морю.

У Поркалла шведы загодя укрепили оконечность мыса, а наши – маленький скалистый островок. Периодически шведы нападали на наш островок, а наши, отбив нападение, в свою очередь, нападали на шведов. Но общую ситуацию контролировали наши. Стоявший на внешнем рейде линейный корабль надежно прервал шведские сообщения. Пару раз шведам все же удалось прорываться, но для этого пришлось собирать большие отряды, да и каждый прорыв давался недешево.

* * *

В начале кампании 1789 года, когда определяли флагманов в предстоящие плавания, вице-адмирала Круза, как всегда, вниманием обошли. Ни копенгагенской, ни какой другой боевой эскадры ему не досталось. Довольствовался вице-адмирал, как и в прошлом году, лишь резервной. Вновь выходила ему охрана Кронштадта да прозябание вдали от ратных дел.

Основу эскадры Круза составляли три линейных корабля – только что построенный и еще не опробованный в море «Святой Николай Чудотворец» и старые-престарые «Не тронь меня» и «Константин». Хуже всего обстояло дело с матросами. Если на «Николай» и «Не тронь» команды кое-как наскребли, то на «Константине» было пусто.

С этими силами он должен был защищать Кронштадт и Питер в случае нападения шведского флота, а несколькими малыми судами ему надлежало учредить дозорное крейсерство по Финскому заливу. Должен был поддерживать наших у Поркаллауда и стараться выбить шведов с Гангута. Кроме того, помогать Нассау-Зигену.

Из записок адмирала П. Чичагова: «Нельзя было не удивляться решению графа Чернышева образовать еще резервную эскадру: ни судов, способных держаться в море, ни людей не было; наконец, назначение этой эскадры совершенно непонятно».

– Вы, Александр Иванович, искусный, храбрый и неутомимый предводитель, доказавший сие своими опытами! Надеюсь, что и на новом поприще вы воспользуетесь случаем отличиться, – взбодрял Круза граф Иван Чернышев.

Вице-адмирал был мрачен и все время курил трубку.

Из всех начальников Круз искренне уважал лишь Чернышева, а дружил, не разлей вода, с Петром Ивановичем Пущиным, но и с последним они время от времени разругивались вхлам. А потому, узнав о том скандале, который учинил Нассау-Зиген Пущину, Круз сразу взял сторону своего старого друга. С принцем он еще лично не сталкивался, но столкновение это неизбежно и последствия его, к сожалению, будут печальными.

Младшим флагманом на Резервную эскадру Чернышев хотел было определить своего любимца, капитана бригадирского ранга Муловского, Круз тоже был «за», так как давно знал и дружил с Муловским, но Чичагов неожиданно заупрямился и капитана бригадирского ранга не отдал, а предложил на выбор несколько других капитанов. Чернышев всех отверг, но настаивать на назначении своего приемного сына все же не стал. А зря, возможно, будь он в тот раз понастойчивее, российская морская история была бы несколько иной… Скоро, очень скоро Чернышев горько пожалеет о том, что не настоял на своем. Скоро, очень скоро Чичагов будет горько жалеть, что не уступил просьбе вице-президента Адмиралтейств-коллегии.

Что касается Круза, то он заполучить Муловского к себе на эскадру очень даже хотел и был опечален, когда этого не случилось. Но судьба все же сжалилась над старым воякой. 17 июня вице-адмиралу доставили из Адмиралтейств-коллегии пакет. Вскрыл его Круз, почитал бумагу и призадумался:

– Замудрили здесь столько, что и десять умников не разберут, но все ж дело боевое, настоящее!

Чесал затылок Александр Иванович не зря. В присланном ему указе предписывалось: учредить крейсерство по Финскому заливу «для отвращения шведских нападателей», охранять Паркаллаудский пост с Шешуковым, выбить шведов с гангутской позиции, произвести диверсию на неприятельский гребной флот у Свеаборга, а между делом напасть еще на Аландские острова и шведское побережье. Самое замечательное при этом было то, что вся крузовская эскадра в тот момент состояла из одного-единственного корабля, на котором вице-адмирал и держал свой флаг.

Не менее туманно определялась и подчиненность Круза: «Сохранять постоянные сношения с Нассау-Зигеном и графом Мусиным-Пушкиным; исполнять все требования Мусина-Пушкина по мере его надобностей и находиться в полном распоряжении адмирала Чичагова».

– Иди туды не знаю куды, а там делай то, не знаю чего! – подытожил Круз свои нелегкие раздумья.

Спрятал вице-адмирал письмо в шкатулку резную, а спрятав, начал действовать с энергией, ему присущей. Перво-наперво затребовал себе еще кораблей. Получил отказ.

– Все уже выгребли подчистую, сам знаешь! Вон в углу портовом «Минерва» опытовая, бери, коль не боишься!

Шебека «Минерва» была построена несколько лет назад каким-то умником по столь таинственным чертежам, что все время норовила сделать «оверкиль» на самой малой волне. От такого подарка открестились уже все, кто мог, и Чичагов, и Нассау-Зиген, но Крузу выбирать не приходилось.

– Ладно, беру! – махнул он рукой. – Надо ж эскадру создавать!

По его приказу трюмы «Минервы» завалили камнями. Теперь шебека стала более устойчивой, хотя все равно идти с ней в море было боязно. «Минерва» была назначена вице-адмиралом к обороне Кронштадта.

– Как тонуть станешь, сразу на берег выбрасывайся! – наставлял Круз «минервавского» капитана.

Седьмого июля, распустив паруса, линейный корабль «Николай Чудотворец» олицетворявший собой всю Резервную эскадру, взял курс в море.

– Воистину, Чудотворец! – невесело шутили корабельные офицеры. – Коль за целую эскадру биться идем!

Через трое суток Круз уже входил в Ревельскую гавань. В гавани было пусто. Чичагов давно уже ушел в западную Балтику. Лишь у берега одиноко стоял фрегат «Симеон», только что приконвоировавший транспорт с мясом. С фрегата сообщили, что шведские крейсера вовсю пиратствуют у Гогланда и намедни едва не поймали транспорт «Олонец», развозивший уголь по маякам.

Вице-адмирал, имевший разрешение присоединять к себе все суда, которые встретит по дороге, тем временем еще раз внимательно оглядел гавань. Высмотрел еще две лайбы с дырявыми днищами.

– А это что за самотопы? – удивился он.

– А это есть брандеры, которые его превосходительство адмирал Чичагов вам приготовил! – словоохотливо пояснил портовый начальник.

– Сараям этим быть сожженными не по чину! – отмахнулся Круз. – Потопи их где-нибудь подальше, дабы смеху не было! А я пока и «Симеоном» перебьюсь.

Но «перебиться» особо не удалось. В Ревеле вице-адмирала поджидал уже новый адмиралтейский ордер, в котором велено было отправить «Николая Угодника» на поддержку отряда Шешукова к Паркаллауду, а самому же, перебравшись на «Симеон», спешить к островам Аспе, где собирать под свое начальство все проходящие мимо мелкие суда.

– Как же мне отпустить «Угодника», когда «Симона» я уже давеча отправил к глебовскому отряду в помощь? – почесал затылок Круз. – Что ж мне, самому по морю плысть саженками, флаг адмиральский зубами держа?

В Ревеле Круз нашел еще два судна, которые тут же присоединил к себе. То были транспорт «Буйвол», на который он велел установить 16 фальконетов, и пакетбот «Поспешный», на который водрузили сразу десяток каронад. Перегруз получился большой, да и ладно, далеко им не плавать, зато теперь попробуй, тронь!

На Ревельском рейде тем временем заштилело, и Круз решительно ничего не мог предпринять во исполнение приказа. Но бездельничать вице-адмирал не привык. Вызвал к себе оказавшегося в порту капитана пакетбота «Поспешный» велел:

– Греби веслами вслед за «Симеоном» и передай мой ордер следовать ему к острову Аспе.

После долгих раздумий Круз все же решил ослушаться приказа и 100-пушечный корабль от себя не отпускать. Девятнадцатого июля наконец-то подул легкий ветерок и «Николай Чудотворец», не теряя времени, вышел в море. Присоединяя в пути все, что ему попадалось, вице-адмирал вскоре сумел собрать некое подобие эскадры в восемь разношерстных судов. Путь их лежал к островку Аспе.

В конце июля эскадра Круза попала в шторм. Вот как описал его впервые попавший на флот артиллерийский офицер Сергей Тучков: «Застала нас в конце июля жестокая буря или шторм, как говорят мореходцы. Мы стояли тогда на якорях, и наш корабль смог удержаться на своем месте, прочие же тащило на якорях к скалам, подводным камням и мелям. Буря продолжалась 24 ч., но благодаря Провидению потеряли мы только одно судно, а именно прам «Гремящий» о 40 пушек большого калибра; он брошен был на мель. И тут-то впервые увидел я ужасное действие морских валов против корабля, стоящего на твердом основании и получающего всю силу удара оных. Почти каждая волна выбивала доску, что нельзя произвесть ни из каких пушек и через несколько часов показались ребра корабля. Люди, а потом пушки были спасены, а корабль погиб».

С рассвета до темноты на маленькой эскадре играли ученья: парусные и авральные, абордажные и артиллерийские. Раз десять подряд ставили и убирали только один фор-марсель. Боцмана до седьмого пота гоняли по реям молодых марсовых.

– Пота не жалеть! – требовал от капитанов Круз. – Больше пота сейчас – меньше крови в сражении!

Главное сражение всей его жизни было еще впереди…

Глава четвертая. Под парусами «Меркурия»

Новым командующим Копенгагенской эскадрой, вместо снятого с позором Фондезина, по ходатайству адмирала Чичагова, был определен контр-адмирал Козлянинов. Его тут же произвели в вице-адмиральский чин, детально проинструктировали и велели, нигде не задерживаясь, поспешать к своей эскадре.

Историк В. Головачев писал: «Козлянинов прошел свое служебное поприще довольно тихо. Во всех его распоряжениях можно видеть точность, справедливость и стойкость. Это был, что называется, человек во всех отношениях порядочный, но очень умеренный и неискательный. Покойный Самуил Карлович Грейг считал его отважным, и он блестящим образом подтвердил этот отзыв его в течение Гогланского сражения».

Наконец-то Копенгагенская эскадра получила достойного предводителя.

Тем временем, исполнявший должность командующего эскадрой контр-адмирал Ларион Повалишин тоже не сидел, сложа руки. Освободив корабли ото льда, он деятельно занимался их починкой. Ситуация вокруг нашей эскадры была весьма неспокойной. То и дело в порту появлялись, а потом исчезали какие-то темные личности, ходили и слухи о возможных шведских диверсиях.

Каждое утро ровно в шесть часов утра на набережной Копенгагена вот уже несколько дней подряд появлялся нищий. Некоторое время он прохаживался, вглядываясь в стоявшие неподалеку на якорях русские корабли. Затем подходил к находившимся у дежурных барказов гребцам и, прося милостыню, вслушивался в их разговоры, после чего исчезал до следующего утра.

Митя Лукин – мичман с «Чесмы» – был известен на Копенгагенской эскадре своей необыкновенной силой. Бывало, шутки ради, фальконеты самолично под мышкой перетаскивал, ядрами жонглировал да тарелки оловянные в трубку сворачивал. Как у всех здоровяков, характер у Лукина был спокойный и добродушный. Но издевок не терпел и в долгу никогда не оставался. Когда же в мичманском кубрике взялся было его высмеивать верховодящий там князь Щербатов, числившийся средь чесменских мичманов за старшего. Сверстники Щербатова уже давно в лейтенантах хаживали, а сам князь Василий, несмотря на все протекции за тупостью своей, все не мог сдать экзамена в чин, а потому злость свою сгонял на самых младших и беззащитных. Лукина, разумеется, Щербатов никогда не задирал, но однажды, когда князь уж очень измывался над самым хилым и маленьким из мичманов, заставляя того кукарекать под столом, Митрий не выдержал и придержал князя за шиворот. С тех пор при каждом удобном случае Щербатов Лукину мстил, а когда переполнил чашу терпения, то и получил по заслугам. Драки в мичманских кубриках в те годы редкостью не были. Воспитанные на суровых законах Морского корпуса мичмана силу признавали и уважали. На этом Щербатов и попался. Много его Лукин не бил, хватило одного удара. Лазивший затем по полу денщик насобирал целую жменю зубов. О мичманской драке узнал капитан, а узнавши, решил сора из избы не выносить. Потому было объявлено, что князь Василий ударился на качке зубами о планширь. В тот же день его списали в госпиталь. Лукина же в наказание определили бессменным начальником над дежурными барказами эскадры в порту. Вот и коротал ночи в бдениях мичман, готовый по первому же сигналу слать к стоящим на якорях кораблям гребные суда.

Именно Лукин и заприметил странного нищего. Когда же при очередной встрече подошел Лукин к нему поближе да рассмотрел повнимательнее, то еще более удивился. Ногти на руках оборванца были тщательно отлакированы, а на пальцах – следы от недавно снятых перстней.

Когда же на пристани появился портовый адъютант – лейтенант Будерсон, Лукин немедленно поведал ему об увиденном. Датчанин задумался, потом пожал мичману руку:

– Спасибо! Мы примем меры!

В тот же вечер в заплеванном портовом трактире «Сердитый петух» встретились два человека. Первым из них был шкипер ирландского купеческого судна Обриан. Второго не знал никто. Длиннополая шляпа скрывала лицо незнакомца. Унизанные драгоценными перстнями пальцы нервно барабанили по столу.

– Послушай, любезный! – обратился незнакомец к шкиперу. – Мне срочно нужно небольшое, но ходкое судно.

– Зачем? – нетрезво ухмыльнулся бородатый шкипер. – Зачем вам, господин, лишние неприятности. В войну в морях неспокойно!

– Прикуси язык, ирландская свинья, – зло прошипел незнакомец, нервно оглядываясь по сторонам. – Достань судно – и получишь столько, что остаток своих дней сможешь провести, сидя у камина. Мой задаток – двенадцать тысяч талеров!

– Сколько?! – у сразу протрезвевшего шкипера отвисла челюсть. – Это же цена целого флота!

– Вот именно! – со значением произнес незнакомец, пододвигая к себе пивную кружку. – Я жду ответа.

– Конечно, я согласен! – торопливо закивал головой рыжий ирландец – Такая удача бывает раз в жизни!

– Когда судно будет у меня, я удвою сумму! – брезгливо произнес неизвестный, глядя, как с обросшего лица Обриана градом катится пот. – Но ты должен держать язык за зубами!

– Могила, мой господин!

– И еще! Трюма посудины должны быть доверху полны бочками, наполненными смолой и всякой горючей дрянью. Судно завтра отшвартуешь в дальнем углу гавани за плотницкими сараями. После этого в Копенгагене не должно быть даже запаха твоей вонючей трубки. Держи задаток!

Незнакомец вытащил из кармана камзола увесистый кошель и под столом незаметно передал его шкиперу. Встав, он еще глубже надвинул на глаза шляпу, а затем, бросив на стол несколько монет за выпитое пиво, быстро покинул трактир.

Тотчас же от компании сидевших неподалеку подгулявших рыбаков вслед ему встали двое бородачей, которые и последовали за вышедшим. Еще двое, как бы случайно, подсели к оставшемуся шкиперу, и за какой-то час напоив его окончательно, унесли из трактира на плечах.

Очнулся рыжий Обриан от того, что кто-то плеснул ему в лицо ведро воды. А едва разлепив глаза, увидел он перед собой какого-то важного господина в длинном парике и с кружевными манжетами. Рядом с ним, засучив рукава, полукругом стояли давешние рыбаки. Лица их были злы и не предвещали ничего хорошего. Полумрак подземелья тускло освещался чадом факелов. Пошарив взглядом, Обриан внезапно увидел перед сидящем за столом господином, врученный ему вчера кошель. Рядом горкой блестели золотые риксталеры. Шкипер буквально застонал от тоски и печали, поняв, что этих денег он уже никогда не увидит.

– Вставай, падаль! – один из «рыбаков» с силой пнул его ногой. – Да расскажи господину адмиралу, где ты достал такое состояние. Только не ври, что ты это нашел на улице или тебе ниспослал их за праведную жизнь святой Патрик! За твою жизнь я не дам сейчас и полкроны!

Для убедительности перед шкиперским лицом зловеще щелкнула семихвостая «кошка». Обриан сглотнул тягучую слюну. Отпираться не имело смысла, надо было спасать себя.

Когда допрос был окончен, командующий датским флотом – вице-адмирал Шиндель устало поднялся из-за стола:

– Ирландца выпороть и выгнать из Дании вон. Готовьтесь поймать главного шпиона, а я поспешу к русским, чтоб предупредить адмирала Повалишина о готовящейся диверсии!

«Рыбаки» разом вскинули головы:

– Слушаемся, господин адмирал. От нас не уйдет!

Лейтенант флота его величества короля Швеции Бензельшерн мог считать себя довольным. Подготовка к внезапному нападению брандера на стоявшую в копенгагенской гавани русскую эскадру подходили к концу, и все пока шло, как по маслу. Бензельшерн вытащил из кармана камзола часы. Открыл крышку. Судя по времени, ирландец уже должен был приготовить судно, а в другом конце порта уже поджидала собранная лейтенантом команда добровольцев из незнающих родства портовых бродяг, заготовлен и надежно припрятан порох для подрыва, выяснена и зарисована диспозиция русской эскадры, тесно стоявшей на копенгагенском рейде. Теперь оставалось лишь погрузить порох на обриановское судно и с попутным ветром пустить брандер в самую гущу неприятельских судов.

От представившейся ему картины всеобщего испепеления у шведского лейтенанта даже захватило дух. Ведь если его предприятие удастся, а в этом Бензельшерн нисколько не сомневался, то весь ход войны на море будет изменен. Быть может, ему суждено совершить то, чего не сумел сделать при Гогланде сам брат короля! Какими же милостями должен будет осыпать его после такого подвига Густав Третий? Ведь еще посылая Бензельшерна, король обещал ему в случае уничтожения хотя бы одного из линейных кораблей лично вручить Морской крест – самую заветную награду шведских моряков. А ведь теперь он, Олаф Бензельшерн, замахнулся на всю русскую эскадру!

Но мечты о блестящем будущем бдительности у королевского агента не притупили. В порт лейтенант пробрался черным ходом, отказавшись от обычной коляски. Прячась за штабелями дров, он нашел «свою» шхуну. Не торопясь огляделся. Вокруг было спокойно. Непонятно почему, но Бензельшерна внезапно охватило смутное беспокойство. Может быть, от того, что уж больно тихо было на шхуне, где набранная команда должна была уже готовить судно к диверсии? Может, от того, что у портовых заборов приметил он усиленные караулы? Что-то вокруг, несмотря на тишину, было не совсем так. Остановившись, лейтенант вооружился зрительной трубой и долго рассматривал шхуну. Там царило безмолвие. Слышен был лишь легкий плеск волны о причальную стенку. И все же идти к судну Бензельшерн не решился. Побродив по порту, он нашел дремавшего на бревнах бродягу.

– Держу пари, что с утра в твоем желудке не было ни пинты пива! – ткнул он его ногой.

– У тебя что, есть лишняя кружка? – недоверчиво поднял дремавший мутные глаза.

– Нет, у меня есть лишние полкроны! – брезгливо ответил швед. – Если сбегаешь вот на ту, стоящую в торце дальнего причала шхуну и приведешь сюда шкипера, они твои!

Пока бродяга ковылял к судну, лейтенант перебежал подальше от условленного места встречи со шкипером и стал ждать развития событий.

А они себя ждать не заставили. Едва посланный Бензельшерном доходяга перебрался на палубу шхуны и принялся звать шкипера, как из люков немедленно выскочило до двух десятков морских солдат с офицерами. Видно было, как насмерть перепуганный бедолага что-то говорит офицерам, показывая рукой туда, где он беседовал с лейтенантом. Тотчас же в этом направлении побежали солдаты во главе с русским офицером, с тем самым, которого Бенсельшерн недавно приметил у разъездных катеров на городской набережной.

Теперь Бензешерну стало предельно ясно, что вся его хитроумная затея лопнула и теперь надо спасаться самому.

Спустя несколько дней он пересек Зунд попутным торговым судном под видом домашнего учителя, едущего в услужение.

Разумеется, незадачливый лазутчик предполагал, что его провал вызовет недовольство начальствующего над морской разведкой флаг-капитана Клинта. Но Бензершен не думал, что расправа с ним будет столь жестокой.

– Ты трус и негодяй! – такими словами приветствовал его флаг-капитан герцога. – Ты подарил датскому королю двенадцать тысяч талеров, провалил столь важную для всех нас операцию, постыдно бежал и еще пытаешься что-то сказать в свое оправдание!

Онемевший Бензельшен судорожно мял в кулаке так и не принятый рапорт.

– Немедленно езжай обратно и не смей появляться в Карлскруне, пока хотя бы один из русских 100-пушечников не будет отправлен тобой на дно. Это твой последний шанс. Иначе королевский флот пополнится еще одним непутевым матросом. Ступай!

Развернувшись и печатая шаг, Бензельшерн вышел из кабинета флаг-капитана. Лейтенант теперь твердо знал, что не посмеет вернуться обратно, не исполнив королевского приказа, пусть даже ценой своей смерти.

Забегая вперед, скажем, что и на этот раз у шведского диверсанта ничего не получилось. Боясь наказания, Бензельшерн вернулся в Стокгольм лишь после войны.

Капитан-лейтенант Клинт тем временем уже докладывал о копенгагенской неудаче адмиралу Норденшельду. Оба выглядели подавленными. Ведь на бензельшерновскую диверсию шведский адмиралитет рассчитывал вполне серьезно, полагая, что ее успех обеспечит шведскому флоту в нынешней кампании противостояние лишь одной эскадры адмирала Чичагова. Теперь же стало очевидным, что придется сражаться сразу с двумя эскадрами, которые к тому же наверняка будут стремиться объединится, чтобы достигнуть перевеса в силах. И адмиралу, и капитан-лейтенанту было ясно, что предстоящая кампания легкой не будет.

* * *

В конце 1788 года наша Копенгагенская эскадра пополнилась сразу двумя коттерами-бригами, заботливо купленными послом – графом Воронцовым, в Англии. Коттеры были легки на ходу, маневренны и как нельзя лучше подходили для дозорной и посыльной службы. Названия им дали «Дельфин» и «Меркурий». Командиром последнего был определен англичанин на российской службе, Роман Кроун. На службе российской он был всего ничего, но уже успел выучить язык и жениться на петербургской девице Марфе Черкасовой, которая не осталась ждать мужа дома, а приехала к нему в Копенгаген.

Марфа была девушкой серьезной и вольностей не позволяла. Влюбленный англичанин вызывал вначале у нее только любопытство, потом привязанность и только потом любовь. Через месяц после знакомства Кроун сделал Марфе Никитичне предложение, которое было принято. Потом состоялись помолвка и венчание. Так англичанин Кроун нашел своего самого верного друга, ту, которая заменит ему Родину, будет неразлучна с ним в боях и плаваниях, будет рядом в дни печали и радости, ту, которая родит ему детей и воспитает внуков и, в конце концов, закроет ему глаза… Увы, не каждому в жизни удается найти и такую любовь, чтобы вот так сразу и навсегда. Кроуну посчастливилось, и с первых минут их встречи любовь к русокосой Марфе Никитичне слились для него воедино с любовью к России.

Капитан-лейтенант Кроун был натурой деятельной и непоседливой, а потому никогда не мог сидеть сложа руки. К примеру, капитан-лейтенанту очень не нравилось слабое вооружение его катера, и он был готов на все, чтобы эту несправедливость исправить. Это, разумеется, раздражало начальников. Всех, понимаешь, все устраивает, а этого – нет! По нему и штаты артиллерийские не такие, как надо, и судно его используют не так, как ему хочется! Отправить бы надоеду в Кронштадт, пусть там на адмиралтейском дворе поостынет! Но надоеда своих наскоков на начальство не прекращал.

– С моими пушками только мух бить, а не за шведами гоняться! – заявил Кроун при каждом удобном случае контр-адмиралу Повалишину.

– Разве четырнадцать орудий – это мало? – дивился тот.

– Мне надо бы двадцать пять! – дерзко отвечал капитан-лейтенант.

– Хватит и восемнадцати! – сказал, в конце концов, прижимистый Повалишин, которому изрядно поднадоели просьбы коттерного командира.

Пользуясь разрешением командующего, Кроун умудрился, однако, забрать с датского арсенала не восемнадцать оговоренных в накладной пушек, а двадцать две, да каких, не положенных ему по штату малокалиберных орудий, а новейших 24-фунтовых карронад!

Датчане грозили наглому капитану всеми небесными карами, но вид суровых кроуновских матросов с ружьями наизготовку охладил их пыл. С видом победителей, везя на повозках захваченные с боем пушки, Кроун с матросами вернулся на «Меркурий».

– Если раньше мы походили на зайца, у которого в ногах одно спасение, то теперь что еж колючий, попробуй тронь! – с радостью рассказывал об итогах своего набега на арсенал жене Кроун.

– Ты у меня просто герой! – восхищалась Марфа Никитична.

Коллеги-капитаны отнеслись к перевооружению «Меркурия» более скептически.

– Куда тебе на бриге такой перегруз, потонешь ненароком! – качали они головами.

На что Кроун с удовольствием продемонстрировал коллегам знание русских пословиц:

– Кашу маслом не испортишь, а цыплят считают по осени!

Девятнадцатого апреля контр-адмирал Повалишин вызвал Кроуна к себе на «Три Иерарха».

– Тебе, Роман Васильевич, честь особая! – обратился он к прибывшему. – На всех парусах слетай к Карлскруне и собери мне все сведения, имеющие хоть какое-то касательство к пребыванию в порту и планам шведским!

«Меркурий» – лучший ходок на эскадре. В прошлую кампанию Кроун уже успешно плавал с депешами из Копенгагена в Ревель и обратно. Несколько раз уходил от погони благодаря, как легкости хода, так и своему умению.

По приказанию командира матросы затянули орудийные порты черным брезентом, неряшливо ослабили такелаж, выпачкали борта и палубу, а на паруса нашили несколько заплаток. Теперь коттер приобрел вид обычного торгового брига, каких десятки шнырят во всех направлениях по Балтике невзирая на войну.

Перед самым выходом на «Меркурий» приехала с узелком Марфа Никитична.

– А ты куда собралась? – удивился Кроун. – Мы же вроде бы уже попрощались!

– Я решила, что пойду с тобой в плавание! – заявила супруга и, решительно толкнув носком сапожка дверь в капитанскую каюту, вошла туда.

– Но что ты будешь делать в море? – еще пытался образумить жену капитан-лейтенант. – Там же качка и холод, а может, придется и драться с врагом!

– Это все не так уж и страшно, – обезоруживающе улыбнулась ему Марфа. – Главное, что мы будем рядом! Качки же я не боюсь, от холода у меня есть маменькина заячья кацавейка, а если случиться быть баталии, то я буду перевязывать раненых!

– Эх, была, не была! – махнул рукой Кроун. – Обживайся!

Льда той весной в море было очень много, а потому приходилось все время быть начеку, чтобы не пропороть борт большой льдиной. С особой осторожностью проходили мимо Борнхольма, где скопилась особо большая масса льда.

Было зябко, и матросы кутались кто во что горазд. На палубе корзина с обломками морских сухарей. Кто хочет, пусть жует! Матросы обломкам этим радовались:

– Свой сухарик, лучше чужих пирогов!

Тем временем шведы, в свою очередь, решили выяснить, как обстоят дела на русской эскадре, и 20 апреля выслали в разведку к проливам коттер «Снаппуп».

29 апреля оба разведчика сошлись нос к носу у Борнхольма. И если Кроун сразу понял, с кем он имеет дело, то шведы приняли «Меркурий» за торговый бриг.

Капитан «Снаппупа» долго рассматривал в зрительную трубу бриг, но так и не увидел ничего подозрительного. Когда же из капитанской каюты показалась женщина, которая подошла к борту и вылила в море ведро мыльной воды, отпали последние сомнения. Жен в плавание с собой берут только торговые капитаны!

– Поворачиваем на купца! – распорядился шведский капитан.

– Орудий к стрельбе изготовить? – крикнул от пушек старший артиллерист.

– Ни к чему! – отмахнулся капитан «Снаппупа». – Купец он и есть купец!

Едва «Снаппуп» подошел вплотную к неряшливому бригу. Шведский капитан окликнул капитана брига, тот отозвался на чистом английском.

– Откуда идете?

– Из Плимута!

– Куда?

– В Мемель!

– Видели в Копенгагене русскую эскадру?

– Конечно!

– Что можете рассказать о русских? За вознаграждением дело не станет.

– Зачем рассказывать! – усмехнулся капитан брига. – Мы лучше покажем!

Взмах руки – и с орудийных портов слетел брезент. Еще взмах – и «Снаппуп» получил в упор полновесный бортовой залп.

– Это ловушка! – в ужасе кричал капитан шведского коттера. – Руль вправо! Команда к парусам!

«Снаппуп», ловя ветер в паруса, пошел в отрыв. «Меркурий» рванулся следом. Палуба коттера круто пошла вниз – это судно легло в крутой бейдвинд. Какие-то полчаса, и «Меркурий» легко нагнал противника.

– Залп! – крикнул Кроун что было силы.

Ядра со свистом понеслись к цели. Треск ломающегося дерева… Крики… Ответный залп, но уже нервный, а потому и неточный. Лишь пара ядер пронеслась в гуще такелажа, обрывая снасти.

– Залп! – снова срывается в крик командир «Меркурия».

Новая серия ядер и книппелей находят себе щедрую поживу на шведском коттере. Второго залпа оказывается более чем достаточно. На «Снаппупе» кто-то сдернул флаг, и он медленно пополз вниз. На «Меркурии» кричали «ура».

– Поздравляю Роман Васильевич! – обнимал Кроуна старший офицер лейтенант Лутохин. – Это достойная победа!

Кроун, впрочем, был опечален. Дело в том, что щепой от шведского ядра ему порвало любимую треуголку.

– Эко какая дырища, кулак влазит! – крутил он ее в руках с грустью.

Захват «Снаппупа» был впечатляющим успехом. И дело было даже не в самом коттере, а в тех сведениях, что удалось вызнать у пленных офицеров и матросов. Задача была блестяще выполнена, и «Меркурий» повернул в Копенгаген.

Когда Кроун пригласил пленного шведского капитана к себе на чай, тот рассказал, что последним аргументом в пользу того, что судно является торговым, была женщина с ведром воды. Услышав это, Марфа Никитична усмехнулась, победно глядя на мужа:

– Ну что, Рома, помогла я тебе али нет!

Вздохнув, капитан-лейтенант отмолчался.

Приход в Копенгаген «Меркурия», в кильватер которому плыл плененный швед, вызвало на нашей эскадре бурю восторга.

– Роман Васильевич, над «Иерархами» вице-адмиральский флаг! – повернулся к Кроуну Лутохин. – Никак Повалишину в наше отсутствие новый чин дали!

– Вряд ли, – мотнул головой Кроун. – Скорее всего прибыл новый командующий!

Так и оказалось. В отсутствие «Меркурия» в командование эскадрой уже вступил вице-адмирал Козлянинов. Над «Иерархами» взлетели флаги: «Капитану коттера прибыть к флагману».

Кроун уже было собрался идти к шлюпке, как Марфа вытащила из-под койки жестяную коробку, достала оттуда новую треуголку.

– Одень, к адмиралу же идешь!

– Ну вот, теперь я истинный лондонский джентльмен! – рассмеялся Кроун, шлюпу на голову водружая.

Доклад Кроуна командующий выслушал с большим вниманием и за захваченный коттер благодарил сердечно.

– Готовьте судно к новому плаванию!

Дел у Козлянинова было невпроворот. Он уже вел непростые переговоры с датчанами. Те поначалу отнекивались от всякого сотрудничества, ссылаясь на мир со шведами. Однако все же согласились при нахождении нашей эскадры в их порту защищать и оборонять ее. Датский флот встал с нашими кораблями в единую боевую линию на внешнем рейде, прикрытый на флангах береговыми фортами. Это был уже большой успех, ибо он гарантировал нам безопасность стоянки в Копенгагене.

29 мая, Кроун снова был вызван на флагманские «Три Иерарха». Там он получил официальное приказание вице-адмирала Козлянинова выйти в море и занять позицию между Скагеном и шведским берегом для препятствия неприятельской коммерции. Затем Козлянинов велел выйти из салона всем присутствующим.

– А вы, Кроун, останьтесь! – сказал он.

Оставшись вдвоем, вице-адмирал положил перед ним бумагу.

– Вот, – сказал он. – Это секретное письмо нашего посланника в Лондоне, графа Воронцова, в котором он предупреждает о скором прибытии в Готтенбург шведского транспорта с порохом для шведского флота. Груз для шведов весьма важный, а для нас опасный. Имеются приметы судна, его название и имя шкипера! Сей ценный трофей ты и должен перехватить!

– Есть! – приложил пальцы правой руки к треуголке Кроун. – Сделаю все возможное!

– Крейсируя у Скагена, вы должны будете подчиняться командору Лежневу, находящемуся там с отрядом из двух линейных кораблей и двух фрегатов, и в случае нужды просить его содействия.

Капитан-лейтенант направился уже было к выходу, когда Козлянинов вновь окликнул его:

– А что это на тебя начальник арсенальский жалобу прислал, будто ты все его карронады к себе на бриг перетащил? Что еще за самоуправство этакое? У нас не пиратская шайка, а императорский флот! Карронады вернуть, а перед датчанами повиниться!

– Слушаюсь! – смиренно склонил голову Кроун. – Только прошу ваше превосходительство вернуть лишние пушки по возвращении с моря.

– Хорошо! – помедлив, кивнул Козлянинов. – Ты мне сейчас, главное, транспорт с порохом добудь!

Вернувшись на катер, Кроун велел построить матросов. Выйдя перед ними, произнес речь, весьма необычную:

– Вы хорошо знаете, как я блюду порядок и чистоту, Однако теперь на время предстоящего плавания приказываю все приборки отменить, а само судно загрязнить до последней крайности. К завтрашнему утру мы должны выглядеть как шаланда с помоями! За работу!

В течение ночи «Меркурий» изменился до такой степени, что утром команды стоявших рядом кораблей пребывали в полном недоумении, куда девался щеголь «Меркурий» и откуда появился на его месте грязный купец. «Меркурий», и впрямь, узнать было почти невозможно. Грязные борта и расхлябанный такелаж, заплеванная палуба, покрытые фальшивыми заплатами паруса и обтяжные парусиновые полосы по борту придали ему вид старого и потрепанного купеческого судна.

Отойдя на шлюпке от катера, Кроун внимательно осмотрел издали свое судно и остался доволен работой своих подчиненных:

– Теперь нас и мама родная не признает!

После полудня того же дня «Меркурий» вышел в море. Кроун спешил, пока в здешних водах шведы еще не были пуганы, а потому можно было собрать неплохой урожай призов. У крепости Вардер Кроуна ожидал первый успех. Удачно используя свою маскировку под купеческое судно, «Меркурий» сумел беспрепятственно сблизиться со шведским транспортом и захватить его. Шведский шкипер был поражен, когда в одно мгновение купец превратился в грозный рейдер. Ни о каком бегстве не могло быть и речи. Насмерть перепуганный шкипер готовился к худшему, но когда увидел, что с ним обращаются вполне прилично и даже налили несколько чарок водки, расслабился. К тому же шкипера душила обида на свой военный флот, который обещал охранять торговое судоходство, но так ничего не сделал. От обиды и выпитого язык шкипера развязался, и он доверительно поведал Кроуну, что неподалеку бродит виновник его нынешних горестей – 40-пушечный шведский фрегат.

Призовое судно Кроун отправил в Эльсинор, а сам взял курс к острову Винго. Там Кроуну удалось, используя свою маскировку, заманить на борт местных лоцманов. Те поняли в чем дело только тогда, когда приблизились к «Меркурию» на ружейный выстрел. Перепуганные лоцманы кинулись вспять на всех парусах.

– Этак еще и удерут! – хмыкнул Кроун и сам навел пушку.

Первым же выстрелом он потопил лоцбот, после чего невезучие лоцмана были выловлены из воды.

Неудачникам тоже дали согреться. Опорожнив бутыль, лоцманы не только подтвердили рассказ шкипера о находящемся неподалеку шведском фрегате, но еще и уточнили, что тот в настоящее время находится между островами Лесоу и Ангольтом.

– Посмотрим, верны ли полученные сведения. Курс на Ангольт! – распорядился Кроун.

Однако исполнить задуманное не получилось, так как около 1-го часа пополуночи следующего дня «Меркурий» встретился с отрядом командора Лежнева, шедшим к Скагену. Его Кроун уведомил сигналом о полученном известии относительно неприятельского фрегата. Командор, ответив на оный, продолжал прежний курс и велел «Меркурию» следовать с ним.

– Ничего не понимаю! – поделился своими мыслями с офицерами Кроун. – Единственное объяснение действиям нашего командора – это то, что он имеет более свежие и точные сведения о шведском фрегате!

Однако на всем пути к Скагену никакого фрегата так и не было обнаружено. Никакими сведениями о неприятельском судне Лежнев, как оказалось, тоже не располагал. Разобравшись в обстановке, Кроун запросил у Лежнева разрешение продолжить самостоятельное крейсерство в проливной зоне. Лежнев не возражал. На мачте флагманского корабля был поднят ответ: «Идти исполнять повеление адмирала».

Оставив отряд, Кроун поспешил к Мальстранду, где сразу же неподалеку от шхер увидел лавировавший под марселями 44-пушечный шведский фрегат. И снова свою роль сыграла придуманная Кроуном маскировка. Вдобавок ко всему, лавируя при вестовом ветре, Кроун нарочно показывал, что нисколько не избегает сближения с фрегатом, а озабочен лишь тем, как ему лучше обогнуть Скагенский мыс. До самой ночи Кроун имел фрегат в виду, а когда стемнело, пустился на всех парусах искать отряд Лежнева, чтобы навести его на обнаруженного противника. Корабли Лежнева Кроун нашел утром 31 мая. Они отстаивались на якорях в бухте у Скагена.

Подойдя к бухте, Кроун послал лейтенанта Лутохина с донесением к Лежневу. Лейтенант быстро вернулся.

– Капитан-командор Лежнев повелевает идти снова к Мальстранду и осмотреть, действительно ли мы обнаружили фрегат.

– Да что я, фрегат от рыбацкой лайбы не отличу, что ли? – вспылил Кроун. – Пока мы будем этой глупостью заниматься, то потеряем шведа наверняка!

Будучи совершенно уверен, что он действительно нашел шведский фрегат, Кроун вторично послал лейтенанта Лутохина к капитану бигадирского ранга с уведомлением в истине своего показания и ручательством, что ежели пошлют с ним фрегат, то противник будет непременно захвачен. Вместо того, чтобы сразу же решить вопрос, Лежнев продержал у себя Лутохина несколько часов. Наконец лейтенант вернулся с уведомлением, что командор согласен с доводами Кроуна.

– Ставить паруса, курс на Мальстранд! – немедленно распорядился Кроун. – мы уже и так потеряли уйму драгоценного времени.

«Меркурий» нес все возможные паруса, а потому выделенный Лежневым фрегат вскоре начал сильно отставать.

– Может быть, сбавим парусов и обождем? – предложил было Кроуну Лутохин.

– Ни в коем случае! – помотал тот головой. – В любой момент швед может уйти, где мы тогда его искать будем?

Кроун как в воду глядел, когда «Меркурий» подошел к Мальстранду, то никакого фрегата там уже не было. На горизонте был виден только какой-то английский купеческий бриг, лавирующий к осту.

– Что будем делать? – спросил командира Лутохин.

– На войне нет безвыходных положений! – усмехнулся Кроун и велел править на торговый бриг.

Подойдя к бригу, он поднял шведский флаг и спросил шкипера, не видел ли он шведский фрегат. Обманутый шкипер ответил, что видел шведский фрегат не далее как этим утром к весту от Скагена. Пока Кроун разговаривал со шкипером, лейтенант Лутохин занес название купеческого судна и имя шкипера в шканечный журнал. Внезапно он замер, а потом кинулся со всех ног к своему капитану.

– Роман Васильевич это же тот самый груженный порохом транспорт, который нам надо найти! Все сходится – и название, и имя шкипера! – оповестил Лутохин Кроуна. – Эка удача к нам привалила!

Кроун еще немного порасспрашивал шкипера, после чего тоже удостоверился в правоте своего лейтенанта.

– Долой шведский флаг, поднимать Андреевский! – велел он, а затем, оборотясь к перепуганному шкиперу, объявил: – Ваше судно и весь его груз объявляю конфискованным, как контрабандный товар!

Немедленно лейтенант Лутохин и штурман Каменьшаков были посланы осмотреть захваченное судно. Когда офицеры вернулись на «Меркурий» лица их были грустны.

– Никакого пороха на судне нет и в помине, зато полным-полно портера и апельсинов! – доложились они.

– Это, конечно, плохо, но все же лучше, чем ничего! – пожал плечами Кроун. – Наверное, что-то где-то перепутали!

Контрабандный бриг он отправил к отряду командора Лежнева, сняв предварительно с него бочку портера и ящик апельсинов, которые послал с попутным судном к вице-адмиралу Козлянинову, сопроводив сей подарок запиской следующего содержания: «Повеленное судно я перехватил, с которого посылаю к вашему превосходительству бочку пороху и ящик картечи».

Как оказалось впоследствии, посланник в Лондоне, граф Воронцов, собирал информацию о судах, перевозящих в Швецию военные грузы, посылая на Лондонскую биржу доверенного человека. В какой-то момент старый агент графа приболел. Вместо него граф был вынужден послать молодого сотрудника, который только что прибыл в посольство и еще не слишком хорошо владел английским языком. Побывав на бирже, агент выяснил, что вскоре в Готтенбург отправляется шведское судно, а услышав, что оно будет грузиться портером (porter), принял слово porter за powder – порох. С этим известием он и поспешил к графу. Обрадованный Воронцов тут же известил о важном грузе Козлянинова, а тот уже выслал на перехват «стратегически важного транспорта» Кроуна.

Что же касается самого Кроуна, то промашка с транспортом, по его мнению, с лихвой компенсировалась известием о месте пребывания шведского фрегата. Обрадованный этим, он тотчас взял курс к Скагенскому мысу. Посланный с ним фрегат, хотя следовал за «Меркурием», но опять сильно отставал. Вскоре шведский фрегат был обнаружен там, где и говорил «портерский шкипер».

У борта фрегата была видна небольшая шхуна. Скорее всего шведы пополняли припасы. Не теряя времени, Кроун взял курс прямо на противника! Шедшему сзади фрегату он велел поднять сигнал: «Вижу неприятеля». Но никакой ответной реакции с отставшего фрегата не последовало, и парусов он не прибавил. Тем временем шхуна отошла от борта шведского судна и, приняв «Меркурий» за купца, направилась прямо к нему.

– Как бы нам всю малину не испортила! – сжал кулаки Лутохин. – И чего ей от нас надо?

– Тоже небось хотят разузнать, не видели ли мы поблизости русские суда! – ответил Кроун и, понизив голос, прибавил: – В другое время можно бы было захватить, но сейчас не до нее!

Позволив шхуне приблизиться почти вплотную, он сделал по ней один выстрел, после чего шхуна под веслами и парусами пустилась наутек в шхеры. Оставив бегство шхуны без внимания, «Меркурий» продолжал сближаться с неприятельским фрегатом. Облокотившись на фальшборт, Кроун прикидывал, как лучше атаковать противника. Затем оглянулся и в подзорную трубу оглядел горизонт. Наш фрегат по-прежнему сильно отставал, зато вдали показались паруса отряда Лежнева. Это придало Кроуну еще больше уверенности. Неприятельский фрегат, вероятно, усмотрев идущий за «Меркурием» фрегат, а далее и наш отряд, поставил все паруса и также поспешил к шхерам вслед за шхуной. «Круша форштевнем волны, «Меркурий» мчался за противником. Было очевидно, что в бой придется вступать самим, не надеясь на отставший фрегат. Расклад сил был явно не в нашу пользу, но отступать ни командир, ни команда «Меркурия» не желали.

Перед самым заходом солнца шведский фрегат все же успел войти в шхеры. К этому времени отряда нашего совсем уже не было видно, а шедший на дальнем расстоянии за «Меркурием» фрегат с наступлением ночи, опасаясь подводных камней, поворотил в море. Делать нечего! В течение всей ночи Кроун в одиночестве наблюдал за неприятелем, подавая все это время различные ложные сигналы, чтобы заставить неприятеля думать, будто отряд наш находится на виду. Эта хитрость вполне удалась и сбила шведов с толку. Боясь подхода русских линейных кораблей, фрегат противника продолжал прятаться в шхерах, не рискуя отогнать подальше нахальный коттер.

Утром 1 июня шведский фрегат по-прежнему лежал в дрейфе на опушке шхер под грот-марселем. Ни отряда Лежнева, ни посланного в поддержку «Меркурию» фрегата на горизонте не было. Раздосадованный Кроун, считая, что ему одному атаковать вражеский линейный фрегат будет не слишком неблагоразумно, повернул в море, чтобы разыскать пропавший отряд. Вскоре, к счастью, корабли Лежнева были усмотрены. Подойдя под корму командорского корабля, Кроун словесно донес ему, где и как оставил шведский фрегат, испрашивая приказаний. Лежнев думал недолго.

– Идите и атакуйте неприятеля! – прокричал он в медный рупор.

– Кажется, от нас решили избавиться! – хмыкнул Кроун.

– Причем навсегда! – невесело прибавил лейтенант Лутохин.

– Как бы то ни было, но мы выполним приказ! – покачал головой командир «Меркурия». – Поворачиваем в шхеры!

Ветер дул самый попутный. Кроун поставил все возможные паруса и снова помчался туда, где утром оставил шведский фрегат. К моменту подхода к шхерам ветер почти заштилел. К удивлению офицеров и команды «Меркурия» шведский фрегат оказался на старом месте.

Матросы смеялись:

– Очень уж, видать, спужался швед, онемел до крайности и даже сбежать не смог! А пугливого лупить – милое дело!

Теперь «Меркурий» вместо ветра влекло к неприятелю прибрежное течение. Наконец противники сблизились на дистанцию выстрела.

Из воспоминаний адмирала Кроуна: «Я, воспользовавшись положением брига в отношении к фрегату, которого четверть правого борта и кормы были обращены к левой батарее брига, открыл по нему огонь, стараясь еще приблизиться. Заметив, что бриг имеет более ходу, нежели фрегат, то, дабы не подвергнуться огню всей его батареи, я поворотил на другой галс и действовал по четверти левого борта с кормы. Потом подошел к правой стороне, тогда шведский фрегат, отдав марса-фалы, спустил флаг».

Увидев это, командир «Меркурия» сунул в карман зюйд-вестку и надел треуголку, поддернул некогда белые чулки. Вид был еще тот, чулки давно забрызганы кровью, а любимая старая треуголка, хоть и заштопанная супругой, была еще та, но принимать капитуляцию следовало по всей форме. Это неписаный закон палубы!

Одевшись по всей форме, Кроун послал на сдавшийся фрегат лейтенанта Лутохина, который привез шлюпкой флаг и фрегатского командира.

– Капитан Ганюн! – представился командир фрегата, взобравшись на палубу «Меркурия». – Капитулирую перед мужеством и мастерством!

Швед мрачно протянул Кроуну свою шпагу. Капитан-лейтенант принял ее, оглядел золоченое лезвие и вернул пленному капитану:

– Вы храбро сражались и ваша шпага должна остаться при вас! Можете занять мою каюту до соединения с нашим отрядом.

– Дело свое мы, кажется, сделали! – вытер рукавом лицо от пороховой гари Кроун. – А где же наш господин капитан-командор!

– Дистанция до нашего отряда – полторы итальянские мили! – доложился штурман. – Поспешают никак!

– К раздаче пирогов и поспели! – ухмыльнулся Кроун.

В тот день в маленькой, но уютной кают-компании «Меркурия» отмечали одержанную победу. На стол поставили бутылки с трофейным английским портером, который закусывали трофейными же апельсинами. Хозяйничала застольем неугомонная Марфа Никитична.

Поединок «Меркурия» с «Венусом» навсегда вошел в анналы отечественной истории, как пример наивысшей доблести.

– Что ж, я и не удивляюсь, – сказал адъютанту Шишкову адмирал Чичагов, прочитав донесение о захвате шведского фрегата. – Ведь Господь любит храбрых!

Из воспоминаний адмирала Кроуна: «В сем неравном сражении бриг много был обит в рангоуте; убитыми мы имели 4 человека и ранеными 6 человек. Взятый фрегат “Венус” имел 44 пушки 36-фунтового калибра. На нем было 300 человек экипажа. Дравшийся с ним бриг “Меркурий” имел 22 карронады 24-х фунтового калибра и 75 человек экипажа. Часа через два отряд, воспользовавшись сделавшимся остовым ветром, подошел ко мне, тогда я при рапорте имел честь представить командору командира и флаг сдавшегося мне фрегата, для повержения к стопам Ея императорского величества. Командор принял меня весьма ласково. Впоследствии за сие дело я удостоился всемилостивейшей награды: получил чин капитана 2-го ранга с назначением командиром фрегата “Венус” орден Святого Георгия 4-го класса и пожизненную аренду мне и жене моей».

Впрочем, не обошлось и без пакостей. Вместе с докладом о победе Кроуна на стол императрице лег и донос о пребывании на бриге «Меркурии» вместе с Кроуном его жены Марфы и участии ее в бою. Нарушение было действительно серьезным. Морской устав Петра Великого гласил однозначно: «Запрещается офицерам и рядовым привозить на корабль женский пол для беседы их во время ночи; но токмо для свидания и посещения днем. Сие, разумеется, не о публичных гостях, но токмо партикулярно какую женскую персону будет привозить. А ежели кто свою жену у себя на корабле иметь похочет, то ему вольно пока в гавани, на реках или рейдах; а на путях против неприятеля никому… жен не иметь, офицеры под штрафом… вычетом на месяц жалованья, а унтер-офицеры и рядовые будут биты кошками у мачты».

На мгновение императрица задумалась, держа в руке перо. Затем, улыбнувшись, что-то быстро написала поверх доноса. Когда секретарь Храповицкий вынес бумаги из кабинета императрицы в секретарскую, и стал их читать, изумлению его не было предела. Вместо наказания Екатерина велела наградить Марфу Кроун орденом Святой Екатерины – «За любовь и отечество», первым кавалером которого сама и являлась.

Назначению Кроуна командиром «Венуса» была больше всего рада его жена Марфа. Осмотрев капитанскую каюту, она по-хозяйски сказала:

– Рома! Сия каюта куда как более просторна, чем предыдущая, и мне очень нравится. Вот здесь мы соорудим платяной шкаф, здесь поставим наш старый умывальник, а здесь на переборку я повешу маменькино зеркало!

– А что тебе понравилось на фрегате более всего? – улыбнулся муж.

– А то, – сказала Марфа Никитична, руки в боки уперев, – что все окна с видом на море!

Кроун только развел руками:

– Что-что, а это я тебе гарантирую всегда!

Захват «Венуса» Густав Третий расценил как личное оскорбление. Когда же ему доложили, что командовал русским коттером англичанин, он и вовсе взбесился:

– Что я слышу, английские офицеры ловят для русских мои суда! Узнайте, как звать этого наглеца!

Вскоре королю доложили, что зовут офицера Кроуном, а кроме «Венуса» он уже ранее захватил и шведский коттер.

– Этого Кроуна следует изловить в плен и посадить в тюрьму в назидание другим англичанам, которые вздумали служить моей кузине, а не мне!

По повелению короля, в Англии были в спешном порядке заказаны два быстроходных коттера. На них установили максимальное число коронад, столько, сколько влезло. Задачей новых судов было выследить «Венус», атаковать и захватить. Командира же фрегата надлежало взять в плен. Командовать коттерами Густав Третий предложил своему любимцу, Сиднею Смиту, но тот дипломатично отказался:

– Поймите меня, сэр, но английскому офицеру претит убивать английского офицера, даже если они служат разным государям. Что обо мне подумают в Лондоне?

– Ладно, – махнул рукой недовольный король. – Найдем кого-нибудь другого!

О затеваемой охоте на Кроуна Воронцов вскоре известил Петербург и Копенгаген. Сам Роман Кроун отнесся к новости с иронией:

– Как мило со стороны шведов предоставить нам для пополнения эскадры еще два новых коттера! Я буду очень признателен им за столь щедрый дар, осталось только его дождаться!

Адмирал Чичагов от себя вручил Кроуну свой кортик, еще петровской выделки, двухлезвийный и без всяких украшений. На его голомеях значилось «Олонец» и год 1711-й. Этот кортик Кроун будет хранить до конца своих дней, а потом передал потомкам. Ныне этот кортик хранится в фондах Центрального военно-морского музея. Помню, с каким благоговением я держал в руках этот знаменитый кортик, столько повидавший на своем долгом веку…

Глава пятая. Ленивая баталия

Море у Ревеля вскрылось в тот год как никогда поздно. Едва сошел лед, как в Ревель прибыло английское торговое судно «Мэргрэт». Шкипер Джон Салсбэри сразу же явился к Чичагову и передал шифрованное особой цифирью письмо от Козлянинова. Отбагодарив посланца горстью золота, Чичагов заперся в каюте с чиновником-шифровальщиком разбирать послание. От содержания письма зависело, следовало ли немедленно идти на соединение с Копенганенской эскадрой или же надо было ждать еще одного письма. Козлянинов сообщал, что не может пока выйти в море из-за проволочек датского короля, который находится в раздумьях, посылать ли ему для сопровождения русских свою эскадру или нет.

Из столицы же Чичагову было велено, соединившись с Кронштадтской эскадрой, занять позицию у Гангутского мыса и сторожить вход в Финский залив. Если же шведы дерзнут пробиваться, то дать им генеральное сражение. Однако Чичагов особо не торопился. Вместо того чтобы самому идти к Кронштадту, который был еще скован льдами, навстречу тамошней эскадре, адмирал предпочел ждать ее у Ревеля. Единственной мерой предосторожности стала посылка легких сторожевых отрядов к Гангуту и Поркалауду.

Так в бездействии прошел конец апреля и начало мая. Лишь 12 мая из Кронштадтской гавани вынесло последние льдины. А уже на следующий день эскадра контр-адмирала Алексея Спиридова вытянулась на рейд. Все корабли, несмотря на почтенный возраст, были в полном порядке, трюма полны припасов, команды молодец к молодцу. Вот когда сказались труды и заботы беспокойного генерал-интенданта Пущина.

На выходе, правда, произошла неприятность. Не разминувшись с входящим в гавань английским купцом, на него навалило 100-пушечный «Двенадцать Апостолов», затем два других линейных корабля, уклоняясь от этой кучи малы, один за другим выскочили на мель, причем сели столь плотно, что их пришлось полностью разгружать. Этой операцией руководил с берега сам Пущин, матерясь и обзывая капитанов кораблей самыми нехорошими словами.

Почти одновременно вышла в море и Ревельская эскадра. Свой флаг Чичагов поднял на 100-пушечном «Ростиславе». Перебрался он на корабль уже перед самым отплытием, все никак не отпускали бесконечные дела бумажные, насилу вырвался. С собой в адмиральскую каюту адмирал принес старый небесный глобус-планиглоб, на котором в свободные минуты любил разглядывать небесные костенляции, то бишь созвездия. На полку адмирал поставил зачитанную до дыр книгу Госта по морской тактике и двухтомную лоцию Федора Соймонова «Светильник моря». На переборку повесил образок Николая Угодника. Все, теперь можно и за службу приниматься!

Как бы там ни было, а 26 мая контр-адмирал Спиридов уже жал руку Чичагову. Тот же придирчиво рассматривал в зрительную трубу прибывшее пополнение, а оглядев, остался доволен.

Сам же Чичагов по-прежнему держался неподалеку от Ревеля. Натаскивая команды, он одновременно поджидал последнее подкрепление из Кронштадта.

– Рубль цел копейкой, а эскадра корабликом! – назидательно внушал своему флаг-офицеру Чичагов. – А посему нам без корабликов отставших плыть дальше не моги!

Наконец 16 июня капитан 2-го ранга Глебов привел еще один «пущинский подарок»: линейные корабли «Иануарий» и «Европа» с фрегатами «Симеон» и «Патрикием».

– Вот теперича, кажется, все в сборе. Можно и в путь-дорогу! – удовлетворенно кивнул он головой, оглядев прибывшие суда.

А вечером того же дня на борт к Чичагову был доставлен лейтенант датского флота Снеедорф. Переодевшись пастором, он на торговом судне прибыл из Копенгагена с секретным пакетом от зимовавшего там Козлянинова.

– Садитесь, лейтенант! – показал датчанину рукой Чичагов, когда они остались в адмиральском салоне одни. – Чай, кофе?

– Лучше кофе! – отозвался простуженным голосом датчанин, осторожно усаживаясь на скрипучую кожу дивана.

Надорвав печати, адмирал наискось пробежал глазами письмо. Козлянинов извещал его о положении дел на вверенной ему эскадре. Далее шли сведения относительно шведов. По сведениям копенгагенского флагмана, получалось, что неприятельский флот изнеможен и не готов к серьезному делу по причине уныния команд и большого числа больных. Наконец в самом конце письма Тимофей Козлянинов начертал свои предложения относительно предстоящего своего соединения с главными силами флота. Примерно указал и место, куда сможет прибыть.

– Не воевать будем в нонешнюю кампанию, а играть с принцем шведским в кошки-мышки! – объявил Чичагов своим капитанам, собравши их у себя в салоне адмиральском.

– А когда же воевать-то? – насторожились те.

– Еще навоюетесь! – хмыкнул командующий. – Сейчас, главное, все в кулак един собрать, а вот когда соберем, тогда и дадим в лоб королю Густаву, да так дадим, что помнить долго будет нас, моряков балтических!

* * *

Затем Кронштадтская эскадра контр-адмирала Спиридова перешла на Ревельский рейд. По пути был встречен английский купец, с которого пересажены три наших матроса: Иван Меньшой, Карп Ермолин, Сильвестр Вахрушев и крестьянин-водоходец Василий Оксов. Матросы были пленены в прошлом году и отвезены в Стокгольм. Содержали их сносно, но сидеть под запором было обидно.

– Покуда мы тут сухари свейские жуем, там дружки наши кровушку свою проливают! – первым завел разговоры Иван Меньшой.

Его поддержал Карп Ермолин:

– То-то и оно! Как мы сотоварищам своим в глаза смотреть станем, когда вернемся домой!

– А не сбежать ли нам из полона басурманского! – подал мысль Сильвестр Вахрушев.

К матросам присоединился и водоходец Оксов. Улучив момент, они бежали. Не зная ни языка, полураздетые, без куска хлеба, несколько дней они прятались в прибрежных камнях, а потом выкрали рыбачью лодку. Все были матросами опытными – кто пять, кто десять, а кто и все пятнадцать годов на службе флотской. За шкипера водоходец Василий Оксов. Быстро поставили парус и вышли в море. Когда шведы кинулись беглецов, их уже и след простыл.

Воды в лодке был всего анкерок, а еды – и вовсе пара сухарей. Поначалу хотели плыть на Эзель к датчанам, но потом передумали и повернули прямо на Ревель. Плавание было не из легких, сначала попали в шторм, а потом – еще хуже, в штиль. Кончилась вода. Теперь оставалось только молиться и надеяться на помощь свыше. Наконец на горизонте показался парус. После недолгого совещания матросы решили, подождать судна и, если то окажется шведским, подпустить поближе, а потом рубить топором днище, чтобы лодка врагу не досталась. Что касается себя, то прикинули так, ежели повезет, то из воды и выловят, а ежели нет, то, видать, так на роду и написано. Обнаруженное судно оказалось, на счастье, английским купцом, которое к тому же шло в Ревель. Англичане взяли матросов к себе на борт и доставили в Ревель.

Когда Чичагову доложили о беглецах, он велел привести их к себе. Выслушав рассказ обо всех злоключениях, благодарил сердечно за верность Отечеству, одарил целковым и велел выдать каждому по две чарки для поправки здоровья.

– Всех четверых оставляю при себе на «Ростиславе»! – сказал он Шишкову. – Мне такие орлы всегда по душе!

Несколько позднее побег из шведского плена совершила еще одна группа наших матросов. Из воспоминаний адмирала А. Шишкова: «Присланные от контр-адмирала Лежнева 5 человек, ушедших из Швеции, взятых на плывущей по морю лодке. Трое из них русские, а двое пруссаки. Русские подштурман Дмитриев, матрос Андреев и сиделец рижского купца Леткевич. По их показанию, разными случаями в начале войны попали в плен и отосланы сперва в город Видштад, а потом в Мальпо, где, обремененные тяжкими работами, получали наибеднейшее содержание (по 4 копейки в день), так что для избавления себя от крайнего изнурения принуждены были вступить в их службу… Сии пять человек, будучи в Свеаборгской крепости на карауле, согласились бежать, сыскали на берегу лодку и, пустясь в море, пристали к крейсировавшему там фрегату «Мстиславец». За ними гналась шлюпка, но они успели от нее уйти».

* * *

Только 2 июля Балтийский флот вышел в море. Выстроившись длинной кильватерной колонной, он двинулся на запад. Все ночи плавания флота вдоль финского побережья и аландских шхер, там мерцали частые огни – то шведские дозоры извещали друг друга о прохождении русского флота.

Спустя неделю флот миновал Готланд, а спустя две он был уже южнее Гобурга.

Утро 14 апреля эскадра встретила на траверзе мыса Гобурга, дул умеренный норд-вест и небо было ясным. Флот шел в походном ордере, имея впереди и по сторонам дозорные фрегаты. В восемь утра с передового фрегата просигналили: «Вижу берег на зюйд-вест и чужие суда».

В девять утра к флагману Чичагова подошел датский коттер. Туда перепрыгнул лейтенант Фабрициус Теглер.

– По поручению моего короля нахожусь в крейсерстве для наблюдения за шведами. Готов передать все ваши устные и письменные приказы адмиралу Козлянинову! – приложил он пальцы к треуголке, увидев вышедшего на шканцы Чичагова.

Появление датчанина было как нельзя кстати!

– Видели ли шведов? – осведомился адмирал.

– Видел сегодня на рассвете!

– Карту! – обернулся Чичагов к адъютанту.

Тот кинулся к штурманской тумбе, вытащил зеекарту и, держа ее на вытянутых руках, поспешил к адмиралу.

– Покажите, где видели! – кивнул на карту Чичагов.

– Шведы были в 36 милях к югу от Эланда. От места, где я вас нашел, это 58 миль на норд-вест! – уверенно ткнул пальцем в переплетение изобат датчанин.

– Хорошо! – кивнул Чичагов, затем, чуть подумав, добавил: – Передайте Козлянинову, что я назначаю точку рандеву по пеленгам – от прусского мыса Резергофт на ост-тень-ост 34 мили и от южной оконечности Эланда 62 мили на норд-вест. На словах же передайте, чтобы спешил немедленно, а ежели заставит меня в сражении со шведами, пусть сразу вступает в бой.

Когда Тайгер отъезжал, с фрегатов сообщили, что шведы приближаются с норд-веста, неся все возможные паруса при попутном ветре. Удерживая наветренное положение, шведы имели свободу выбора дистанции и времени атаки.

– Уж как не хотелось мне драться, Господь тому свидетель! Ан делать нечего! Начать приготовление к баталии! – вздохнул тяжко Чичагов и перекрестясь добавил: – Вот и дождались праздничка, поди давно кровушкой не умывались!

И хотя встреча со шведами до соединения с козляниновской эскадрой в планы Чичагова не входила, но убегать от неприятеля после Гогландской победы он считал тоже недостойным.

«Особо рьяно нападать не буду, а ударят – приму позицию оборонительную». – решил он про себя.

В два часа пополудни Чичагов поднял сигнал «Построиться в две линии бейдевинда на левом галсе. Фрегатам и мелким судам быть за линией в назначенных им местах».

…Переглянулись. Обозначенный Чичаговым строй давал возможность принять бой на любом из галсов, но притом говорил о нежелании адмирала самому решительно атаковать противника.

Историк пишет: «Он (Чичагов. – В.Ш.) выражал… такое выжидательное положение, на которое решается только тот, кто имеет в виду принять нападение более сильного противника, сохраняя флот в наиболее плотном сборе. Выигрывать тут было уже нечего. Оставалось только одно: покориться своей участи и строить плотную линию баталии при сближении флотов».

– Мы не можем уклоняться от сражения ради нашей чести, но обязаны соединиться с Козляниновым в силу имеемых инструкций! – пояснил адмирал свое решение.

– Каков же ваш выбор?

Чичагов пожал плечами:

– Ежели герцог шведский будет требовать сатисфакции, мы его удовлетворим, ежели нет, то дождемся копенгагенцев и уже общими силами погоним по всей Балтике!

С марсов уже докладывали:

– В шведской батальной линии 21 корабль и 8 линейных фрегатов. За линией семь мелких судов! Отчетливо вижу адмиральский, контр-адмиральский флаги и командорский брейд-вымпел!

На исходе второго часа над «Ростиславом» взлетел сигнал «Приготовиться к бою». Шведы тем временем также привелись на левый галс, взяли рифы и начали понемногу спускаться на нас.

К 4 часам был полностью выстроен и готов к бою наш флот. В линии, грозно ощетинившись тысячами орудий, лежали три 100-пушечных, девять 74-пушечных и восемь 66-пушечных кораблей.

На этом, собственно, все перестроения и были закончены. Крепкий ветер разогнал к этому времени столь крутую волну, что на кораблях с обеих сторон задраивали порты нижних доков. Весь день противники держались в виду друг друга, борясь со штормом. Затем ветер настолько посвежел, что нижние пушечные порты пришлось задраить. Оба флота повернули на параллельные курсы и продержались всю ночь вблизи друг от друга.

Противники решили отложить выяснение отношений на следующий день. Карл Зюдерманландский не пожелал, а Чичагов и не настаивал.

* * *

Еще зимой король Густав издал указ о дополнительной вербовке на флот. Во всех городах и селах Швеции сразу же вывесили вербовочные флаги. Как ни странно, но желающие записаться на флот нашлись. Шли потому, что понимали – заберут все равно, но добровольцам платили гораздо больше, чем забранным насильно. И все же матросов все равно не хватало. Ведь предстояло комплектовать не только корабельный флот Орлогоф, но еще галерную и армейскую флотилии. Поэтому в портах начали вылавливать матросов торговых судов, а когда не хватило и этого, начали насильно забирать и приморских крестьян, записанных в земские и милиционные матросы.

Ближе к весне шведы начали креновать корабли, окрашивая их днища серным составом от гнили. Фрегаты обшивали медью. Опять катастрофически не хватало матросов, и Густав прислал в Карлскруну без малого полторы тысячи кирасир. История повторилась, словно в зеркальном отражении. Спустя ровно год шведам пришлось проделать то же самое, что русским в начале прошлой кампании, когда Чернышев наспех комплектовал экипажи судов драгунами да гусарами.

А едва в начале мая 1789 года вскрылся ледяной панцирь Карлскрунской бухты, шведы начали вытаскивать на рейд первые линейные корабли. К концу месяца шведский флот был уже готов к началу боевых действий. Теперь дело стало лишь за разведкой. Но посланные в горло Финского залива фрегаты были неожиданно остановлены еще крепким льдом, и вернулись ни с чем. А затем последовала и новая неприятность – какой-то шальной русский бриг (то был уже известный нам Кроун) дерзко захватил у самой Карлскруны набитый припасами транспорт. Тогда же стало известно, что Балтийский флот намерен покинуть Кронштадт не ранее июля.

Четвертого июня из Стокгольма к флоту прикатил Карл Зюдерманландский. Отдохнувший и соскучившийся по войне, герцог был готов к новым приключениям. Адмирал Врангель, встречая его, жаловался:

– Людей хватает, но настоящих моряков днем со свечкой не сыщешь!

– И не будем! – ободрил его герцог. – Поговорим лучше о делах более приятных – о стратигетике!

А стратигетика на море в тот год выстраивалась поистине интригующая: шведам предстояло выследить, перехватить, атаковать и разгромить по одиночке Копенгагенскую и Кронштадтскую эскадры русских. Соединение их в единый кулак можно было считать крахом кампании.

Шестого июля шведский флот собрался у Борихольма. Врангель торопился, подтягивая вчерашних кирасиров до уровня начинающих матросов. Герцог Карл тем временем рассуждал за чашкой утреннего кофе:

– Хорошо бы ударить прямо по Копенгагену и там перетопить русские 100-пушечники. Но прочного мира с Данией нет и соваться туда нам нельзя!

Не теряя времени даром, флот прикрывал переброску пехотных полков из Померании в Сканию. Дания уже фактически вышла из войны и солдаты теперь нужны были в Финляндии.

Адъютанты торопливо отхлебывая обжигающий кофе, согласно кивали головами. Что им до высоких материй, их дело маленькое – слушать и соглашаться.

А у борта флагманского линкора уже валяло на крутой волне посыльную яхту. С нее перебросили пакет. То было извещение о действиях сухопутной армии и сведения о русском флоте. Чичагова видели уже неподалеку от Гогланда.

– Ждать осталось недолго! – герцог Карл смял бумагу, удачно забросил ее в корзину. – Поворачиваем на Эланд, там и прочистим наши пушки!

Герцог спешил. Теперь ему надо было успеть перехватить Чичагова раньше, чем тот встретит Козлянинова.

Герцог Карл намеревался курсом на юго-восток отрезать противнику путь к Зунду. 25 июля противник показался на SO; он шел в NW четверть при ветре W.

Через день сигналом с дозорного фрегата передали, что неприятель находится приблизительно в 40 милях к северо-востоку. Герцог занервничал, Такая решительность Чичагова была для него неожиданностью.

На шведском флоте не теряли времени даром и непрерывно маневрировали, играя учения, чтобы хоть немного привести в чувство вчерашних солдат.

Герцог велел на случай боя держать дистанцию в половину кабельтова, ввел особый сигнал: «судно плохо маневрирует, вахтенный офицер арестуется на 24 часа». Вместе с тем были введены особые указатели, которые помогали удерживать корабль на своем месте в строю.

Боевую линию герцог определил в 21 линейный корабль и 8 линейных фрегатов. В главе авангарда контр-адмирал Лилльегорн, во главе арьергарда – полковник Модее. Свой флаг Карл Зюдерманландский поднял на 74-пушечном «Густаве Третьем». При нем и флаг-капитан Норденшельд. Флаг Лильегорна развевался на «Марии Магдалене», а брейд-вымпел Модее на 64-пушечной «Хедвиге-Элизабет-Шарлотте».

Вечером следующего дня с фрегатов Карлу передали, что русские усмотрены ими к норду в сорока милях. Шквальный ветер с дождем, нагрянувший внезапно, швырял шведские корабли, как скорлупки. Людей выворачивало наружу приступами морской болезни. Матросы были злы, и офицеры старались лишний раз обходить их стороной.

А вскоре герцогу доложили, что среди матросов снова начались повальные болезни. Карл Зюдерманландский немедленно вызвал к себе главного флотского врача.

– Повелеваю установить причину повальных болезней и найти лекарство от них!

К полному изумлению герцога, флагманский врач на это только пожал плечами:

– Искать, ваше величество, ничего не надо! Главную причину я вижу в тех булыжниках, которыми мы заваливаем наши трюмы для балласта!

– Но какой же от камней вред? – с недоверием посмотрел на эскулапа король.

– Между камней от вечной сырости образуется плесень, которая заражает воздух, а от того и болезни!

– От сырости помогает водка! – важно заметил Густав. – А потому я приказываю, несмотря на летнее время, перейти с шести порций для семерых на полную порцию каждому. И никаких болезней!

Флаг-капитан Норденшельд немедленно записал приказ грифелем в свою книжечку.

– От нашей водки болезней будет еще больше! – грустно покачал головой главный флотский врач.

– Это еще почему? – теперь уж изумился и герцог Карл. – Все мы пьем водку не первый год и на свое здоровье никак не жалуемся!

Офицеры снисходительно смотрели на сумасшедшего докторишку. Надо же так ополоуметь – водка ему вредна!

Но докторишка, однако, не унимался:

– Все дело в том, ваше высочество, что вы пьете прекрасную русскую водку, а матросы потребляют нашу вонючку. Велите принести сюда хотя бы одну бутылку этой дряни и вы все сразу поймете.

Когда бутылка была доставлена, лекарь, ловко выбив пробку, вылил несколько капель мутной жидкости на лист бумаги. Бумага сразу же стала ядовито-зеленой.

Герцог, взяв бутылку в руки, брезгливо понюхал горлышко и, поморщившись, вышвырнул ее за борт.

– Эту мерзость следует уничтожить, пока наши команды не вымерли. Матросам впредь давать только русскую водку!

Тут уже вперед протиснулся флотский интендант.

– Осмелюсь доложить, ваше высочество, но русской водки у нас всего несколько ящиков!

– Так купите! – раздраженно топнул ботфортом герцог. – Неужели мне надо вникать в такие мелочи&

– Увы, – развел руками интендант, – Купить русской водки мы никак не можем, так как, к сожалению, воюем сейчас именно с Россией!

– Ваше высочество, если мы сейчас прекратим выдачу матросам водки, нас ждет мятеж почище аньяльского! – подал голос флаг-капитан Норденьшельд.

– Черт с ними! – скривился герцог Зюдерманландский. – Пусть пьют по полной порции! Все одно помирать, так не все ли равно – от русских ядер или от шведской водки!

Погода между тем быстро портилась. Ветер переменился с попутного на противный, и шведский флот, грузно зарываясь в пенные валы, пытался теперь изнурительной лавировкой выйти на перехват эскадры Чичагова.

Что готовила новая встреча обоим противникам? На чью сторону склонится в этот раз чаша весов фортуны? Удастся ли шведам взять столь желаемый ими реванш за Гогланд, или же новое поражение вновь заставит их искать спасения в бегстве? Все должно было решиться с часу на час. А корабельные лаги отсчитывали милю за милей и с каждым их броском расстояние между враждующими флотами неумолимо сокращалось.

* * *

Утром 15 июля дул посредственный норд-вест, небо было облачным. Оба флота, готовые к поединку, лежали друг против друга на левом галсе. С рассветом шведы начали спускаться, имея впереди арьергард полковника Модее. При этом шведы не торопились. Несмотря на тихий ветер они рифили паруса. На передовых шведских кораблях убирали грот, на последующих – фок, а на концевых, чтобы те не налезали на впередиидущие корабли, держали и брамсели на гитовых.

Час шел за часом, а противники все маневрировали. На мачтах «Густава Третьего» то взлетали флаги «Атаковать на дистанции в полувыстрел, то, наоборот, «Не рисковать кораблями и на близкое расстояние не подходить». Ненамного большая решимость драться была и у Чичагова.

Смеясь над нерешительностью герцога Карла, наш адмирал велел на виду шведского флота купать матросов. Те, поняв шутку адмирала, повеселились от души:

– Счас, поди, смотрят в трубы адмиралы ихние на задницы-то наши да никак в толк не возьмут, отчего энто мы голышами плещемся! А плещемся от того, что плюем мы с грот-мачты на всю их трехомудию свейскую! А поди, возьми нас за рупь с полтиной! Шалишь, брат, ни черта у тебя не выйдет!

К этому времени оба флота находились на курсе норд-норд-ост. Шведы были на ветре, имея арьергард впереди. Маневрировали они медленно по причине отставания концевой эскадры контр-адмирала Лилиехорна. Еще третья причина помешала равномерному сближению: Мешал шведам и Чичагов, то и дело уклонявшийся по ветру. Причем он это делал то всем флотом сразу, то авангардом, а то одним арьергардом.

Карл Зюдерманландский, сгорая от нетерпения, несколько раз отдавал приказание Лилиехорну как можно скорее сомкнуть линию. Однако только около полудня шведскому центру и авангарду удалось приблизиться к противнику.

На наших кораблях все давно готово к сражению. Пушки уже выдвинуты своими хоботами в открытые порты. Рядом с каждой тали, брюки, картечи, книпеля, ядра и пыжи. В бою все должно быть под рукой! Поставленные для разноски картузов рекруты устало сидят на наполненных картузами кокорах с полным равнодушием к происходящему. Что будет дальше, они еще не представляют, а пока просто переводят дух после тяжелой работы. Канониры уже суетятся у своих пушек, на груди у каждого медная лядунка с пороховой присыпкой. Замки уже наложены на пушки, фитили тут же. Во главе батарей нервно прохаживаются офицеры с обнаженными шпагами.

Корабельные попы наскоро служат молебны, а потом обходят палубы, окропляя орудия и людей святой водой. Матросы, обнажая головы, по очереди целуют крест.

На шканцах командиры, при всех орденах. На шпагах в такт качке болтаются темляки. Рядом капитан-лейтенанты, вахтенные лейтенанты и штурманы. Мичмана у своих мачт, там же марсовые. Руки у них черны от смолы, сколько ни оттирай, не поможет, смола въелась в кожу навсегда. Шкиперы в готовности на баке, артиллерийские цейхтвахтеры – на раздаче картузов в крюйт-камере. Плотники с тимерманами в трюме, при них деревянные пробки, пенька и сало, все для немедленной заделки пробоин. Лекари с помощниками расположились на кубрике, облачились в брезентовые передники. У них тоже все разложено: ножи, пилы, корпия, губки, вино с водой и пучки конского волоса, для перевязывания кровеносных сосудов. Туда же на кубрик спустились и батюшки. Теперь они будут ждать здесь увечных и умирающих, чтобы ободрять и соборовать.

Лишь в два часа пополудни наконец-то раздались первые залпы. Глухо ухнули первые выстрелы, и ветер выстелил черные клубы дыма над волнами. Точка начала сражения значилась на морских картах в 50 морских милях к юго-востоку от Эланда.

Передовым у русских шел линейный корабль «Мстислав» под командой капитана бригадирского ранга Муловского. Шведы, стараясь использовать свое численное преимущество, пытались отсечь передовые русские корабли от основных сил. Против «Мстислава» сражалось сразу семь неприятельских линкоров. Командующий Балтийским флотом вице-адмирал Чичагов посылал на «Мстислав» одно донесение за другим, требуя, чтобы Муловский, насколько возможно, жался к своим задним мателотам. Но вопреки приказам адмирала «Мстислав», словно не слыша приказов, наоборот, насколько возможно, сближался со шведскими кораблями, ведя ожесточенный артиллерийский бой сразу с семью вражескими судами!

Огонь его был ужасен для неприятеля. Пушки «Мстислава» буквально вычищали палубы шведов, производя там страшное опустошение. На «Мстиславе» была сбита фор-стеньга, но он из боя не вышел.

То, что делал капитан Муловский со своей командой, было почти невероятно. Не выдержав его огня, в панике покинули строй и спустились за линию сражения сразу три линейных корабля противника. Получил повреждения и «Мстислав», но, в считанные минуты устранив их, снова пошел в бой и снова заставил врага отступить.

Теперь, ведомый рукой своего отважного капитана, «Мстислав» сражался со шведскими кораблями на дистанции пистолетного выстрела, поражая неприятеля орудиями левого борта. Когда шведское ядро перебило среднюю мачту, капитал Муловский бросился осматривать повреждения. Стоя, но весь рост под пушечным огнем, он хладнокровно отдавал распоряжения о починке фок-мачты. Над головой просвистели одно за другим три ядра. Четвертое, пущенное в упор, пробило стоявшие на палубе шлюпки и ударило капитана. С глухим стоном Муловский рухнул на палубу.

К упавшему командиру подбежали капитан-поручик Эссен и лейтенант Ваня Крузенштерн. Они подхватили Муловского на руки.

– Братцы! Что бы ни случилось, не сдавайте корабль! – твердил он несущим его. – Положите меня на шканцах, я еще ваш командир и должен руководить боем!

Подбежал корабельный лекарь. Распахнув свой сундучок, принялся осматривать рану.

– Я знаю, – скрипел зубами от невыносимой боли Муловский, – у меня оторвана нога.

– Ваша нога цела, господин капитан, – говорил ему лекарь, пытаясь пережать щипцами кровеносные сосуды. – У вас бок вырван!

– Это плохо, что бок, – закрыл глаза капитан «Мстислава». – Делайте что надо!

– Будет очень больно! – сказал лекарь, засучивая рукава и раскладывая подле себя инструменты. – Примите водки!

– Нет, – мотнул головой капитан. – Я стерплю и так!

Над головой завывали шведские ядра. Остро пахло порохом и уксусом. Внезапно раздалось мощное «ура» – метким выстрелом с «Мстислава» на шведском корабле сбило флаг.

– Что такое случилось?! – приподнялся на локтях смертельно бледный Муловский. – Никак, ваше высокоблагородие, швед флаг спустил!

– Швед флаг спустил! Похоже, в плен сдается! – прокричал стоявший рядом Эссен.

Муловский вяло махнул рукой:

– Пошлите мой катер за флагом!

Он поднял глаза на стоявших рядом офицеров:

– Жить мне осталось совсем немного. С каждой минутой силы покидают меня все более. Передайте графу Ивану Григорьевичу, что слово свое я сдержал и принял смерть, для каждого моряка почетную! Супруге же его, Анне Александровне, на словах скажите, что прошу ее не оставлять вниманием домашних моих, а невесте Катерине Ивановне слова мои, что любил я ее и помнил до последней минуты своей смертной!

Эссен, глотая слезы, велел звать корабельного батюшку. Исповедавшись, Григорий Иванович некоторое время смотрел на проносящиеся по небу облака. Губы его, искусанные от невыносимой боли, что-то шептали, в глазах стояли слезы…

Наклонившись к умирающему, капитан-поручик Эссен расслышал его последние слова:

– Вам завещаю исполнить то, что сам не успел, – проделать вояж кругосветный!..

Голова капитана откинулась в сторону, тело дернулось и замерло, теперь уже навсегда… Не стыдясь слез, стояли рядом офицеры и матросы. Закрыв лицо руками, рыдал любимец бригадира – лейтенант Крузенштерн. Линейный корабль «Мстислав», качаясь на крутых волнах, продолжал бой…

Умерший капитан бригадирского ранга так никогда и не узнал, что его противник вовсе не собирался сдаваться. На шведском корабле просто был сбит флаг, а новый в горячке боя просто долго не могли отыскать. И все же эта случайность хоть немного скрасила последние мгновения жизни этого замечательного человека – Григория Ивановича Муловского.

Между тем адмирал Чичагов шел теперь в крутой бейдевинд, хотя его арьергард был еще далеко под ветром. Затем четыре концевых корабля шведской колонны на всех парусах пошли было на сближение к нашему арьергарду, но должны были задержаться, так как остальные корабли их эскадры вместе с флагманом за ними не последовали. Между тем два передних наших корабля, сильно поврежденные в начальном двухчасовом бою, должны были несколько уклониться в сторону. Вслед за ними последовал весь русский флот. Немного погодя замолкшая было пальба снова сделалась всеобщей – это наши корабли снова спустились и шведы подошли к нам ближе. При этом произошел разрыв позади авангарда. Герцог Карл неоднократно отдавал приказания своим командирам действовать решительнее и сближаться на дистанцию половины пушечного выстрела, чтобы охватить наши концевые корабли, так как последние пять из них сильно отстали. Но шведские командиры подставлять себя под огонь 100-пушечных гигантов Чичагова не рисковали.

Только на исходе второго часа шведская кордебаталия открыла беглый огонь по нашему арьергарду. За кордебаталией вступили в бой о другие части шведского флота, хотя и находились на предельной дистанции выстрела.

На «Святом Петре» разорвало от выстрела пушку. Палуба окрасилась кровью. Минутное замешательство у матросов соседних пушек.

– Чего стали! К орудиям!

Юнги опрометью собрали в жестяные ведра все, что осталось от еще минуту назад живых людей. Палубу наскоро окатили забортной водой. И все!

Больше всего досталось кораблю «Дерись». Дело в том, что после разжалования его командира после Гогланского сражения «Дерись» некоторое время оставался без командира, этим воспользовались портовые чиновники и вооружили корабль пушками, помнившими еще Петра Великого. И вот в разгар сражения старые орудия стали рваться одно за другим. Разлетающиеся в сторону осколки чугуна рвали людей в клочья десятками.

Вот новый залп. Матросы истово крестятся, кто станет из них жертвой на этот раз. Как ответ грохот взрыва в нижнем деке. Слышны отчаянные крики и стоны. Значит, рвануло не у них. Канониры переводят дух.

– Заряжай! – кричат плутонговые начальники.

Через две минуты последует новый залп, а значит, где-то, может быть, опять разорвет одну из пушек, снова будут убитые и покалеченные.

Когда рванула третья пушка, «Дерись» находился в самом плачевном состоянии. Пушечными осколками были разбиты все палубы и борта. От взрывов разорванных картузов начались пожары. Загорелась пенька и парусина. Самое страшное, что пожар переместился к крюйт-камере. Все ожидали взрыва. На палубе царило полное смятение. Несколько малодушных выпрыгнули за борт. «Дерись» спасла беззаветная отвага мичмана Насакина. Подбежав к крюйт-камере, он увидел, что счет жизни корабля и сотен людей идет на секунды. Без всяких раздумий он бросился в удушливый дым распахнутого настежь люка, крича:

– Братцы! За мной, кому жизнь не дорога!

За мичманом же кинулись еще несколько таких же отчаянных. Бог любит храбрых, повезло и Насакину с сотоварищами. Они каким-то чудом успели затушить огонь раньше, чем он добрался до пороховых кокоров.

Но из боевой линии «Дерись» все равно вышел, весь в дыму и огне.

Историк В. Головнин писал: «Несколько времени спустя некоторые корабли из шведской кордебаталии, в том числе генерал-адмиральский, стали сближаться с нашей арьергардией Мусина-Пушкина, и завязали перестрелку с тремя из ее кораблей: «Виктор», «Святой Петр» и «Изяслав»; но потом снова, по сигналу нашего главнокомандующего, пальба с наших кораблей за дальностью расстояния была прекращена. Все это продолжалось до 5 часа пополудни; причем шведский флот продолжал смыкать свою линию и в часу 6 вечера снова стал осторожно с нами сближаться.

Около 6 часов неприятельская авангардия на довольно дальнем расстоянии открыла по нашим передним кораблям жестокую канонаду, на которую от нас отвечали с равной силой. В это же время их кордебаталия и арьергардия продолжали держаться в отдалении. Впоследствии герцог Карл хвастался, что он все время сражения имел своим противником нашего адмирала. Над хвастовством королевского брата смеялись те, кто был свидетелем этого его «поединка». За все время противостояния «Ростиславу» с флагмана герцога по нему не сделали ни одного выстрела из-за большой дальности. Впрочем, ближайший к флагману «Дристигхетен» пытался было достать до «Ростислава» своими пушками, но ядра падали с большим недолетами и на «Дристигхетене» стрельбы быстро отставили.

Впрочем, затем дистанция между противниками все же сократилась и бой закипел с новой силой. Один за другим из шведской линии вывалились в тыл два корабля и фрегат. Это был уже успех, но развивать его Чичагов не стал.

– Рисковать зря не станем! Наша главенствующая задача – дождаться Козлянинова! – поняв вопрошающий взгляд стоящих рядом офицеров, буркнул он. – Вот как соединимся, так и навалимся всем гамбузом!

После этих многочисленных маневров бой обоих центров к вечеру совершенно прекратился. Бой авангардов продолжался до 8 часов и оба флота шли полным ветром.

К вечеру ветер стих. При этом шведы оказались на ветре, воспользовавшись этим, они поспешили отдалиться от наших и более уже в бой не вступали. Да их никто и не пытался преследовать.

В 9 вечера Чичагов велел всем ложиться в дрейф. Эландское сражение уже принадлежало истории. Хотя в бою приняли участие 19 русских и 17 шведских линейных кораблей, однако потери обоих флотов в личном составе и в материальной части были незначительны. Эскадренные остряки тогда же прозвали только что закончившееся сражение ленивой баталией.

Эландский бой завершился если не фактической, то тактической победой русского флота. Шведы так и не смогли помешать соединению у острова Борнхольм главных сил флота с эскадрой вице-адмирала Тимофея Козлянинова, зимовавшей в Копенгагене.

Теперь принцу Карлу предстояло оправдываться перед старшим братом за проваленную операцию. Козлом отпущения он нашел в лице своего начальника арьергарда.

– Только трусость и запоздание Лилиехорна помешали мне одержать блестящую победу! – объявил принц Зюдерманландский своим недоумевающим капитанам.

А чтобы ни у кого не возникало сомнений в его словах, он туту же распорядился привезти к нему Лилиехорна. Едва последний вступил на палубу «Густава Третьего», как у него отобрали шпагу и посадили под арест. Теперь контр-адмирала ждал военный суд.

Разумеется, Лилиехорн был не слишком решителен и предприимчив, но также вел себя ненамного хуже, чем сам принц. Впрочем, кто может критиковать любимого брата короля?

По возвращении в Карлскруну королевский суд приговорил было бывшего начальника арьергарда к лишению чести и жизни, но оба этих суровых приговора тут же были отменены, в воздаяние былых заслуг Лилиехорна, совершенных им в качестве маршала ландтага. Впоследствии в Швеции будет много разговоров о поведении Лилиехорна и о неприязни к нему со стороны королевской семьи. Одни утверждали, что контр-адмирал не желал атаковать русских по неким тайным соображениям внутренней политики, так как примыкал к дворянской оппозиции. В свою очередь оппозиционеры настаивали, что их стороннику принц Карл самым бессовестным образом мстил за его оппозиционные взгляды. В конце концов, под влиянием все еще могущественной дворянской партии суд над Лилиехорном был проведен чисто формально, при этом ни король, ни герцог не осмелились в его работу даже вмешаться.

* * *

Вечером в кормовом салоне флагманского корабля вице-адмирал Чичагов, скрипя гусиным пером, выводил на бумаге размашисто: «…Вред, неприятелю причиненный, хотя и неизвестен мне, но, судя по тому, что двое из кораблей его, атаковавших против авангардии нашей, быв весьма храбро отражены крайним кораблем нашим под командою капитана Муловского, принуждены были выйти из линии, можно почитать немалым; с нашей стороны убитых не более 30 человек, да раненых 170… Вред не так бы был велик, ежели бы, к общему всех служащих во флоте сожалению, не лишились мы в сем случае уважаемого начальниками и любимого подчиненными своими храброго и лучшего капитана Григория Ивановича Муловского. Не без прискорбия моего, нахожу за надобное не скрыть перед В.С., зная, сколь великое участие в нем принимать изволите, но уверяю В. С., что смерть его служит честию российскому воинству. Быв поражен в бок неприятельским ядром, последние слова его не были иные, как служащие к ободрению подчиненных своих храбро и неустрашимо отражать неприятеля. Сие по крайней мере истинное мое уведомление да послужит В.С. к уменьшению сожаления о пресечении жизни столь хорошего офицера».

Чичагов отложил в сторону донесение о сражении вице– президенту Адмиралтейств-коллегии Ивану Григорьевичу Чернышеву. Постоял на кормовом балконе. Ветер трепал низко надвинутый парик. За кормой «Ростислава» белел парусами растянувшийся до горизонта Балтийский флот, вписавший в свою славную историю еще одну победу над врагом.

– Почему всегда погибают лучшие? – задал вопрос вице-адмирал и тут же сам ответил на него:

– Потому, что лучшие всегда впереди остальных!

Вернувшись в салон, Чичагов снова взял в руки перо. На этот раз он писал письмо жене Чернышева – графине Анне Александровне, ставшей для Муловского второй матерью: «Я не имею довольно смелости писать к В.С. о приключении, которое, без сомнения, наносит много огорчения чувствительному сердцу вашему. Григорий Иванович Муловский сколь ни славно кончил жизнь свою, но сие отнюдь не награждает потери любимого всеми человека. Я, очевидно, был свидетелем сего происшествия и могу удостоверить В.С., что невозможно было более сделать для чести имени своего».

Вошедшему в салон адъютанту Шишкову вице-адмирал сказал с печалью:

– Много славных дел оборвало это треклятое ядро, но главное из оных – вояж вокругсветный, о коем он так мечтал!

Шишков лишь склонил голову. Все было ясно.

По распоряжению Чичагова тело доблестного капитана «Мстислава» было перевезено на госпитальное судно «Холмогоры» и уже на нем отправлено в Ревель. Именно на «Холмогорах» должен был Григорий Иванович Муловский пронести российский флаг через три океана до берегов Камчатки. Судьба распорядилась по-иному. Под приспущенным Андреевским флагом везли «Холмогоры» своего флагмана в последний путь. Сопровождал покойного лейтенант Ваня Крузенштерн…

В журнале текущих событий Адмиралтейств-коллегии отмечено: «…Прибыло па Ревельский рейд судно «Холмогоры», на коем привезено тело покойного бригадира флота капитана Муловского для учинения погребения и со флота служителей разных чинов 134 человека». Одновременно на прибывшем в Ревель новостроенном архангельском корабле № 9 (ему еще не было дано имя) капитан-лейтенант Жохов доставил и передал командиру порта контр-адмиралу Фондезину, завернутый в тряпицу, Георгиевский крест 3-й степени.

* * *

После сражения оба флота остались точно в том же положении, что и до него. В течение двух последующих дней ветер менялся по-разному, но Чичагов оставался верен своей тактике – ждать прихода Козлянинова, а потом уже воевать со шведами. И если понять русского адмирала было как-то можно, то чего ждал и на что надеялся шведский герцог, неизвестно.

Не привыкший к безделью Чичагов обошел «Ростислав», посмотрел что и как, поговорил с матросами:

– Как живете, ребятушки?

– Ан, ничего живем, хлеб жуем да ишшо и подсаливаем! – отвечали ему служивые. – Скорей бы уж в новую драку! А то о волке помолвка, а волк уж и тут!

– Такого не бывало, чтоб волк медведя подрал, так что наше дело верное! – Отвечал с улыбой адмирал, далее по палубам шествуя.

28-го вечером ветер повернул на ост-норд-ост и флоты, держа курс на север, временно потеряли друг друга из вида.

– В нору Карлскрунскую, видать, побегли! – смеялись на наших кораблях. – Стало быть, испужались!

Однако шведы пока бежать в нору не собирались. В салоне Карла Зюдерманландского лихорадочно обдумывали, что можно еще предпринять.

– Причина постоянного уклонения Чичагова мне совершенно ясна. Он и впредь будет стараться играть с нами, как кошка с мышкой – не давать решительно сражения и не отпускать от себя, чтобы обезопасить свою копенгагенскую эскадру! – высказал свое мнение любимец принца, лейтенант Клинт.

– А потому мы бросаем Чичагова с его скифскими хитростями наедине с самим собой и начинаем охоту за иной добычею – теперь наш приз – Козлянинов! – объявил Карл Зюдерманландский свою волю.

После недолгого обсуждения решено было атаковать Козлянинова прямо в Зунде, причем принц Карл хотел, чтобы Чичагов думал, будто он ушел на север; вследствие этого вечером недалеко от померанского берега, в виду наших, шведы изменили курс на север, что сделал также и Чичагов.

На другое утро герцог получил от командира дозорного фрегата Утклиппорна известие, что Козлянинов 27-го числа еще стоял в бухте Кеге. Поэтому Карл Зюдерманландский снова меняет свои планы и опять хочет атаковать Чичагова.

– Пока восточный ветер держит Козлянинова в Кеге, мы постараемся еще раз пощипать русского старца!

30 июля противники снова оказались ввиду друг друга к северу от Борнгольма, но сблизиться вследствие слабого ветра не могли.

Все старания герцога Карла в течение последующей ночи были направлены на то, чтобы не дать Чичагову стать между ним и Карлскруной. Когда же к утру ветер перешел на северо-запад, стало понятно, что если не поторопиться, вот-вот появятся корабли Козлянинова и тогда за жизнь шведского флота никто бы не дал и ломанного талера.

31 июля после полудня шведский флот вошел в Карлскруну, где тотчас же было свезено на берег множество больных. Дело в том, что помимо всего прочего, на шведском флоте начался настоящий мор, и вахту могла нести не более трети команды.

* * *

Еще весной, получив инструкции о выходе в море и соединении с главными силами флота, вице-адмирал Козлянинов был озабочен. Дел ему действительно прибавилось.

Много времени отнимали дела бумажные. Все рапорты Козлянинов, по старой привычке, переписывал три раза: один экземпляр – адмиралу Чичагову, второй – в Адмиралтейств-коллегию, третий себе на всякий случай. Многие адмиралы да и капитаны поручили переписку писарям, но он писарям не доверял. Матрос не должен много знать из того, что желает сообщить один флагман другому, кроме того каждый писарь – это источник всех сплетен и новостей на судне. Вокруг него всегда слишком много желающих узнать, что же написал адмирал, кого отличил, а кого, наоборот, обошел вниманием, какие планы на будущее. Козлянинов же не без оснований считал, что многие знания о его намерениях и труджностях – лишь многие печали для подчиненных.

С вахты пробили две двойные склянки – шесть часов вечера.

Бесшумно появился вестовой со стаканом крепко заваренного чая. Только он может входить в каюту без стука, если часовой у каюты сообщит ему, что адмирал сейчас один.

– Ты, Тимоха, готовь ужин к полуночи. Поеду я корабли осматривать.

– Слушаюсь, ваше превосходительство! – вытянулся матрос, глядя, как ему и положено по уставу, поверх левого адмиральского плеча.

Прежде всего прочего, Козлянинову надо было присоединить новостроенный архангельский корабль, зимовавший отдельно от эскадры в Рамсфиорде. Затем надлежало провести 100-пушечные корабли через копенгагенское мелководье. Для этого надо было их вначале почти полностью разгрузить, а потом снова загрузить. При этом все надо было делать тайно и по возможности быстро, чтобы не пронюхали шведы, а пронюхавши, не воспользовались беспомощностью русских гигантов.

Кроме этого, если в начале король Дании Христиан обещал, что его флот сопроводит козляниновские корабли за Борнхольм, чтобы они не стали добычей герцога Карла, то потом датчане всячески открещивались от былых обещаний. Ныне датчане гарантировали только безопасность в своих водах. Помимо всего прочего, при последней встрече Козлянинова с датским вице-адмиралом Шинделем, тот прозрачно намекнул, что датское гостеприимство тоже не безгранично и король не будет иметь ничего против, если русские покинут их в ближайшее время. Всего под флагом Козлянинова было 11 линейных кораблей, 3 фрегата и 2 коттера. Силы, прямо скажем, не малые, но для единоборства со всем шведским флотом явно недостаточные.

Между тем из столицы слали письма, оптимизма не прибавляющие. Вице-адмирал с хрустом ломал сургучные адмиралтейские печати с якорем, оплетенным канатом, и не находил для себя ответа на главный вопрос – когда выходит в море Чичагов и где назначена точка рандеву?

Собрав своих капитанов, Козлянинов был немногословен:

– Датчане сопровождать нас отказываются. Потому наш единственный шанс собрать все силы в один кулак и прорываться. Не смотря ни на что. Посему никаких крейсерских операций производить не будем. Ныне дорога каждая пушка! Какие будут мнения?

Других мнений не было.

К Борнхольму вице-адмирал послал коттер «Дельфин» забрать отправленных туда еще весной больных пленных шведов.

Наскоро перевооружали корабли. Вместо старых малокалиберных пушек ставили новейшие шотландские коронады. Особо была усилена артиллерия пленного «Венуса», командир которого капитан 2-го ранга Кроун умудрился установить на нем полсотни пушек. Узнав об этом, Козлянинов потер руки:

– Отменно, отменно! Так что, Роман Васильевич, готовьтесь ставить свой «Венус» в боевую линию, будем считать вас за еще один линейный корабль!

– Да я себя и на фрегате неплохо чувствую! – рассмеялся Кроун.

Сегодня Козлянинов лично отправился посмотреть, как готовится к выходу в море лучший ходок эскадры, и переговорить с его командиром по неотложным делам. Фрегат стоял у дальнего причала, поэтому пришлось брать карету. Кучер-датчанин, однако, так медленно тащился, что Козлянинову пришлось его поторопить, постучав талером по стеклу. Но вот наконец и нужный ему причал. Выйдя из кареты, вице-адмирал огляделся. Неподалеку на причальной стенке сидела толстая торговка, продавшая служителям хлеб, масло и селедку. Впрочем, каждый проходящий знал, что все это лишь для вида, на самом же деле бабка торговала водкой, которую ловко прятала под своими многочисленными юбками.

У торца причала стоял «Венус» с уже вооруженными стеньгами. Как истинный моряк Козлянинов невольно залюбовался совершенной красотой обводов трофейного судна, ни дать ни взять красавец!

У борта фрегата виднелись сразу две портовые баржи, одна зеленая – продовольственная, вторая – красная – с порохом и ядрами. Красного флага, однако, на мачте «Венуса» не было, значит, к погрузке боеприпасов еще не приступили. Часть команды, выстроившись цепочкой, перегружала на судно мешки и бочки с провиантом. Помимо этого фрегат заканчивал починку, всюду стук и грохот. Шканечные коронады были развернуты по бортам, палубные пазы залиты смолой-гарпиусом, отчего вся палуба была черной и вонючей. У шпигатов уже свалены кучей «медведи» – камни для ее скобления. Пройдет всего пару дней и из грязно-черной палуба «Венуса» станет ослепительно белой. Пока же на ней повсюду сидели со своими неизменными ящичками бородатые конопатчики и отчаянно лупили меж досок деревянными молотками-киянками.

Завидев подходящего вице-адмирала, надувая щеки, задудел в дудку вахтенный унтер-офицер, а едва Козлянинов вступил на трап, по бокам уже недвижимо стояли прибежавшие фалрепные.

Следом за ними выскочил лейтенант в короткой куртке и брюках не из числа самых чистых, но зато при шляпе и кортике. На шее лейтенанта был повязан легкомысленный черный шелковый платок на английский манер.

– Старший офицер фрегата «Венус» де Ливрон! – представился лейтенант. – На судне заканчиваются ремонтные работы, одновременно завершаем прием продуктов, готовимся грузить ядра и порох!

– Где командир? – насупив брови, спросил командующий эскадрой.

– У себя в каюте! Впрочем, вон он, уже идет!

Навстречу Козлянинову, пристегивая на ходу кортик, спешил маленький и худой Роман Кроун.

– Здравия желаю, ваше превосходительство! – приветствовал он своего начальника с заметным акцентом.

Пожав руку капитану 2-го ранга, Козлянинов направился к нему в каюту, чтобы обсудить там нюансы предстоящего разведывательного плавания.

Тем временем коттер «Дельфин» лейтенанта Вильяма Крове уже подходил к Борхольму. На траверзе местечка Рондо, где содержались пленные, Крове дал сигнал четырьмя выстрелами, призывая лоцмана. Тот прибыл. Оставив на судне за старшего мичмана Криксина с лоцманом, лейтенант отправился на берег с бумагами к коменданту, чтобы ускорить дело передачи пленных.

«Дельфин» же, подойдя к берегу, бросил якорь. Но буквально через час погода резко ухудшилась. Крове, бросив все дела, успел вернуться на катер. С запада уже надвигался шквал с дождем, который вскоре накрыл и остров, и коттер. До полуночи Крове достаточно удачно боролся со штормом, но затем волнение еще более усилилось. Теперь волны перехлестывали через маленький коттер. Боясь быть выброшенным на берег, лейтенант приказал рубить мачту. Но несмотря на срубленную мачту, коттер несло на берег. Не помогли и отданные якоря. Тогда для облегчения судна Крове приказал выбрасывать чугунный балласт и ядра. Лоцман с перекошенным лицом, кричал в ухо:

– Мы в сорока саженях от каменного рифа!

Не прошло и пяти минут как «Дельфин» швырнуло на этот риф. Затем волна отшвырнула коттер, но уже следующий вал снова бросил «Дельфин» на камни. Корпус затрещал. Третьим ударом вышибло руль, команда бросилась к помпам, но кузов судна стремительно наполнялся водой. Через несколько минут поднявшаяся вода вынесла матросов на верхнюю палубу. Видя, что дело идет к концу, Крове распорядился палить из пушек, чтобы привлечь к себе внимание на берегу.

В этот момент коттер снова развернуло бортом и с такой силой швырнуло на камни, что судно легло на риф бортом, чтобы не вылететь в кипящее море, матросы хватались кто за что успевал. Боцман со шкипером резали канаты и бросали их в воду, чтобы было на чем спасаться. Люди кричали, чтобы их услышали на берегу. Там услышали и прибежали, но плыть на лодках в такую круговерть охотников не нашлось. Несколько раз одна группа смельчаков, правда, пыталась пробиться к гибнущему судну, но сильный накат прибивал их обратно к берегу. Можно считать чудом, что пронзенный камнями и избиваемый морем остов «Дельфина» продержался до следующего дня. Люди к этому времени совсем ослабли. Несколько человек, не выдержав, падали в кипящую пену и исчезали в ней навсегда. Наконец-то подошли лодки и сняли выбившихся из сил людей. Едва волнение утихло, Кровье отправился к останкам своего суда и снял с него все пушки и кое-какое имущество.

Спасенных матросов разместили в одном сарае с пленными шведами. Те вежливо потеснились, давая место крушенцам. Вскоре и пленные, и их несостоявшиеся конвоиры сладко храпели на весь поселок.

– Ирония судьбы! – вздохнул, увидя сию идиллическую картину, мичман Леша Крискин.

– Обычный форс-мажор! – похлопал его по плечу Крове. – Команда спасена и за то спасибо!

К началу июля эскадра Козлянинова была готова к выходу, ждали только вестей о Чичагове. Наконец 19 июля купцы сообщили, что южнее Эланда четыре дня назад слышали ожесточенную пальбу и видели множество парусов.

– Это Чичагов дерется со шведами! – мгновенно отреагировал Козлянинов. – Поднимаем паруса и выходим!

На фок-мачте флагманского корабля трепетал вице-адмиральский флаг. Марсели расправлены, остальные паруса взяты на гитовы. Эскадра шла мимо стоящих на якорях датских кораблей, каждый из которых палил ей в свой черед.

Наплевав на все инструкции, Козлянинов вышел в море и оказался прав!

Впереди эскадры он послал быстроходный «Венус» и коттеры. С ними же отправился и датский фрегат. У датчан со шведами уже мир, а потому он, в отличие от наших, всегда может подойти ближе к противнику и выяснить обстановку.

29 июля Козлянинову передали с передовых судов, что видят эскадру в 28 вымпелов под российскими флагами.

– Ну, кажется все! – обрадовался вице-адмирал. – Наконец-то встретились!

– С датского фрегата сигнализируют! – раздался крик вахтенного лейтенанта.

Навстречу российской эскадре на всех парусах несся датский фрегат, с которого отчаянно палила сигнальная пушка.

– Что там еще случилось? – встревожились на флагмане.

Командир фрегата капитан-лейтенант Левенер сообщил, что впереди от нас он обнаружил шведский флот, который для обмана поднял русские флаги.

– Вот суки! – только и сказал Козлянинов. – Неужели Чичагов разбит?

Однако вскоре вдалеке показались паруса.

– Это явно боевая эскадра! – оценивали наши моряки. – Остается только выяснить, шведы или Чичагов?

– А как бы выяснить поскорее, чтобы к бою лучше изготовиться! – нервничали молодые мичмана, жаждавшие наконец-то оказаться в настоящем сражении.

– Все, юноши, определяется очень даже просто! Вот подплывут они к нам поближе, и ежели начнут палить залпами салютационными, знать, наши, а ежели полетят ядра да бомбы знать, шведы.

* * *

Со своей стороны, белеющие вдалеке паруса разглядели и с эскадры Чичагова. Флаг-офицер Александр Шишков осторожно постучал ему в дверь:

– Ваше высокопревосходительство, Василий Иванович, вдалеке обнаружена еще одна эскадра. Предположительно Козлянинов!

Отдыхавший к этому времени в каюте адмирал нехотя вылез из теплой перины.

– Ну, не поспать тебе, ни вздремнуть! Заходи, Сашка, чего у дверей толчешься!

Шишков зашел в спальную выгородку. Почтительно остановился.

Чичагов гребнем расчесал по голове редкие волосины:

– Приготовь кодовые сигналы и наши позывные! А мне вели кликать денщика, одеваться буду!

Поднявшись на шканцы, Чичагов долго оглядывал приближающуюся эскадру.

– Теперь уж точно видать, Козлянинов собственной персоной!

Вскоре эскадры сблизились вплотную.

На козляниновских кораблях командиры кричали в медные рупоры:

– Флагману сделать почтительное приветствие! Нижние прямые паруса на гитовы!

С копенгагенских кораблей палили салютацией, с «Ростислава» отвечали. Посланные по реям команды кричали «ура». На матросах канифасные рубахи, сверху зеленые бастроги и зеленые штаны, на головах шляпы разных цветов, у каждого корабля свой. Сейчас они, приветствуя друг друга, размахивали шляпами, как парижские щеголи.

Все, соединились!

Что касется шведов, то два дня спустя по особому повелению короля в море снова вышел отряд из пары линейных кораблей и трех фрегатов, но узнав о близком соседстве соединенного русского флота, тотчас повернул обратно.

Чичагов же начал блокаду Карлскруны. Для этого в его распоряжении имелись достаточные силы: 33 линейных корабля (в том числе шесть 100-пушечных), 13 фрегатов и 7 транспортов. Вступить в спор с такой мощью было бы чистым безумием и шведы более из карлскрунской дыры не высовывались. Если в прошлом году принца Карла загнали в Свеаборг, то теперь с еще большей легкостью заперли в Карлскруне. А это значило, что теперь до конца кампании полное господство над всем Балтийским морем принадлежит всецело России.

Блокадная служба нудна и утомительна. Вечерами на баке матросам разрешалось курить. На время курения ставился обрез с водой, а за порядком смотрел особый унтер-офицер. Матросы курили трубки, большинство – обычные глиняные и лишь немногие – особо ценимые из хорошего дерева. Считалось, что курение убивает простуду и согревает от холода. Потребляемый же табак носил название горлодера, или «птичьего глаза». Там же за куревом матросы, поглядывая на шведские берега, обменивались и новостями.

Из воспоминаний адмирала А. Шишкова: «Адмирал, соединясь с эскадрой вице-адмирала Козлянинова, поступившею под его начальство, решился остаться несколько дней плавающим перед Карлскруном».

Только в конце августа блокада Карлскруна была снята, и Балтийский флот возвратился в Финский залив после шестинедельного крейсерования. Оспаривать наше господство над морем шведы более и не пытались.

Сообщение из Стокгольма: «Стоящему в Карлскруне флоту нашему послано строгое повеление, дабы он немедленно вышел в море. Корабли снабжены уже достаточным количеством съестных припасов, и на места больных посажены здоровые. Впрочем же, слышно, что в Карлскруне все еще умирают морские служители в великом множестве. Всякий день хоронят их человек по 20 и больше. Болезнь начинается ломом в голове и через несколько дней оканчивается смертью». Но шведский флот в море так и не вышел.

Что касается императрицы Екатерины, то она, получив известие о нерешительной Эландской баталии, была возмущена.

– Шведы его атаковали, а не он их! – высказывала она в сердцах своим секретарям, отложив в сторону все иные бумаги. – Несколько сотен наших воинов без всякой пользы потеряны. Пусть члены военного совета сличат поведение Чичагова с данной ему инструкцией, и буде он сиих пунктов не исполнил, донесут мне! Нынче Франция от таких же неисполнений своего долга и погибает!

Не только императрица, но и вся Россия ждала от балтийцев решительной победы и как следствие этого завершения кровопролитной войны. Теперь же по всему выходило, что драться со шведами придется еще и в будущем году.

Эландское сражение славы Чичагову не принесло, хотя особых претензий к адмиралу быть не могло, он сделал все что надо: объединил обе эскадры и, отогнав шведов, перепутал все их планы. К сожалению, не обошлось и без интриг. Началось с того, что командир «Победослава» Сенявин, приходившийся шурином графу Воронцову, отписал тому в Англию письмо, где жаловался, что Чичагов не оценил его героизма, а наоборот, ругал за большую трату пороха. Воронцов сразу же затеял интригу против старого адмирала, обвиняя его в старческой скупости на порох. Помимо Сенявина в вину он ставил и нежелание дать контр-адмиральский чин своему протеже Тревенину в обход двух десятков других, не менее достойных капитанов. Оправдываясь, Чичагов говорил:

– Да, я запретил бесцельно тратить порох, пока противник не подойдет к нам на дистанцию действенных выстрелов! А как же иначе? Зачем попусту бросать ядра в воду, если геройство в этом, то сие можно проделать и без присутствия неприятельского флота!

Относительно контр-адмиральского чина для англичанина Чичагов и оправдываться не стал:

– С какой-такой стати еще одного гастролера в адмиралы двигать? Хватит с нас и одного принца Зигена! А для адмиральских чинов у нас и свои капитаны найдутся, куда как достойные!

Разбираться с излишней тратой пороха в сражении, разумеется, никто даже не пытался, чтобы не прослыть дураками, но в лице всесильного посла Воронцова и всего их обширного клана Чичагов нажил себе сильных врагов.

Вторым не менее сильным недругом адмирала после Эланда неожиданно стал и граф Иван Чернышев, который не мог простить Чичагову смерти своего сына. На это адмирал резонно возражал:

– Я не раз спрашивал у Григория Ивановича, желает ли он идти младшим флагманом на эскадру к Крузу. На это сын ваш мне отвечал, что сроднился со своим кораблем и желает плавать только на нем, а кроме сего просил избавить меня от нового назначения. Что же до его смерти, то на то и война, где всегда кто-то погибает. Кто знает, может, в следующем сражении не уцелеет и моя голова! Пусть будет вам утешением то, что пал он геройски и о храбрости его знает, и будет помнить весь флот наш!

Но Чернышев адмирала не простил и в запале даже отказал ему в выдаче новых адмиральских флагов взамен изношенных. Чичагов отнесся к этому с пониманием:

– Ладно, с меня не убудет, ежели я и с дырявыми хоругвиями поплаваю, может, хоть сие немного успокоит их сиятельство!

Более флоты в этом году друг против друга не противоборствовали. Шведы ограничились только тем, что один раз выслали легкий на ходу фрегат, чтобы тот спровоцировал за собой погоню, завел наши суда на камни, но хитрость была разгадана, фрегат опять загнали в порт, но никто на каменья не вылез.

Уйдя в Ревель, оставил в море дозорный отряд капитана Лежнева, на судах которого еще была вода. Попав в шторм, корабли получили течи, отливались помпами и ушатами, но справились. По пути прикрыли плывущиий из Риги в Финляндию караван галиотов с хлебом для армии.

В первых числах ноября к Ревелю подошло шведское судно, привезшее захваченных по ошибке семерых крестьян. Шведский капитан усиленно рвался самолично прибыть в город и передать крестьян нашему начальству.

– Еще чего! – покачал головой Чичагов. – Нам еще лазутчиков не хватало! Шведа никуда не пускать, ни о чем не разговаривать, поблагодарить и ручкой в разлуку помахать!

Походив туда-сюда по рабочему кабинету, Чичагов внезапно остановился:

– А зачем шведам вызнавать про Ревель? Уж не хотят ли они заявиться сюда на будущий год? А что, удобно – мы еще только лед отколупываем, а они уже тут как тут!

* * *

Все это время, сменивший Шешукова Глебов успешно отбивался от шведов у Гангута. Особенно удачно палила по ним установленная на берегу батарея. Не видя другого выхода, шведы использвовали старую петровскую переволоку у Лапивика, где ширина перешейка составляла лишь две версты. С одной стороны суда разгружали, грузы тащили где на плечах, где лошадями, а на другой снова грузили на суда. Работа это была изматывающа, и толку от нее было немного.

В один из дней против нашей батареи выдвинулись сразу три галеры и полтора десятка канонерок майора Кремера с запада и галера с четярьмя канонерками с востока. Бой продолжался более четырех часов. Наконец шведы не выдержали и бежали – одни к Барезунду, другие к Свеаборгу. Мы потерь не имели вовсе.

Спустя несколько дней противник снова повторил атаку на батарею и на наши корабли. Бой длился с утра до самой темноты. Помогая батарее, северный и западный проходы оборонял линейный корабль «Европа» Якова Сукина. Командир «Европы» был знаменит тем, что в свое время обложил матом нахамившего ему вельможу, за что и провел потом полгода в матросах. В бою Сукин был смелый до дерзости. Матросы его любили, мол, из наших, из матросов!

В течение целого дня «Европа «отчаянно отбивалась от двух десятков неприятельских судов. По линейному кораблю шведы лупили калеными ядрами. «Европа» дважды загоралась, но пожары всякий раз тушили. К ночи неприятель был отбит и отступил.

– А не пугай сокола вороной! – усмехнулся устало Яков Сукин, вытерев платком пороховую сажу со лба. – Уф, ну и денек сегодня выдался!

Позиция, как и прежде, осталась за нами. Глебова запросили, удержит ли он позицию впредь. Капитан 1-го ранга ответил ревельскому посланцу так:

– Опасности для себя не предвижу, в помощи не нуждаюсь, за то, что не пропущу в Финляндию ни одного судна, ручаюсь головой!

Тем временем вице-канцлеру снова пришло письмо от Воронцова, в котором посол требовал дать случай отличиться своему протеже Джеймсу Тревенину. Теперь уже проталкиванием англичанина к контр-адмиральскому чину озаботился сам Безбородко. Из Петербурга было велено немедля создать для Тревенина легкий отряд и послать его к Гангуту.

Повеление о назначении англичанина было написано в столь изысканном стиле, о котором никогда не мечтали не то что русские капитаны, но и русские адмиралы: «…Именем нашим объявите означенному капитану Тревенину, что поручение ему толь знатной эскадры и толико важного дела есть знак Нашей особливой доверенности к его ревности, мужеству и знаниям; и что исполнение возлагаемого на него с успехом и пользой для государства нашего послужит к его возвышению и умножению Нашего отличного Монаршего к ему благоволения».

В Царском Селе ожидали от англичанина чуть ли не новой Чесмы. Помимо Тревенина к Гангуту был послан и вице-адмирал Круз, которому снова дали в подчинение несколько судов.

Но дальше случилось не так, как задумывалось. Едва прибыв к Борезунду, Тревенин посадил на камни новейший линейный корабль «Северный Орел». Снять его не удалось и «Орел» был разбит волнами. Успели снять только команду и часть пушек. Со шведами случилось лишь несколько дальних перестрелок.

А уже перед самым убытием на зимовку Тревенин умудрился посадить на камни между островами Нарген и Вульф уже почти весь свой отряд: корабли «Александр Невский», «Родослав» и фрегат «Гавриил», И если, «Невский» и «Гавриил» после долгих мучений все же с камней стащили, то флагманский «Родослав» так и не смогли. Штормовые волны в несколько дней разломали корабль надвое, а еще через пару дней с «Родославом» все было кончено.

На флоте печально иронизировали:

– За всю кампанию нами потеряно два корабля, да не в бою, а по дурости. И разбил их протеже вице-канцлера, так сказать, оправдал высокое доверие!

Никакого наказания Тревенин, разумеется, не понес. Безбородко с Воронцовым по-прежнему спали и видели своего любимца адмиралом, мечтая отдать ему весь Балтийский флот. Но после такого конфуза об адмиральстве нельзя было и думать. Более всего представителей иностранной партии печалило то, что, узнав о бездарной потере сразу двух кораблей, к англичанину охладела императрица. Тем более оказалось, многие из былых заслуг Тревенина дутые. Выяснилось и то, что англичанин участвовал в кругосветном плавании Кука, но не в качестве офицера (как он всем говорил), а в качестве… юнги.

Сам Тревенин потерей кораблей не особо печалился:

– Судьба сыграла со мной шутку и я здесь совсем ни при чем!

А чтобы ни у кого в том не было сомнений, тут же настрочил донос на Чичагова.

Узнав о доносе, адмирал изумился:

– Я, что ли, корабли на камни загоняю, вот еще шутник выискался!

Но начинать склоку не стал.

Впрочем, сам Тревенин в Ревеле не задержался, а почти сразу, сославшись на приглашение вице-канцлера, укатил в Петербург.

Едва Чичагов привел свои корабли в Ревель, как из Петербурга полетели возмущенные письма, требовавшие снова идти в море искать шведов.

– Там никого нет, шведы сидят в Карлскруне и до следующего года оттуда не вылезут! Чего без толку шататься по штормовому морю и ломать корабли! – отбивался адмирал.

Но его никто не слушал. Поняв, что плетью обуха не перешибить, Чичагов опять вывел флот в море. Этот поход остался в истории нашего флота ничем не примечательным. Шведы, разумеется, из Карлскруны так и не вылезли. Зато наши сразу угодили в полосу штормов. Целый месяц непрерывных шквалов привели к тому, что командиры начали один за другим поднимать сигналы бедствия. «Всеслав» и «Ярослав», Святой Петр» и «Саратов», «Победослав» и «Прямислав» – все текли и теряли рули.

– Еще две-три недели – и мы, за здорово живешь, погубим весь флот! – не находил себе места командующий.

В середине октября, плюнув на Петербург, Чичагов самовольно прерывал кампанию и вернул флот в Ревель на ремонт. В столице холодно промолчали. Ревельский порт не мог принять так много кораблей, а потому Чичагов оставил там всего десяток линейных вымпелов, а остальные двадцать два отправил в Кронштадт, где их могли за зиму подготовить к будущей кампании. Сам он остался в Ревеле, а в Кронштадте старшим флагманом определил Круза.

В Финском заливе к концу кампании вообще творилось черт знает что. Флотом пытались командовать все сразу и по отдельности: Императрица, вице-президент коллегии граф Чернышев, вице-канцлер Безбородко и даже посол в Англии граф Воронцов. Каждый слал свои собственные указания, которые зачастую противоречили друг другу. В результате этой вакханалии никто никому не подчинялся. Чичагов с основным флотом плавал сам по себе. Круз со вспомогательной эскадрой сам по себе сторожил устье Финского залива, а державший пост у Борезунда Тревенин, слал письма только вице-канцлеру и никому более. Все понимали пагубность происходящего, но поделать ничего не могли.

Чичагов грустил:

– Эх, нету здесь Потемкина. Светлейший бы быстро порядок навел и все под одну длань взял – и флот, и армию!

Но второго Потемкина в России, увы, не было.

В сентябре противостоянию двух корабельных флотов был дописан еще небольшой эпилог. Так как у Поркалауда нам долго и успешно удавалось отражать все нападения и не давать шведам снабжать армию, это побудило Густава отправить в Карлскруну особое секретное распоряжение. Как только наш Балтийский флот прервал блокаду шведской базы и удалился в Кронштадт и Ревель, из Карлскруны вышел полковник Фуст с тремя линейными кораблями, тремя фрегатами и несколькими транспортами. Густав безумно желал сам поставить последнюю точку в этой кампании.

Четвертого сентября он прибыл к Гангуту, где собрал сведения, а через два дня увидел наши силы у Поркалауда. Корабли Фуста были окрашены в цвета русских кораблей и снабжены нашими флагами и вымпелами. С точки зрения рыцарского ведения войны это было весьма подло. Но «король-рыцарь» не чурался ничем. Ему ли, начавшему войну с дешевого маскарада, не продолжать и дальше в том же духе. Однвоременно на юге шведами было усмотрено значительное число судов, державших курс на Ревель.

Ну, ладно, на войне так на войне! Казалось бы, если спектакль уже начат, так надо его и продолжить. Но боевой пыл шведов исчез быстро. Усмотрев нашу эскадру, шведская тут же повернула вспять, так и не сделав ни одного выстрела.

Историк пишет: «Не было даже сделано попытки остаться где-нибудь поблизости и предпринять впоследствии атаку, которая, наверно бы, удалась и значительно облегчила бы положение армии. Хотя приказ короля и нельзя не признать странным, а самое предприятие чрезвычайно рискованным, тем не менее отказ от этого предприятия у самой цели, несомненно, свидетельствует о недостаточной энергии его руководителя».

Король Густав так боялся нападения нашего флота на Стокгольм, что велел вооружить десять тысяч мещан ружьями и саблями, помимо этого произвел дополнительный набор рекрут и поднял на ноги милицию. Во второй половине октября шведский линейный флот оставил Карскруну и осторожно вышел в южную часть моря, где некоторое время бесцельно крейсеровал. На большее в этом году шведы были уже неспособны.

Глава шестая. Громы Роченсальма

В первых числах мая генерал Мусин-Пушкин известил из Финляндии, что шведский гребной флот уже появился у финских берегов. Генерал просил поторопить с выходом и наших.

– Не будет галер, не буду и наступать! – велел передать он на словах.

В Петербурге засуетились. Гребные суда принялись доукомплектовывать солдатами армейских полков, а когда тех не хватило, то взялись за гвардейцев. Почти в полном составе на галеры погрузился лейб-гвардии Семеновский полк. Семеновцы шли на посадку с полковой песней, свистом и прибаутками. Впереди батальонных колонн плясуны. Пполковые песенники затягивали:

Семеновцы были всегда впереди,

И смерть дорога им как крест на груди.

Всегда погибнуть за Русь семеновец рад,

Не ищет он славы, не ищет наград!

Затем сразу несколько тысяч человек в едином порыве подхватывали:

Страшатся враги наших старых знамен,

Нас знает Россия с петровских времен!

Женщины бросали под ноги проходящим цветы. Жены плакали, детишки махали ручками. Все было торжественно и возвышенно.

Куда менее помпезно грузили ночью на гребные суда другое пополнение – полторы сотни отъявленных каторжан.

– Ежели кто покажет геройство, тому срок уполовиним, а кто первый из первых будет, с того и вовсе кандалы скинем! – объявили им перед отправкой.

– Тады дайте нам кистени да ножики, чтоб привычней из супротивников душу вышибать! – гоготали довольные арестанты. – Да жратвы не жалейте, да водки сладенькой, чтобы веселей на смерть итить!

– Будут вам и ножики, будет и жратва с водкой, лишь бы дрались с лихостью! – отвечали им.

– Уж как резать начнем, так только потроха по волнам поплывут! – веселился люд каторжный.

Командиры судов гребных, принимая такое пополнение, грустили:

– Куда нам этих душегубцев в вояки, когда их самих держать под караулом надо!

Вид новобранцев был и вправду устрашающ. В рубищах, с рваными ноздрями и клеймами на лбу, у кого «вор», а у кого и вовсе «кат» выжжено.

– Не боись! – орали каторжники, щеря беззубые рты. – Нам бы только до шведа добраться, так мы уж погуляем вволюшку!

Команды галер теперь выглядели весьма живописно: тут на палубе лощеные гвардейцы вперемежку с каторжанами пьют предобеденную чарку. В отдалении творят дневной намаз пленные турки, а еще далее собравшиеся в кружок крестьяне-водоходцы жуют домашние яйца, на жизнь друг дружке жалуясь.

Когда ж 17 мая закачались на волнах расколотые льдины, сразу же начался массовый спуск судов на воду. А через какой-то день уже полностью вооруженный и снаряженный авангард флотилии под началом мальтийского рыцаря графа Литты двинулся к устью Невы.

Командующий войсками в Финляндии Мусин-Пушкин между тем все настойчивее шантажировал императрицу скорейшим прибытием флотилии, грозя отступлением. Угрозы Мусина-Пушкина сильно действовала на Екатерину. Нервничая, она, в свою очередь, заваливала вице-президента Адмиралтейств-коллегии Чернышева множеством записок, требуя ускорить поход галер к финским берегам. Досталось графу Ивану Григорьевичу и за Нассау-Зигена, который кляузничал непрерывно. Екатерина по этому поводу писала: «Почему принцу пропозицию делаете? Все, что по росписи назначено, выдать. Зигену от меня рескрипт и команда не для бобов дадены! Я сожалею!»

Чернышев скрипел от злости зубами и подгонял вице-адмирала Пущина, начальника кронштадтского. Пущин переминаясь на толстых отекших ногах, оправдывался, причитая:

– Куда уж поспешать боле, чем я! И все-то у меня в совершенной деятельности и все в исправности, а за то одни лишь попреки несправедливые слышу!

В последних числах мая гребная флотилия наконец сосредоточилась в Кронштадте. Туда же прибыл и Нассау-Зиген. И сразу скандал, да какой! Принц попробовал учить уму-разуму самого Пущина, но не на того напал.

– Не вижу старания да усердия вашего! – прикрикнул было на кронштадтского начальника принц, поигрывая золоченой тростью.

От наглости такой у Пущина аж челюсть отвисла.

– Да что ты за хрен таков, чтоб на мое благородие гавкать! – заорал он, придя в себя.

Засучив рукова, сунул свои пудовые кулаки к длинному зигенскому носу:

– На первый раз по тупости твоей прощаю, а еще услышу, так в прах сотру, и клюка твоя с набалдашником не поможет!

С этого момента Нассау-Зиген с Пущиным чуть ли не за версту раскланивался. Так уж устроена жизнь, что хамство и наглость зачастую признает только силу. Жалобы же на неучтивость русского адмирала принцу тоже не помогли. Зиген был в вице-адмиральском чине намного младше Пущина, а старшинство в российском флоте, как и в английском, соблюдалось в те годы весьма строго. Здесь бессильна была даже императрица.

Вскоре пришло известие, что шведская гребная флотилия, покинув причалы Свеаборга, вовсю занимается в море пушечными экзерцициями. Тогда же покинула Кронштадт и наша флотилия, взяв курс на север к финским шхерам. Нассау-Зиген вел с собой семьдесят два вымпела. В командах насчитывалось без малого десять тысяч человек. Немногим ранее покинул Выборг со своим маленьким отрядом и Петр Слизов. Став на якорь южнее выборгского замка, бригадир занялся приемкой десанта, который надлежало доставить к позициям Фридрихсгама. Солдаты, однако, прибывали медленно.

Тем временем Нассау-Зиген достиг острова Рогель. Ежедневно принц слал императрице длинные послания, которые писал за него секретарь Петр Турчанинов. Сам принц с французским правописанием не дружил, а иных не ведал и вовсе. В посланиях своих Зиген выспренно нахваливал собственную особу и обещал одолеть любого врага.

Приняв десант, Слизов также поспешил к Рогелю. Тем временем принц попал в шторм. Разумеется, не обошлось без неприятностей. Кое-кто получил повреждения, один из коттеров выбросило на камни, а на одном из прамов обломало мачты. Дело-то самое житейское, но Зиген и здесь раздул столь жалобную переписку, что не выдержала уже и Екатерина:

– Очень уж наш принц беспокойный, видать, и светлейшему от него на юге досталось!

Императрице было невдомек, что у Потемкина Нассау-Зиген вел себя куда скромнее, ибо знал, что командующий Екатеринославской армией церемониться с ним особо не станет.

Наконец Слизов соединился с основными силами. Принц видеть командира выборгского отряда не пожелал. Флагманы переговаривались записочками. Тем временем пришло известие о наступлении корпуса Метерфельда на Фридрихсгам. Галерный десант там ждали, как воздуха. Слизов прибыл посовещаться к Зигену:

– Армия отступает. Надо сбрасывать десант. – Сказал он секретарю Турчанинову. – Переведи для его светлости!

Склонив голову набок, принц выслушал переводчика. Махнул рукой.

– 28 июня день ангела русской императрицы и только тогда, собрав в кулак все силы, мы устроим большой бой и добудем вашей государыне новую победу!

Но намерения Нассау-Зигена перечеркнул контр-ордер из Петербурга, гласивший: «Десант высаживать». Однако подойти к берегу сразу не удалось, все время дул сильный противный ветер. Наконец он стих, и русские гребные суда смогли войти и бросить якоря в Фридрихсгамской бухте. А на горизонте уже показались шведские паруса. Правда, сблизиться шведы пока не решились. Помаячив в большом отдалении, они спрятались за островами.

Вечером того же дня принц съехал шлюпкой на берег для встречи с Мусиным-Пушкиным. Генерал-сибарит принимал гостя, полулежа на низком турецком диване, в халате, но при парике. Беседовали недолго и не о чем, собственно, не договорились. Сразу же после отбытия Нассау-Зигена генерал написал в Петербург Безбородко: «По свидании моем с принцем худую я надежду имею на нашу флотилию, да и он сам не очень смело БЕРЕТЦА ПОКАЗАТЦА неприятелю».

Принц был о командующем армией мнения не лучшего.

– Как будет штиль, следует шведов атаковать! – высказал свое мнение на следующий день Слизов.

Зиген не возражал:

– Лишь бы победу добыть!

Шведская гребная флотилия под командой обер-адмирала Эренсверда к этому времени уже успела несколько раз обстрелять приморские фланги русской армии и захватить несколько наших мелких транспортов. Когда же к шведским войскам под Фридрихсгам прибыл сам король, он тотчас велел Эренсверду слать мелкосидящие суда в устье реки Кюмени громить русские позиции, а командам остальных же судов воздвигать батареи вокруг крепости. Сунулись было шведы к Паркалауду, но там стоял отряд Шишукова. А в шведском лагере уже не хватало съестных припасов, вот когда сказалась прошлогодняя блокада Свеаборга и крепкий русский дозор у Паркалауда.

К середине лета русский галерный флот стоял перед Фредрихсгамом в виду шведов, готовясь к генеральному сражению. Между флотилиями происходили отдельные схватки, и, в конце концов, шведы были прогнаны из Свенскзунда.

Устье реки Кюмени, что течет средь непроходимых лесов, а затем впадает в Финский залив – это бесчисленное множество гранитных островов, скал и отмелей, будто специально щедро разбросанных вокруг. В восьми милях южнее Фредрихсгама, между островом Кутсале и оконечностью полуострова, находящегося к востоку от устья реки Кюменэ, идет через шхеры главный фарватер, который и именуется шведами Свенскзундом. Местные финны зовут этот пролив Роченсальмом, а наши – Королевскими воротами. На фарватере этом, кроме трех больших островов, лежит еще несколько маленьких, а также много видимых и невидимых подводных камней. Фарватер весьма узок и извилист и плавать по нему могут только опытные лоцманы.

Между островом Мусала, лежащим к западу от Кутсале, и первым островом фарватер немного расширялся, но все-таки остается стесненным из-за множества подводных камней, маленьких островков и мелей. Берега залива были словно оббиты желтеющим мхом.

Севернее этого прохода лежит островок Коткасари, также окруженный подводными камнями и рифами. Южнее фарватер ведет частью в открытое море, а частью – назад, в шхеры. Для судов, даже средней осадки, плавание везде не только затруднительно, но и опасно. К югу от Кутсале лежит остров Киркоммасари, а к западу к Киркоммасари и Кутсале находится островок Лекмесари.

На тихих и безветренных коткинских плесах и отстаивалась сейчас шведская гребная флотилия, чувствуя там себя в полной безопасности как от неприятеля, так и от штормов.

Лучше позиции, чем нашел для своих судов обер-адмирал Эренсверд, найти в здешних краях просто невозможно. К плесам, где встал его флот, ведет лишь один Роченсальмский проход, узкий и тесный, с обилием торчащих каменных рифов-«быков». Пройти по Роченсальмскому проходу может лишь одно судно. Если ж на близлежащих гранитных островах соорудить береговые батареи, то на здешних скалах найдет свою погибель любой флот.

Обнаружив, что шведы спрятались в устье Кюмени, Зиген со Слизовым решили провести рекогносцировку. На рыбачьей лодке, переодевшись в чухонскую одежду, они пробрались к островку Петкари и оттуда, вооружившись зрительными трубами, обозрели положение неприятельской флотилии. Гранитные скалы были покрыты ельником и соснами. Узкий петляющий фарватер пропадал в лабиринте гранитных островов. Где-то там стояли шведские суда. Вице-адмирал с бригадиром все осмотрели и записали.

Затем, как и положено в таких случаях собрался совет флагманов. Мнения разделились сразу же. Слизов предложил, не рискуя излишне, свезти на острова пушки и, установив их, беспрепятственно расстрелять шведов.

– При этом следует поторопиться, пока неприятель тех островов сам не занял. А что до возможного прорыва воротами Королевскими, то там достаточно будет прамы расставить. Так закупорим, как пробкой бутылку винную, пусть себе бродит, а наружу не моги! – закончил свою речь капитан 1-го ранга.

Бывший при флотилии обер-интендант Балле, румяный и дебелый, высказался за то, что можно попытаться прорваться на плесы с южных румбов, предварительно затопив брандеры в северном проходе.

– Пока мы не выбьем шведов с плесов, то не сможем облегчить жребия нашей армии! – сказал он.

Но Нассау-Зиген оба предложения отверг напрочь. И если вариант Балле был и вправду весьма сложен в исполнении и сомнителен в результатах, то слизовский план сулил верную победу, если бы не одно «но», которое и не устроило принца. Установка береговых батарей и последующий расстрел шведов грозили затянуться надолго, а ждать Нассау-Зиген не мог – на носу было 28 июня – именины Екатерины, и победу упрямый француз желал одержать именно в этот день, чтобы порадовать императрицу таким подарком.

– Я буду думать над иным планом! – сказал своим помощникам на прощание принц.

Императрице он написал так: «Madame! Смею уверить Ваше Величество, что мы можем захватить всю шведскую гребную флотилию и ни одно судно от нас не спасется». Одновременно Зиген написал письмо Мусину-Пушкину, где оправдывал свою осторожность большими трудностями, обещаний уничтожить шведскую флотилию в этом письме не было.

Интересно иное. Спустя несколько дней Екатерина получила сразу два письма. Одно было направлено принцем, другое переслали командующим армиями. Оба предводителя обвиняли друг друга в трусости и некомпетенции. Сличив письма, императрица пожала плечами:

– Ничего не понимаю, где правда, а где ложь. Это не война воителей, а война писателей и читателей!

Меж тем каждый день пребывания шведов на плесах осложнял положение нашей армии. Командир прибрежного отряда полковник Федор Языков давно потерял счет дням, проведенным под огнем. Отряд Языкова держал последний клочок земли и изнемогал. С фронта на него нажимал втрое сильнейший противник. На правом берегу реки, но уже с фарватера Кюмени донимали ядрами шведские канонерские лодки. Канлодки пока кое-как отгоняли, но они появлялись снова и снова. Разобьют шведы мосты и конец отряду – помощи ждать неоткуда.

Русский отряд был бельмом на глазу и Густав Третий каждодневно требовал его уничтожения. Атаки шли беспрестанно, но всякий раз противник бывал побиваем. Целый месяц держал позицию со своими солдатами полковник Языков, но настал момент, когда отбиваться от шведов стало просто нечем. Когда языковцы отступили, шведы их даже не преследовали, столь велика была их радость, что наконец-то им не бежать на приступ. У местечка Тавастилэ отступившие снова закрепились. Тавастилэ – это уже предместье Фридрихсгама. Бои стали еще ожесточеннее. В очередной контратаке ранило в грудь навылет Языкова. Лекарь только глянул, рукой махнул:

– Безнадежен!

Солдаты с ним не согласились. Под шведскими пулями, положивши своего командира на офицерский плащ, потащили они его по каменным кручам в тыл, к настоящему дохтору. Языкова заменил майор Фролов-Багреев.

– Все, – сказал он солдатам. – Далее не пойдем, здесь смерть свою и примем!

Солдаты не возражали. Помирать, так весело!

Тем временем Мусин-Пушкин сосредоточил главные силы армии севернее Фридрихсгама у местечка Давыдово. Но нападать не торопился, ожидая известий от Нассау-Зигена.

Однако вскоре произошло событие, в корне изменившее положение дел на фронте. Дело в том, что еще в самом начале лета Густав образовал особый корпус для жизненно важной шведам тавесгуссной дороги. Во главе корпуса был поставлен генерал Каульбарс, весьма самолюбивый и жаждущий славы. В один из дней, не спросившись короля, генерал кинул свой корпус на приступ русских позиций. Узнав об этом, Мусин-Пушкин искренне удивился:

– Кто ж на скалы гранитные с одними ружьишками лезет! По-христиански жаль их, бедолаг, но бить будем, и бить сильно!

Единственное, что удалось Каульбарсу, так это немного оттеснить русские разъезды. А затем на шведов обрушился удар сокрушительной силы. Нападавшие были наголову разгромлены у деревеньки Кайпиайс. Неприятельские колонны расстреляли в упор картечью. Оставшихся в живых добили штыковой атакой. Жалкие остатки каульбарсовского корпуса постыдно бежали за реку Кюмень.

Но этим дело не ограничилось. Развивая успех, отряд Кузьмина-Караваева нанес новый удар по шведам. Одно имя легендарного полковника вселяло в шведов ужас. Караваевцы дрались здорово: подползали затемно к неприятельским шанцам, а затем с первыми лучами солнца бросались в атаку. А уж обращаться со штыком и прикладом они умели. В два дня шведы были сбиты со своих позиций и спрятались за рекой, угнав при этом и старый плавучий мост. Но и это не помогло. Генерал Денисов, наведя мосты, перешел на правый берег Кюмени и устроил среди шведов панику. Неприятель откатывался повсюду. И тогда Мусин-Пушкин велел прекратить наступление. Вырвавшемуся вперед храбрецу Давыдову приказал вернуться обратно за реку.

– Силы у меня для нападения генерального еще не в достатке, да и флотилии гребной рядом нету. – Объяснял он своим раздосадованным генералам.

– Чего ж нам делать-то теперь? – мрачно спрашивали те.

– Выжидать и молиться! – был им ответ.

В те дни в северных лесах Саволакса русские солдаты вылавливали оголодавших шведов. Русский человек отходчив, а потому отловленных усаживали у костров и кормили кашей.

– Ешьте, сердешныя! – говорили, добавки насыпая. – Ишь, как отощали, словно шатуны!

Генерал Стединг все еще отсиживался в мрачных чащобах Иокасса, окруженный озерами и буреломами. Затем попытался взять реванш. Схватка эта вошла в историю как «бой при болотах». Против шведов стоял отряд генерала Шульца. Успех сопутствовал попеременно то одной, то другой стороне.

Шведы поливали наших картечью, те отвечали злыми штыковыми ударами. Впрочем, Шульца ожидал и неприятный сюрприз. Стединг спустил на воду несколько речных канонерских лодок, и они внезапно открыли фланговый огонь по русским полкам. Однако в конце концов все встало на свои места. Наши солдаты, отбросив неприятеля в лес, заняли крепкую позицию. Шведы, побегавши несколько раз безрезультатно на приступ, тоже успокоились. Теперь тишину мрачных саволакских лесов лишь изредка беспокоили перестрелки передовых дозоров, то казаки, скучая, соревновались со шведскими драгунами в лихости и молодечестве.

В то лето все чего-то ждали. Екатерина Вторая ждала решительных действий от Мусина-Пушкина, тот, в свою очередь, ждал подхода зигенской флотилии. Принц же считал, что ему следует идти вперед, лишь подкрепившись Кронштадтской резервной эскадрой вице-адмирала Круза. Выходило, что все ждали Круза, и он явился!

* * *

Эскадра Круза подошла, надежно прикрыв нашу гребную флотилию от всяких неожиданностей со стороны моря. Круз прислал Зигену записочку: «За особливую честь поставлю себе содействовать вам в поражении неприятельского флота».

У острова Аспе Круз соединился с отрядом капитана 1-го ранга Винтера, в состав которого входили небольшие шебеки и полушебеки. Осмотр этих судов произвел гнетущее впечатление. Половина из них была так перегружена тяжелыми пушками, что едва не черпала бортами воду, многие суда столь сильно текли, что на них непрерывно работали помпы. Опытному Крузу было ясно, что посылать в бой такие суда значило самоубийство. Впрочем, зигенского друга Винтера это меньше всего волновало.

– Теперь уже менять что-либо поздно! – недовольно покачал головой вице-адмирал, вернувшись на свой флагманский фрегат «Симеон». – Будем воевать на том, что есть!

Впрочем, все это меркло перед требованием Нассау-Зигена, чтобы парусная эскадра пробивалась через мели и рифы к входу на роченсальмский плес. – Это было самоубийством.

Противный ветер мешал эскадре продвинуться к Роченсальмскому архипелагу, к тому же начинающиеся мели требовали тщательного промера. Кроме этого, неожиданно из-за острова Киркуна высунулись шведские гребные суда, выжидающие случая, чтобы атаковать слабые шебеки на узком фарватере.

Посему Круз собрал у себя военный совет, чтобы решить – лезть ли всем скопом на каменные рифы или, выслав вперед легкие суда, сберечь фрегаты для решающего момента.

– Мое предложение – не входить в тесные фарватеры и не рисковать заря эскадрой, а занять позицию у островов Лехмой и Вийкаром, изготовясь там к сражению.

Выгоды предложения Круза состояли в том, что неприятель не мог атаковать его эскадру развернутым фронтом. Помимо этого, встав против него, шведы подставляли свои тылы атаке Нассау-Зигена. Если же принц сам желал атаковать шведов с севера, то в этом случае Крузу самому было удобно провести диверсию в тыл неприятелю и отрезать ему пути отхода.

За план высказались герой Гогланда Андрей Давыдов, известный храбрец генеральс-адъютант Рябинин и другие командиры. Воздержался лишь Винтер.

План был хорош и вполне реален, но не для принца. По его замыслу Круз должен был сыграть роль живца и, не считаясь с потерями, пробиваться на роченсальмский рейд. Когда же шведы развернут свои порядки против него, тут с севера их атакует сам принц и сорвет все лавры. Что же до Круза и его эскадры, то ни командующего, ни его судов принцу жаль не было. Пусть терпят крушение его суда, а их командующего за такие потери ждет суд, главное, чтобы победа принадлежала только ему – принцу Нассау-Зигену!

– Оба плана хороши: одно рябое, другое похуже! – подвел итог совещанию Круз. – Но боюсь, наш принц выдумает и того хуже!

Решение капитанского совета было отослано Зигену с секретарем Турчаниновым. Прочитав его, принц пришел в неописуемую ярость. Еще бы – кто-то осмеливается возражать его гениальному плану! Что сделал Зиген? Правильно! Он тут же уселся за стол и начал строчить во все адреса хулительные письма на Круза, обвиняя его во всех возможных грехах и требуя его замены.

От императрицы принц требовал немедленной замены Круза на интенданта Балле. Досталось даже старому друг Винтеру, за слабодушие.

Взбешенный тем, что русский адмирал имеет свое мнение, Зиген непрерывно злословил в адрес Круза, что тот, мол, все делает ему во вред, завидуя славе принца и не желая его возвышения.

– Я скоро достигну той минуты своей славы, ради которой родился! – важно вещал Нассау-Зиген в окружении друзей-иностранцев.

В письме самому Крузу принц обвинил его в неуважении к императрице и в трусости: «Вам угодно было… доставить мне чувствительное огорчение. Теперь не имею я ни времени, ни желания объясняться с вами…»

Уже многим позднее, изучая все перипетии этого скандала, историки придут к однозначному выводу, что все жалобы Зигена на Круза были необоснованными и высосанными из пальца.

Удивительно ли то, что о принце Круз говорил в те дни с нескрываемой неприязнью:

– Никак не пойму, как этот малый так ловко обманул виселицу?

Из записок адмирала П. Чичагова: «Принц Нассау, не согласный с планом действий Круза, стал требовать смены последнего; обменявшись письмами, в которых наговорили друг другу грубостей, они сделались заклятыми врагами».

Тем временем первая же попытка вице-адмирала проникнуть в лабиринт камней и рифов закончилась неудачей. Следовавший впереди флагмана фрегат «Патрикий» вылез на камни, причем в том месте, где на карте значилась глубина в два десятка саженей.

Секретарь императрицы Турчанинов, находившийся рядом с Крузом, записывал: «Идем ощупью, лоцмана не ведут, говоря, что большие суда никогда там не хаживали. Не взирая, что передовые суда, предшествуя большим, меряют глубину, фрегат «Патрикий» стал на камень».

Круз просил Зигена прислать ему для снятия с мели фрегата один из транспортов, но принц ничего не ответил. Пришлось оставлять подле поврежденного «Патрикия» вооруженный транспорт «Буйвол» и коттер. И так не слишком сильная эскадра Круза была уже основательно ослаблена, а ведь она еще только-только вошла в каменный лабиринт.

Впрочем, на следующее утро Круз продолжил движение. Авангард вел Денисов, центр – он сам, а арьергард – Винтер. Когда до выхода на плес остался всего один пролив, правда – самый узкий и коварный, эскадра остановилась. Над флагманским «Симеоном» взлетел сигнал «Приготовиться к бою». Однако вместо шведов показался коттер с обер-интендантом Балле на борту. Прибыв на «Симеон», торжествующий Балле вручил Крузу высочайший указ о своем назначении командующим вспомогательной эскадрой и о возвращении Круза в Петербург. Передача дел заняла какую-то четверть часа, после чего Круз отбыл в Фридрихсгам, чтобы оттуда уже сухопутьем добраться до столицы.

– Моя революция удалась и отныне я полновластный хозяин над всеми силами! – радовался принц. – А Круз пусть теперь винится за все свои интриги против моей особы!

Из отзыва современника: «Балле был грек, давно служивший в российском флоте; но находился по большей части при адмиралтействах, членом в морских канцеляриях и даже по сему начальствованию взят был от должности флота-интенданта. Все морские офицеры говорили о нем, что он мало имел опытности в настоящем морском деле».

И такого человека поставить за день до решающего боя на совершенно незнакомую ему эскадру, вместо одного из лучших флотоводцев России! Но что поделать, Нассау-Зиген желал видеть под собой пусть безграмотного, зато безмолвного и услужливого.

Граф Чернышев, узнав об интриге Нассау-Зигена, лишь вздохнул:

– Жаль бедного Круза. Бедняга потерял милость и доверие государыни только из-за своей преданности делу и гнусного навета!

* * *

Итак, в преддверии решительных событий под началом принца в северной части архипелага собралось 66 судов с 880 пушками. На юге в эскадре Балле 20 вымпелов и четыре сотни пушек.

Шведы могли противопоставить этому 86 судов и 783 орудий. При перевесе наших в пушках, шведская эскадра держалась соединенно, а значит, Эренсверд мог лучше распределять огонь. Помимо этого качество шведских гребных судов, специально построенных для действий в шхерах, намного превышало качество наших наскоро сбитых из досок галер и каиков.

Обер-адмирал Эреннсверд, расставив свои суда за мелями и рифами, так же затопив в проходах несколько старых судов, чувствовал себя вполне уверенно. Свой флаг он поднял на туруме «Бъерн Иренсида», что в переводе значило «Медведь Броненосец». Почти каждый день на туруму наведывался и сам король, расположившийся со свитой на одном из ближайших островов.

Эскадра самого Нассау-Зигена по-прежнему стоял у острова Кергесари. Левым ее крылом командовал капитан 1-го ранга Слизов, поднявший свой вымпел на галере «Смелая», а правым – граф Литта, расположившийся на галере «Санкт-Петербург». Принц свой флаг держал на галере «Хитрая». Но там в основном сидела свита и хранилась канцелярия. Помимо этого на «Хитрой» поднимали молитвенный флаг на начало молитв и палили заревой пушкой. Сам же Нассау-Зиген большей частью времени пребывал на гребной яхте «Ласточка», где ему никто не докучал. Принц по-прежнему желал направить все силы шведов против слабой вспомогательной эскадры, а самому тем временем освободить себе проход в Королевские ворота. При этом ему даже в голову не пришла мысль, что шведы могут преградить путь эскадре Балле затопленными судами. Что касается самого Балле, то он в диспозиции, начертанной еще Крузом, менять ничего не стал, да и мог ли он придумать что-либо лучше!

Вокруг принца, как всегда, крутилась толпа неведомых иностранцев, которые непрерывно галдели и уничтожали винные запасы. Подхалимствуя, они неизвенно салютовали Нассау-Зигену, держа свои шпаги лезвиями к самой земле, как было положено приветствовать только особ царствующей фамилии. Принцу это нравилось. Зато наши демонстративно держали при салютациях свои шпагши на два вершка от земли, как и положено обычному аншеф-командующему, что принца бесило.

* * *

Рассвет следующего дня был встречен тройным выстрелом заревой пушки, после чего в сторону шведов двинулся отряд Слизова.

В пять утра, когда солнце уже взошло на небо и мерцало среди облаков, на «Ласточкой» подняли сигнал «Койки выносить наверх». Эскадра начала понемногу подаваться вперед. Но сигнала к атаке принц не давал, прислушиваясь к тому, что происходило на юге у Балле.

Тем временем на эскадре Балле, несмотря на легкий попутный ветер, подняли сигнал «Идти вперед завозами». Это значило, что вперед судов на шлюпках будут завозить якоря, затем их сбрасывать в воду, после чего суда на тех якорях будут подтягиваться вперед. Хождение на завозах – дело муторное и медленное, но только так можно было хоть как-то снизить риск напороться на камни. Впереди, как и обычно, двигался мелкосидящий пакетбот «Поспешный», с которого непрерывно мерили глубины. За ним в некотором отдалении шли друг за другом два бомбардирских судна – «Перун» и «Гром». На последнем – начальник авангарда Андрей Денисов. За бомбардирскими судами шли шебеки «Летучая», «Минерва» и «Быстрая». За авангардом следовала и вся остальная эскадра. Впереди был отчетливо виден остров Варисари, подле которого в линии стояли шведские канонерские лодки.

В начале десятого часа Балле поднял над «Симеоном» сигнал «Атаковать неприятеля». По этому сигналу оба бомбардирских судна отвернули в стороны, чтобы пропустив вперед шебеки, прикрыть их огнем своих мортир. С «Перуна» запустили первую бомбу на пробу. Описав высокую дугу, она плюхнулась недалеко от борта одной из канонерок чахлым фонтанчиком. В ответ шведы открыли огонь из всех свих пушек. Так началось Роченсальмские сражение.

Для Сергея Тучкова нынешний бой первый, а потому он приготовился к нему со всем тщанием. На голове у капитана форменная черная треуголка с белым бантом и новым страусиным пером, одет же он в красный бомбардирский сюртук с черными обшлагами и в красные брюки, на ногах сапоги. На левом боку шпага, а за шарфом офицерским засунута пара пистолетов заряженных, ну и, на всякий случай, за голенищем кинжал. В общем, к бою готов!

Командир «Перуна» велел Тучкову начинать бомбардировку из мортир. Матросы привычно затыкали себе уши хлопчатой бумагой, чтоб от грохота не порвало перепонки.

Первый залп… второй… третий… Однако бомбы не пролетали и половины расстояния до шведов.

– Зачем понапрасну порох тратить, ведь все равно без толку! – подошел к капитан-лейтенанту Сенявину Тучков.

– Дан приказ палить, значит, надо палить! – ответил ему Сенявин. – К тому же Балле сказал мне, что это будет его хитрость. Началом пальбы он дает понять, что уже начал сражение!

– Это действительно большая хитрость! – усмехнулся не привыкший к таким делам Тучков. – У нас в армии куда как проще!

Затем «Перун» все же подошел ближе и его бомбы и гранаты понемногу начали достигать цели.

Через полчаса наши суда, подходя одно за другим, начинали огонь. Не обошлось и без нервотрепки. При маневрировании шебека «Минерва» разрядила пушки по рангоуту своей соседки «Летучей». Оттуда ответили столь забористым матом, что на «Минерве» сразу поняли – были неправы!

О том, сколь непросто приходилось нашим морякам, писал отечественный историк В.Головачев: «Все эти суда (суда авангарда. – В.Ш.), приходя против свих мест, на ходу клали сзади себя верпы для шпрингов, потом шли далее, вступая на свои места, брали паруса на гитовы, посылали шлюпки с завозами на линию отдавали якоря и начинали бой из носовых орудий, потом они вытягивали боковые шпринги и поворачивались правым бортом к неприятелю». И все это под непрерывным неприятельским огнем.

Между тем бой все разгорался. Ветер был тих и пороховой дым быстро окутывал стреляющие суда.

Точный залп накрыл шебеку «Быстрая». Пронзительно закричали раненые. Упал командир судна лейтенант Сарандинаки, которому ядром оторвало ногу. Жестом он подозвал помощника прапорщика Ковако.

– Коля, принимай команду! – только и прошептал он.

В начале двенадцатого часа в боевую линию начали входить и суда кордебаталии: шебеки «Прозерпина» и «Белона», за ними фрегат «Симеон». Сражение становилось всеобщим. В какой-то момент, неудачно сманеврировав, приткнулся к мели бомбардирский «Гром», но вскоре, к всеобщей радости, самостоятельно снялся и снова вступил в бой.

К полудню на судах авангарда, первыми вступившими в бой, были перебиты все снасти, сбита часть пушек. А неприятельские ядра прошибали их борта насквозь. Наши каики, державшиеся на веслах, постоянно маневрировали, а потому терпели много меньше. Но и шведам досталось. Многие их суда были повреждены, а две канонерские лодки потоплены.

А вспомогательная эскадра выдерживала на себе всю мощь артиллерии Эренсверда. Один Бог знает, чего это им стоило! Особенно доставалось оказавшемуся впереди всех «Перуну», но его геройский командир капитан-лейтенант Сенявин решил скорее умереть, чем оставить позицию.

* * *

А чем занимался в это время Нассау-Зиген? От Питкосари принц хорошо видел, что творится на эскадре Балле, но пока ничего не предпринимал, выжидая.

У начальствующего левым флангом Слизова было под началом три бомбардирских судна – главная его ударная мощь, которая должна была обрушиться анфиладным огнем на правый фланг шведов. За бомбардирскими судами держался десяток дубель-шлюпок, на которых сидели четыре сотни гренадер под началом бригадира Буксгевдена. Десант предполагалось высадить на песчаный мыс Санданеми для прикрытия батареи в три единорога, которые также надо было свезти на берег.

– Ну что, ребята, повоюем! Не боитесь, что шведа много? – спрашивал Слизов команды, на шлюпке канонерки объезжая.

– Был бы лес, а топор сыщем! – весело отзывались матросы.

Основу центра флотилии принца составляли семь галер гвардейского секунд-майора Ивана Кушелева. Рядом с ними в боевых порядках пять парусных шебек капитана 2-го ранга Хрущева. Их задача – стать правым бортом на шпринг против пролива Королевские ворота и огнем разгонять шведов.

Наконец над «Ласточкой» взвился сигнал: «Идти в атаку».

В это время неприятный случай произошел с галерой «Пустольга». Перед боем трое офицеров-преображенцев самовольно отправились на шлюпке погуляться на ближайший остров и, когда раздался сигнал идти в бой, их ждать не стали. Так все трое и остались сидеть на острове сторонними наблюдателями чужих подвигов. За старшего на галере прапорщик Гриша Терский. Однако вскоре и он был разорван ядром. Больше офицеров на галере не было, впрочем, сие никого не смутило.

– Чего думать, надо капитана из своих выкликать, пущай нами командует! – раздались крики. – Да побыстрее, а то швед больно нажимает!

– Любо ли вам будет, братцы, коли Лешка Тюнин за командира встанет! – прокричал кто-то из солдат.

– Любо! Любо! Лешка мужик головастый!

– А кого в помощь ему кликнем?

– Давай Ваньку Рунича да Гаврилу Елымова! Любо?

– Любо! Любо!

Лешка Тюрин, даром что сержант, но сержант полка Преображенского, а потому власть в свои руки сразу взял крепко, по-офицерски:

– Комендоры к орудиям! Остальные за весла! Рунич к пушкам, Гаврила к команде гребной! Раз-два-а! Раз-два-а! Эх, понеслась душа в рай!

Так на «Пустольге» и дрались весь день, причем не хуже остальных. О том, что в течение всего сражения на галере не было ни одного офицера на флотилии, узнали лишь, когда все было закончено.

Итак, по сигналу Зигена флотилия двинулась вперед. Одновременно Слизов начал высадку десанта на островок при входе в пролив. Шведы пытались противодействовать. Но их канонерки были отогнаны пушками Хрущева, а одна потоплена.

На правом фланге, где начальствовал граф Литта, дрались отряды канонерских лодок капитана Болотникова да майора Хвостова.

Галеры Хвостова отчаянно рвались между островом Тальхольмом и мелководным берегом. Сам Хвостов шел впереди своего отряда на шлюпке, самолично бросая лот. От пролетавших над головой ядер даже не отмахивался, некогда!

Сторожившие проход шведские канонерки дрались ожесточенно. Ядром была разнесена в щепки, где находился Хвостов. Самого его едва успели подцепить багром и вытащить, когда он уже захлебывался.

– Нахлебался я рочесальмской водички, на всю оставшуюся жизнь хватит! – шутил он, в себя придя.

Тем временем отряд измайловского секунд-майор Ивана Кушелева начал движение в Королевские ворота. При этом галеры были легкой мишенью для противника, но это никого не смущало. На галерах цвет армии – преображенцы, семеновцы и измайловцы, молодец к молодцу. Налегая на тяжеленные весла, гвардейцы кручинились:

– Вот бы в штыки ударили, вот бы отвели душеньку, а то ворочай туда-сюда коромысло ясеневое!

О самом Кушелеве впоследствии писали: «Поступал с благоразумием и храбростью, приличествующими начальнику столь знатного корпуса. И его трудами большею частию отнести должно порядок, наблюденный сими галерами посреди жестокого огня неприятельского на них устремленного».

Рядом с Кушелевым неотлучно капитан Митя Дохтуров, будущий генерал и герой 1812 года. Четверть часа назад ему пулей разорвало плечо, но он только перевязал рану шелковой рубашкой – и снова в бой.

Неподалеку на одной из лодок отставной полковник Карл фон Врангель, помнящий еще прусскую войну. С началом войны старик напросился во флот и вот теперь дрался наравне со всеми. О Карле фон Врангеле мы знаем немного. Гораздо больший след в истории оставил его внук, Фердинанд Врангель, знаменитый кругосветчик и полярный исследователь…

Вот одна из бомб попала в крюйт-камеру передовой галеры. Оглушительный взрыв – и на месте где только что была галера лишь обломки дерева да кричащие о спасении люди. Еще одна бомба угодила в шедшую рядом галеру «Хитрая», вызвав там пожар, который хоть с трудом, но потушили. С каждой минутой множилось число жертв, а ведь сражение еще только началось.

Только на исходе третьего часа пополудни удалось подтащить к входу в пролив прамы, и тяжелая артиллерия наконец-то расчистила путь.

Впрочем, шведы организованно отошли, а отойдя, вновь открыли яростный огонь.

Все это время принц разъезжал на шлюпке вдоль боевой линии. В парадном мундире при всех орденах, надушенный и напомаженный, он кричал командирам все, что знал по-русски:

– Впирод! Грибы! Такой-растакой твой мутер!

– А вон и наш «пирог с грибами» подплывает! – смеялись между собой матросы и солдаты. – Ишь, какой красавец, что глухарь на току – грудь лебедина, походка павлина!

– Взбодрил, ой взбодрил! – иронизировали офицеры.

Толку от поездок принца не было никакого, зато сумятицы он вносил немало.

– Лучше бы на своей «Ласточке» сидел, все одно больше бы толку было! – ругался Слизов, на выпендривания зигенские глядя.

В четвертом часу он не выдержал, спрыгнул в шлюпку, за ним подштурман Петров для записи всех докладов.

– Давай, греби вдоль линии. От принца нашего толку мало, кроме своих грибов, ни о чем и кричать боле не может! Посмотрим сами, как дела обстоят, да и людей приободрим! – крикнул Слизов шлюпочному старшине.

Появлению Слизова капитаны судов радовались несказанно. Гвардейские поручики и капитаны, они всего несколько недель как вышли в море, и советы опытного флотского служаки были как нельзя кстати.

– Благодарствуем, Петр Борисыч, как велели, так все в точности и сделаем! – кричали они вслед слизовской шлюпке.

Когда Слизов уже прошел всю линию и повернул назад, ядро разбило шлюпку. Подштурман Петров был разорван пополам. Самого Слизова тяжело контузило, но его выловили из воды матросы с ближайшего каика.

Очнувшись, Слизов, обхватил руками голову:

– Ишь, как оглушило, голова прямо на куски раскалывается! Такая уж, видимо, у меня судьба! При Чесме, взорвавшись на «Евстафии», на мачте по морю плавал, теперь вот снова искупался в водичке финской!

* * *

Зиген обманул Балле, обещая, что в скором времени его поддержит. На самом же деле бросил одного против всей шведской флотилии. Отсюда и страшные потери. Расчет был верен – даже если победа добыта не будет, то виновным окажется Балле, не справившийся с противником.

Тем временем маленькая эскадра Балле изнемогала в неравном бою. Никакого результата все еще не было, а потери множились с каждой минутой.

Ко второму часу на судах начали кончаться ядра. Капитаны кричали Давыдову:

– Андрей Иваныч, ядер на полчаса и осталось! Чего дальше-то делать будем?

– Что имеете под рукой, тем и палите!

Теперь, то одна шебека, то другая переходили на книпели, древгагель и картечь. В ход шло все.

К этому времени шебека «Летучая» уже едва держалась на воде. На палубе не пройти от трупов. В интрюме по пояс воды. Командиром на «Летучем» адъютант графа Чернышева, храбрец Рябинин. Не усидел генерал-адъютант в Петербурге, отпросился на действующий флот. Теперь дважды раненный Рябинин едва стоял на ногах.

– Держаться! – кричал он матросам. – Держаться! Чем дольше продержимся, тем легче нашим в северном проливе!

Все офицеры шебеки тоже переранены. До половины команды перебито. Вначале боцманматы считали пробоины – когда перевалило за сотню, плюнули, а на кой ляд считать, и так вот-вот на дно пойдем!

Вскоре с правого борта, которым вели бой, в строю осталось всего несколько пушек.

Последний оставшийся в строю мичман советовал Рябинину развернуться левым бортом, где еще имелись целые орудия. На это генеральс-адъютант пожал плечами:

– Зачем? Пока будем ворочать, нам столько пряников накидают, что не возрадуемся, к тому же ядер у нас и так кот наплакал, хватило бы хоть на правый борт!

Еще через полчаса из крюйт-камеры прокричали:

– Все, отвоевались! Шабаш! Ни ядер, ни пороха!

– Поднимайте сигнал бедствия! – велел Рябинин, играя желваками. – Свой долг мы исполнили до конца!

Обрубив якоря, шебека потянулась к островку Товаури. Матросы, как могли, из ружей отстреливались от канонерских лодок, которые пытались окружить разбитую шебеку. Но много ли сделаешь ружьем против пушек? На помощь «Летучей» поспешил на дубель-шлюпке капитан 1-го ранга Денисов. Отбился от канонерских лодок и вывел шебеку за боевую линию. Место «Летучей» немедленно заняла шебека «Легкая» и судно «Осторожная».

Пока Денисов управлялся с «Летучей», был убит командир флагманского «Симеона» капитан-лейтенант Грин, и Денисову пришлось срочно вступать в командование ведущим бой фрегатом.

Только вступил в командование – снова новость: любимцу принца Винтеру оторвало руку.

– Я уже командую авангардом и «Симеоном», теперь придется еще принимать под начало и арьергард!

В три часа пополудни сигнал «терплю бедствие» выкинул пакетбот «Поспешный». Давыдов подозвал к себе штурмана Екимова.

– Съезди на «Поспешный», выведи его в тыл!

На подходе Екимову с пакетбота кричали, что командир и все офицеры перебиты, а их живых осталось всего два десятка.

– Кто у вас за главного? – прокричал штурман.

– А я главный и есть! – перевесился через фальшборт один из матросов. – Только спасать нас уже поздно!

– Это еще почему?

– Да тонем, однако!

Вывести «Поспешный» не удалось. Он уже не слушался руля. На обратном пути в шлюпку Екимова одновременно угодило сразу два ядра, но штурман чудом уцелел.

Четверть часа спустя флаги «терплю бедствие» уже развевались на бомбардирском «Перуне». Спасать его вызвался последний из штурманов «Симеона» Яров.

– Ты, Матвей, заведи верпы и попробуй бомбарду назад хоть немного оттянуть. Пусть хотя бы отдышатся! – велел Денисов.

Но ничего не вышло. Буксиры перебило ядрами, а шлюпку Ярова также разбило вдрызг. Сам Яров саженками доплыл до «Симеона».

– Живой остался, и то ладно! – махнул рукой Денисов, глянув на мокрого штурмана.

Рядом нервно расхаживал взад-вперед по палубе Балле. Обер-интендант особо ни во что не вмешивался, полагаясь во всем на опытного Денисова.

А впереди уже терпела бедствие шебека «Быстрая». Мимо нее ветром в сторону шведов сносило «Поспешный». Взорвать пакетбот было уже нечем, ибо пороху не осталось и горсти. Последние оставшиеся в живых матросы побросались за борт. Лучше уж утопнуть, чем в плен постыдный! На «Поспешном» остались лишь раненые. Тонущее судно досталось шведам.

– А, черт! – ругался Денисов. – А это еще кто к нам лезет?

По штормтрапу на фрегат взобрался лейтенант Борисов с «Перуна». Мундир у лейтенанта разорван, лицо в саже и волосы сожжены.

– Капитан-лейтенант Сенявин ранен! Все снасти перебиты, команда выбита, пороха и ядер более нет! – доложился он единым духом. – Что делать?

– Что делать, что делать! – схватился за голову Балле. – Умирать только и осталось!

– Вон там под берегом прижимное течение! Постарайтесь веслами и рулем приткнуться к ближайшей скале. Если повезет, может, и уцелеете. Больше ничем помочь не могу! – отвел лейтенанта в сторону Денисов. – И да поможет вам Бог!

Из воспоминаний Сергея Тучкова: «Мачты и даже борты были совсем сбиты, и он, конечно же, пошел ко дну, если бы в рассуждении тяжелых его орудий не имел такой наружной обшивки, или баргаута, как большой линейный корабль, а потому ни одно ядро ниже ватерлинии не могло пробить его насквозь. Все люди, составлявшие экипаж оного, были убиты или тяжело ранены. При сем случае и я получил три сильные контузии обломками дерева и канатом в ногу, в грудь и в голову. Все посылаемые на помощь к оному фрегаты возвращались с большим уроном, быв в опасности сами погибнуть. Наконец, адмирал, отступя еще со своей линией, послал к нам шлюпку, чтоб спасти живых и легкораненых людей, а корабль оставить неприятелю.

Хотя я был очень слаб, но хотел загвоздить пушки; но в таком расстройстве ничего нельзя было найти и так я, выстреля из заряженных орудий, пустил в запал каждого по ядру. И сие помогло нам несколько при отступлении. Ибо шведы, приметя приставшую к кораблю шлюпку, послали на нескольких баркасах отряд пехоты. Едва успели мы сойти в шлюпку с одного борта, как шведы с другого вошли на корабль, успели сделать по нас несколько ружейных выстрелов и ранили у нас трех матросов. Я привезен был на флагманский фрегат и представлен адмиралу, покрытый моею и подчиненных моих кровью. Тридцатифунтовые ядра поражали десятками людей в тесности около меня расположенных, не говоря о щепах и отрывках толстых корабельных канатов. Он, распрося меня в коротких словах, предложил мне отдохнуть. Матросы сделали мне тотчас постель у мачты из флагов. Но прежде, нежели я лег, я увидел множество тяжелораненых чиновников, в том числе был почтенный бригадир Винтер… Он лишился в сем деле правой руки, от чего и умер на третий день. Полковник Апраксин был убит и много других штаб и обер-офицеров, о которых не могу я вспомнить, были убиты или тяжело ранены. По числу войска урон наш был весьма велик. Начальствовавший нашим кораблем капитан-лейтенант Сенявин был столь тяжко ранен, что мы не могли его взять с собою, и он остался в плену вместе с кораблем… Повидавшись с ранеными моими товарищами, лег я на приготовленную для меня постель и уснул».

Между тем шведские канонерские лодки снова усилили натиск.

Суда «Легкое», «Секретное» и «Осторожное» вскоре тоже подняли флаги беды. Немногочисленные каики еще как-то могли пробиться к терпящим бедствие, но вытащить их из огня уже не могли.

– Что делать, что делать! – подошел к Денисову совсем упавший духом Балле.

– Не послушали Круза, теперь и расхлебываем! – ответил тот хмуро.

Прикусив губу, Балле промолчал. Рядом грохотали пушки. Глаза резало от едкого порохового дыма.

А неутешительные доклады шли уже с «Минервы» «Прозерпины» и «Беллоны». Якоря свои они уже потеряли, и кое-как держались, заведя друг на дружку буксирные концы.

Теперь единственным боеспособным судном оставался «Симеон». Он ожесточенно отстреливался от напиравших на него шведских канлодок. Но надолго ли его хватит!

К четырем часам пополудни, несмотря на героическое сопротивление, стало очевидным, что вспомогательная эскадра терпит поражение. Спасти терпящие бедствие суда могла только решительная атака флотилии Нассау-Зигена. Но где он этот Зиген?

Однако и шведам досталось. Даже издали были видны многочисленные пробоины в бортах их судов, рваные паруса и снасти.

– Хоть не зря-то кровушкой заливаемся, но и супостату зубы повышибли! – утешались раненые да увечные, лежа в очереди к лекарю.

Тот в залитом кровью переднике уже хрипел устало:

– Этого сразу кидайте в угол, а следующего на стол!

В руках у лекаря окровавленная пила, а у ног обрез с отпиленными ногами да руками. Никто бы не смог узнать в этом смертельно уставшем от страданий и смертей человеке еще вчерашнего веселого и бесшабашного студиоуса Калинкинского института.

История донесла нам рассказ и о подвиге и корабельного батюшки фрегата «Симеон». Из воспоминаний Сергея Тучкова: «…В эскадре нашей показал больше всех неустрашимости наш священник. Он во все время плавания нашего до сего сражения проводил целые дни, сидя на юте и смотря на море в подзорную трубу. И только что малейшее, что приметит в море, кричал: «Вот неприятель! Время готовиться к сражению»! Молодые офицеры смеялись над ним, почитая сие трусостью. Он был вдовец и нередко со слезами на глазах рассказывал нам, что оставил семерых малолетних в крайней бедности. Мы спросили его однажды, случалось ли когда ему бывать в сражении против неприятеля». «Нет, – отвечал он. – И молю Бога, чтоб он избавил меня от сего неприятеля». Сии обстоятельства потом еще более утвердили нас в мнении о его робости. И мы не позабыли из разговоров его сделать предмет шуток.

Но перед начатием сражения облачася в ризы, собрал он всех бывших на корабле к молитве, после которой сказал прекрасную проповедь насчет неустрашимости в справедливой войне за Отечество. И в продолжение всего сражения не сходил с палубы, ободряя сражающихся, исключая того времени, когда требовали его в трюм для исповеди и причащения умирающих от ран; но он всегда скоро возвращался на место сражения. Тщетно капитан и сам адмирал просили его беречь себя для себя, для семейства его. Он всегда отвечал им текстами из Священного Писания, что пастырь не должен оставить овец своих во время опасности и даже просил позволения ехать для спасения нашего корабля, в чем, однако ж, было ему отказано».

* * *

Из записок адмирала П. Чичагова: «Через два часа передовые суда не имели снастей, орудий и шведские снаряды проходили через них, как через решето. Все 15 судов вспомогательной эскадры при полном отсутствии резервов и подкреплений стояли в линии, командиры шебек «Летучая» Рябинин и «Перун» Сенявин и многие офицеры были ранены; команда уменьшилась наполовину: вслед за этим убили командира фрегата «Симеон» Грина и многие суда – «Поспешный», «Перун», «Быстрый», «Легкая», «Секретное», «Осторожное» – дали знать сигналом, что они терпят бедствие. Первый из них ветром несло к неприятелю, с убитым командиром, почти уничтоженным экипажем, и он достался в руки шведов. Нассау все еще медленно двигался к Королевским воротам и когда в три часа подошел к ним, то нашел, что проход затоплен потопленными транспортными судами. Этого он как бы не ожидал. Хотя ему тысячу раз говорили, что неприятель еще с утра занят этой работой. В отчаянии, что вся его надежда зайти в тыл неприятелю не сбывается, он потерял голову. Действительно настал ужасный момент; по редевшим выстрелам эскадры Балле он чувствовал, что силы его почти уничтожены, а пройти к нему на помощь не было возможности, все выходы заложены. С этого момента, уничтоженный видимой неудачей, он перестал управлять флотилией, и шарлатанизм его высказался в полной силе. Но славные подчиненные его не могли помириться с той участью, которую им подготовил какой-то принц Нассау. Капитан Слизов бросился к острову Микари…»

К этому времени на южном фланге произошли события, не зависящие от Нассау-Зигена. Буксгевден высадил десант на остров Санданеми, вытащил на берег и несколько пушек, которые сразу же огнем отогнали от входа на плес шведов. Подтянулись к острову и мортирные плоты, с который тоже немедленно начали кидать в шведов зажигательные бомбы. На левом фланге у островка Микари вот уже какой час отчаянно дрался Слизов. В то же время галеры Хвостова присоединились к галерам Болотникова и отогнали шведов от входа в пролив. Под прикрытием их огня юркие каики двинулись в пролив, промеряя глубины в поисках прохода.

Из истории Семеновского полка: «Семеновские роты находились в это время на правом фланге, у того места, которое считали возможным для прохода больших галер. Чтобы пропустить последние, капитанам Болотникову и князю Хованскому приказано вести роты 5-ю и 7-ю вперед и абордировать один из ближайших неприятельских кораблей. Быстро устремились лодки наши к проходу, но увидели, что он запружен потопленными накануне судами. Минута была решительная; от нее зависел успех битвы, уже ясно клонившейся на сторону русских, потому что правый фланг шведов начал подаваться назад. Присланный от принца майор Колшено передал Болотникову и Хованскому приказание провести галеры во что бы то ни стало. Офицеры наши недолго оставались в недоумении. Поручики князь Енгалычев и Булгаков, с топорами в руках, первые бросились в воду и начали рубить потопленные суда. Примеру их последовала большая часть нижних чинов…»

В дыму матросы и солдаты-гвардейцы спрыгивали с галер на затопленные в проходах суда. Вместе с ними и офицеры, чтобы личным примером воодушевить на подвиг. С топорами, баграми и ломами, они вбивали клинья в торчавшие из-под воды шпангоуты и отдирали обшивные доски. Очень медленно, но работа все же продвигалась.

Из хроники сражения: «Шведские ядра доставали сюда довольно часто и по временам разносили и убивали рабочих, но матросы налегали, судовые члены подавались, а на место убитых являлось вдвое больше новых охотников и наши офицеры брались за работу на равне со своими подчиненными». Скупые строки хроники не в силах представить всего ужаса, невыносимо тяжелой работы среди плавающих разорванных трупов в стылой воде при ежеминутном ожидании собственной смерти. Это был не просто подвиг – это было отчаяние подвига.

Как это часто бывает на войне, помог еще и случай. Пока суть да дело, на ближайший к проходу островок высадились несколько солдат-семеновцев, чтобы набрать свежей родниковой воды для раненых товарищей. Совершенно неожиданно они нашли среди камней крепление каната, удерживавшего затопленное судно на фарватере. Канат немедленно обрубили, а принцу сообщили о находке. Зиген незамедлительно воспользовался случаем. На все ближайшие островки были тотчас отряжены солдаты с топорами. Они без труда нашли все остальные канаты и перерубили их. Вскоре течение уже само стало понемногу стаскивать затонувшие суда в сторону от прохода. Дело с расчисткой прохода пошло быстрее.

А на правом фланге продвигались вперед канонерские лодки графа Литта, стараясь пробиться в Роченсальмский рейд между островами Койромсари и Тиутине. За канонерскими шли три галеры, которые прикрывали промерные шлюпки огнем и пороховым дымом.

Около пяти часов пополудни на наших судах раздалось всеобщее «ура». Вырвавшись из узкости, канонерки оказались в тылу шведской обороны. Они тут же окружили стоявшую на мели туруму и удему «Один». Атаковали шведские суда с яростью неописуемой, палили и картечью и из ружей. Шведы спустили флаги. Так состоялся пролог победы.

Что же в это время происходило на севере, в эскадре Балле? Там до победы было еще далеко. Впереди в пороховой мгле шведы уводили к себе в тыл два наших захваченных судна. Остальные разбитые вдрызг суда на пределе сил оттаскивали из-под выстрелов три уцелевших каика. Дело у них из-за противного ветра шло туго, а шведы все били, били и били.

О наметившемся успехе на юге Балле и Денисов ничего не знали. По плану принц должен был атаковать одновременно с атакой северной эскадры, но ничего этого не сделал, и теперь оставалось только догадываться. Спасенные суда снова вытроили в линию между двумя гранитными островками уцелевшими бортами. Впрочем, отбиваться кроме флагманского «Симеона» к этому времени могли лишь бомбардирский «Гром» да шебека «Диана». Намерение у всех было одно – драться насмерть. Да, честно говоря, уходить куда-то после восьмичасового ожесточенного боя ни у кого уже не было просто сил.

В это время от Зигена пришло посыльное судно. Принц требовал от Балле заслонить путь возможного отхода шведов. О том, что происходит у принца, офицер тоже ничего толком сказать не мог, сказал лишь, что идет бой и в дыму ни черта не видно.

– И как мы этот путь заслоним? – вздохнул Балле, глянув на стоявшего рядом Денисова.

– Станут прорываться, будем абордировать, а коли и так не выйдет, зажжемся и вместе взлетим на воздух! – решительно рубанул рукой по воздуху Денисов. – Иного теперь и не остается!

Обер-интендант от такой перспективы невольно поежился, но, по своему обыкновению, возражать Денисову не стал, как знать, быть может, еще и обойдется.

При заходящем солнце шведы же начали новую атаку, для нас, видимо, последнюю.

И в этот момент, когда казалось все уже предрешено, внезапно над головами наших моряков перестали свистать ядра. В клочьях порохового дыма было видно, что шведские суда внезапно отвернули в сторону за Вийкар. А за ними внезапно из-за скал появились наши дубель-шлюпки и каики.

– Ура! – кричали, матросы и офицеры. – Неужели выстояли! Неужели победа?

Из воспоминаний Сергея Тучкова: «Перед полночью разбужен я был пальбою с неприятельской стороны, шумом и работаю на фрегате. Я встал и увидел приближающийся к нам неприятельский флот, который могли узнать мы по фонарям и ночным сигналам. Адмирал велел сняться с якорей и уклониться к берегу направо, шведы же пошли мимо нас в море при беспрестанной пальбе из пушек. Вслед за ними показались другие суда, и мы тотчас узнали, что-то была эскадра адмирала принца Нассау».

Что же случилось? А случилось следующее. На юге к седьмому часу адовой работы, ценой огромных потерь, все же удалось разломать и растащить в стороны затопленные на фарватере суда. Сразу же вперед двинулись галеры. Скребя днищами по подводным остовам, они буквально продрались через Королевские ворота на рейд, поражая шведов из своих тяжелых орудий. Ситуация в одно мгновение изменилась. Державшие здесь оборону мелкие шведские суда начали панический отход к своим тяжелым судам, дравшимся в это время с эскадрой Балле. Эренсверд, увидев прорыв наших на рейд, понял, что все кончено. Отдав приказ всем отходить по последнему, оставшемуся в руках шведов юго-западному проходу к Ловизе, а сам бежал к королю на остров Котку.

– Ваше величество! Вы сами свидетель, что сделано было все, что только можно было сделать, но удача сегодня не на нашей стороне! – склонив голову, доложился он бледному от ярости королю.

Лицо Густава исказила нервная гримаса:

– Вы не оправдали надежд ни Швеции, ни короля, а потому убирайтесь прочь в отставку, выращивать свиней на мызе!

Король повернулся ко все еще согнувшемуся в поклоне адмиралу спиной:

– Райялинь, идете ко мне!

К Густаву подбежал его любимый генерал-адъютант:

– Экселенц, я весь во внимании!

– Назначаю вас командующим шхерного флота! Немедленно езжайте в Ловизу и соберите там все, что еще можно собрать!

А перед взором короля разыгрывался последний акт трагедии его флота. Мелкие суда бежать успели, а вот крупным пришлось куда труднее. Наши ворвались на Роченсальмский рейд после многочасового боя в желании сокрушить все и вся. Галеры, каики и канонерские лодки под парусами и веслами выскакивали на рейд и, сходясь с противником на пистолетный выстрел, громили его без всякой пощады в азарте, в ярости в напоре.

– Пошел кураж! Давай нажимай! – кричал, размахивая перебитой ядром шпагой Кушелев.

Особенно неистовствовали капитанствующие канонерскими лодками молодые гвардейские поручики и подпоручики во главе с капитаном Болотниковым. «Те, которые находились на каиках и канонерских шлюпках, превышают все, что можно сказать к похвале их. Лейб-гвардии капитан Болотников, сими судами начальствовавший, приобрел себе великую славу» – так напишут об этих ребятах в реляции.

Среди них подпоручик лейб-гвардии Измайловского полка князь Дмитрий Волконский, командовавший двумя малыми гребными судами, где гребцами и канонирами были его же измайловцы. О подвиге Волконского в реляции записано так: «Начальствуя над двумя каиками и имея с неприятелем сражение, овладел большим судном, а потом в преследовании и другие им были взяты». Там же отличился и подпоручик лейб-гвардии Преображенского полка Федор Петрово-Соколово: «Преследуя неприятеля, брал его суда». Капитан-поручик Семеновского полка Алексей Рахманов, получил ранение, но не смотря на это также, «преследуя неприятеля, брал его суда».

Наравне со всеми дрался на своей лодке поручик семеновец Коля Мазовский. Пока судьба к нему благосклонна. Через восемнадцать лет в кровавой круговерти Фридландского сражения раненый генерал Мазовский прикажет двум гренадерам вести себя под руки перед полком в последнюю атаку. Падая от картечной пули, он еще успеет крикнуть своим солдатам последнее: «Друзья, не робейте!»

Из хроники сражения: «Весь рейд покрылся гулом выстрелов и криков. От нас сражались одними картечами и ружейными залпами почти в упор и крупным шведским судам, имевшим повреждения, было трудно спасаться от наших малых военных судов, легко передвигавшихся на гребле».

Первыми были отбиты наши же суда – бомбарда «Перун» и пакетбот «Поспешный», шведы даже не пытались их защищать и сразу бежали. Следующим был захвачен фрегат «Аф-Тролле», а потом начали сдаваться галеры и прочие суда. На туруме «Рогвальд» был захвачен помощник Эренсверда подполковник Розенштейн. Уже в полной темноте преследовали убегавшую адмиральскую туруму «Бьерн-Инерсида». Последняя отчаянно отбивалась, не желая сдаваться. Ее окружили наши каики. Канонерская лодка подпоручика Бабарыкина первой кинулась на абордаж, но в это время брошенная с турумы ядро попало в ее крюйт-камеру. Лодку разнесло в куски.

Из хроники сражения: «В час по полуночи неприятельское судно, будучи уже настигнуто и окружено шлюпками, учинило оно выстрел из всей своей артиллерии. Шлюпки хотели его абордировать; одна из них под командою лейб-гвардии поручика Бабарыкина первая на него наступила, но по несчастию от выстрела того судна была взорвана; почти весь экипаж ее убит или ранен; и храбрый офицер, его начальствующий, хотя и остался жив, но получил несколько ран, тяжелых и опасных». За свой подвиг Бабарыкин будет произведен в капитан-поручики и станет Георгиевским кавалером.

…Пламя взрыва на мгновение осветило поле брани и выстрелы смолкли. И в этот момент с турумы раздались крики.

– Братцы, спасите!

Это кричали захваченные в плен матросы с бомбарды «Перун».

– Робята, не боись, счас выручим! – раздалось в ответ с наших канонерских лодок.

Сражение продолжилось с еще большим ожесточением. Вскоре на «Медведе Броненосце» вспыхнули паруса, а еще через два часа он спустил флаг.

– Завалили-таки косолапого, даром что броненосец! Нашлась и на него рогатина! – смеялись офицеры преображенские да семеновские. – Господа, кажется, сегодняшняя охота подошла к концу!

Из письма секретаря Петра Турчанинова графу Безбородко: «Люди были оживлены. Бой продолжался более 14 часов и никто и ничто не ослабевало. Право не видали, как время прошло. Преследование происходило на 20 верст в темноте при криках «ура». Об устали ни от кого не было слышно».

Над плесом опустилась безлунная ночь. Мрачную картину недавнего сражения освещали лишь столбы пламени – это шведы вдалеке сжигали свои транспорта, боясь их захвата. Позднее утром, наши насчитают под берегом за три десятка обгоревших днищ. Итак, все уже решилось. Впрочем, несколько азартных командиров галер и лодок рванули вслед за шведами на Ловизу и последние выстрелы смолкли лишь к четырем часам утра, когда преследователи подошли к крепости Свартгольма, что стояла в 20 милях к западу. Тогда же прямо из-под носа шведских береговых батарей были уведены и два госпитальных судна. На этом Роченсальмская баталия и закончилось.

* * *

Утром следующего дня Сергею Тучкову удалось разузнать, что старший брат Алексей, сражавшийся на флотилии Нассау-Зигена, остался жив и даже не ранен, несмотря на то, что вопреки батюшкиному наставлению все же лез очертя голову в самое пекло. Устроившись все на тех же старых флагах за мачтой, Сергей чертал на обрывке бумаги грифельным карандашом:

Спустилось солнце в хладны воды,

Лазурны помрачились своды,

Покрыла землю черна тень;

Свои дела ты оставляешь

И тою мыслью засыпаешь,

Что паки ты увидишь день.

Но алчна смерть уж над тобою

Сверкает острою косою,

Тебя преобращая в прах!

Наместо дел мы продолженья

Или желаний исполненья

Встречаем с днем печаль и страх.

Природа нам напоминает,

Что быстро время угрожает

В ничтожество все обратить,

Что все исчезнет, прекратится,

И нам сие всечасно тщится

Живыми образы явить.

Мимо «Симеона» прошла лодка, то гвардейская молодежь отправились посмотреть остров Койрасари, где накануне была ставка короля Густава. Там офицеры нашли выбитую надпись, которая не только увековечивала на камне факт нахождения здесь короля, но и то, что на этом месте он пожаловал орденами двух кавалеров.

– Надо бы и нам увековечить свое здесь пребывание! – высказал мысль капитан Болотников.

Князь Дмитрий Волконский и подпоручик Федор Петрово-Соколово его поддержали.

Вооружившись зубилами, развеселые друзья выбили на замшелом граните под шведской надпись свою: «Флот его побит в присутствии его 4-го, истреблен 13-го, войска прогнаны 21-го августа».

Секретарь Турчанинов срисовал эту надпись в свое письмо императрице. Екатерине шутка гвардейская понравилась, и она целый день читала письмо придворным, неизменно прибавляя:

– А хорошо написали, мальчишки!

Что касается Слизова, то он в первый же день после сражения, не теряя времени даром, облазил все захваченные в плен шведские суда, и остался ими весьма доволен.

Подуставши, капитан 1-го ранга раскрыл табакерку, набил трубку, привычно присел рядом к матросам призовой команды:

– Занюхаем горе табачком!

– А чего не занюхать-то, коль табачок имеется! – согласились те, степенно и не торопясь, беря щепоть за щепотью содержимое.

Покуривши, Слизов направился на «Ласточку» к Нассау-Зигену.

– Все в хороших пропорциях и в отменной чистоте отделки, а потому послужат нам образцами в исправлении старых судов и особливо в построении новых! – докладывал он принцу, который его рассеяно слушал, думая совершенно об ином.

Нассау-Зиген ждал заслуженных наград от Екатерины Второй за совершенный им подвиг.

Ожидания его не были обмануты. К победителям при Роченсальме императрица была на редкость щедра. Нассау-Зиген получил высший орден империи – звезду Андрея Первозванного.

Получив пакет с орденом и лентой, Зиген долго его не распечатывал, боясь, что там окажется какая-то другая, менее значимая, награда. Затем все же собрался с духом и надорвал пакет. Увидев вожделенную голубую ленту, был рад без памяти и тут же велел принести дюжину шампанского, чтобы со своим окружением отпраздновать торжество.

Обер-интендант Балле и секретарь Турчанинов (за присутствие) получили по Анне 1-го класса, граф Литта – Георгия 3-й степени и золотую шпагу. Командир десанта Буксгевден и храбрец Иван Кушелев так же удостоились по Георгию 3-й степени, капитаны 1-го ранга Слизов и Винтер стали бригадирами, причем Слизову, вдобавок был даден и Георгий 4-й степени, такой же орден получил и капитан 1-го ранга Денисов.

Остальным офицерам и, прежде всего гвардейским, так же щедро раздали ордена, в том числе и заветные Георгиевские кресты. Матросам и солдатам отлили серебряные медали «За победу на водах финских» да выдали по целковому на обмыв оных.

Что касается трех сержантов принявших команду на галере «Пустольга», то Екатерина всех пожаловала в поручики гвардии. Что же до офицеров-прогульщиков, то последние были отправлены воевать на юг с турками. Впрочем, уже на следующий год все трое стали там Георгиевскими кавалерами, на деле доказав, что никогда не были трусами, а сражение Роченсальмское прогуляли лишь по безалаберности.

Любопытно, что храбро сражавшимся со шведами пленным туркам было, как и всем остальным матросам, выдано по медали и по рублю. Но турки остались этим недовольны, прося для себя такой награды, которой можно было похвастаться по возвращении домой. Тогда Екатерина прислала им для ношения на чалмах серебряные перья-челенги с надписью «За храбрость». Были слухи, что по возвращении в Турцию, роченсальмские храбрецы поплатились головами за эту награду, впрочем, слухи они и есть слухи…

Вице-адмирал Круз, узнав об обстоятельствах Роченсальмской победы, сильно опечалился. Близким он признавался:

– Нет во мне ни крохи зависти к Зигену, а есть лишь горечь горькая, что победа сия реками крови добыта, когда можно было все исполнить по-иному. Но дорога ли принцу заморскому наша кровь русская?

* * *

Победа была полная и безоговорочная. Захвачено нами при Роченсальме было за два десятка судов, потоплено еще три и три десятка сожжено самими шведами. Потери неприятельские были огромны. Одних пленных набралось за полторы тысячи. Нам победа тоже обошлась не дешево, мы потеряли взорванными галеру с двумя канлодками, а убитыми и ранеными почти тысячу.

Немецкий историк Штенцель так определил итог сражения: «Не подлежит сомнению, что Эренсверд сильно ослабил себя тем, что выделил из своих сил много отдельных отрядов, вина же в том, что проходы были недостаточно заграждены, лежит не на нем, а на короле… По-видимому, Эренсверд предполагал после отражения атаки Круза отойти со всеми своими судами, которые к тому времени расстреляли свои снаряды; но король приказал ему атаковать принца Нассау. Этот королевский приказ, во всяком случае, должен считаться ошибочным, даже если допустить, что король не знал о недостатке огнестрельных припасов; силы Эренсверда были уже истощены продолжительным боем, и он не был в состоянии противостоять свежим русским силам. Таким образом, частичная победа обратилась в тяжелое поражение.

Со стороны русских было ошибкой нападать главными силами с востока, и при этом слишком поздно, вместо того чтобы сделать наоборот; в последнем случае противнику мог бы быть отрезан путь отступления и он мог бы быть совершенно уничтожен. Эта ошибка была счастьем для шведов, которые благодаря ей, имели возможность отступить. Круз, который предвидел неудачу, незадолго до атаки должен был передать команду генерал-майору Балле; однако его взгляд на дело был правилен».

А вот мнение нашего историка В. Головачева: «Нассау-Зиген слишком увлекся своим старанием, чтобы вначале вовлечь в самую горячую схватку эскадру Балле. Если бы он, согласно мнению Круза, начал сам атаку, хотя бы с оставлением в эскадре у себя и большого числа судов, то свежая резервная эскадра на юге могла бы вернее или стать разбитой шведской эскадре на выходе с большого роченсальмского плеса и довершить ее уничтожение, или же в помощь Нассау-Зигену атаковать ее на самом рейде, когда она была бы ослаблена нашими главными силами… Победа одержана не превосходством наших сил, но непоколебимой стойкостью и мужеством наших команд и офицеров, выдержавших на эскадре Балле 8 сряду упорную и неравную битву, и затем по всюду атаковавших отважно неприятеля».

* * *

Итак, остатки шведской флотилии бежали на запад к Ловизе. На следующий день после одержанной победы Нассау-Зиген, собрав совет флагманов, высказал свои соображения:

– Пусть армия наступает в лоб, а мы войдем в устье Кюмени, частью подойдем к берегу у Абборфорса, высадим десант и ударим шведам в тыл. Возражений особых ни у кого не было. Но свои пять копеек вставил, как всегда, правдолюб Слизов:

– Думаю, что шведы нашего подхода дожидаться не станут и сами перейдут на правый берег Кюмени. Для начала можно послать туда небольшой отряд, чтобы оглядеться. Ежели мне будет оказано доверие, то могу и возглавить его!

Принц на предложение слизовские только неопределенно покачал головой и на этом высокий совет был окончен.

Императрице Екатерине Насау-Зиген слал теперь письма с уверениями в своей гениальности: «Король находится еще в Хегфорсе. Я думаю, что понадобится лучшая из его лошадей, чтобы спасти его особу… Надеюсь скоро прислать вам известие о вторичной победе».

Однако граф Мусин-Пушкин наступать никак не собирался. Находясь всего в нескольких часах езды от Роченсальмского рейда, он и встречаться-то с принцем не по; елал. Так был упущен шанс, быть может, заставить сложить оружие всю шведскую армию.

Однако принц решил действовать и плевать он хотел на какого-то там графа! 22 июля флотилия двинулась на запад. Едва шведы узнали о движении гребного флота к ним в тыл, как оставили свои позиции у Хегфорса и, перейдя на правый берег Кюмени, сожгли за собой все мосты. Затем шведская армия начала стремительно уходить на Ловизу. Это отступление скорее напоминало бегство. Вот бы где сесть шведам на плечи и гнать их, пока те не склонят свои знамена! Но «мешок нерешимый» и на этот раз полностью оправдал свое прозвище – наша армия шведов не преследовала.

Узнав о бегстве короля Густава после Роченсальма, Екатерина осталась очень довольна новостью:

– Фуфлыга удрал как собака, которую гонят с кухни, опустив уши и поджав хвост!

* * *

Через неделю после Роченсальма гвардейский отряд атаковал укрепления шведского Гегфорса: Генерал Нумсен ударил от Фридрихсгама, а Сухтелен от деревни Сулилля. Дело было смелое и успешное. Шведов выбили одним лихим ударом. Потрясенные недавним разгромом своей флотилии, они откатились за Кюмень. При этом опять отличился недавний герой Роченсальма – измайловский секунд-майор Кушелев, которого тут же произвели в генерал-майоры.

С самой флотилии же решено было сделать высадку на финский берег и попытаться овладеть батареями, под прикрытием которых спрятались остатки шведского гребного флота. Подготовка к этой непростой экспедиции растянулась на одиннадцать дней. Однако Сергея Тучкова, как контуженного в сражении, в экспедицию не определили.

Посчитав это едва ли не за личное оскорбление, Тучков отправился к самому Нассау-Зигену. На просьбу молодого капитана принц лишь пожал плечами:

– Вы же контужены!

– Контузия моя уже прошла!

– Кроме сего, ваша рота не имеет сухопутных пушек! А зачем нам артиллерист без пушек?

– Вы не совсем правильно информированы, ваше высочество, – вежливо вставил свое слово Тучков. – На «Симеоне» имеется несколько трехфунтовых армейских пушек, да и трофейных пушек тоже немало!

– Хорошо, – кивнул Зиген. – Хотите воевать, ступайте в десант и берите с собой свои пушки!

К вечеру того же дня установив свои пушки на артиллерийские плоты, Тучков был готов к новому сражению. За этим дело не стало. Канонерской лодкой его потащили куда-то в ночь по узкому фарватеру. Только под утро подошли к отмели. Галеры и канонерки начали обстрел, а Сергей сидел со своими пушками на плоту в ожидании команды высаживаться. Наконец невдалеке на шлюпке появился Нассау-Зиген.

– Почему офицер сидит без дела? – недовольно пробурчал он. – Это не порядок! Езжайте на галеру «Москва» и помогите ее артиллеристам действовать навесным огнем!

– Есть! – приложил пальцы к треуголке Тучков.

«Москва» стояла неподалеку, спрятавшись от ответного шведского огня за большим камнем, однако и сама по этой причине почти не могла стрелять. Оказав помощь на галере, Тучков думал было только вернуться назад, как принц отправил его ставить на ближайшем островке новую батарею, чтобы бить шведам во фланг.

По сигналу с флагманской галеры начали движение к берегу шлюпки. Галеры из-за мелководья вынуждены были держаться в двух милях от берега. В шлюпках – батальон гвардии и батальон тенгинцев. На подходе к берегу, шведы встретили десант огнем, но это наших не остановило. Но когда в бой вступили береговые батареи, дело осложнилось. Чтобы заставить шведов прекратить огонь, в стороне от шведских пушек были высажены две роты семеновцев. Отправившийся в разведку сержант Мистров вскоре донес, что вышел в тыл шведским пушкам, который не охраняется. В тыл батареи скрытно через кустарник двинулась рота капитана Хованского. С собой они тащили на руках несколько полевых пушек. Поставив их с тыла, открыли огонь по шведским батареям. Первые выстрелы произвели желаемое действие. От неожиданности шведы сразу прекратили обстрел десанта.

Шведская пехота начала было подвигаться к месту пальбы, но в это время десант уже выбрался на берег, шведы бросили орудия и побежали. Против русской гвардии у шведских гренадеров кишка был тонка! Преследование совершалось так стремительно, что бежавшие не успевали уничтожать за собою мосты. Преследованием командовал бригадир Римский-Корсаков. Сейчас его звездный час, свою горькую чашу он изопьет значительно позднее, когда будет разбит французами под Цюрихом.

В одном месте убегающим шведам мост удалось зажечь, но и это наших не удержало. В одно мгновение семеновские егеря перебежали по зажженному мосту и погнали неприятеля штыками дальше. Только ночь прекратила преследование.

А под утро стало известно, что шведы оставили все свои позиции вдоль берега и уходят на запад. Туда же еще загодя ушли и остатки их гребного флота.

С рассветом началась высадка. Пушки и ящики с зарядами выгрузили легко. Но тут выяснилось, что никаких лошадей в отряде нет и все и пушки, и ящики придется тащить на себе.

– Как же я потащу все, когда у меня всего три десятка бомбардиров! Это мы и за год до ближайшей деревни не дотащимся!

В помощь Тучкову для перетаскивания пушек и ящиков были дадены две роты солдат. Потащились с «Дубинушкой» и матюгами.

Начальство над отрядом принял князь Мещерский. При нем крутился и любимец принца, мальтийский кавалер Вараж, ни слова не понимающий по-русски. Офицеры гадали, на кой ляд его послали. Потом уразумели, что за всем смотреть, а потом Зигену исправно докладывать.

– Ты не смотри, что он ни бельмеса не понимает, зато зырит все, что надо и не надо, вот ведь сколопендра! – недобро посматривали вслед везде снующему виконту.

Вскоре откуда-то прискакали и казаки с башкирами. Хотели было попросить их дать лошадей, но казаки наотрез отказались, и башкиры вообще пообещали «секим-башка» сделать за своих лошадок. Так и волокли все, как и прежде, на себе.

Подойдя к деревне Питерскирхе, обнаружили, что шведы переправились через реку, а мост сожгли. Отряд остановился. Солдаты удивлялись, что финские леса безмолвны, в них никогда не щебечут птицы. Тогда же выяснилось, что никакого продовольствия тоже нет. О нем как-то в горячке и забыли.

Офицеры пили финскую наливку мамуровку, разделив последние черствые выборгские кренделя. Солдаты жевали сухари, запевая речной водой. Потом закончились и сухари. Голодали трое суток, пока кое-что не подвезли. И если солдаты и бомбардиры стоически терпели голод, сидя у костров, то казаки с башкирами сразу же рванули «пощипать» ближайшие деревеньки.

А затем пропал и мальтийский кавалер де Вараж. Гадали, куда он мог подеваться. Посланные искать пропажу отряды вернулись без всякого успеха. Мещерский кручинился:

– Теперь за своего любимца принц мне такую головомойку устроит! Ну, да с другой стороны, я же не сторож брату его! Сам, какой-никакой, офицер и думать должен!

– Может, с казаками грабить чухон отправился? – предполагали офицеры осторожно. – Ну, не сбежал же?

Правда об исчезновении Ваража, впрочем, скоро открылась, и была она печальной.

Из воспоминаний современника: «Наконец открылось несчастное приключение… Сойдя на берег, не мог он (кавалер де Вараж. – В.Ш.) следовать за войском, так как не имел привычки ходить столь далеко и потому он пошел в одну чухонскую деревню, чтобы найти для себя лошадь. Не зная ни по-русски, ни по-чухонски и увидев в поле пасущихся крестьянских лошадей, он поймал одну, сел на нее, но верхом без седла, а вместо узды употребил карманный свой поток. Но, бродя в поле за лошадью, потерял он дорогу, и так пробираясь через лес встречен он был башкирами, присланными из сухопутной нашей армии. Сии полудикие воины, увидя на нем знаки иностранных же орденов, подъехали к нему поближе, и когда он отвечал им по-французски, то они приняли его за иностранного офицера и хотели взять его в плен, то он вынул саблю, начал защищаться, при чем и был убит башкирами. Они сами рассказали об этом, принеся орденские его знаки и требуя с него вознаграждения за то, что они убили важного шведского чиновника».

Что же произошло? А все очень просто, мальтийский рыцарь, не пожелав идти, как и все, пешком, отправился мародерничать в ближайшую деревню, где нарвался на мародерствующих там же башкир, которые его и прикололи, а потом еще пытались заработать на покойнике у его же покровителя… Был де Вараж, и не стало де Ваража.

Тем временем экспедиция завершилась. Шведы убежали, через реку переправиться вслед за ними тоже не удалось. Двинулись обратно. Опять все, надрывая жилы, тащили на руках. А когда вернулись к берегу, не застали там никого, принц, отправив, куда глаза глядят десантный отряд, тут же забыл о двух тысячах человек. Лишь через сутки случайно нашли дырявую шлюпку. Паклей дырки забили, охотником идти в море искать флотилию вызвался капитан Тучков, с ним еще два солдата. Совершенно случайно обнаружили одинокую галеру и на ней (надо же, какая удача!) бригадира Слизова.

Вначале Тучков доложил обо всех перипетиях их похода.

– Уже неделю сидим под дождем без хлеба, только грибами с морошкой и перебиваемся! – пожаловался бригадиру Тучков. – А вот принц, хотя и обещал поддерживать наши коммуникации, нас бросил!

– Все понятно! – махнул рукой Слизов. – Зиген просто зол на Мещерского за своего мальтийца!

– Да при чем же здесь какой-то мальтиец, когда целый десант брошен на произвол судьбы! – возмутился артиллерийский капитан.

Слизов печально улыбнулся.

– Но это мы с тобой понимаем, а для них, для прынцев, люди – только их дружки-мальтийцы! Ладно, обошлось, и то слава Господу! Продукты переправим сейчас же! В обратном рейсе будем грузить пушки. К вечеру подойдет остальной мой отряд, тогда и людей погрузим. Ночевать будете уже в тепле!

В других местах финских шхер, однако, дело велось более энергично. В половине сентября из Поркалауда вышла наша экспедиция в Барезунд, лежащий к западу от него – дюжина парусных судов, в том числе четыре линейных корабля. Здесь, близь укрепленного мыса Эльгсэ, семь шведских судов, под командой генерал-адъютанта короля Райялиня защищали фарватер. Бой за эти укрепления склонялся то в ту, то в другую сторону, и наконец, шведам удалось ими завладеть и освободить проход в шхерах.

Затем, собравшись в кулак, флотилия под началом принца двинулась к приморской шведской крепости Швартгольм, куда отошли гребные суда короля. Но наступила уже осень, а вместе с ней на Балтику пришли шторма. Едва флотилия подошла к крепости, как попала в один из таких штормов. В течение ночи были сорваны с якорей и разбились на камнях две галеры и четыре более мелких. Остальные тоже потерпели немало. Стало ясно, что в этом году гребным судам делать больше нечего. Форштевни гребных судов повернули на Фридрихсгамн, где была назначена зимовка.

Как всегда, особое дело нашлось Слизову. Опытному бригадиру было поручено с восемью фрегатами держаться на входе в Роченсальм, пока не станет лед, а потом уже пробиваться на зимовку. Он же начал строить на одном из прикрывавших вход на Роченсальмский рейд большую батарею на двенадцать пушек.

– Кого возьмете строителем и командиром батареи? – спросил Слизова Нассау-Зиген.

– Дайте мне Тучкова – и толковый, и храбрый!

– Хорошо! – кивнул принц. – Этого мальца я и сам знаю!

Подумав, принц почесал подбородок:

– Нам надо поднять и шведскую шебеку, что затонула у прохода!

Шебека имела большую ценность, так как помимо прочного корпуса в ее трюмах лежало семь десятков орудийных стволов. О ней думали уже сразу после сражения, но тогда до этого не дошли руки. Теперь принц вспомнил о трофее.

Обер-интендант Балле покачал головой:

– Дело сие весьма затратно и сложно, к тому же поднять шебеку смогут только английские инженеры, а пока их закажем, пока они к нам приедут. Раньше весны никак не сможем!

На том и расстались. Нассау-Зиген с Балле отправились в Фридрихсгамн, а Слизов остался сторожить водные рубежи. С ним остался и артиллерийский капитан Тучков.

– Спустя пару дней капитан бригадирского ранга пригласил капитана артиллерийского к себе на флагманский фрегат почаевничать. Когда же напились чайку, Слизов посвятил Тучкова в историю затонувшей щебеки.

– Может, попробуем, пока здесь в сторожах стоим, ты ж как-никак инженер?

– Отчего не попробовать, можно и попробовать! Надо Стронкина звать!

– Кто таков?

– По сословности купец, по призванию – самородок!

– Ладно, посмотрим твоего Стронкина!

Прибыв на остров и обойдя его, Тучков призадумался, и было от чего, остров был сплошной гранитный камень, кое-где поросший мохом. Более на камне ничего не было. Как на нем строить батарею капитан и представить себе не мог. Се иностранные инженеры наотрез отказались от этой работы, как все отказались и от подъема затонувшей шебеки.

Из воспоминаний Сергея Тучкова: «Бригадир Слизов, смотревший всегда с негодованием на преимущества, оказываемые принцем Нассау иностранцам, попросил меня в один день прогуляться вместе с ним на шлюпке. Он привез меня на остров Роченсальм, показал место, назначенное для батареи, и спросил: «Неужели нет такого места построить тут батарею?» Я, осмотрев оное, отвечал ему: «Если дадут се средства, то не будет невозможности». Слизов пересказал сие принцу, а сей, призвав меня, просил заняться сим построением, обещая мне дать все, что я для того потребую. Слизов искал также человека, который бы достал потонувшую шебеку».

Вскоре на него сам вышел купец Стронкин. Был он из старообрядцев, занимался поставкой съестных припасов для офицеров».

– Неужели ты, Аикимыч, готов поднять потонувшую шебеку? – с недоверием вопросил его Слизов.

– А чего бы и не поднять, коли она затопла! – равнодушно пожал плечами бородатый Сторонкин.

– А не обманешь?

– А нешто я тебя, Петр Борисович, когда обманывал? – ответил вопросом на вопрос Сторонкин. – Обсудим мой процент – и все дело в треухе!

Слизов задумался. Купец Стронкин был не так прост, как казался. До своего переезда в Питер проживал он в Архангельске, где и на судах в моря хаживал, и судостроительством занимался.

– Ладно! – махнул Слизов, – бьемся по рукам!

Ударились. Слизов Нассау-Зигену о Стронкине рассказал. Тот поморщился:

– Куда ему, мужику русскому, когда тут дело для умов инженериусов английских?

– А почему бы не попробовать? – подналег Слизов.

– Ладно, пробуйте! – кивнул принц. – Все одно ничего не выйдет!

В помощь себе Стронкин взял капитана Тучкова.

На близлежащих островах Стронкин поставил вороты, канаты с которых завел на шебеку. Затем подтянул судно к отмели. Заделал дыры, откачал воду и та сама собой всплыла. К этому времени Тучков и батарею на острове поставил, сделав бруствер из бревен, для которых солдаты прорубили углубления в камнях. Теперь солдаты ладили землянки, в которых предстояло зимовать.

Нассау-Зиген поднятой шебекой и построенной батарей остался доволен. Тучкова он похлопал по плечу:

– Назначаю вас комендантом острова! – объявил он.

– Благодарю! – вздохнул Тучков, понимая, что теперь сидеть ему на каменном острове всю зиму безвылазно.

Старший брат Алексей, поглядев на хозяйство Сергея, лишь покачал головой:

– Дураки будут всю зиму в столице с барышнями сидеть, а самый умный – на скале каменной!

– А и ладно, – махнул младший Тучков. – Авось до весны продержусь, а там снова со шведом драться начнем!

– Не боись! – приободрил Сергея приехавший его навестить Слизов. – Обещаю еженедельно из Фридрихсгама передавать тебе и твоим солдатам двойные морские порции водки и пива!

– Тогда уж точно до весны продержимся! – улыбнулся Тучков.

Над Финским заливом уже заметали первые метели.

* * *

Занятие шведской флотилией Роченсальмского рейда создало известные трудности. Обе флотилии, российская и шведская, замерли вблизи друг друга. Было совершенно ясно, что долго так продолжаться не может и столкновение должно произойти в ближайшее время.

Особенно трудно пришлось нашему приморскому отряду полковника Языкова, державшемуся из последних сил в устье Кюмени и оборонявшему мосты через реку. Имея всего несколько полевых пушек, он теперь сдерживал атаки всего корпуса Мейерфельда и ежедневные обстрелы канонерских лодок и их попытки прорваться к мостам. Если мосты будут разрушены, то отряд окажется отрезанным от своих и обречен на гибель.

Языков отбил несколько атак и отогнал кононерки. Но постоянные обстрелы и большие потери заставили его, в конце концов, перейти реку и занять позицию у девереньки Хегфорс, прикрывая уже непосредственные подступы к Фридрихсгаму. Языкова подкрепили резервами, и в командование вступил полковник Фролов-Багреев.

На центральном участке фронта наши активных действий не проявляли, ограничиваясь глухой обороной у местечка Скорбю. Это вызывало недовольство солдат и офицеров, но приказ есть приказ. Ситуацию взорвал шведский генерал Каульбарс, решивший заслужить похвалу короля и самовольно атаковавший наши позиции под Кайпиайсом.

– Дурак, потревожил улей с пчелами! – воскликнул Густав Третий, когда ему доложили об атаке Каульбарса.

Но было уже поздно. Атаковавших во фронт шведов ударил с флангов командир нашего авангарда генерал Денисов. Бой закончился полным разгромом атаковавших. Оставив на поле брани более пяти сотен трупов, Каульбарс бежал. Наши преследовали, Под Каувалой казаки обогнали бегущих шведов и доскакали до реки Кюмени, чтобы разрушить единственный понтонный мост через реку в здешних местах. Если бы это удалось, корпус Каульбарса был бы обречен на окружение и плен. Бросая обозы и пушки, шведы все же успели перебежать через реку и разрушить мост. Однако теперь ситуация изменилась не в пользу шведов, наши главные силы отныне нависали над левым флангом фридрихсгамской группировки Густава Третьего. Испуганный король спешно перенацеливал полки, прикрываясь от возможного удара с севера на скалах Хегфорса.

Но отсидеться там шведам спокойно не удалось. Неутомимый Кузьмин-Караваев со своим партизанским отрядом настигал шведов всюду, в результате чего все они убрались на правый берег Кюмени, не помышляя более о нападении в этих местах.

Общее положение было восстановлено. Мы вновь занимали весь левый берег за исключением скал Хегфорса и нескольких каменных островов в устье Кюмени.

Храбрый генерал Федор Денисов отличился, разбив шведов у деревни Кире при переправе у Парусальми, при деревнях Капиасы и Кутти, на реке Кюмень и у кирки Вилькеной. В последнем деле противником его явился сам Густав Третий, во главе семитысячного корпуса.

Позднее императрица Екатерина интересовалась у Денисова:

– Как вы осмелились со своими малыми силами напасть на самого короля?

На это Денисов ответил:

– Смелость отворяет широкие ворота к победе!

Храбрости Денисов был неимоверной, выделяясь даже на фоне других неробких генералов. В боях всегда шел впереди своих солдат, а от пуль отмахивался, как от мух. Но мухи нередко его находили. Только в 1789 году Денисов был снова ранен тремя пулями в левую ногу и в левую руку. Во время боя, раненый пулей в руку, он не оставил поля сражения, велев вытащить пулю прямо перед стоящими в ружье батальонами. Наскоро перевязав рану, тут же вскочил на лошадь и стал распоряжаться расстановкой орудий на возведенных батареях.

Наградой Денисову были вторая золотая сабля с бриллиантами, орден Владимира 2-й степени, Анны 1-й степени и Георгий 3-й степени.

Императрица Екатерина шутила:

– Если Денисов будет и дальше драться столь храбро, то у меня не хватит орденов!

Впрочем, шведы тоже воевали неплохо. Так, начальник шведского гарнизона в Пумале майор Ган с восемью сотнями солдат, боясь оказаться в вооружении, решился на прорыв. Ночью на лодках он скрытно прошел озером мимо Нейшлота и, дважды переволакивая лодки с речки на речку, сумел добраться до своих.

В середине июня шведы уже вовсю тремя колоннами двинулись в генеральное наступление. Наши выступили им навстречу. На реке Скоби, что течет на юг к Фридрихсгаму, наши встали в оборону. Между тем шведы так же торопились мимо реки к Фридрихсгаму. Зная, что столкновения не избежать, командир отряда генерал Сухтелен к подходу шведов успел вырыть шанцы и поставить батарею. Сил, впрочем, у него было кот наплакал: полки Нарвский и Невский, батальоны семеновцев да гвардейских гренадер, а еще эскадрон драгун.

И вот на возвышениях правого берега реки показались шведские колонны. Встреченные огнем с нашей батареи, они остановились. Вперед выдвинулись пушки. Началась оживленная перестрелка. Густав Третий лично командовал боем. Шесть батальонов он послал в обход, чтобы отрезать нам путь к отступлению. Сам же король во главе трех батальонов, поддержанный огнем батареей, повел атаку с фронта. Против них в обороне три неполные роты семеновцев. Командовавший ими капитан Текутьев приказал разобрать мост через реку. Но разобрать не успели, как появились шведские драгуны. Но поручик Бакунин ударил на шведских драгун и повернул их вспять, заплатив за это раной в плечо.

Тем временем пошли в атаку и три ударных батальона Густава. Но дальше реки семеновцы их не пустили. Едва шведы перешли реку вброд и начали подниматься на возвышенность, как капитаны Свечин и граф Толстой выступили из люнетов, бросились в штыки и опять отогнали атаковавших за реку. Атаку поддержала картечью наша батарея, и шведы бежали в беспорядке. Но дело еще не было кончено, и Текутьев послал к Сухтелену за подмогой. Она подоспела вовремя. Батальоны шведского короля снова пошли в атаку. Но эта атака была еще менее удачной, и шведские гренадеры были отбиты с еще большими потерями. Отбиты были батальоны, направленные королем в обход, а получив известие о подходе к нам свежих батальонов, Густав Третий почел за лучшее отступить.

Шведы гордились Парасальми. Екатерина же, узнав о неудаче при Парасальми, опечалилась:

– Я двадцать семь лет таких известий не получала!

Однако в то время как барон Стединк нападал на Михельсона, генерал Шульц с другой стороны у деревни Сульковы сам атаковал шведов. Увы, но даже после частной удачи под Парасальми дух шведской армии не поднялся.

– Если бы у меня была русская пехота, я бы никогда не знал поражений! – в сердцах говорил Стединк, глядя на своих финских солдат, язык которых он не понимал.

– Мое положение опасно! – докладывал он королю.

– Но вы же выиграли сражение? – удивлялся Густав.

– Если воюешь с русскими – это ровным счетом ничего не значит! – мудро ответил генерал.

Русские уже подступали к Сан-Михелю. На озере Сайма у нас было уже десять канонерских лодок, и строили еще.

Пока Густав с главными силами держался на старой русской границе, во всех остальных местах шведы отступали. Вскоре Михельсон занял Сан-Михель. Единственно, что сумел барон Стединк – это грамотно отступить, за что сразу удостоился славы лучшего полководца Швеции. В Сан-Михеле нам достались большие запасы. Но больше всего солдаты радовались бочкам с селедкой. Поев селедочки, они погнали шведов дальше до самого городка Июрвиса.

Тем временем началась противостояние на юго-западе Финляндии. В конце мая шведские войска возглавил сам король. Вскоре шведы перешли реку Кюмень. Наши были вынуждены оставить Сан-Михель, но зато укрепились на юге. Однако, вместо того чтобы дать бой на берегах пограничной реки, Мусин-Пушкин как год назад отошел за Фридрихсгам, прикрывая дорогу на Выборг.

Густав, однако, находился при армии не как главнокомандующий, а как волонтер, не беря на себя ответственность. Более всего король рассчитывал на свою вышколенную артиллерию. Однако, к его удивлению, русская артиллерия оказалась не хуже. В том была заслуга генерала Эйлера, сына великого математика.

На Фридрихсгам был нацелен отряд Каульбарса, но на подходах к крепости его разбил генерал-майор Денисов. Все снова сменилось, как в калейдоскопе. Генерала тут же обвинили в измене. Каульбарс бесился от ярости, когда на него надевали кандалы:

– Ну, оказались русские сильней, при чем здесь измена?

Впрочем, история расставила все на свои места и потомки шведского генерала с честью служили, но уже не в шведской, а в российской армии.

В конце кампании Густав, будучи на рекогносцировке на берегу Кюмени, внезапно увидел на другом берегу группу наших офицеров. Испугавшись, он приветствовал их, приподняв шляпу. Наши в ответ промолчали, глядя недобро. Король занервничал, прятаться было уже поздно.

– Руские не учтивы! – тихо произнес он.

– Наоборот, ваше величество, они весьма учиты, так как не собираются стреляют в вас! – откликнулся находившийся рядом барон Клингпорт.

– В самом деле! – обрадовался Густав и еще раз приподнял шляпу.

В ответ с нашей стороны тоже помахали своими шляпами. На том и расстались.

На севере Финляндии барон Стединг периодически высылал против корпуса Шульца небольшие дозорные отряды для удержания выгодных мест и отвлечения наших сил.

Однако Шульц столь бездарно маневрировал, что в конце концов оказался окруженным шведами. Вначале попал под огонь шведских пушек авангард полковника Толя. Потом почти одновременно с левого фланга прямо из болота ударили главные силы шведов, и в довершение всего в тылу появился диверсионный отряд полковника Грининберга. Корпус дрался в полном окружении. Особо тяжело было от шведских пушек, которые выкашивали ряды наших солдат картечью, но о сдаче в плен речи не было. Шульц пошел на прорыв. Бой был кровавым, но прорваться удалось потеряв часть артиллерии. Оторвавшись от противника, наши укрепились на новых позициях. Убитых было за полтысячи, раненых в три раза более того. Ранен был и сам Шульц. Однако общего положения в Финляндии это не изменило.

* * *

В начале зимы капитан Сергей Тучков поставил на острове батарею, а затем надо было уже думать о том, как зимовать. Поставленные на голых камнях палатки продувались насквозь. Не было ни зимней одежды, ни дров. Тучков вспоминал: «Бригадир Слизов часто нас посещал и для сохранения здоровья людей велел отпускать им двойную морскую порцию водки и пива. Не забывал также и с офицерами делиться своим погребом». Что ж, Слизов и здесь оставался самим собой!

Однако вскоре ударил мороз, и даже водка перестала помогать. Теперь офицеры и матросы целыми днями сидели в палатках, тесно прижавшись, друг к другу и стучали зубами. За тонким брезентом завывала пурга. Было предельно ясно, что если не принять меры, то через пару недель на каменной скале останутся лишь окоченелые трупы. Когда пришла очередная шлюпка с продуктами, он написал записку Слизову, прося разрешения прибыть для доклада. На следующей шлюпке пришло разрешение. Оставив за себя младшего офицера и надев на себя все, что только было можно, Тучков спрыгнул в шлюпку. До Фридрихсгама путь немалый – 28 миль, но повезло и ветер был попутный. Шлюпочный унтер-офицер поставил парус, посему шли быстро, лишь прятали лица от морозного ветра. Однако вскоре налетел снежный заряд, и шлюпка неслась в темноте неизвестно куда. Когда же вдалеке показался берег, решили не рисковать и приставать. Вскоре дно заскрежетало о прибрежные камни. Команда осталась в шлюпке пережидать метель, а Тучков, нахлобучив на голову треуголку, отправился искать дорогу в крепость. Бредя по колено в снегу он в конце концов набрел на деревянные надолбы. Перевел дух. Надолбы окружают крепостной гласис, значит, цель близка. Побродив еще, нашел и крепостные ворота, которые были, разумеется, наглухо заперты. Начал стучать. На стук откликнулся часовой.

– Кто там?

– Свои!

– В такую погоду свои дома у печки сидят!

– Я офицер! Позови караульного начальника!

Спустя некоторое время со стены свесилась голова в треуголке:

– Кто таков и какого рожна надобно в такую непогодь?

– Я капитан Тучков и хочу пройти в крепость!

– Эти ворота заперты. Для прохода оставлены другие. Идите к ним.

Тучков ужаснулся, понимая, что до следующих ворот у него просто не хватит сил дойти. Надо было что-то делать, и капитан решился на обман:

– А ну отворяй такой-сякой! – закричал он, подняв голову. – Я курьер, присланный от самой императрицы с самыми важными депешами!

– А к кому именно депеши? – спросили сверху недоверчиво.

– К инженеру-полковнику Лаврову! – назвал капитан первого, кого вспомнил из фридрихсгамских начальников.

Наверху вполголоса посовещались. Потом ворота заскрипели и приоткрылись. Караульный прапорщик откозырял курьеру и дал Тучкову солдата с фонарем, чтобы проводил до квартиры полковника. Лаврова Тучков знал шапочно, тот некогда служил в команде у его отца. Когда пришли, полковник уже изволил почивать. Солдат, постучав в дверь, доложил:

– Курьер от императрицы!

Надо ли говорить, что через минуту Лавров был на ногах, не каждый день полковникам царицы письма пишут! Обледеневшего Тучкова пустили в дом. Полковник прибывшего не узнал и долго не мог понять, зачем императрица прислала к нему курьера. Наконец, немного согревшись, Тучков смог говорить и рассказал Лаврову про свой обман. Тот посмеялся, велел налить страдальцу горячего пуншу и приготовить постель. Тем временем исправный караульный офицер уже доложил о прибытии курьера из Петербурга коменданту крепости. Тут уже за Тучкова заступился Лавров, и все сошло с рук. Следующим утром Тучков доложил о ситуации на острове Слизову. Тот сразу же послал барказ снимать со скалы людей и пушки.

На следующий день вся рота была уже в крепости. При перекличке из двухсот человек бомбардиров, с кем Тучков начинал компанию, в строю было лишь шесть десятков. Остальные полегли при Роченсальме да лежали по госпиталям с разными хворями. А вскоре пришла бумага – вести роту в Петербург на переформировку. Собрали свой скарб и побрели.

Столица встретила измученного артиллерийского капитана массой новостей. Много всякого говорили о французской революции. Столичные дамы носили теперь волосы до плеч, завитые на концах и обнажающие шею. Это называлось прическа «а ля Титус» в память казненных на гильотине. На артиллерийского капитана буквально обрушился вал всяческих новостей. Не мудрено, что Тучков, отдохнув у родителей, поспешил и на собрание любителей словесности, чтобы узнать, что новенького произошло и там. Встретили его с радостью. Разговоры велись теперь уж не столько о стихосложении, сколько о Французской революции, о матринистах и иллюминатах. Вполголоса поговаривали, что ныне все сходки запрещены. Затем член собрания Александр Радищев вручил каждому свою только что изданную книгу «Путешествие из Петербурга в Москву».

– Сия книга есть ода вольности российской! – сказал он Тучкову, на форзаце свою подпись ставя.

И процитировал:

О вольность! Вольность дар бесценный!

Позволь, чтоб раб тебя воспел…

Подарок все одобрили, обещали книгу прочитать и на следующем собрании свои мнения высказать. На том и разошлись. А спустя несколько дней Тучков узнал, что Радищев за свою возмутительную книгу арестован, сама книга у всех изымается, а всех ее читателей вызывают в Тайную канцелярию. Дошла очередь и до Тучкова. В дом постучал хмурый офицер и велел прибыть к самому начальнику тайной канцелярии генералу Шешковскому.

Отец, узнав об этом, на сына осерчал:

– Не знал я, Сережка, что служба дурь из твоей башки так и не выбила. Знал бы, порол бы чаще! Эх, позор-то какой на мои седины – сын-вольтерьянец!

Мать плакала в сторонке, причитая:

– Господи, может, еще обойдется!

Беседа с Шешковским оптимизма Тучкову, разумеется, не прибавила. Еще бы, все знали, что в подвалах Тайной канцелярии и немые говорить начинают. Домой капитана, правда, отпустили, но велели сидеть там и ждать своей участи. Никакой вины за собой Тучков не чувствовал, но в канцелярии Тайной почему-то думали иначе. Шел он домой по заснеженным петербургским улицам и думал с тоской, что лучше бы сидеть ему в мерзлой палатке на проклятой скале средь моря, чем в пыточной камере у кнутобойца Шешковского.

Все решилось через несколько дней, когда списки членов общества любителей словесности передали императрице. Никого прощать Екатерина на сей раз намерена не была. Всех членов собрания немедленно лишили должностей и велели убираться из столицы в деревни. Что касается Тучкова, то, дойдя до его имени, императрица лишь посмеялась:

– Этого молодого человека не трогайте. Чего его наказывать, когда он и так уже на галерах!

Из записок Тучкова: «Я надеялся, по крайней мере, пробыть до весны в Петербурге; но едва успел укомплектовать роту мою, как в марте месяце 1790 года велено было мне, присоединяя еще другую, выступить сухим путем и идти через Выбрг паки в Фридрихсгам». Все, погулял капитан, теперь пора снова воевать!

Часть третья. Преодоление

Глава первая. Подвиг Фридрихсгама

Зима с 1789 на 1790 год была не в пример предыдущей переменчива. Морозы чередовались с оттепелью, да такой, что ревельский рейд большую часть зимы был свободен ото льда.

В политике никаких перемен к лучшему пока не было. По-прежнему продолжалась война с турками, по-прежнему интриговали Англия с Пруссией, а последняя к тому же на границах с Лифляндией держала целую армию. Обеспокоенная всем этим императрица Екатерина говорила в те дни в сердцах:

– Я чувствую себя, как при родах – ожидаю разрешения о мире или тройной войны!

Помимо всего прочего на Балтийском флоте зимой начались повальные болезни среди флагманов. Первым свалился контр-адмирал Ларион Повалишин. Едва приведя корабли в Кронштадт, он прохворал до самой весны. Следом за ним свалился Спиридов. Разом заболели, а может, просто решили отдохнуть в Петербурге от ратных дел обер-интендант Балле и граф Литта. Весьма недомогал и Петр Иванович Пущин. Из здоровых, как всегда, самым энергичным был Круз, да капитан над Кронштадтским портом Ефим Лупандин. В довершение всего Пущин в пух и прах разругался с Крузом. Первый, как известно, всегда отличался желчностью, а второй неуступчивостью. И, если ранее они, несмотря на это, даже дружили, то теперь нашла коса на камень.

Историк В. Головачев пишет: «Едва Круз получил назначение командовать всею выступавшей из Кронштадта эскадрой, как половина забот свалилась с плеч Петра Ивановича Пущина. Но зато и власть его уменьшилась, а вместе с тем явились и великие недочеты в портовом хозяйстве.

Каждый вечер Круз запрашивал своих офицеров:

– Что удалось добыть?

– Отпустили по штату куль худой да балясину чугунную! – отвечали те хмуро.

– Ежели не отдают добром, забирайте силой! – потеряв терпение, велел вице-адмирал. – Не для себя стараемся, для державы!

«Сразу же появились многочисленные и быстрые исполнители его приказов в лице нашей флотской молодежи. Морские офицеры рассыпались по порту и магазинам – сторожили каждую дверь и брали все, что им было нужно. Содержатели магазинов очутились почти под стражею и имели право только брать расписки, но не отказывать в выдачах. Все это оправдывалось требованиями момента и все приготовления к выступлению, на эскадре, пошли гораздо успешнее».

Вторжение Круза и его молодых разбойников в свою вотчину командир порта воспринял весьма болезненно.

– В повелениях у младшего быть мне зело прискорбно! К тому же Круз залезает в мои карманы, как в свои собственные! – Жаловался Пущин графу Чернышеву. – Посему с Крузом я служить не могу и не желаю, и прошу развести нас с ним в разные стороны!

– Да куда я этих двух старых дураков разведу! – сокрушался вице-президент Адмиралтейств-коллегии. – У меня что, для каждого свой флот в кармане имеется?

Пришлось Чернышеву ехать на санках под Рождество в Кронштадт. Вызвал обоих адмиралов.

Крузу он пообещал, что в будущую кампанию он уж точно подерется со шведами, чему Круз сразу обрадовался. Пущину граф Чернышев же объявил, что его сына Ивана он назначил командиром галерного порта. В этом у графа был свой замысел, во-первых, Пущин будет ему после сего назначения лично обязан, а во-вторых, за галерный порт теперь можно было не беспокоиться, так как рачительный отец своего сына никогда в беде не бросит, а всегда поможет и где надо подскажет. После этого граф Иван сказал адмиралам речь прочувственную о дружбе флотской и бутыль водки на стол перед ними поставил.

– Наливай по первой!

Первую и вторую адмиралы опрокинули молча, только исподлобья друг на дружку поглядывали. Оба толстенные, рожи от гнева красные, глаза злющие.

После третьей все обиды друг на друга выложили, кричали и кулаками об столешницу молотили так, что из передней адъютанты заглядывали, нет ли смертоубийства какого. Хитрый Чернышев только молча слушал спорщиков, покуривал трубку, да водку им в стаканы подливал. После шестой адмиралы поугомонились, а после десятой прощения друг у дружки просили и целовались троекратно.

– Слава богу, хоть здесь война окончена! – перекрестился Чернышев, запахивая шубу.

Бухнулся в санки:

– Гони в Питер!

С крылечка командирского дома не твердо стоящие на ногах кронштадтские начальники дружно махали ему вслед руками.

Зимой в Кронштадт пригнали семь тысяч рекрут. Всех их надо было разместить, обмундировать и к весне обучить хотя бы азам морского дела. Опять надо было заготавливать провизию и порох, якоря и артиллерийские станки, не говоря уже обо всем остальном.

Худо обстояло дело с мичманами, некомплект которых составлял более полутора сотен. Деятельный Пущин требовал произвести в мичманы всех гардемарин. Кто хотя бы одну кампанию на море сделал. Адмиралтейств-коллегия упрямилась, полагая, что мало опыта.

– Пусть будут хотя бы малоопытные, чем вообще никаких! А опыт – дело наживное, под ядрами да пулями быстро научаться! У меня уже и сукно белое на мундиры готово!

Настойчивость Пущина была вознаграждена.

– Уж коли и мундиры готовы, то грех будет в офицерстве гардемаринусам нашим отказать! Пущай одевают и радуются! – решили в коллегии.

Пока адмиралы ругались и старались готовить флот к будущей кампании, принц Нассау-Зиген ни с кем не ругался и ничего не готовил. Он отдыхал от ратных трудов и веселился. Для принца в виде особого респекта в Эрмитаже сыграли пьесу Екатерины «Горе богатырь» о короле Густаве. Зиген ни черта в ней не понял, но вместе со всеми хлопал в ладоши и смеялся. Поведение Нассау-Зигена, ни за что не отвечающего и ничего не делающего, но собирающего чины и награды, вызывало зависть и восхищение у молодых офицеров.

– И чего сапогами грязь месить, когда надо делать карьеру, как делает ее принц заморский? Раз – и в дамках! – говорили промеж себя гвардейские офицеры.

Теперь они желали воевать на галерах рядом с принцем, чтобы от его пирога и им кусок достался. В морские офицеры подались и гвардейские сержанты, прикинув, что на суше в эту войну отличиться не так-то просто, как на флоте. В прошлую кампанию гвардейцы уже повоевали на галерах и теперь, подучившись за зиму парусному делу, были тоже готовы вступить на шаткие корабельные палубы.

Славолюбие и карьеризм командующего гребной флотилией Зигена оказались весьма заразительными. В течение зимы немало флотских офицеров подали прошения о переводе из корабельного флота в гребной. У непосвященных это вызывало полное недоумение, ведь корабельный флот был во все времена куда престижней гребного. Посвященные же говорили:

– Нынче на кораблях ничего не выслужишь, а на галерах принцевских и слава, и награды, и чины, только собирай!

Весной прибыли из Англии и два капитана – Тизигер и Маршал. Обоих рекомендовал сам лорд Родней. Тизигер сопутствовал Роднею во всех его знаменитых сражениях как адъютант. Маршал же, командуя бригом в прошлую американскую войну, отличился, громя американских каперов. Однажды в Чезапиской бухте он за раз сжег шесть десятков американских судов, за что получил от янки завидное прозвище «проклятый ребенок, изрыгнутый адом», которым весьма гордился. Тизигеру был дан под команду линейный корабль «Вышеслав», а Маршал принял под свое начало гребной фрегат «Святой Николай», бывший капитан которого Александр Шешуков был забран Чичаговым к себе флаг-офицером.

При снаряжении судов к новой кампании главной заботой всех командиров было набрать себе побольше опытных служителей. Матросов, ходивших вокруг Скандинавии из Архангельска в Кронштадт, на русском флоте издавна называли уважительно щелбаками, а прослуживших на судах более пятнадцати лет – солеными. Поэтому любой вновь назначенный капитан первым делом интересовался, сколько у него в команде щелбаков и соленых. Если таковых было хотя бы несколько десятков, за команду можно было быть спокойным. Старые матросы – и рекрутам дядьки-наставники, и унтер-офицерам первые помощники, да и офицерам верная опора.

В командах помимо официальной иерархии царила своя, неофициальная, и основой ее были именно щелбаки с солеными. Каждый прибывший рекрут должен был найти себе дядьку, того, кто будет ему и учителем, и заступником, и отцом родным. Выбравший себе дядьку рекрут приходи к нему и просил взять его в племяши. Соленый смотрел, стоит ли ему брать рекрута в свою «семью», и если тот ему нравился, то давал «добро». После этого рекрут покупал одну-две бутылки водки и закуску. Все это он вручал дядьке. Тот приглашал на крестины как свидетеля унтер-офицера. Рекруту они наливали чарку и отпускали с богом, с молодого и этого хватит, а остальное выпивали за нового члена семьи. Наиболее авторитетные дядьки имели порой по десятку и более племяшей, а потому обладали властью не меньшей, а то и большей, чем некоторые унтер-офицеры. Эта неофициальная структура просуществовала с некоторыми изменениями в русском флоте до самой революции.

Сейчас настоящих соленых матросов было так мало, что командиры едва за них не дрались. Пришлось Пущину составлять особые списки и делить таковых поштучно. Но все равно угодить всем было невозможно, и обиженных командиров было немало.

Как и в прошлые годы, в корабельные команды выгребали всех кого только можно. Перво-наперво забрали всех гребцов портовых шлюпок.

– А как нам теперича по гаваням плавать? – вопрошали Пущина адмиралтейские чиновники.

– А сами и гребите! – был им ответ. – Здоровее будете!

Затем Пущин забрал всех матросов, что трудились в галерном порту. Нассау-Зиген был в совершенной ярости, но на эту ярость Пущин плевать хотел. Его задача – подготовить корабельный флот к кампании – и эту задачу он выполнял.

Когда прошелся Пущин по адмиральским домам и дачам, взвыли уже и адмиральши, у которых теперь отбирали последних денщиков и поваров.

Тон задавала супружница вице-адмирала Козлянинова, горько жаловавшаяся графу Чернышеву, что осталась одинешенькая во всем доме и бродит теперь по нему холодная и голодная.

Устав от домашних скандалов, адмиралы и капитаны писали жалобные письма: «Осмелюсь беспокоить ваше сиятельство нужною просьбой. По отбытии моем из дому, которые были у меня люди – всех сняли, а у других есть. Неужели я всех хуже служу и всех плоше? Примите, ваше сиятельство, в ваше милостивое внимание мою бедную оставшуюся жену: прикажите хоть рекрутика одного приставить или старичка. И прошлого года чуть было мой двор и с женою в полночь не сгорел от негодного присмотра, правящего должность полицмейстерскую шкипера Кирина».

Чернышев дипломатично эти письма пересылал Пущину, сам, мол, кашу заварил, сам и разбирайся. Пущин бумажки сии недипломатично рвал:

– Ничего, перебесятся! А то, ишь, королевны какие! Теперь хоть штопать носки да жарить яешню научаться, не всю ж жизнь по балам шляться да кости соседям перемывать!

Не мытьем, так катаньем, но дело понемногу шло, и флот к предстоящей кампании готовился в мощи дотоле еще небывалой.

* * *

По окончании кампании 1789 года Екатерина приняла окончательное решение избавиться от сибаритствующего Мусина-Пушкина. Терпеть бездеятельного генерала на столь важной должности далее было просто невозможно.

– Сей нерешимый мне весьма надоел! – говорила она во всеуслышание.

В письмах к Потемкину императрица выражалась еще откровеннее: «Графом В.П. Пушкиным я весьма недовольна по причине нерешительности его и слабости: он никаким авантажем не умеет воспользоваться, он, одним словом, дурак… А ему, Пушкину, впредь не командовать, понеже не умеет».

Новым командующим финляндской армией был назначен генерал-аншеф граф Иван Салтыков. Сын знаменитого фельдмаршала, победителя самого Фридриха, он сделал хорошую карьеру. К Салтыкову благоволил Румянцев. Суворов, который был подчинен Салтыкову, считал его, впрочем, бездарностью и презрительно именовал «Ивашкой». Во вторую турецкую войну Салтыков, однако, также воевал неплохо и занял Хотин.

– Надеюсь, что вы, Иван Петрович, сделаете все, чтобы сокрушить вредоносного Фуфлыгу! – сказала в конце аудиенции Салтыкову императрица.

– Сделаю все возможное и невозможное! – склонил тот голову.

Положение нашей армии в Финляндии за минувшие две кампании не слишком изменилось.

Линия противостояния тянулась от местечка Абборфорс и западного устья реки Кюмени, затем вдоль этой реки на север до кирхи Ментухарью, потом поворачивала на восток вдоль Саймы на Пумалу, с Пумалы на север на Нейшлот, а потом снова на восток к Сердоболю. В целом получался огромный полукруг в центре с Выборгом.

На приморском южном флаге с главной квартирой в Фридрихсгаме стоял корпус генерал-поручика принца Ангальт-Бергнбург-Шаумбургского – шесть полков и полтысячи казаков. В центре у Ментухарью центральный корпус генерал-поручика Игельстрома со ставкой в Вильманстранде – также шесть полков и пятьсот казаков.

На правом северном крыле непрерывной линии фронта уже не было. Густые леса, масса озер, болот и рек вынуждали держать здесь лишь небольшие отряды. Поэтому у Пумалы стоял отряд полковника Анрепа, у Нейшлота – бригадира Римского-Корсакова с десятком канонерских лодок на Сайменском озере и, наконец, у границ Олонецкой губернии отряд генерал-майора Увалова.

Еще осенью Густав велел всей Швеции шить шубы солдатом, так как он поедет в Петербург на санях. Шубы сшили, но воевать зимой шведы раздумали. Да и куда воевать, когда в армии густавовой начался настоящий мор? За зиму отправили на тот свет целую дивизию, втрое больше валялось больными в горячке. К весне половина батальонов состояла сплошь из новобранцев. Но король не унывал:

– Наши женщины крепкие, новых солдат нарожают!

К весне шведская армия, разделенная на пять корпусов, занимала позиции почти зеркально нашим. Силы сторон тоже были примерно равны. Чтобы сокрушить противника, да еще с учетом местных особенностей, и той и другой стороне нужен был не просто толковый полководец, нужен был гений, а таковых не было в ту пору в Финляндии ни у нас, ни у шведов.

17 марта Густав Третий выехал из Стокгольма в армию и направился в центральный корпус у Сант-Михеля, где собрал более четырех тысяч штыков и ударил на местечко Пардакоски, которое и захватил. Затем он форсировал Кюмень южнее у местечка Валкьяле и также занял его. Наши несколько отошли, но генерал Денисов просил поддержать его резервами, чтобы сбросить шведов в реку.

Так как Салтыков до армии еще не доехал, за старшего генерала в ней остался граф Ингельстром.

При нем старшим адъютантом молодой премьер-майор Барклай-де Толли, расторопный и исполнительный.

Не желая дожидаться приезда Салтыкова, Ингельстром решает атаковать шведов самому. К Сант-Михелю он стянул ударный кулак. Желая поучаствовать в боевом деле, туда понаехали и почти все генералы со всей армии. Кто просился покомандовать хоть батальоном, а кто и просто поглазеть.

– Будем отбивать Пардакоски! – объявил Ингельстром.

19 апреля Ингельстром атаковал. Увы, сделано все было столь торопливо и бестолково, что шведы отбили нас на всех пунктах. Потери были немалые. Особенно впечатляющи были потери среди офицеров, которые, стараясь показать свою храбрость, бежали впереди атакующих колонн. Пытаясь остановить отходящие батальоны, был убит пулей в лоб генерал-поручик Ангальт-Бергнбург, а затем и оба пытавшихся вынести его тело адъютанта.

Общую ситуацию спасло то, что южнее генерал-поручик Нумерс удачно атаковал и захватил село Аньяло, где захватил большие припасы и полтора десятка пушек. На этом серьезные бои завершились. А спустя несколько дней вскрылись реки, и маршировать вообще куда-либо стало весьма сомнительно. Теперь большую часть времени воевали между собой дозоры. Да и то, когда стреляли, а когда и молча, друг мимо друга проходили, чего зря убивать друг дружку?

На этом победная поступь шведской армии, собственно, и закончилась. Теперь надо было думать об обороне. Ни о каком стремительном наступлении на Петербург никто уже не помышлял, впору было отбиваться от русских атак.

* * *

На зиму во Фридрихсгаме был оставлен отряд гребных судов во главе с неизменным Петром Слизовым. Фридрихсгамская гавань мелководна, а потому на зимовку в ней были оставлены, прежде всего, мелкие суда – канонерские лодки и дубель-шлюпки. Крупных судов у Слизова было всего лишь три – два прама «Бурс» и «Леопард», да трофейная турума «Селан-Верре».

Всего у Слизова было семь десятков канонерских лодок. Помимо этого имелась вернувшаяся из Петербурга бомбардирская рота капитана Тучкова, сотня солдат и несколько сотен крестьян-водоходцев, но ни одного старого матроса. Не было и пороха. Его скудные запасы Слизов делил между судами горстями. Еще зимой из Петербурга Слизову были посланы орудия и порох на санях, но настала оттепель, и сани застряли на полдороги в деревне Пютфлоксе. Потом их было решили везти во Фридрихсгам на судах, но шведы к этому времени уже лазили в шхерах и пушки с порохом к Слизову так и не попали.

От турумы и двух неуклюжих прамов Слизов еще осенью, как мог, открещивался.

– На кой ляд они мне, эти дары данайские! Осадка у них большая, куда я их дену? К крепости вплотную подойти они не могут из-за большой осадки, а в отдалении от берега тоже держать опасно, вдруг шведы навалятся. Для прамов да турумы наш Фридрихсгам – настоящая ловушка!

Но Нассау-Зиген от предложений слизовских отмахнулся.

– Вы, бригадир, должны радоваться, что вашей милости от меня три сильных судна дадены, а вы ругаетесь. Не поймешь вас, русских! Вот что значит загадочная русская душа!

– Зато тебя поймешь, лягушатник безмозглый! – сплюнул, отойдя в сторону, Слизов. – Теперь вся только и надежда, что на русский авось. Авось обойдется!

Чтобы хоть как-то прикрыть их на рейде, Слизов на близлежащих мысах заложил две батареи, в ожидании, что принц выделит ему на них пушки. Но все равно было тревожно.

Сам Фридрихсгам был полон шведских шпионов, тайных и явных. Как только в крепости объявлялся Нассау-Зиген, как сразу со шведской стороны туда прибывал парламентер. Для каких-то ничего не значащих переговоров. Парламентера этого бы опросить на аванпостах и отправить восвояси, но принц упивался собственной значимостью, и всякий раз парламентеров везли на квартиру к Зигену через весь порт, где он мог спокойно оценить количество и состояние наших гребных сил. Слизов как-то попытался вразумить своего начальника-аристократа, но тот только скривил губы:

– Я воюю, как рыцарь с рыцарями, а не как татары с калмыками! Видя мое благородство, ни один шведский офицер никогда не посмеет даже замыслить плохого. А потому оставьте, господин бригадир, ваши азиатские подозрения при себе.

Подозрений Слизов, разумеется, не оставил, но поправить положение дел никак не мог.

Хуже этого было иное. Отряд Слизова почти не снабжали порохом и ядрами. Все, что выделялось на гребной флот, принц забирал для главных сил, зимовавших в Кронштадте и Петербурге. Слезная переписка капитана бригадирского ранга с начальством могла бы составить пухлый том. Слизов просил, а ему отказывали, подбадривая:

– Ты, Петр Борисович, моряк опытный, не из таких передряг выкручивался, выкрутишься и на этот раз!

Не дал Нассау-Зиген и пушек на построенные береговые батареи, которые Слизов считал весьма важными для обороны рейда.

– Эти батареи нам ни к чему! Все равно, едва вскроются ото льда прибрежные воды, я подойду сюда с главными силами, чтобы окончательно добить шведов!

Не хватало и гребцов, принц, правда, обещал прислать батальон Елецкого полка, но где он этот батальон?

С соседней галеры заунывно тянули песню пленные турки, бывшие гребцами почти на половине слизовских судов.

При Роченсальме дрались они преотлично, полны решимости были и теперь. В слизовском отряде почитай все матросы знали, что чапдыр – это шатер, екмек – хлеб, чорба – похлебка, а ягны – мясо. Пленников особо никто не притеснял. Под честное слово цепями никого не приковывали. Да и турки вели себя, впрочем, весьма смирно, просили только не кормить их соленой свининой. Просьба эта была немедленно принята и отныне пленников кормили только говядиной.

– Якши гяур москов! – говорили вчерашние янычары, коровьи мослы обгладывая. – Севрен Аллах сен зефери (дай Аллах вам победу)!

На холодном балтийском ветру привыкшие к жаре турки отчаянно мерзли, а потому пришлось помимо всего прочего выдать им заячьи кацавейки. Так как дорогим кофием турок никто не потчевал, пленники скоро пристрастились к чаю и всегда загодя собирались со своими чашками у пыхтящих самоваров. Уже к середине прошлой кампании многие пристрастились и к чарке. Подражая нашим матросам, перед употреблением водки говорили сотоварищам слова значимые:

– Иншалла баршик олук! – что значило даст Бог будет мир!

– Иншалла! – кивали стоящие в очереди к ендове.

В свободное от гребли время турки обычно собирались на палубе кучами и, сидя на корточках, тянули свои бесконечные заунывные песни.

Что касается янычар, то они просились быть вместе, обещая полное повиновение. На руках янычары имели особую татуировку – знак своего сословия, а потому утверждали, что с иными им сидеть и грести зазорно. Некоторые опасения из-за янычарской свирепости имелись, но потом Слизов все же собрал их для примера на одной галере. Оказалось, что ведут знаменитые головорезы себя тихо, да и гребут отменно. Посему разрешили им быть вместе. Командиры «янычарских» судов теперь перед иными гордились, что у них кроме барабанов и труб штатных целые оркестры янычарские с литаврами и зурнами. У янычар помимо огромного барабана и всего прочего имелся в оркестре еще и бунчук – палка с навешанными на нее колокольцами и тарелками, да с пучком конского волоса на конце. Обладатель бунчука ловко вскидывал его в такт ударам барабана и тот отзывался притяным мелодичным звоном.

Днем раньше янычары послали к Слизову одного из своих чаушей просить дать им сабли и кинжалы, так как они тоже хотят драться по-настоящему, а не таскать весла.

– Ага! – посмеялся капитан бригадирского ранга. – Они вначале шведам головы отчикают, а потом и нам заодно! Пусть уж сидят где сидят! Мы уж сами как-нибудь справимся!

* * *

Второго мая Слизов вывел свои суда на рейд и начал загружать их припасами. После этого ему надлежало следовать к острову Кергесари, на рандеву с Нассау-Зигеном.

Как раз в это время в Фридрихсгамн прибывыл со своей бомбардирской ротой капитан Сергей Тучков. Слизов с радостью встретил старого знакомца.

– Вот кого не ждал, того не ждал! – обнимал Тучкова старый бригадир. – Прошу вечером ко мне почаевничать!

Вечером чаевничали. Чай, как и положено, хлебали из блюдец, а сахарочком закусывали. Самоваром заправлял сын Слизова, Сашка, в чине мичманском. Капитан бригадирского ранга расспрашивал о столичной жизни, о новостях с турецкой войны. Будучи человеком открытым, шумно радовался нашим успехам и столь же шумно печалился неудачам.

– Молодец-то какой наш Суворов, славно туркам задницу надрал на Рымник-реке! Нам бы его сюда, мы бы шведам уже давно рога-то пообломали!

Поутру тучковскую роту раскассировали по судам. При самом капитане осталось лишь три десятка человек, как резерв. Затем Слизов велел Тучкову поехать осмотреть лежащий у входа в Фридрихсгамский залив островок, на предмет постановки там батареи. Возвратившись, капитан доложил, что поставить там батарею можно за неделю.

– А за три дня сможешь? – поинтересовался капитан бригадирского ранга.

– Могу и за три, но надо людей поболее. – Кивнул Тучков. – А к чему такая спешка, шведов-то еще не видно!

– Не видно-то не видно, но приготовиться к встрече не помешает! – назидательно поднял указательный перст Слизов.

Во всем Тучкову была обещана помощь, кроме лодок, которых достать было негде. Далее произошел весьма примечательный диалог.

Из воспоминаний С. Тучкова: «Распорядясь в полученном мною приказании, просил я его (Слизова. – В.Ш.), чтоб он велел дать мне какую-нибудь лодку для сообщения с крепостью… На сие дал он мне такой ответ… “Где я возьму для вас лодку?” – “А я где?” – отвечал я. – “Там же, где и я, – продолжал он, прибавя: – я принужден был украсть у жителей несколько лодок, а чтобы не узнали, велел их выкрасить. Неужели вы не догадаетесь сделать того же?” – “А когда поймают, кто будет за это ответствовать?” – спросил я. – “Делайте так, чтобы не поймали”, – отвечал он и пошел от меня прочь».

Делать нечего и Тучков послал в ближайшую ночь несколько смышленых солдат выкрасть у местных рыбаков пару лодок. Те лодки выкрали и вернулись утром, но вид у них был испуганный.

– Что там еще у вас стряслось? Рыбаки вас поймали? – спросил Тучков.

– Какие там рыбаки, когда едва шведам в руки не попались! – наперебой затараторили бомбардиры.

– Какие еще шведы? А ну, рассказывайте по порядку! – велел Тучков.

Из их рассказа выяснилось следующее. Выкрав лодки, солдаты направились в море, чтобы их сразу не поймали, и там, у ближайшего островка перекрасить лодки. Но едва они подошли к островку, как вдали увидели судовые фонари. Решив, что это свои, солдаты поставили парус и направились туда, чтобы попросить горячей каши, а если повезет, то и чарочку. Но на подходе были окликнуты по-шведски. Поняв ошибку, они сразу затушили огонь и, пользуясь темнотой, на всех парусах помчались обратно.

Новость была весьма важной и тревожной. Не теряя ни минуты, Тучков сразу кинулся к Слизову.

– Не может быть?! – выслушав сбивчивый рассказ артиллериста, ответил тот. – Я имею верные сведения, что у Карлскруны и Ловизы лед еще не растаял, как же они могли выйти в море? Может, твои солдатушки спутали шведский язык с финским?

– Нет, – покачал головой Тучков, – унтер-офицер на лодке был старый и с финским языком знакомый, так что окликали их точно по-шведски!

– В любом случае все надо проверить! – кивнул Слизов и тут же велел мичману Янинскому идти на катере в разведку за острова.

Вернувшись, Янинский доложил, что в море действительно шведы, причем немало.

– Сколько именно? – спросил Слизов.

– Над морем туман и разглядеть было трудно, но за три десятка вымпелов, это точно! – отвечал ему сын-мичман.

Немедленно бригадир послал посыльного к коменданту крепости и велел барабанщикам бить тревогу.

Историк В. Головачев пишет: «Известие это упало на Слизова как Божий гром. Ни Нассау-Зиген, ни граф Салтыков и ни один из смертных у нас не делал никакого предположения и не предварял его никаким образом, что шведская флотилия тронется откуда-нибудь с места, а и того меньше, что она собирается с первым вскрытием шхерных вод вести на него атаку. Сам же Слизов как частный начальник, не имевший никакого политического поручения и не имевший никакого повода для позволения заводить агентуру у неприятеля, был крайне поражен беспечностью своего начальства, которое не только не способствовало ему в разумении самого положения при стоянии его на передовом посту, а напротив того, как бы скрывало от него все это».

Уже через минуту Слизов взял себя в руки:

– Сколько вымпелов видели?

– Три десятка!

– Что ж, это еще терпимо!

Немедленно последовало распоряжение двум прамам и туруме развернуться на якорях в сторону входа в залив. С «Селан-Верре» ударила сигнальная пушка, созывающая всех на свои суда.

Из воспоминаний С. Тучкова: «Между тем, как сидя в палатке, занимался я разговорами,… услышал я голоса солдат: “Это неприятель, точно неприятель!” Мы выскочили вон, стали смотреть на море и в самом деле приметили много судов, но не могли рассмотреть какие за неимением подзорных трубок. И для того поехал я на фрегат капитана Гамалея, стоявший на середине вместе с ним, там посредством трубок не только рассмотрели мы, что это шведские военные суда. Но даже могли увидеть синий флаг с тремя коронами. Означающий присутствие самого короля. Я поспешил возвратиться к малой моей команде и нашел оную в великом смятении. Люди торопились сесть на лодки и бросали привезенные ядра в воду, потому что неприятель сзади их сделал уже высадку на берег, примыкавший к нашей косе. Увидя, что они все поместились в двух лодках, которые были так ими нагружены, что один лишний человек мог бы их потопить, а ялик, на котором прибыл я с фрегата, с поспешностью удалился к своему судну, я велел им ехать на ближайший фрегат, а сам с моим поручиком и одним унтер-офицером остался на берегу в надежде по противному занятому неприятелем берегу лесом добраться до крепости пешком».

Когда Сергей Тучков бросился со своими подчненными в лес, было уже поздно. Оттуда уже доносилась барабанная дробь и крики шведов, эта дорога была уже отрезана. К счастью, расторопный унтер-офицер нашел спрятанную под берегом старую лодку, на ней и поплыли. Посреди бухты Тучков увидел Слизова. Тот спешил на шлюпке к стоящим в боевом строю судам. Следом за ним шли полтора десятка канонерских лодок.

– Куда вы? – окликнул Слизов капитана.

– К вам! – отвечал тот.

– Видели ли неприятеля? В каких он силах?

– Видел! Но счесть не успел, знаю только, что много и там сам король шведский!

– Значит действительно много! – махнул рукой капитан бригадирского ранга.

– Слушайте Сергей Александрович, поезжайте в гавань, возьмите оставшиеся полтора десятка канонерок и выводите их за собой. Составьте из оных наш левый фланг. За недостатком морских офицеров поручаю вам ими командовать. Людей хватайте всех, кто попадется, сейчас не до политесов. Если пушек нет, ведите без пушек, подвезем позднее. Я же буду у Гамалея!

К моменту подхода шведов к заливу Слизов ко встрече был уже готов, хотя, конечно, не рачистывал драться против всего шведского гребного флота. Зимние хлопоты не пропали даром, и сейчас под его началом была хоть и не слишком многочисленная, но вполне боеспособная флотилия. И хотя по силам противник превосходил наших более чем в два раза, сдавать капитан бригадирского ранга не собирался!

Невзирая на лед Слизов вывел свои суда из гавани и поставил на якорь, перегородив ведущий к крепости южный узкий фарватер между мысами Виранами и Сурпами. Второй, более мелководный, проход прикрывать было нечем, и здесь капитан-командор рассчитывал на помощь Нассау-Зигена, обещавшего оснастить пушками уже возведенные батарейные позиции. Увы, обещание так и осталось лишь обещанием. Эта нерасторопность заморского принца дорого обойдется нашим морякам!

Была у Слизова и еще одна беда. На судах был всего один, да и то не полный комплект ядер и пороха. Вернее, это были те остатки, которые остались после Роченсальма. Комендант Фридрихсгама генерал Эк своим не слишком большим запасом делиться тоже намерен не был, так как боялся атаки крепости. Несмотря на все многочисленные просьбы Слизова Нассау-Зиген так и не прислал ему за зиму хотя бы еще одного боекомплекта. Принц посчитал, что на санях это возить весьма затратно и ядра с порохом Слизову доставят, когда вскроется лед. Но вот лед вскрылся и первым появился, увы, не транспорт с обещанными боеприпасами, а шведы.

Впрочем, времени для заламывания рук уже не было, надо было драться с тем, что имелось.

Сам Слизов на разъездном каике «Ловкий», которым командовал его сын Сашка, выдвинулся вперед своей боевой линии и оглядел шведский флот. Издали канонерские лодки под своими косыми парусами напоминали стаю гигантских бабочек, летящих куда-то над морем, и смотрятся очень красиво. Но сейчас от их красоты было жутковато, уж больно большой была стая этих белокрылых бабочек.

В подзорную трубу капитан бригадного ранга узрел на мачте яхты и королевский штандарт, о котором ему говорил Тучков.

– Думал ли я, сын отставного матроса, что когда-то буду на равных биться с королями! Хорош, же я буду после этого, если не заставлю его уважать себя! – говорил, вернувшись из разведки Слизов, попивая чаек в компании со своим денщиком Митрофаном, с которым когда-то в молодости вместе начинали матросами.

– И задай ему, Борисыч! Задай аспиду проклятущему! – кивал головой Митрофан, чай с блюдца с чувством вдувая. – Уж больно он, король энтот, задаваться нонче стал!

Результаты разведки были не радостными, ибо стало очевидным – против маленького отряда выступил весь шведский гребной флот. Теперь надо было думать прежде всего об обороне. По приказу Слизова прамы и турума передвинулись несколько ближе к берегу, чтобы могли поддерживать друг друга перекрестным огнем. Чтобы иметь возможность быстро перемещаться вдоль линии, Слизов оставил свой брейд-вымпел на «Ловком» и занял позицию в центре своей боевой линии. Вечером 3 мая на «Ловкий» съехались все командиры судов. Слизов выступил с речью. Эта речь достойна того, чтобы ее процитировать:

«Если бы мы остались защищать Фридрихсгамскую гавань, то мы отдавали бы неприятелю три самые большие судна из нашей эскадры. Оставить их без отпора неприятелю, мы по военным законам и по совести не имеем права, а потому нам необходимо, сколько сил будет, сражаться здесь на позиции. Если бы даже мы решились, как трусы, укрываться с канонерскими лодками, под пушками у крепости, то нам известно, что в Фридрихсгаме гарнизона только и есть, что больные и старые. Нам всем точно так же пришлось бы сражаться на крепости, а суда свои потерять без всякого сражения в гавани или за гаванью. Теперь нам делать больше нечего, как воспользоваться тем, что мы усилены нашими тремя большими судами, и сражаться. Если победим, то за нами слава и награды, а по обязанности должны биться даже и на смерть, чтобы не стыдно было воротиться назад и тому, кто останется в живых».

Слова Слизова осталась в записях современников. Речь любимого командира была воспринята всеми единодушно и увлеченно. Старшие из капитанов командир турумы капитан-лейтенант Клокачев (сын героя Чесмы и основателя Севастополя) и командир прама «Барс» лейтенант Платон Гамалея (будущий выдающийся ученый и педагог), выхватив из ножен шпаги, кричали «Виват, Екатерина!» Вместе с ними кричали и остальные.

После этого общим голосом и на честном слове командиры положили: судов своих шведам не сдавать и флагов не спускать под опасением бесчестия, в случае же невозможности держаться из-за разбитых пушек и недостатка ядер судна ломать, а людей спасать, командирам же уходить последними, суда ломая и поджигая.

Сидя на палубе, матросы переживали, что решат господа-офицеры. Наконец из каюты, где сидели капитаны, выскочил вестовой за самоваром.

– Ну, что там? – набросились все на него. – Чего они «виват» там кричали?

– Ахвицеры хотят насмерть драться со шведом! – сообщил, делая круглые глаза, вестовой. – Все как один!

– Ну, слава тебе Господи! – крестились матросы, почти все из крестьян-водоходцев. – И правильно решили, чего нам бегать-то от свеев! Пущай они от нас бегают!

– Что там у вас? – кричали уже с соседних канонерок да каиков в нетерпении.

– Драться насмерть станем! – кричали им в ответ.

– Драться насмерть! Драться насмерть! – неслось от судна к судну по всей линии.

Сидящие у весел турки, которым тоже кое-как знаками объяснили, что завтра будет «секим-башка», тоже радовались как дети и хлопали друг дружку по спинам.

Когда офицеры еще только покидали «Ловкий», весь отряд до последнего юнги уже знал, что завтрашний день будет для всех решающим, а для многих, может быть, и последним.

Что касается Тучкова, то он остаток дня занимался загрузкой пушек, ядер и сколачиванием команд. Пороха он почти не нашел. Каждая его пушка могла сделать всего по полтора десятка выстрелов. Для серьезного боя это просто чих. Расставив свои лодки на позиции, Тучков перебрался на трофейную туруму, с которой было легче руководить его «москитным флотом».

Ночь была холодная и мрачная, с мелким дождем.

* * *

По плану Густава Третьего предполагалось все силы, как можно раньше и врасплох, двинуть на Россию. Идти на Петербург, при этом обязательно добиться успеха как линейного, так и гребного флота. Фору королю давала сама природа, так как льды таяли в Финском заливе гораздо позднее, чем на всей прочей Балтике, а потому шведы могли раньше вывести свой флот в море. Итак. Первыми объектами атак шведских флотов должны были стать Фридрихсгам и Ревель. От того, как закончатся эти сраженья, зависела уже не только судьба этой кампании, но и судьба всей войны.

Шведский гребной флот скрытно двинулся из Стокгольма в Финляндию уже в конце апреля. Шли прямо по подтаенным льдинам, чтобы удар был внезапным и сокрушительным.

На этот раз против прошлого года Густавом было построено почти в два раза больше судов, которые были прекрасно вооружены и оснащены. За боевыми судами тянулся длинный караван провиантских судов и судов со снарядами. Задача армейского флота оставалась прежней: поддержка приморского фланга армии и продвижение к Петербургу вдоль опушки финских шхер. Однако для начала надо было во что бы то ни стало захватить у русских Фридрихсгам. Уже на переходе к гребному флоту на яхте «Амфион» присоединился и сам король со своим флаг-капитаном де-Фрезе. У побережья Финского залива еще было полным-полно льда, но время не ждало.

Вскоре гребной флот подошел к прикрывавшим Фридрихсгам островам Лилл-Сверген. Далее идти было пока нельзя, так как мешали тающие льдины.

– Через какое время вода будет чистой? – нервно спрашивал король лоцманов.

– Осталось ждать, ваше величество, буквально несколько дней! – согнувшись в поклоне, отвечали те.

Молча кивнув головой, Густав обозревал свой флот. Вокруг яхты теснилось более сотни вымпелов. Прамы и галеры, канонерские лодки, экзотические геммемы и турумы, удемы и пойемы. Вдалеке все еще тянулись колонны госпитальных и провиантных судов.

Кроме команд на их борту размещался и трехтысячный десантный отряд из гвардейских солдат, предназначенный для штурма самой крепости.

– Сегодня у Фридрихсгама собралась вся Швеция! – подобострастно поглядел на стоявшего у борта яхты короля де-Фрезе.

– Каковы по твоему мнению, наши шансы на успех? – обернулся король к флаг-капитану.

– Сто двадцать процентов, ваше величество! – лихо доложил преданный де-Фрезе.

– Мне хватит и сотни! – жеманно усмехнулся Густав. – Я немного отдохну, а ты пока разведай, что сейчас делают русские!

Легким разведывательным канонеркам далеко уйти не удалось. Прямо за островами они наткнулись на передовую линию русских судов и, получив несколько ядер, резво повернули вспять.

* * *

В два часа ночи майор Гельмштерн, имея под началом два правофланговых дивизиона канонерских лодок, обошел острова Лилла-Сверген. Вот тут-то бы и поработать батареям, установленным на острове, но, увы, пушек на нем установить не успели, и шведы беспрепятственно прошли мимо, заходя в тыл нашей позиции.

В пять утра со шведской стороны раздался заревой выстрел, через четверть часа последовал другой, по нему шведские суда снялись с якорей и, подойдя к нам, открыли огонь.

Отряд маленьких каиков, оборонявший этот проход, был бессилен против крупной артиллерии канонерок и вынужден был отходить под напором огня. Одновременно центр и левое крыло построились в три линии для атаки с фронта, к западу от островов.

На рассвете Слизов на шлюпке отправился к шведскому флоту и провел еще одну рекогносцировку под вражескими ядрами. Весь отряд с замиранием сердца смотрел, как вздымаются рядом со шлюпкой их начальника фонтаны от упавших ядер.

– И зачем ты, Борисыч, головой в пекло лезешь, неужто помоложе кого не нашлось! – брюзжал, сидя рядом на банке, верный вестовой Митрофан.

– Э, нет! – качал седой головой Слизов. – Мне самому все поглядеть надобно да посчитать, сколько у короля шведского силы против нас припасено, к тому же пусть и молодежь поучится у нас, стариков, как на смерть плевать надобно!

Подсчеты капитана бригадирского ранга были неутешительны. Перед маленьким отрядом Слизова покачивались на волнах в ожидании команды к атаке сто пятьдесят шесть судов – тяжелые в центре, а малые на флангах.

В половине четвертого утра ударили первые пушки на центральной позиции. И шведский гребной флот на усиленной гребле двинулся вперед. Так началось сражение, вошедшее в историю как битва при Фридрихсгаме.

– Пороха не жалеть! – объявил Густав. – Палить без перерыва!

Наши молчали, сберегая порох и ядра, а заодно и подпуская шведов на картечь. Не видя противодействия, шведы осмелели и придвинулись еще ближе, открыв яростный огонь ядрами и картечью. Офицеров у Слизова было так мало, что и посылать с приказами некого. Потому он сам расположился на катере, чтобы и приказывать, и приказы свои самому передавать. Чтобы катер был быстрее, он загодя подготовил три смены гребцов. Пока одна на веслах, две другие на «Ловком» при орудиях. Когда эти замаются, будут меняться, зато катер будет быстр и поспеет всюду где надо. Над клотиком «Ловкого» давно висел и скатанный пока сигнал «начать бой».

В четыре утра сигнал поднят на мачте, и наша линия взорвалась единым залпом с перекатами. Сразу же завязывается ожесточенный бой на самой малой дистанции. До шведских судов так близко, что видны перекошенные в злобе лица, слышны слова команд, брань и крики раненых.

Ожесточенная канонада была слышна на песчаной косе Кронштадта, и там гадали, кто с кем и где дерется.

Наши суда вступили в бой, но вскоре залпы с нашей стороны стали раздаваться все реже и реже. Порох подходил к концу.

Из воспоминаний С. Тучкова: «В сие время бригадир, подъехав к фрегату, на котором я находился, закричал: “Господин капитан Т.! Фланг ваш приходит в смятение!” И, призвав меня на борт, сказал потихоньку: “Есть ли у вас какой-нибудь ялик?” “Есть!” – отвечал я ему. – “Итак, – продолжал он, – сядьте на оный и осмотрите лодки ваши; если они подлинно не имеют больше зарядов, то прикажите им ретироваться и при том стараться посадить все лодки на мель, подводные камни, прорубить дны и зажигать; а людям спасаться кто как может, сами же поспешайте в крепость”. Едва успел я подъехать к трем или четырем лодкам, как весь правый фланг начал отступать…, равно как и левый. Не дождавшись еще моего повеления, бросились все к мелям и подводным камням. Шведы пустили множество гребных судов в погоню за людьми, спасающихся на мелких лодках, досках, веслах и вплавь. К счастью, погода была весьма тихая. За неимением достаточного количества людей находились на ялике моем гребцами два молодых унтер-офицера моей роты и один финн. Тамошний житель, на руле. Посреди града ядер и картечи устремился я к крепости; но один их моих гребцов был оглушен летящим ядром, которое сбросило с головы его каску; хотя без большого вреда упал он в лодку, но так побледнел, что не мог больше действовать веслом. Я принужден был занять его место. Тут скоро увидел я, что за мной гонится большая неприятельская шлюпка. Я велел держать на мель, примыкающую к левому берегу залива. Ялик мой еще плыл, как шлюпка неприятельская, требующая большей воды, нежели оный, в довольном от меня расстоянии села на мель. Скоро потом тоже случилось и с нами, и мы бросились в воду, бредя иногда по пояс, а иногда и по самое горло в воде. Таким образом добрались мы до берега, но оный отделен был от крепости довольно глубокой рекой… Зная о сем, пошел я к мосту. Но нашел его сожженным. Несколько мастеровых людей и одна женщина, жена погибшего на моих глазах морского офицера, присоединились ко мне. И мы пошли все в лес искать дороги в крепость. Открыв оную с одного возвышения, прибыли туда в великом изнурении».

Из хроники сражения: «Три часа сряду продолжается самый упорный бой. Наши выстрелы попадают метко; в начале 8 часа правое неприятельское крыло у мыса Сурнеми начало отступление и на наших судах с левого фланга раздалось “ура”. Левое неприятельское крыло точно так же приведено в замешательство. Но это было ненадолго, выстрелы наши скоро стали редеть… У нас недостает снарядов, дым начинает прочищаться и неприятельские суда с нашего правого фланга это видят и снова идет в атаку. Нам начинает грозить опасность быть обойденными с правого, западного фланга. И Слизов объявляет отступление. Тогда суда наши достреливают свои боевые выстрелы по неприятелю и продолжают по приказанию Слизова производить пальбу холостыми зарядами, для того чтобы в дыму прикрыть свою ретираду. Большим нашим судам отдано приказание спасать людей. Из малых судов некоторые были прострелены и начали тонуть, а потому соседним с ними поручено снимать с них команды. Затем вся наша линия, пользуясь густой дымовой завесой и слабым наступлением правого фланга шведов, сдается на шпрингах назад, выкидывает весла и начинает отступление. Данное обещание было в точности исполнено. До самой последней минуты на всех судах нашей флотилии развевались наши флаги, и ни один не был спущен».

Из-за сильного пушечного огня и обхода отряда Гельмштерна русская флотилия, дабы не попасть в окружение, подалась назад. На отходе одна из галер села на мель и сразу же была захвачена шведами. Оба наших артиллерийских прама, после того как кончился порох и ядра, были подожжены и оставлены командами. Чтобы лучше горели, в трюмы клали брандскугели, обмотанные просмоленными снастями. Бывшие на них янычары, покидая горящие прамы, взяли с собой только медный котел, а водоходцы – свои тощие котомки. Офицеры, по не писаному кодексу чести, только кортики и шпаги. Платон Гамалея, перед тем как последним спрыгнуть в шлюпку, поцеловал развевающийся Андреевский флаг.

При отходе шведы захватили в плен восемь офицеров, все командиры разбитых судов. Верные своему офицерскому слову, все они отправили команды со своих разбитых кораблей, а сами уже не успели уйти. История не оставила нам имен этих мальчишек мичманов, а жаль, они достойны памяти потомков.

Шведы преследовали Слизова до самой крепости, но, увидев, что под прикрытием береговой артиллерии русские спешно выстраиваются в боевую линию, преследование свое прекратили. Пушки стихли и теперь противники молча разглядывали друг друга. Уставшие шведские гребцы отказались идти в новый бой, на галерах исправляли многочисленные повреждения, хоронили убитых. Свой долг перед Отечеством отряд Слизова выполнил с честью, задержав весь шведский гребной флот и находившийся на нем многочисленный десант на целые сутки.

* * *

В Фридрихсгаме к тому времени царило полное смятение. Офицеры и солдаты бегали по улицам. Двери кабаков были уже распахнуты, там заливали пережитый страх спасшиеся. Всюду плакали и кричали женщины. Единственно, кто не потерял головы во всеобщей суматохе, были лежавшие в госпитале на излечении унтер-офицер и несколько бомбардиров роты Тучкова. Услышав звуки боя, унтер-офицер с солдатами поднялся на крепостную стену. Когда же шведские суда вошли в бухту, он самовольно зарядил несколько брошенных пушек и сделал пару выстрелов по неприятелю. Этого оказалось достаточно. Огромный шведский флот остановился, а потом и вовсе отошел мористее.

Увидев на улице одного из своих барабанщиков, Тучков велел ему бить сбор. На звук родного барабана вскоре собралось до шести десятков солдат. Бомбардиров видно издалека, своими красными форменными колпаками они сразу выделялись среди всех прочих, за что и были обзываемы «петрушками». Подошел на звук барабана и Слизов:

– Вооружайтесь и ведите свих петрушек в порт. Возможно, шведы сделают десант и мы должны быть готовы!

На фарватере, ведущем к крепости, Слизов успел уже к этому времени затопить три старые лайбы. Свои суда расположил так, чтобы держать фарватер под перекрестным огнем.

– Если крепость будет сдана, мы сожжем суда, а сами сойдем драться на берег! – объявил капитан бригадирского ранга офицерам.

Те, как и прежде, были заодно со своим предводителем. Других мнений не было.

Между тем в доме коменданта собрался военный совет: комендант Фридрихсгама генерал Эк, начальник крепостной артиллерии Тизенгаузен, инженер-полковник Лавров. Подошли и Слизов с Тучковым. Едва начали совещаться, как оба остзейских немца заявили:

– Нам оборонять крепость нечем и лучше сдаться на почетную капитуляцию!

– Чтобы я слов таких более не слышал, мать вашу! – вскочив, сунул им под нос свой жилистый кулак Слизов.

– У меня нет гарнизона! – всплеснул руками генерал Эк.

– А у меня нет зарядов! – всхлипнул полковник Тизенгаузен.

– Зато гарнизон есть у меня, а у Тучкова есть артиллерия! – ответил им Слизов. – Ступайте оба с глаз, пока я вас тут не арестовал за измену.

Немцы не заставили себя уговаривать и быстро исчезли, а бригадир с капитаном сели думать, что делать дальше.

Вызвали к себе содержателя гарнизонного порохового склада. От него узнали, что порох в крепости есть, но нет картузов.

– Это уже легче! – потер руки Тучков. – Теперь я, по крайней мере, знаю что делать!

Немедленно в городские лавки были посланы усатые бомбардиры, который забрали из них всю бумагу, полотно и тонкую материю. Потом собрали женщин и велели им шить узкие мешки для насыпки пороха, чтобы были вместо картузов. Работа была в разгаре, когда Слизову доложили, что к крепости плывет шведская шлюпка с белым флагом.

– Давай, Сергей Александрович, иди на пристань, переговаривайся! – велел капитан бригадирского ранга. – А я велю готовиться к обороне.

На причале Тучков и прибывший адъютант короля барон Розен поприветствовали друг друга.

– Вы комендант крепости? – с подозрением спросил прибывший офицер.

– Нет, – ответил Тучков. – Я начальник артиллерии!

– Извините, но мой король приказал говорить мне только с комендантом, а не с вами!

– Увы, – развел руками Тучков. – Обстоятельства поменялись, и ныне в крепости начальствует не комендант, а капитан бригадирского ранга Слизов, а я являюсь его первым помощником.

Лицо королевского адъютанта сразу опечалилось. Было очевидно, что хорошо наслышанные о «храбрости» Эка, шведы не сомневались, что тот не станет долго упорствовать. О Слизове они тоже были хорошо наслышаны, а потому радости услышанная новость барону не прибавила.

Но делать было нечего и Розену пришлось объявить то, ради чего он, собственно, и прибыл:

– Мой король велел объявить, чтобы вы сдали крепость без всяких условий. Для этого вам дается два часа на размышление. Если по прошествии данного времени с вашей стороны не будет никакого ответа, мы приступим к штурму, и тогда пощады уже не будет никому!

Главное было сказано, потом пошла уже лирика:

– Мне искренне жаль, если такие храбрые и неустрашимые воины, так достойно дравшиеся сегодня, должны будут погибнуть через несколько часов. когда могли бы еще жить и жить…

Жестом остановив словоблудие адъютанта, Тучков отвечал ему с достоинством:

– Именем военного совета крепости прошу изъявить его величеству признательность за столь высокое мнение о нас. Заверяю вас, что немедленно передам ваше предложение господину бригадиру!

После этого оба офицера вынули из карманов часы и сверили время. Затем барон Розен отбыл на шлюпке к королю, а капитан Тучков отправился с докладом к Слизову.

В совещательной комнате он застал уже не только Слизова с Лавровым, но и Эка с Тизенгаузом. Поняв, что за трусость их ждет неминуемый арест и суд, оба прибежали к Слизову и выклянчили у него прощение. Петр Борисович был мужиком незлобливым и немцев простил, пригрозил только:

– Смотрите у меня, шмерцы колбасные, ежели еще что узнаю, сразу шпаги отберу!

– О, господин гросс-капитан, мы тепер ест два храбрый русский зольдат! – заверили его в своей преданности «шмерцы».

Выслушав доклад Тучкова, Слизов обвел глазами членов совета:

– Ну, какие будут мнения?

Как самый младший по чину первым встал Тучков:

– Защищаться до последнего вздоха!

Эк с Тизенгаузеном переглядывались. Ультиматум короля их испугал не на шутку.

– Мы сей документ подписайт не желаем! – наконец подал голос за обоих Эк. – Мы капитулирэн!

– А пошли вы отсель! – рявкнул Слизов и пинками выгнал обоих взашей.

Дальше члены совета занялись распределением людей по бастионам и пушкам.

Из воспоминаний С. Тучкова: «По тесноте дома вышли мы на площадь, где продолжали делать разные предложения, рассуждать и спорить. Как вдруг пушечное ядро, пролетевшее через наши головы, заставило нас прервать рассуждения. Каждый из членов ухватился за часы и, взглянув, увидел, что не два, но три часа уже протекло. Все бросились к своим местам. Я побежал на назначенный для пребывания моего, так называемый главный Фридрихсгамский бастион, лежащий против самого фарватера. На нем находилось 17 пушек большого калибра, да на равелине еще девять. Неприятель, устроя гребные свои суда в три колонны одна за другою, с музыкой и криком пустился прямо по фарватеру. Мы открыли сильный огонь как с главного бастиона, так и с двух соседственных, с равелинов и батарей, в плацдармах гласиса устроенных. Сие сопротивление остановило стремление неприятеля, и он, уклоняясь к противному берегу залива, начал изыскивать способ вдоль оного пройти в самую гавань, но по причине множества подводных каменей ход был весьма затруднителен. Впереди ехала небольшая шлюпка, бросавшая бесперестанно лот или промер в воду. Между тем как главные его силы занимались сим медленным ходом. Поставлено было с их стороны против бастиона моего шесть бомбардирских галиотов, которые начали бомбардировать оный из мортир. Шведы знали, что в сем бастионе устроен самый большой пороховой погреб, но, к счастью, ни одна бомба к нам не долетала, их все разрывало на воздухе. Удивительно, что шведы – люди, столь много бывшие в войне, не догадались осмотреть бомбовые трубки, состав которых, как это заключить можно, слишком высох».

В это время в крепости раздались радостные крики. Бывший на гласисе Слизов озадаченно обернулся, что там еще такое? В открытые ворота Фридрихсгама вступал пришедший на помощь гренадерский батальон. Усатый подполковник кричал, размахивая шпагой:

– Мы первые, за нами еще войска идут!

– Слава, те Господи! – перекрестился Слизов. – Теперь-то уж выстоим!

В это время на кронверках раздалось сразу несколько взрывов. Шведы кричали от радости на своих судах, но к происшедшему они не имели никакого отношения. Это разрывались в куски старые проржавевшие чугунные пушки, убивая и калеча прислугу. На остальных рассыпались гнилые лафеты. Между пушками метался черный от пороха и гари Тучков:

– Раненых быстро в госпиталь! Мертвых оттаскивайте в сторону! Поручик, берите людей и быстро в арсенал за новыми пушками. Да знаю, что там такая же ржа, как и эти, но других у нас нет!

Взрывы наших пушек приободрили шведов, и они подналегли на весла. И в этот момент резко поменялась погода. Налетел ураганный ветер и начал хлестать проливной дождь. Стена дождя была столь плотная, что с крепости не было ничего видно, а порывами ветра людей едва не сдувало со стен. Можно только представить, что творилось на море у шведов!

– Кажется, на сегодня отвоевались! – удовлетворенно констатировал Слизов, придерживая рукой треуголку, чтобы та не улетела.

Чтобы не сталкиваться, на шведских судах зажгли фонари, и стало очевидно, что неприятель уходит от крепости.

– Да, против Бога не попрешь, будь ты хоть король! – говорили наши, вслед противнику поглядывая.

Из штормовой тьмы раздавались бедственные выстрелы и крики о помощи. Там кто-то уже тонул.

Спустя несколько часов в крепость прискакал генерал-поручик Буксгевден и с ним подошли еще два батальона пехоты. Заслушав Слизова и сразу прибежавшего генерала Эка, Буксгевден ускакал обратно.

О постыдном поведении немцев Слизов ему так ничего и не сказал, знал, что немец немца всегда прикроет, как говорится, ворон ворону глаза не выклюет…

Утром в бухте обнаружили четыре затонувшие шведские канонерки, а прибой выбрасывал и выбрасывал тела мертвых шведов. Этот день прошел спокойно. Шведский флот держался вдали, приходя в себя и от прошлого сражения и шквала. Наши спешно укрепляли оборону. Заменили совсем уж старые пушки. В самой гавани скрытно поставили большую батарею, замаскировав ее деревьями. То-то будет Густаву сюрприз, когда сунется!

* * *

Целую неделю король терзался сомнением, глядя на бастионы Фридрихсгама: атаковать их снова или нет. Наконец он решился. На этот раз атака крепости была поручена капитану Виргину, которому для этого было выделено двадцать пять судов. Увы, на подходе к крепости Виргин попал под ожесточенный перекрестный огонь. По нему вовсю палили как из крепости, так и скрытно возведенная фланговая батарея, о существовании которой шведы ничего не знали. Не молчали и суда бригадира Слизова! Ни одно ядро не пролетало мимо! Неся большие потери, королевские суда отошли от берега и сгрудились на главном фарватере, не зная, что делать дальше. А фридрихсгамские пушки все гремели и гремели. Затем чадя пожарами, флот неприятеля потянулся на выход из залива. Неся огромные потери, Виргин выходил из боя. Сражение за Фридрихсгам было выиграно!

– Мы не лиходеи какие! – делились наши солдаты впечатлениями о бое. – Пущай себе бегут, сердешные!

Факт бегства от стен Фридрихсгама был настолько позорен, что не был обойден впоследствии и шведскими историками. Один из них писал по тому поводу: «Этот факт остается совершенно необъяснимым, так как в распоряжении шведов имелось достаточно боевых сил. Полное незнание военного искусства и недостаточно серьезное отношение к делу и здесь были главными причинами непонятного явления…» Увы, шведский историк не назвал самую главную причину поражения шведского флота при Фридрихсгаме – умелые действия капитан-командора Слизова, (коего шведы в своих донесениях почему-то на протяжении всей войны упорно именовали контр-адмиралом!).

Нападение на Фридрихсгам было сорвано окончательно. Планам высадить десант в тыл нашей армии осуществиться было не суждено. И сделали это моряки Слизова!

После поражения Виргина шведы еще неделю простояли в отдалении от крепости, а затем двинулись на восток, оставив у себя в тылу две мощные российские базы – Ревель и Фридрихсгам. По пути шведы высаживали мелкие десанты и жгли прибрежные селения, однако при приближении регулярных войск немедленно садились на суда и уходили в море. Так и не дождавшись известия об успехах своего корабельного флота, Густав Третий миновал Выборгскую бухту и встал на якорь в северной части пролива Биорке-Зунд, немного в стороне от фарватера, ведущего к Санкт-Петербургу. Король рассчитывал высадить десант вблизи российской столицы, а затем атаковать ее. Это была уже ошибка не тактическая, а стратегическая! А за такие ошибки всегда приходится платить, и по самому крупному счету!

Когда последние шведские канонерки скрылись за островами, собравшиеся офицеры гурьбой двинулись в гарнизонную церковь на благодарственный молебен. Но едва начали петь, как в церковь вошел курьер от адмирала Чичагова. Слизову он протянул мятый засургученный пакет. Служба прекратилась и все в ожидании смотрели на бригадира. Слизов пробежал глазами написанное и глаза его увлажнились.

– Я поздравляю всех вас с еще одной большой победой. Адмирал Чичагов только что разбил корабельный шведский флот при Ревеле! А потому отслужим молебен сразу за дарование нам двух побед!

Из свидетельств современника: «Реляция адмирала Чичагова в то же время была прочитана в церкви вслух для всех солдат. Надобно было видеть, как в одну минуту большой образ св. Николая освещен был великим множеством маленьких восковых свечей, поставляемых пред оным матросами и солдатами, так что оный казался весь в пламени. Они не упустили обе сии победы приписать чудесам и покровительству сего святого».

Спрустя несколько дней на почтовых каретах привезли из Петербурга порох и картузы, а также всем в награду за победу не в зачет тройное жалованье. Более никаких награждений за Фридрихсгам не получил никто.

Что касается Сергея Тучкова, то ему было велено взять свою роту и выступить сухим путем в Выборг. На прощание они расцеловались со Слизовым:

– Прощайте, Сергей Александрович! Почитаю за честь воевать вместе с вами!

– Прощайте, Петр Борисович! Всегда рад снова вернуться под ваши знамена!

* * *

С приходом в Финляндию весны возобновились боевые действия и там. До прибытия нового командующего, графа Салтыкова, армией начальствовал генерал-поручик Игельстром. Из воспоминаний современника о генерале Игельстроме: «Игельстром – немец со всеми качествами древнего рыцаря и новейшего петиметра; влюбленный, воинственный, вспыльчивый, хитрый, приятный в обществе и несносно гордый…»

Общее впечатление спас генерал Нумерс, который в то же время перешел Кюмень и захватил дюжину пушек. Одновременно рядом ударил и бесстрашный генерал Денисов, также отбросивший шведов за Кюмень.

В начале апреля шведский корпус атаковал передовые посты генерала Сухтелена, расположенные у деревни Пардакоски и вынудил наших отступить. Шведы атаковали столь внезапно, что игравшие в карты офицеры побросали на столе и карты и деньги, бросившись к своим солдатам.

Не теряя времени, шведы приступил к постройке укреплений между озерами Сайма и Керни. В ответ на это барон Игельстром, приказал войскам Сухтелена стянуться к Савитайполю и вновь овладеть укрепленной позицией при Пардакоски.

Для атаки был составлен отряд принца Ангальт-Бернбургского, отряд в шесть тысяч человек с двумя десятками пушек. Ударным кулаком отряда были три батальона лейб-гренадер. Уже в самом начале боя генерал-майор Амадей Ангальт-Бернбургский был ранен ядром в ногу и через несколько часов скончался. Уже умирая, Ангальт отдал свою шпагу любимому адьютанту – капитану Барклаю-де-Толли. Последний и закрыл глаза своему командиру в Выборгском госпитале. Много лет спустя, уже став фельдмиаршалом, Барклай-де-Толли поставит на могиле своего командира памятник из зеленого мрамора. После ранения генерала наступление замедлилось. Старшие офицеры, посовещавшись, решили провести еще одну рекогносцировку.

Та показала, что неприятель сильно укрепился у деревень Пардакоски и Керникоски. Правый фланг шведов прикрывался с фронта незамерзающей речкой Керни. Озера же были еще покрыты льдом.

Генерал-поручик барон Игельстром, получив известие о ранении Ангальта, прискакал на передовую и велел продолжать наступление. В тот же вечер войска тремя колоннами выступили из Савитайполя и двинулись к неприятельской позиции.

Первая колонна бригадира Байкова, приблизившись на рассвете к Пардакоски, двинулась в атаку на шведскую батарею. Те встретили наших перекрестным огнем двух батарей, а затем ударили во фланг и тыл нашей колонны. Несмотря на отчаянное сопротивление отряд Байкова после упорного боя откатился к Солкису. Поручик Андрей Шлефохт, прикрывавший отход, был убит, капитан Иван Синковский, подпоручики Иотиус Ульмерн, Иван Бабанин, Христиан Зигель – ранены. Преображенец Вася Байков, не выходя более пяти часов из боя, дрался отчаянно. Был ранен в живот и умер в страшных мученьях в тот же день.

Генерал-майора Сухтелен, выделив отряд князя Мещерского для обхода неприятельской позиции, приблизившись к Кернакоски, выстроил солдат в боевой порядок и открыл огонь по шведам. Тем временем секунд-майор лейб-гренадерского полка Ершов с двумя ротами гренадер прошел озеро по льду, сбил неприятельский пикет. Гренадеры по пояс в снегу пробрались через лес, к правофланговой шведской батарее. Без долгих размышлений Ершов бросился на батарею, переколол штыками прикрытие, захватил пушку и взял в плен два десятка шведов. Подпоручик Ульмерн повернул захваченную пушку на шведов и начал палить.

Одновременно войска Сухтелена двинулись в атаку и, приблизившись к речке Керни, остановились перед разобранным мостом. Но шведы, после отхода колонны Байкова, обратили все внимание на Сухтелена. Его атака наткнулась на превосходные силы, и генерал был отбит с большим уроном.

Секунд-майор Ершов, атакованный большими силами шведов, из последних сил отбивался ружейными залпами. На помощь к нему пробились по льду две роты Великолуцкого полка. Но противник все нажимал. Забрав раненых, гренадеры и великолукцы отошли на опушку леса. Там они держались, прикрывая отход разбитых батальонов Сухтелена, и только после этого отошли. В этом бою отличился еще никому не известный прапорщик Милорадович, будущий герой 1812 года.

Высланный для удара во фланг шведов бригадир Мещерский опоздал, был встречен огнем шведов, и тоже отошел. Наши потери были значительны и заключались в двух пушках, двух сотнях убитых и трех сотнях раненых. Шведы потеряли не меньше.

Барон Игельстром, донося императрице о сражении при Пардакоски, особо отличил секунд-майора Ершова, взявшего шведскую батарею. Императрица была очень опечалена происшедшей неудачей.

– Я двадцать семь лет не получала столь скорбных известий! – с горечью говорила она.

Что касается Ершова, то ему «в уважение за усердную службу и отличную храбрость, выказанную при наступлении войск Российских на неприятеля в Пардакосках держащегося, где он овладел неприятельской батареей» был дан орден Георгия 4-го класса.

Впрочем, развить успех шведам не удалось. Утром 24 мая шведский генерал Армфельт с четырехтысячным отрядом атаковал со всех сторон Саватайпольский пост, занятый войсками генерала Хрущова. Потерпев неудачу на нашем правом фланге, Армфельт возобновил нападение на левый. Для отражения атаки был выдвинут отряд, во главе его рота лейб-гвардии Семеновского полка капитана Александра Свечина.

Хрущов прискакал к семеновцам на взмыленном коне:

– Гвардейцы! Не посрамите славы петровского полка! Задайте шведам жару, как задавали его старые семеновцы!

Капитан Свечин вынул из ножен шпагу:

– Барабанщики, бить атаку! Ружья на руку! Шагом марш!

Ударили барабаны. Усатые гвардейцы, держа равнение, двинулись вперед под пули и картечь.

Навстречу им под свист флейт маршировал шведский батальон. Но, не доходя до наших, шведы остановились, а затем стали пятиться. Подлетевший к отступавшим генерал Армфельд пытался их остановить, но все было напрасно. Боясь рукопашной, шведы вначале отходили шагом, а потом, плюнув на все, побежали. Генерал пытался остановить бегущих, но был тяжело ранен. Потеряв семь сотен солдат, Армфельд убрался восвояси. Наступила тактическая передышка.

Глава вторая. Ревельская побудка

В конце зимы Чичагов побывал в Петербурге, где его приняла Екатерина. Будучи женщиной любознательной, императрица попросила адмирала рассказать об Эландском сражении поподробнее. Увлекшись рассказом, при упоминании имени шведского короля Чичагов не выдержал и от переизбытка чувств выдал весь матерный «большой загиб Петра Великого», включавший в себя более шести десятков крепких выражений.

– А мы их в туды, а я их в растуды, так-растак мать их! – размахивал он руками, войдя в раж.

Императрица тем не менее, не проронив ни слова, выслушала все до конца. Когда же адмирал завершил свой долгий монолог и понял, что несколько переборщил, то упал к ногам Екатерины со словами:

– Прости, матушка, увлекся!

– Да что ты, Василий Иванович! – успокоила адмирала мудрая императрица. – Я этих ваших морских терминов совершенно не понимаю!

На прощание она спросила у Чичагова:

– Волнуюсь я, Василий Яковлевич, ведь шведов больше, чем вас, устоите ли!

– Ну да и что же, что их больше! – усмехнулся в ответ седой адмирал. – Ведь не проглотят!

Екатерине так понравился ответ, что она его потом часто рассказывала своему окружению.

Уже 4 мая, едва начал вскрываться лед в Финском заливе из Карлскруны вышел маленький отряд: 38-пушечный репетичный фрегат «Ярромас», 18-пушечный малый быстроходный фрегат «Улла Ферзен» и бриг «Хузарен» под брейд-вымпелом капитана Цедершторма. В капитанской каюте лежал запечатанный королевской печатью пакет, который надлежало вскрыть на траверзе острова Эланд. Когда в окулярах зрительной трубы показалась южная оконечность Эланда, Цедершторм сорвал печати.

Король требовал идти к российскому порту Рогервик, что западнее Ревеля, и произвести там диверсию. Чтобы ввести неприятеля в заблуждение, пушечные порты завесили брезентом, а на мачтах подняли торговые голландские флаги. Подойдя к Рогервику, где еще было полным-полно льда, отряд встал на якорь. На берегу к появлению «купцов» отнеслись более чем спокойно. Не было ни стражников, ни таможенников. С восходом солнца Цедершторм велел поднять шведские флаги, одновременно начался и обстрел порта. Пока на берегу разбирались что к чему, шведы уже высадили десант, который с ходу захватил береговую батарею. Опомнившись, артиллеристы пошли в контратаку, чтоб отбить свои пушки, но были остановлены превосходящими силами. Цедершторм торопился, покрикивая на своих матросов:

– Быстрее, быстрее! У нас в запасе всего несколько часов! Скоро к русским придет подкрепление, а с моря нагрянут линейные корабли, и мы окажемся в ловушке!

Солдаты хотели драться, но начальник гарнизона де Роберти драться не пожелал, а передал Цедершторму, что сдается на капитуляцию. Единственное, что сделал де Роберти, это быстренько собрал с обывателей 4 тысячи рублей серебром и отдал их шведам, чтобы те не грабили дома. Шведы деньги забрали, а дома ограбили.

Шведы пробыли в Рогервике всего несколько часов, но натворили за это время они там немало. Были сожжены все стоявшие в гавани суда и магазины. Между делом успели пограбить и ошарашенных случившимся обывателей. Времени было мало, а потому шведы хватали все, что только попадалось им под руку: свиней, посуду и даже горшки с геранью. То и дело гремели взрывы, то рвались приготовленные для флота запасы пороха. Уже на закате Цедершторм велел спешно уходить.

– Может, хоть пушки прихватим? – спрашивали его офицеры, с сожалением глядя на четыре десятка захваченных орудий.

– Некогда! – оборвал их начальник экспедиции. – Дорога каждая минута! Нас уже ищут!

Выскочив на большую воду, отряд понесся на всех парусах к Карлскруне, чтобы как можно быстрее известить короля о своем успехе. Бравые моряки пели воинственные песни. Визжали до смерти перепуганные свиньи, гремела летящая на палубу посуда, душисто пахла конфискованная у рогервикских бабок герань.

Из Ревеля в Рогервик немедленно выступил морской батальон. Но пока он добрался, шведов уже не было.

Когда известие о дерзкой вылазке дошло до Екатерины, она была в ярости.

– Негодяй де Роберти, как он посмел пойти на столь постыдную капитуляцию? Кого он этим спас? Только себя самого! Русский бы такого не сделал!

У француза отобрали шпагу и вытолкали взашей из России.

Густав Третий, узнав об удаче в Рогервике, был, наоборот, весьма доволен:

– О победе известить всю страну. Это поднимет дух шведов. Всех участников похода наградить моей милостью!

В Петербурге известие о Рогервикском конфузе было встречено с большой досадой. Императрица Екатерина приказала строго разобраться с происшедшим и наказать виновников. Командующий Балтийским флотом адмирал Чичагов, о нападении, узнавши, наоборот, обрадовался:

– Шведы думали нас испугать, а сами лишь предупредили о том, что теперь их надо ждать со дня на день! Что ж, за предупреждение поклон нижайший! Встретим, как полагается! Только вместо хлеба – ядрышками, а вместо соли – порохом! Так что милости просим!

Историк пишет: «Эта экспедиция должна решительно считаться результатом бессмысленной королевской фантазии, ибо какой был смысл уничтожать запасы в Рогервике, когда предполагалось весной начать внезапное наступление; это нападение могло только заставить противника быть настороже, и действительно, с конца марта во всех русских гаванях началось спешное вооружение; таким образом, вся эта экспедиция принесла только вред. Конечно, наступление с большими силами против Ревеля, чтобы уничтожить находящиеся там корабли, могло бы иметь смысл, но об этом никто и не думал. Теперь в России меры уже были приняты; в Швеции утопали в блаженстве от одержанного блестящего успеха и только много позже сознали сделанную ошибку».

Итак, ценой грабежа нескольких десятков домов Чичагов был предупрежден о том, что враг уже близко. Теперь на Ревельской эскадре как можно ускорили приготовление кораблей к бою и походу.

* * *

И шведская, и российская разведка работали на совесть, а потому противники были неплохо осведомлены о том, что делается в противоборствующих станах. Командиру брандвахтенного фрегата у Ревеля капитан-лейтенанту Шепингу было настрого велено никого из купцов из гавани не впускать, чтобы шведы ничего не пронюхали о наших планах.

Едва вскрылся лед у Ревеля, Чичагов выслал в море дозорные фрегаты, чтобы обезопасить себя от внезапного появления противника.

Карл Зюдерманландский, в свою очередь, желал нанести внезапный удар по Ревелю как можно раньше, однако из-за противных ветров покинуть Карлскруну удалось лишь 30 апреля.

Еще в середине апреля в Карскруне через Копенгаген были переданы чрезвычайно ценные сведения от подкупленного английского шкипера, только что покинувшего Ревель.

Англичанин сообщал, что в гавани находится восемь линейных кораблей, команды которых живут на берегу и целыми днями учатся палить из пушек, что команды укомплектованы опытными матросами, а унтер-офицеры – исключительно русские, что офицеры не доверяют качеству своих пушек и шведские считают лучше. Помимо этого он рассказал, что зимой из Шотландии в Ревель было доставлено большое количество коронад, но не слишком хорошего качества, о том, что на острове Нарген нет никаких батарей, а на острове Карлосе, наоборот, стоят двадцать пушек, что вход в гавань достаточно велик и русские вряд ли будут топить суда на входном фарватере.

– Пока все складывается для нас, как нельзя лучше! – радовался герцог Зюдерманландский. – Будем же надеяться, что удача не оставит нас и в дальнейшем! Вперед к славе!

Герцог предполагал ворваться в Ревельскую гавань, встать на якорь напротив русской эскадры и атаковать каждое судно превосходящими силами, а потом взять их на абордаж. Одновременно три отряда фрегатов должны были обстреливать наши фланги продольным огнем. План, может, и был дерзок, но он, увы, не учитывал, ни наших ответных шагов, ни, что самое главное – погоды.

Из хроники войны: «10-го апреля шведский флот стоял на рейде, готовый к выходу в море, но экипаж еще не весь был налицо: должно было быть доставлено еще 4 пехотных и 5 кавалерийских полков. Герцог Карл, Норденшельд и лейтенант Клинт находились на “Густаве Третьем”, в состав штаба входили еще старший адъютант, штурман, делопроизводитель, врач и фельдшер. Авангардом командовал адмирал Модее, арьергардом – полковник Лейонанкар; наготове стояло 22 линейных корабля, 12 фрегатов, 13 транспортов; орудий было почти 2100 и 18 000 людей; не хватало около 3000 человек.

Флот вышел в море только 30 апреля; по пути пришло известие, что русские стоят на якоре на Ревельском рейде: 2 трехдечных, 6 двухдечных кораблей и 6 фрегатов. 12-го числа у Рогервика стоял штиль; к вечеру был усмотрен русский флот; ночью на берегу были видны сигналы огнями – признак того, что русские также увидели неприятеля».

Однако далеко шведскому флоту уйти не удалось, и две недели он боролся с остовыми ветрами, замедлявшими движение к Финскому заливу. Лишь 10 мая корабли налились водой у Гангэ, а на следующий день прошли бакан у Оденсхольма.

– Следующая остановка – Ревель! – весело объявили штурмана.

Флот перестроился в три боевые колонны. Непрерывно игрались ученья. Корабли прекрасно маневрировали раздельно и в строю. Остановили коммерческое судно, только что покинувшее Ревель. Капитан, глядя на внушительную горку золотых, щедро высыпанную перед ним на столе, был словоохотлив.

– Уходя, видел, что восемь кораблей и два фрегата вытянулись на рейд! Говорят, что у русских большой некомплект в командах и много больных!

– Что еще? – вопросил герцог.

– Все!

– Ты заработал ровно половину! – вздохнул Карл Зюдерманландский и отгорнул капитану от кучки золотых ровно половину. – В следующий раз надо быть любознательней!

Сэкономленные деньги тут же вернули в казначейский сундук. Младший брат, как и старший, был бережлив и не привык бросать казенные деньги на ветер.

Собранным на «Густаве» флаг-капитан Норденшельд дал подробные указания, что кому следует делать и как надлежит маневрировать. Карл Зюдерманландский предполагал при благоприятном ветре атаковать так, чтобы шведский флот прошел бы вдоль всей неприятельской линии, расстреливая ее, а затем повторял этот маневр до тех пор, пока русская эскадра не будет уничтожена. От атаки брандерами отказались, не без основания полагая, что русские их без труда уничтожат. Главным экспертом на совете был контр-адмирал Норденшельд. Шесть лет назад он участвовал в англо-французском сражении у мыса Святого Христофора, где адмирал Худ разгромил французов. Тогда англичане стояли на якоре, а французы кружили вокруг них, пока не проиграли. На сей раз Норденшельд был уверен в успехе.

– Мы не французы, а русские – не англичане! – заявил он в завершении своего доклада.

Впрочем, сомневающихся в успехе не было. Тогда же были вскрыты секретные пакетами с новейшими картами Ревельского рейда.

12 мая из-за маловетрия флот держался на виду Рогервика. На следующий день с попутным вестом двинулись дальше. Вскоре с салингов передовых кораблей были уже различимы мачты российских кораблей. Флаг-офицер лейтенант Клинт как опытный разведчик уже мог дать некоторые разъяснения относительно возможной диспозиции противника. На берегу между Ревелем и Рогервиков всю ночь были видны столбы дыма, то береговая стража палила сигнальные костры.

Утром 13 мая ветер резко усилился. Все понимали, что это вызовет известные трудности с маневром и пальбой, но от плана атаки ни герцог, ни Норденшельд отказываться были не намерены.

– Мастерство капитанов и опыт матросов – вот залог нашей скорой победы! – провозгласил герцог на шканцах «Густава Третьего». – Поднять сигнал «Следовать в Ревельскую бухту»!

В боевом строю мощно шли двадцать два линейных корабля, дюжина фрегатов и полтора десятка вспомогательных судов. Этого было более чем достаточно, чтобы сокрушить неприятеля даже под защитой береговых батарей. Уже на подходе к бухте шведы перестроились в так называемый «конвойный порядок» (в одну непрерывную кильватерную колонну, без разделения эскадр). Для усиления в общий строй поставили и все тяжелые фрегаты.

Передовым шел линейный корабль «Дристигхетен» известного храбреца – барона фон Пуке. Именно он должен был задать дистанцию сражения и темп стрельбы.

* * *

Ревельская бухта широко открыта нордовым ветрам. Сама бухта не велика, так как ее сильно суживает островок Карлос. В ширину она всего около трех миль. В глубине юго-западного угла имеется маленькая огражденная молом гавань с небольшой крепостью. Приблизительно в четырех милях к северо-востоку и к северо-западу лежат два достаточно больших острова – Вульф и Ранген, которые образуют внешнюю бухту длиною до шести миль и шириною в четыре мили. При этом в самой бухте и перед нею имеется несколько песчаных мелей. При этом Ревельская бухта имеет одну особенность – вход в нее не представляет трудности даже при противном ветре.

Понимая, что он из-за льда никак не успеет подготовить эскадру быстрее шведов, адмирал Чичагов уже давно принял решение первый бой дать в положении оборонительном на якорях, а там дальше как Бог даст.

Адмирал готовился к встрече со шведами со всей присущей ему обстоятельностью. Свою эскадру он выстроил дугой в миле от городского мола. В боевой линии стояло десять линейных кораблей и фрегат «Венус». Первым в линии был поставлен «Мстислав», командование которым после смерти Муловского принял его друг – капитан 1-го ранга Денисов. Свой флаг адмирал поднял на 112-пушечном «Ростиславе». Второй флагман – вице-адмирал Мусин-Пушкин, на 108-пушечном «Саратове» и младший флагман – контр-адмирал Ханыков на 74-пушечной «Святой Елене». Фланговые суда подвели как можно ближе к отмелям, чтобы неприятель не мог охватить линию. Четыре имеющихся фрегата были поставлены позади линкоров в центре позиции, а по их флангам бомбардирские суда «Победитель» и «Страшный». Что и говорить, лучше устроить боевую линию было просто невозможно! Теперь оставалось одно – ждать шведов и надеяться, что они рискнут атаковать несмотря ни на что. Чичагов, разумеется, нервничал, хотя виду не показывал и для окружающих оставался все тем же спокойным и улыбчивым, как всегда.

Рядом с Чичаговым неотлучно капитан 2-го ранга Шишков. Офицером Шишков был весьма необычным. Помимо морского дела он серьезно интересовался педагогикой и литературой. В перерывах между вахтами перевел с французского «Морскую тактику» и, между прочим, составлял трехъязычный англо-французско-русский морской словарь. Но и этим не ограничивались увлечения пытливого лейтенанта. Он переводит французские мелодрамы и сочиняет пьесу «Невольничество» о выкупе невольников из алжирского рабства. Начальство относилось к Шишкову по-разному. Когда он отличался по службе, начальники умилялись:

– Вот ведь какой молодец этот Шишков – и службу править умеет, и пьесы пишет!

Когда же у лейтенанта случались проколы, те же самые начальники топали ногами:

– Потому у этого Шишкова и бардак на судне, что службой не занимается, а в каюте сидит, и пьески свои сочиняет!

К 1790 году Шишков успел поучаствовать в Гогландском и Эзельском сражениях. После последнего Чичагов его отличил и дал чин капитана 2-го ранга. По штату Шишков числился командиром гребного фрегата «Святой Николай». Однако весной адмирал вызвал его к себе в Ревель. Когда стало известно о подходе шведского флота, Шишков обратился с просьбой к адмиралу принять участие в сражении.

– Оставайся за флаг-офицера! – согласился Чичагов. – Я умных, да начитанных люблю, не все же время о службе толковать! Будешь вести мой официальный журнал!

Прикидывая все возможные варианты будущего боя, старый адмирал был больше чем уверен в том, что шведы сделают все для того, чтобы встать на якоря параллельно его эскадре и, пользуясь превосходством в силах, выбить его корабли в артиллерийской дуэли. К такому бою Чичагов и готовился. О том, что неприятель даст бой на ходу, он даже и не мечтал.

– Ну, не глупцы же, шведы, последние, чтоб на такое безумство идти! – рассуждал он с флаг-офицером Шишковым. – Как никак, второй флот на Балтике!

– А первый-то кто? – спросил Шишков.

– Известно кто! – удивился Чичагов вопросу. – Мы, конешное дело!

За два дня до появления шведов в Ганге пришло торговое голландское судно из Карлскруны. Его капитан сообщил, что шведы уже давно находятся в море и движутся к Ревелю. Узнав о приближении шведов, Чичагов заторопился.

– Как всегда, не хватает одного дня! – ругался он сам на себя, глядя, как во все стороны снуют по рейду мелкие суда и шлюпки. – К следующему утру мы кровь из носу, но должны быть готовы!

Герцогу ждать нечего, он непременно будет атаковать!

Уже встало солнце 13 мая, а к стоящим на рейде кораблям еще подвозили последние партии снарядов, артиллеристов для усиления команд.

* * *

Корабельные хронометры показывали пять с половиной часов утра, когда «Дристигхетен» прошел с полветра, так называемую Новую мель, находящуюся в пяти милях от острова Нарген, что прикрывает вход на Ревельский рейд. И сразу первая неудача. Шедший вторым за «Дристигхетеном» линейный корабль «Тапперхетен» со всего маху выполз на эту песчаную отмель. Задние мателоты заметались в стороны, и лишь железная воля барона Норденшельда в считанные минуты навела порядок. Капитану «Тапперхетена» было велено сползать с мели самостоятельно и флот продефилировал мимо него, держа курс на следующий из прибрежных островов – Вульф. И снова неудача! На этот раз на прибрежный риф вылез не сумевший удержаться круто к ветру, линейный корабль «Риксес Штэндер». И его оставили без помощи, продолжая двигаться дальше.

А ветер все продолжал усиливаться, затрудняя и без того сложный маневр. Корабли уже не имели запаса времени, чтобы взять рифы, а потому шведский флот подходил к противнику под полными марселями.

К герцогу Зюдерманландскому подошел командир «Густава Третьего» полковник Клинт. Озабоченно поглядывая на вытянутые в струну вымпела, он обратился к главнокомандующему:

– Не благоразумней ли будет нам при столь неблагоприятных погодных условиях немедленно встать на якорь и атаковать русских при первом улучшении погоды?

Герцог призадумался, но принять окончательное решение не решился.

– Посоветуемся с начальником нашего штаба! – велел он. – Норденшельд мореход опытный, он лучше всех знает, что нам делать!

Дело в том, что перед началом кампании король, не слишком доверяя флотоводческим талантам своего брата, дал Норденшельду полномочия распоряжаться действиями флота по своему усмотрению, но с полной ответственностью за все последствия. Флаг-капитан категорически отверг вполне разумное предложение полковника Клинта.

– Флот продвинулся уже слишком далеко вперед, и отложить атаку в таких условиях уже просто невозможно! Если меч уже обнажен, им надо действовать! – ответил он безапелляционно.

К борту «Густава Третьего» подошел фрегат «Улла Ферзен». Герцогу необходимо было выполнить требование старшего брата и не подвергать свою драгоценную жизнь опасности в бою. На фрегат Карл Зюдерманландский перебрался со всей своей многочисленной свитой, чтобы издали любоваться за дальнейшими событиями. Приняв гостей, «Улла Ферзен» тотчас отвернула в сторону, чтобы держаться с подветра поодаль от боевой линии на траверзе флагманского линкора.

– Уверены ли вы в сегодняшней победе? – поинтересовался у Норденшельда не успокоившийся полковник Клинт, когда вместе с ним спровадил герцога.

– Всем известно, что в случае успеха все лавры пожмет наш герцог, а в случае неудачи все шишки достанутся мне! – хмуро усмехнулся тот. – Однако сегодня я уверен в нашей победе как никогда! Русским просто не выдержать всей мощи нашего удара!

– Дай Бог! – промолвил полковник и перекрестился.

Рядом с отцом встал сын, лейтенант Клинт.

– Сегодня мы покажем русским все, на что способны! – приободрил он все еще сомневающегося отца.

– Дай Бог! Дай Бог! – дважды повторил тот.

* * *

На нашей эскадре к приходу шведов все было уже готово. Матросам сыграли побудку на час раньше. Позевывая, они быстро завтракали горячей кашей.

– Что-то рановато сегодня побудка-то? – спрашивали молодые старых.

– То не спроста! – отвечали им дядьки, ложки свои облизывая. – Коль столь рано побудку играют, знать, день будет особый!

– Неужто драться станем? – глядели на них потрясенно вчерашние рукруты.

– А то ж, – посмеивались в усы дядьки. – Иначе чего побудку для нашего брата ни свет ни заря играть!

Было одиннадцать часов утра, когда шведский головной корабль сблизился с Ревельской эскадрой на дистанцию пушечного залпа и, подвернув влево, безмолвно двинулся вдоль российской боевой линии, постепенно сокращая расстояние. Приказ, отданный барону Пуке гласил, чтобы он сблизился с неприятелем на пистолетный выстрел и только тогда, идя вдоль всей линии, палил безостановочно. Дойдя до конца линии, он должен был привестись к ветру и повернуть на обратный курс, чтобы, пристроившись в корму концевому линкору, замкнуть гигантскую карусель.

Спустя несколько минут грянул первый залп. Ревельское сражение началось.

Из хроники сражения: «В начале 11 часа с нашего “Изяслава” сделаны были два пробных выстрела по неприятельскому передовому кораблю, но его ядра еще не долетали и ложились от него в некотором расстоянии. В это же время в тылу нашей эскадры бомбарда “Победитель” вступила в свое место и убрала паруса, а бомбарда “Страшная” не успела поворотиться оверштаг, свалилась за линию катеров и, торопясь точно так же убрать паруса, бросила один за другим два якоря, чтобы не попасть на мель».

Шведы демонстрировали высочайшую выучку, наши – готовность умереть, но не отступить!

Из хроники сражения: «Ветер, прямо с запада, продолжал усиливаться, и стало разводить волнение. В половине 11-го неприятельский передовой корабль приблизился к “Изяславу” на довольно дальнюю дистанцию, а в то же время он приводил к ветру, наклонился на правый бок и, быстро продвигаясь вперед, вдоль нашей эскадры, дал целый залп по линии наших кораблей, начав его, поравнявшись с “Изяславом”. Ядра от этого залпа не долетели… Совсем наоборот, шведский корабль получил с каждого из наших кораблей по несколько метких выстрелов и с порванными парусами быстро пронесся мимо нашей линии на север в сторону острова Вульфа. Пушечный дым, гонимый свежим ветром, быстро проносило за нашу позицию и шведские корабли следовали один за другим, как на параде. Первым был 66-пушечный корабль “Дристигентен”. За ним точно в таком же порядке проходил “Риксенс-Штендер” так же на довольно большом ходу, заходил на дальнем расстоянии к “Изяславу”, приводил вдоль нашей линии, наклонился на правый борт, делал множество выстрелов по воде, получал от нас в ответ с каждого корабля по нескольку выстрелов по борту и рангоуту и проходил на север в сторону Вульфа. За ним шел 44-пушечный фрегат “Камилла”, за ним корабль “Дюгден”. Так продолжалось с полчаса. Пятым кораблем в шведской линии был “Адольф-Фридерик” под вице-адмиральским флагом начальника авангардии контр-адмирала Модее. Модее, как человек отважный, хотел более сильным наступлением на нашу эскадру подать пример всем последующим своим кораблям и потому, приближаясь к нашей линии, потравил у себя марса-фалы, имея в виду уменьшить ход и крен своего корабля, зашел к нашему левому флангу почти от фрегата “Венус” и ближе проходил ко всем нашим кораблям, но тем не менее его накренило, он сделал на ходу несколько безвредных пробоин в бархоуте двум или трем из наших судов, а сам получил от каждого из наших кораблей в ответ полные залпы с нижних деков, понес убитых 17 человек и 28 раненых и, имея перебитыми грот и фор-марса-рей и бегин-рей, спешил под бизанью и нижними парусами, приводить к ветру и уходить точно также к Вульфу».

Из-за безвредности шведских залпов наши артиллеристы палили, как на ученьях, без суетливости и с точным расчетом.

– Чичагов чесал подбородок:

– Сколько служу, сколько плаваю, ни разу не то что не видел подобного, но и не слышал! Поднимите сигнал усилить огонь, надобно, пока есть такая возможность, побольше Карле навалять!

Каждый новый проходящий мимо корабль встречали уже выверенными прицелами и заряженными бортами.

Следующие за Модее командиры уже не рисковали повторять его дерзкий маневр, а стремились держаться от нашей линии подальше. Фрегаты вообще предпочитали держаться в дрейфе в середине бухты. Там же качался на волнах и «Уала Ферзен» с герцогом Зюдерманландским и его штабом. Впоследствии шведские историки распространят легенду, что водить флот в бой ему якобы запретил старший брат, а потому, свято выполняя его наказ, герцог и взирал теперь на все морские сражения со стороны. Что ж, можно как угодно объяснить нежелание лично рисковать своей жизнью, посылая при этом на смерть других. Но факт остается фактом – Карл Зюдерманландский был, наверное, единственным в истории парусных флотом флотоводцем, который публично демонстрировал перед всем миром свою трусость, прикрываясь при этом каким-то наказам старшего брата.

В начале двенадцатого часа «Форсигтикхетен» под брейд-вымпелом полковника Фальстедта снова рискнул и подошел ближе к нашей эскадре. На большой скорости его так сильно накренило, что все выстрелы легли прямо в воду возле самого борта, зато палуба «Форсигтикхетена» предстала нашим артиллеристам, как на ладони, и они не подвели. Картечь буквально вычистила палубу шведа, разнеся в куски и людей, и такелаж. Со сбитой крюйс-брам-стеньгой и марселями в лохмотьях «Форсигтикхетен» поковылял восвояси.

Тринадцатым по счету в шведской колонне шел линейный корабль под флагом генерал-адмирала, держа в кильватер переднему мателоту «Фальстедту». Самого герцога, как мы знаем, на его борту в тот момент не было. Главным на нем являлся командир корабля подполковник Клинт.

А ветер все усиливался. Если передовые шведские корабли еще имели возможность в точности исполнить приказ Норденшельда, то шедшие в центре линии при своем дефилировании вдоль русского строя были в состоянии дать только один беспорядочный залп правым бортом. Времени у них было крайне недостаточно, ибо они на всей скорости пролетали мимо русских линкоров. При этом большая часть команды работала на парусах, ведь им в считанные минуты надо было успеть спуститься под ветер, а потом почти сразу привестись к нему. Порядок шведской линии вскоре полностью нарушился. Некоторые корабли проходили впереди своих передних мателотов. В некоторых местах образовались большие промежутки, что давало нашим артиллеристам хорошо подготовиться к следующему залпу. Эскадра Чичагова, наоборот, стреляла как на ученьях: точно, кучно и спокойно.

Было уже около полудня, когда на ревельскую боевую линию начал спускаться флагманский «Густав Третий». К этому времени сила ветра дошла уже почти до штормовой. Поэтому «Густаву» не удалось сблизиться с крайним нашим кораблем, а лишь с третьим с на ветра. С трудом удерживая курс, «Густав» мчался вдоль строя российских кораблей, избиваемый ими на выбор. Напрочь снесло генерал-адмиральский флаг с грот-брам-стеньги. С мачт дождем падали убитые матросы. Взамен их наверх тотчас посылались новые. Где-то на середине строя у «Густава Третьего» были перебиты штур-трос и руль-тали.

– Не можем управляться! – кричали Клинту-старшему матросы-рулевые.

Беда, как известно, одна не приходит. Почти одновременно с выходом из строя руля с грот-мачты упал в подветренные фока-брасы раненный матрос. Одежду его во время брасопки затянуло в брас-блоки, а потому все фоковые реи не могли быть обрасоплены в короткое время.

– Брасопьте фока-рей контр-брасами! – распорядился полковник Клинт.

Но и это не удалось. Все семь человек побежавших на полубак исполнять приказание были через мгновение сметены за борт очередным шквалом ядер. Еще залп – и падающий с мачты конец троса ударяет по голове старшего Клинта, который, держа рупор, собирался дать какую-то команду. Полковник упал на палубу, разбив себе голову и лицо. К отцу кинулся было его сын, лейтенант, но тут же упал, придавленный упавшим с мачты мертвым матросом.

Тем временем беспомощный флагман шведского флота неумолимо тащило прямо в центр русского флота, где его ждал неминуемый плен. К счастью для «Густава Третьего», его пронесло мимо русских линкоров, хотя дистанция между ними была менее пятидесяти футов. В дыму и огне, лежа всем бортом в волнах, так что нижняя батарея правого борта была полностью заполнена водой, шведский флагман мог считать себя счастливчиком. От опрокидывания «Густав» спасла лишь распорядительность флагманского артиллериста майора Юслена, который успел опустить подветренные орудийные порты. Разбитый и чадящий пожарами «Густав» уходил в сторону от поля боя.

Шведский историк признает: «…Нельзя поэтому удивляться, если при таких обстоятельствах, когда вдобавок вся верхняя палуба была усеяна обломками рангоута и обрывками снастей, на корабле царило большое смятение и всеобщий страх».

Тем временем за островом Вульфа, куда уходили прошедшие через чичаговское чистилище корабли, произошла первая, но не последняя в тот день трагедия шведского флота. Отходивший линейный корабль «Риксенс-Стендер» из-за перебитых снастей не смог вовремя отвернуть, и был на всем ходу брошен ветром на камни. Все попытки стащить его никакого успеха не имели, и теперь линкор торчал на гранитной скале, как жук на булавке.

А вдоль нашей линии уже неслись 64-пушечный «Принц Карл» и «София Магдалена под флагом начальника арьергарда полковника Лейонанкера.

То, что испытали эти корабли, вообще не поддается описанию. Это был уже не бой, это было истребление. Из хроники сражения: «На корабле «Принц Карл» повалились на правую сторону грот и фор-стеньги. Нижние паруса, которые он хотел поставить, были тоже прострелены. После 10-минутного сражения корабль бросил якорь, спустил свой флаг, а на его место поднял русский: он сдался. С наших кораблей раздались крики «ура».

Адмирал послал сына на сдавшийся корабль за флагом и шпагой капитана. Капитан Сальстед передал шпагу, но Чичагов-младший вернул ему ее как храброму офицеру.

Шедший следом линейный корабль «София-Магдалена», потеряв фок-мачту, избежал гибели лишь благодаря тому, что оказался на какое-то время прикрытым сдавшимся «Карлом».

Видя, что промедление смерти подобно и все концевые корабли будут точно потеряны, Карл Зюдерманландский отдал команду о прекращении сражения. По сигналу с «Уллы Ферзен» девять концевых линейных кораблей, еще не успевших пройти вдоль линии Ревельской эскадры, тотчас повернули через фордевинд и, приведясь к ветру, отошли от места сражения. Шишков вынул из кармана часы-луковицу. Секундные стрелки стоили слишком дорого, а потому большинство офицеров могло позволить себе только часовую и минутную, впрочем, этого вполне хватало, не хронометр же! Луковица показывала два с половиной часа пополудни.

Спустя еще каких-то полчаса смолкли последние выстрелы, и избитый шведский флот поковылял в открытое море, убавив паруса из-за штормового ветра, насколько это было возможно. К вечеру шведы встали на якорь у входа в бухту. Несколько наиболее поврежденных кораблей были в срочном порядке отправлены в Свеаборг с задачей управиться в несколько дней. Одновременно подсчитали потери. Они протирались за две сотни людей. Кроме этого, очень сильно пострадали рангоут и такелаж. Помимо сдавшегося на милость победителей «Принца Карла» был потерян еще и «Рикстен Стендер». Видя, что стащить с мели линейный корабль нет никакой возможности, с него, в конце концов, сняли людей и некоторую часть пушек, а сам сожгли. «Тапперхетен» удалось стащить с мели около полуночи, только после того, как за борт было выкинуто больше половины орудий.

– Соберите сведения о наших потерях! – велел Шишкову Чичагов.

– Спустя час флаг-офицер отрапортовал:

– Восемь убитых и два десятка раненых!

На удивление всех за время боя не разорвало ни одной пушки.

– За погибших помолимся, – широко перекрестился адмирал. – А живым – слава! Разница же в потерях, ей богу, не плоха, учитывая, что враг был сильнее вдвое! Пойду-ка я писать победную реляцию государыне!

Но едва адмирал поставил ногу на трап, путь ему преградил его флаг-офицер:

– Прошу вас, Василий Иванович отпустить меня в Кронштадт!

– И к чему такая спешка? – удивился никогда никуда не торопящийся Чичагов. – Мы как-никак шведа победили, теперь и отдохновиться право заслужили!

– Герцог Карл явно к Кронштадту подался, а потому хочу поспеть туда раньше его, чтобы сразиться еще раз на крузовской эскадре!

– Экий ты торопыга! – с неудовольствием покачал седой головой Чичагов. – Езжай, ежели тебе так невтерпеж!

Спустя пару часов капитан 2-го ранга Шишков уже мчался на перекладных по Петербургскому тракту.

А на следующий день к Чичагову прибыл командир транспорта «Эмануил» лейтенант Ховрин и вручил сочиненную и в честь Ревельской виктории оду:

Нептун, грозя ко всем, вещает:

«Кто из смертных-то богов,

Рушить мой покой дерзает?»

Но зря, то был Чичагов!

Теперь вижу-то ясно,

Что стараюсь напрасно

Власть прежнюю на море удержать,

Когда Российский флаг веет

И повелителем имеет

Того, кто умеет побеждать!

* * *

На вырвавшихся из «ревельского ада» шведских кораблях тем временем царили страх и уныние. Несмотря на то, что рангоут и такелаж привели в порядок довольно быстро, перевес в силах оставался весьма существенным, а погода заметно улучшилась, ни о каком повторе атаки на русские корабли не могло быть и речи. Командам нужна была передышка.

Карл Зюдерманландский всю ночь считал гороскопы, утром он сказал:

– Старый Чичагов дорого мне заплатит за два потерянных корабля!

– Кто это сказал?

– Звезды! – многозначительно ответил герцог.

Пока шведский флот качался на волнах у Ревеля, короля уже известили об очередном провале его планов.

Сам король, получив к этому времени по зубам от Слизова под Фридрихсгамом, теперь намеревался атаковать еще более меньший наш отряд под Выборгом, а потом идти по Котлинскому фарватеру на Петербург. Гребной флот медленно пробирался вдоль опушки шхер на восток. Так как теперь от гребного флота зависела судьба войны, Густав ждал подкреплений, которые подходили к нему малыми партиями. От этого его движение еще более замедлялось. Следуя вдоль финских берегов, Густав все время дразнил наши береговые дозоры. Генерал-аншеф Салтыков от этого сильно нервничал, боясь десанта, который король мог высадить в любой момент и в любом месте.

Из хроники войны: «Мейерфельд… наступал по береговой дороге на наш левый фланг, состоявший под начальством Шульца, и в то же время канонерские лодки шведов с десантом, в тылу у Шульца грозили истребить все мосты по Кюмени. Платен теснил превосходными силами Денисова в верховьях реки у Вереля…»

Получив известие о поражении на Ревельском рейде, Густав, однако, особо не расстроился:

– Одна атака не удалась, зато удастся другая! Готовить новое нападение на ревельские корабли!

Известие о повторной атаке энтузиазма на флоте не вызвало.

– Лучше уж попытаем счастья в Кронштадте, чем еще раз соваться в ревельские жернова! – говорили меж собой матросы, не стесняясь присутствия офицеров.

Те делали вид, что ничего не слышат.

21 мая из Карлскруны подошло подкрепление: два линейных корабля, фрегат и госпитальное судно. В течение еще двух дней Карл Зюдерманландский крейсировал подле Ревеля, а затем пришло указание короля следовать и атаковать Кронштадт.

– Ну, что там надумали, сынок? – спросил Клинт-старший Клинта-младшего, когда тот спустился к раненому отцу в каюту.

– Идем абордировать Кронштадт! – ответил тот, поправляя повязку на голове полковника.

– Хрен редьки не слаще! – выразился тот по-русски. – Мы уже побывали в предбаннике, но впереди нас еще ждет баня и надо быть к ней готовыми!

Вблизи Гогланда шведский флот еще раз встал на якорь, чтобы окончательно привестись в порядок перед новыми испытаниями. Со стороны Финляндии его нагнала бригантина. На ней были доставлены новые письма короля к брату. Привез письма британский лейтенант Сидней Смит.

Сидней Смит объявился на шведском флоте совершенно случайно. Вначале он был приглашен нашим послом в Англии, графом Воронцовым, служить во флот российский и выехал в Петербург, но по пути заехал в Стокгольм, где был представлен Густаву и тот уговорил англичанина остаться у себя.

– В качестве кого?

– В качестве друга и советника! Впрочем, насчет денег не волнуйтесь, да и приключений хватит с головой!

Смит думал недолго. Да и чего, собственно, думать, не все ли равно, за кого и против кого воевать, главное – слава, деньги, ради которых и оставил свое отечество. Очень быстро Смит стал отъявленным русофобом и ненависть к России сохранил до конца жизни.

Короля Густава он очаровал своими дерзкими суждениями и рассуждениями о вершинах морской тактики.

– Знаете ли вы, сэр, что в русском флоте воюет много ваших земляков? Не вызовет ли это у вас нежелания драться со своими бывшими сослуживцами!

– О чем речь, ваше величество! – белозубо рассмеялся Смит. – Я же профессионал!

После этого Смит стал доверенным лицом короля. Пройдут годы, и имя коммодора Смита облетит весь мир. Именно ему удалось остановить генерала Бонапарта у стен сирийской крепости Жан д, Акре. Сейчас же Сидней Смит предложил свои услуги Густаву Третьему и последний от них не отказался, сделав английского лейтенанта своим доверенным лицом. В шведских источниках осталась следующая характеристика на британского искателя приключений: «25 лет, образован, очень живой моряк, превосходно говорит по-французски, по воспитанию вполне светский человек, храбр, но самоуверен, имеет большое самомнение, испытывает страсть к приключениям и славе». Увы, служба в шведском флоте Сиднею Смиту славы не принесла…

Смит привез подтверждение приказа на атаку Кронштадта. В тот же день с оставленного дозора у Ревеля доложили, что эскадра Чичагова готовится к выходу в море и уже стоит на наружном рейде. Карлу Зюдерманландскому надо было поторапливаться, чтобы успеть нанести удар по кронштадтским кораблям до их соединения с ревельскими.

Получив сообщение о победе при Ревеле, Екатерина вспомнила об ответе Чичагова: «Ведь не проглотят!» Теперь она велела сделать мраморный бюст Чичагова, который установила в Эрмитаже. Стихотворную надпись императрица заказала Державину, но сочинением последнего осталась недовольна и написала возвышенные строки самолично:

С тройною силою шли шведы на него;

Узнав, он рек: Бог защитник мой,

Не проглотят они нас;

Отразив, пленил и победы получил…

Глава третья. Под стенами Кронштадта

С началом кампании 1790 года вице-адмирал Круз поднял свой флаг на 100-пушечном «Иоанне Крестителе». Он вновь был призван встать на защиту столицы от возможных посягательств шведов. Но никто еще не мог знать, что именно Крузу предстоит выдержать удар всей мощи неприятельского флота.

Нехватка людей была еще более острая, чем в прошлом году. Дело в том, что за зиму было очень много больных и немало умерших. Пригнанные рекруты тут же были разобраны на корабли, но команды все равно были малочисленны. Тогда прислали несколько батальонов солдат – мало, потом восемь сотен адмиралтейских мастеровых из Петербурга, две сотни прядильщиков и почти шесть сотен кронштадтских мастеровых, мещан и даже купцов. Выгребли все подчистую, но людей все одно не хватало! Последние из приготовленных к кампании судов: линейный корабль «Святослав» и фрегаты «Патрикий» с «Храбрым» комплектовать было уже совершенно нечем. На них имелась лишь пара десятков конопатчиков, которые устраняли течи. Граф Чернышев прислал даже гребцов со своего катера и трех своих денщиков. Кроме того, он обещал прислать из провинции еще людей, но когда их пришлют и что это будут еще за матросы! А ведь еще надо было комплектовать еще и галеры с прамами. От безысходности решено было готовить к выходу в море с половинными командами. Как это получится на деле, никто не мог себе представить, особенно, если знать, что вдвое меньше было расписано и гребцов.

Вице-адмирал Пущин в те дни постарел на несколько лет. Уж на что был во всем дока, и то порой сидел, обхватив голову руками, от собственного бессилия что-либо изменить в лучшую сторону.

Если матросов не хватало вообще, то в отношении капитанов была другая беда. Все лучшие были на эскадре Чичагова и на новых кораблях Кронштадтской эскадры. Поэтому последние старые корабли комплектовали не только старыми пушками и рекрутами, но еще и капитанами, которые давно служили на берегу и не слишком хотели снова вернуться на палубу. С первого дня вступив на свой корабль, они уже начинали тяготиться службой и думали лишь о том, как бы скорее снова перевестись на берег. Этих сухопутных крабов Крузу тоже предстояло вести в бой.

К началу мая эскадра была уже готова к плаванию, но вода стояла на два фута ниже ординара и потому линкоры валялись, что караси в грязи, на отмелях Кронштадтской гавани в ожидании большой воды.

Чтобы хоть как-то вытолкать их за ворота, пришлось снова все выгружать: ядра и порох, продовольствие и пресную воду. Только после этого корабли один за другим вытащили на глубоководье, где снова началась загрузка только что выгруженного. Грузили так быстро, что нарушали все существующие меры безопасности. А ведь в пороховом погребе каждого линейного корабля почти полторы тысячи пудов пороха! Страшно представить, если до них дойдет огонь! Но все обошлось, и наконец настал момент, когда погрузка была окончена и прозвучала такая долгожданная команда: «Палубы очищены!»

Все были измотаны до крайности и злы, как собаки. Офицеры сгоняли злость на унтерах, те на – матросах, последние же могли лишь материться про себя, сжимая в карманах кулаки. Видя такое дело, мудрый Круз объявил день отдыха, а матросам велел выдать по двойной чарке. Все сразу встало на свои места. Поначалу часть кораблей должен был вести в Ревель на соединение с Чичаговым вице-адмирал Сухотин, а Круз с остальными сторожить Кронштадт.

Яков Филиппович Сухотин был моряком опытным, воевал лейтенантом в прусскую войну, в 1773 году в устье Кубани разбил турецкую флотилию. Командовал молодым Черноморским флотом.

Однако вскоре ситуация на Балтике изменилась. Вначале начали поступать первые сведения от лазутчиков, что шведы и в эту кампанию предполагают нанести удар всем флотом по Санкт-Петербургу.

Обстановка осложнялась с каждым днем. Затем пришло известие, что неприятельский флот под командованием герцога Карла уже покинул свои базы и движется по направлению к Финскому заливу. Екатерина Вторая, нервничая, ежечасно спрашивала своего секретаря, Храповицкого:

– Скажите мне, что сейчас делает Круз?

Близко знавший вице-адмирала Храповицкий отвечал твердо:

– Будьте уверены, ваше величество, он пересилит самого беса!

Неудовлетворенная ответом императрица послала в Кронштадт Алексея Орлова (бывшего начальника Круза по Чесменскому походу) посмотреть, что и как. Орлов вице-адмирала откровенно недолюбливал и за былую потерю двух кораблей, но более за несдержанность и упрямство. Прибыв на флагманский «Иоанн Креститель», Орлов сразу же поинтересовался у вице-адмирала с издевкой:

– Когда же придут шведы в Кронштадт и Петербург?

Круз лишь указал рукой на свою эскадру:

– Только тогда, когда пройдут через щепу моих кораблей!

Вернувшись, Орлов доложил:

– Можешь спать спокойно, матушка. Круз, как всегда, строптив без меры и дерзок без удержу, однако настроен весьма воинственно и грозится шведа от Кронштадта отбить…

– Дай-то Бог, дай-то Бог! – перекрестилась императрица.

Историк В. Головачев пишет: «Не смотря на то, что Александру Ивановичу при начале кампании 1790 года было 64 года, несмотря на его тяжелые раны, он еще был подвижен, бодр и неуступчив по-прежнему. Не далее как в прошлом году он дал Н. Зигену добрый урок вежливости, а нетерпеливому Пущину был, как говорится, бельмом в глазу, потому что покровительствовал всем угнетенным в Кронштадте, всегда умел верно понимать нужду каждого и при этом не позволял наступать себе на ногу».

Перед выходом в море вице-адмирал приехал попрощаться с семьей. Поцеловавшись с женой, велел ей при любом исходе сражения не покидать Кронштадт, дабы не вселять робость в души горожан.

– Нынче мы оба с тобой воюем: я на море, а ты в Кронштадте!

– Ты и не сомневайся, Саша, ежели что, я сама жен офицерских да матросских в бой поведу! – уперла руки в боки толстенная адмиральша.

За это время шведский флот нанес удар по Ревелю и был отбит. Теперь шведский флот спешил к Кронштадту на всех парусах, чтобы успеть попытать счастья в бою с другой русской эскадрой и, быть может, хоть здесь переломить ход войны.

Кронштадт готовился к встрече неприятеля. Укреплялись батареи, подвозились припасы в форты, корабли один за другим выходили на внешний рейд.

Наступал звездный час Круза. Всего перед Кронштадтом он собрал семнадцать линейных кораблей и тринадцать фрегатов. Свой флаг вице-адмирал держал на трехдечном «Иоанне Крестителе», командующий авангардом вице-адмирал Сухотин на «Двенадцати апостолах» и начальствующий арьергардом контр-адмирал Повалишин на «Трех Иерархах». Благодаря неустанным заботам Пущина все корабли находились в хорошем состоянии, но в командах было полным-полно рекрутов, что никого не радовало.

Сразу же по выходу парусных кораблей в Кронштадской гавани началось усиленное снаряжение галерного флота. Командир порта просил на это дать ему на это хотя бы пару недель.

Примчавшийся из Ревеля капитан 2-го ранга Шишков, рассказал обо всех деталях происшедшего сражения.

– Давай ко мне флаг-офицером? – позвал Шишкова к себе вице-адмирал, довольный толковым докладом.

– Прошу, ваше превосходительство, уволить меня от сей чести и позволить вернуться на свой фрегат, которым я в командовании пребываю! – склонил голову Шишков.

– Что ж, похвально! – кивнул командующий. – Дозволяю! Надеюсь, что в сражении я смогу на тебя положиться!

Вообще-то, гребной фрегат Шишкова входил в состав флотилии Нассау-Зигена, но пока флотилия еще только доснаряжалась, он присоединился к Крузу.

Сам же Круз, сидя в каюте и чиркая пером, прикидывал возможное соотношение сил. Выходило, что шведы будут иметь преимущество в четыре линкора, хотя шведские корабли по количеству пушек были немного слабее наших. В боевой линии Круз мог разместить тысячу четыреста орудий, шведы – на двести пятьдесят меньше. После долгих раздумий, Круз решил поставить в линию всего два тяжелых фрегата, остальные шесть свести в особый дивизион, за счет которого и надеялся достичь больших выгод. Дивизион этот, по его мысли, должен был оказывать помощь той части эскадры, которая будет сильнее всего атакована. На палубе, поднимая дух команды, играл оркестр.

Круз музыку любил. На корабле у него всегда имелись трубы и габои, волторны с литаврами и даже фаготы с кларнетами. Услаждая адмиральский слух, музыканты играли его любимые пьесы «Похищение из сераля» и «Калифа Багдадского».

Но ситуация к благости не располагала. Ветер все время был, как назло, противный, а потому эскадра держалась западнее Толбухина маяка и ближе к Сестрорецкому берегу.

Затем началось лихорадочное выстраивание эскадры. Одновременно усиленно учили рекрутов, но многому ли научишь в несколько дней! Чтобы дело шло веселее, Круз велел устроить соревнование между двумя вахтами – правой и левой. Подавая команды, по всей эскадре свистали боцманские дудки. Подавать сигналы дудкой – искусство особое. Непосвященному в это таинство нечего и думать выдудеть что-либо путное. Дудка – это предмет особой гордости их обладателей и предмет зависти тех, кто лишен этого атрибута корабельной власти. Если молодые боцманматы еще могут дудеть в казенную дудку, то никакой уважающий себя боцман такого кощунства над традицией никогда не позволит. Уважающие себя и свое дело, заказывают дудки особым мастерам-дудочникам. Отказывая в себе во всем, копят деньги на особые серебряные дудки, да и чтобы цепочка к ним тоже непременно была из чистого серебра. Даже издали тренированное ухо всегда определит, какого мастера дудка свистит на том или ином судне, а сами боцмана по тону свиста могут даже определить и конкретного обладателя данной дудки. Командиры таковое рвение всегда поощряют. Вот унтер-офицер неторопливо берет в руки висящую на шее дудку. Причем берет не абы как, а в ладонь правой руки. Прижимая шарик, он полусгибает над ним пальцы, при этом набирает полную грудь воздуха и, надув щеки, начинает дуть. Сила дудения и едва заметные манипуляции пальца над отверстием шарика меняют тон свиста дудки от мягкого и глубокого до пронзительно-резкого и высокого. На российском флоте существует до полутора десятков различных мелодий. Никакими нотными знаками они никогда не изображаются, но весь флот знает их на зубок и сигнал «к вину» никогда не один матрос не спутает с сигналом аврала.

К вечеру все ученья были успешно закончены. Затем эскадра начала выстраиваться в боевой ордер. Наконец все корабли выстроены, пушки опробованы холостыми залпами. Теперь дело было за шведами, и те не заставили себя долго ждать.

* * *

Тем временем, шведский корабельный флот встретился с гребным. Он несколько дней сопровождал его до Биорке-Зунд, после чего повернул к Кронштадту. Уже вечером того же дня разведывательные суда донесли, что русские вышли в море и находятся где-то уже совсем близко. А на следующий день корабли Круза были обнаружены на дистанции пятнадцати миль, лежащие курсом на ост.

Первого июня вечером шведский флот заштилел в восьми милях к юго-западу от Биорке-Зунд. Весь следующий день он крейсировал на месте, прикрывая движение гребного флота по опушке Выборгских шхер. А затем решительно повернул на Кронштадт. Ночью ветер был тихий, временами превращаясь в штиль и обходя все румбы компаса. Вокруг флагмана Круза целая вереница шлюпок. Не доверяя сигналам, вице-адмирал передает все свои последние распоряжения письменно каждому из капитанов. Так будет надежнее, считал он. Ближе к утру корабли медленно смыкают линию к центру, прижимаясь к «Иоанну Крестителю». Ветер был все еще так тих, что марсели свисали с рей и даже не заполаскивали. Воздух чист и в зрительную трубу было хорошо видно два ряда марселей на шведском флоте.

Третьего июня задул восточный ветер. Эскадра Круза находилась в двух милях с наветренной стороны и тотчас воспользовалась изменением ветра, чтобы атаковать шведов. Корабли Карла Зюдерманландского шли левым галсом бейдевинд в боевой кильватерной колонне. Расстояние между противниками стремительно уменьшалось.

Противники сразу же решительно начали сближаться, перестраиваясь на ходу в батальные колонны. Авангардом русской эскадры командовал храбрый моряк и большой друг Круза – вице-адмирал Яков Филиппович Сухотин, арьергардом – контр-адмирал Ларион Афанасьевич Повалишин, центр возглавлял сам Круз.

Продвигаясь понемногу на север, Круз имел мысль в случае удачи, завлечь шведов ближе к берегу на многочисленные банки и мели.

В три часа утра командующий поднял сигнал: «Атаковать неприятеля на ружейный выстрел».

– Старый ворон мимо не каркнет! – переговаривались матросы о Крузе, с почтением поглядывая на флагманский корабль.

Круз атаковал в строю фронта. Затем, сблизившись на дистанцию картечного залпа, он привелся к ветру и лег параллельно шведам.

Было четыре с половиной часа утра, когда неприятели открыли огонь. Так как русский центр маневрировал весьма медленно, то флагманские корабли противников открыли огонь несколько позднее остальных.

Шведы имели в боевой линии двадцать два линейных корабля и восемь тяжелых фрегатов. Помимо этого с тыла флот прикрывали еще четыре фрегата и несколько малых посыльных судов. Герцог Карл, как и в Ревельском сражении, опять находился за боевой линией на «Улла Ферзен». Рисковать своей августейшей жизнью он вовсе не собирался.

У нас против них в линии было всего семнадцать кораблей, а за линей четыре парусных и восемь гребных фрегатов, которые Круз свел в особый отряд под началом капитана 1-го ранга Денисова. Отряд этот предназначался для оказания помощи той части флота, которая будет в ней нуждаться. Еще в прошлом году Круз напрочь разругался с Денисовым и даже отворачивался, завидев того на улице. Но командиром особого отряда Круз назначил именно его как самого решительного и умелого.

Позднее историки подсчитают, что шведский флот за залп выбрасывал из пушек 1050 пудов чугуна, наши же всего 660. Полный перевес был на стороне врага, но это нисколько никого не смущало. Все жаждали драки! Все понимали, что они – последняя линия обороны и драться надлежит до последнего корабля и последнего ядра. Именно с таким чувством выйдут спустя двадцать два года наши офицеры и солдаты на поле Бородина… В тот день матросы, не сговариваясь, как один отказались от традиционной чарки:

– Не такой день ныне, ваше благородие, – говорили они удивленным офицерам, – чтобы глотку водкой заливать! За Рассею драться будем, за Матушку!

Над «Иоанном Крестителем» рассыпаются разноцветные флаги сигнала: «Атаковать неприятеля на ружейный выстрел». Каждый командир знает свои действия, и эскадра действует слаженно, как гигантская плывущая змея.

В начале четвертого часа утра первые наши три корабля авангарда сближаются с неприятелем. Шведы немедленно открывают ожесточенный огонь, причем не только по передовым кораблям, но и по всей линии. Ядра их не долетали, но шведы палили и палили.

– То ли ядра с порохом девать некуда, то ли со страху! – пожимали плечами на шканцах наших кораблей.

Наконец с «Двенадцати Апостолов» раздается тройной выстрел и вслед за этим следует всеобщей залп с перекатом всей нашей эскадры. Пространство между противниками мгновенно заволакивает густым черным дымом.

Как много лет назад при Чесме, Круз заставил играть на шканцах оркестр!

– С музыкой и погибать, и побеждать легче! – поучал он своих офицеров.

С нашей стороны постепенно вступил в бой весь авангард вице-адмирала Сухотина, и скоро сражение сделалось всеобщим. Всю мощь своего первого удара шведский герцог обратил против русского авангарда. Там было особенно жарко. Ожесточение боя нарастало с каждой минутой. От частого огня рвались орудия, калеча и убивая прислугу.

Во главе шведского авангарда контр-адмирала Модее. Увидев его флаг, Круз погрустнел. С контр-адмиралом Модеем они знались еще с 1785 года, когда стояли три недели вместе на рейде Эльсинора из-за противных ветров. Круз тогда вел свою эскадру в Англию, а Модее – в Северное море. Флагманские корабли стояли рядом и адмиралы, подружившись, каждый день навещали друг друга.

– В свое время мы близко приятельствовали с Модеем, а теперь вынуждены убивать друг друга! Какая ненужная ни нам, ни шведам война! Желал бы я, чтобы сегодня наши ядра миновали этого достойного господина!

Увы, пожелание Круза не сбылось, в середине сражения Модее был тяжело ранен.

Передовым в арьергарде флагман Повалишина 100-пушечный «Три Иерарха». Повалишин бегает вдоль шканцев и злится. Последние мателоты «Константин», «Сисой Великий» и «Америка» заметно отстают от всех. Это видит и Круз. На всех репетичных фрегатах давно поднят сигнал «ускорить движение» с их вымпелами. То же поднял и Повалишин.

Но на концевых кораблях большой переполох. На «Америке» у капитана 1-го ранга Сукина одним из первых выстрелов разорвало в клочья старую пушку, причем у самой крюйт-камеры, едва на воздух не взлетели. Паники не было, хотя взрывом разодрало всю палубу и побило много народа. На «Сисое Великом» – не намного лучше. Там также разорвало большую пушку в нижнем деке, да так, что выбило верхнюю палубу. Там тоже много убитых и раненых.

«Иоанна Крестителя» с самого начала сражения не было видно, так как он находился в центре линии в самом пекле боя. Сигнал главнокомандующего различали лишь с близстоящего репетичного судна и тут же передавали дальше.

В орудийных палубах настоящий ад. Непосвященному покажется, что там все суетятся и бестолково снуют туда-сюда, но это только кажется. На самом деле каждый занят своим делом и в его движениях выверен каждый шаг.

– Заряжай! – кричат батарейные офицеры.

Канониры пробойником досылают картуз с порохом, да так, чтобы тот достал дна, потом закатывают ядро, потом пробойником забивают пыж.

– Целься!

Ворочая правилами да гандшпугами, канониры наводят ствол. Самый опытный и зоркий из них смотрит направление выстрела по мушке, что на казенной части выточена, и командует наведением. Наконец он кричит:

– Наведен!

Не менее опытный канонир протравкой через запальное устройство протыкает картуз, вставляет туда скорострельную трубку и ударом загоняет ее до картуза.

– Готово!

– Огонь! – командуют батарейные офицеры, взмахивая шпагами.

Щелкает кремневый замок, выбивая искру. От искры подпаливается порох в трубке, и через несколько мгновений огонь достигает картуза. Этого времени вполне хватает прислуге, чтобы разбежаться от пушки в стороны.

Грохот выстрела и видно, как из окутанного дымом ствола вылетает пыж, а за ним черной тенью и ядро.

Пушка буквально встает на дыбы и со страшенной силой дергается назад, не дай бог зазеваться и оказаться на ее пути! Но далеко откатиться ей не удается, и она застывает, стреноженная тяжелыми канатами-брюками. Вся орудийная палуба в сплошном едком дыму, от которого больно щипит глаза и трудно дышать. Отовсюду слышится кашель и сдержанный мат. А у ствола уже снова суетятся канониры. Перво-наперво они вычищают ствол пыжовником. В нем не должно остаться ни лоскута тлеющего картуза, ни куска пыжа.

– Чисто!

– Заряжай!

И снова картуз… ядро… пыж…

– Готово!

– Накатывай!

Матросы облепляют пушку и та нехотя накатывается в порт.

– Наводи!

Выстрел следует за выстрелом. Сражение в самом разгаре.

Один час сменял другой. Шведы все усиливали натиск. Их тяжелые фрегаты постепенно вступают в промежутки между линейными кораблями, и теперь многие наши линкоры имеют против себя уже по два противника. Однако прогуливавшийся по палубе «Иоанна Крестителя» Круз внешне был спокоен: курил свою любимую глиняную трубку и шутил с подчиненными. На адмирале был простой камзол с красной Анненской лентой через плечо. Столь заметная мишень привлекла внимание шведских стрелков, около адмирала то и дело свистели пули. Рядом с ним убило матроса, и мундир вице-адмирала был весь залит кровью. Оставаясь совершенно безучастным к личной безопасности, Круз весьма внимательно следил за безопасностью своих кораблей, то и дело отдавая необходимые приказания.

В пятом часу ядром оторвало ногу вице-адмиралу Сухотину, и он без чувств упал на палубу. Адмирала отнесли к нему в каюту, где лекарь торопясь отпилил торчащую кость, прижег рану кипящей смолой, перетянул артерии и вены конским волосом и наскоро зашил культю лоскутом кожи. Все, теперь выживет или не выживет вице-адмирал, зависит от Господа.

Спустя четверть часа Сухотин приоткрыл глаза:

– Федорова ко мне!

В каюту спустился командир «Двенадцати Апостолов» капитан 1-го ранга Федоров. Лекарь, прикладывавший ко лбу раненого мокрое полотенце, кивком подозвал его к ложу.

– Яков Филиппович! Яков Филиппович! Это я, Федоров!

Сухотин приоткрыл глаза:

– Принимай команду над авангардом! Главное – не ослабляй атаки!

В это время капитан 1-го ранга Денисов, командовавший отрядом резервных фрегатов, заметил, что шведы уж слишком нажимают на авангард, и немедленно направил свой отряд туда. Фрегаты быстро входят в интервалы между нашими кораблями и начинают поединки со шведскими «визави». Однако Федоров приказывает Денисову отойти. Дело в том, что в дыму с фрегатов палят в снасти своих кораблей, внося много неразберихи. Дисциплинированный Денисов тотчас исполняет приказ. Отходит, но все же продолжает поддерживать линейные корабли авангарда.

Из шведской хроники: «Флаг-офицер лейтенант Клинт около 7 часов заметил, что контр-адмирал Повалишин с тремя последними русскими кораблями упал под ветер и там образовался разрыв. Полковник Клинт, которому он указал на это обстоятельство – эти три корабля находились как раз против него – хотел воспользоваться этим благоприятным случаем, повернуть вместе со следовавшими за ним судами и отрезать эти три корабля. Легкий дивизион в это время задерживал неприятельский авангард и центр, а потому головная часть русского флота едва ли могла воспрепятствовать этому охвату, да и сильный пороховой дым мешал русскому адмиралу видеть, что делается позади. Однако пока было испрошено разрешение командующего флотом, положение дела изменилось, и весь флот получил приказание лечь в дрейф. Повалишин заметил свое опасное положение, и, когда ему не удалось сделать поворота, он быстро спустил корабельные шлюпки, которые начали буксировать корабли; две из этих шлюпок были потоплены огнем с «Густава Третьего». Удобный случай был упущен. Когда герцог Карл в 11 часов снова перешел на флагманский корабль, был отдан приказ, что Клинту предоставляется право производить такие маневры и требовать сигналами, чтобы при подобных обстоятельствах другие суда за ним следовали».

Круз, как и прежде, в самом пекле. Вокруг свистят ядра и картечь, падает щепа и обрывки канатов. Падают убитые и раненые. Старый воин невозмутим и столь же хладнокровен, как и обычно. Один лишь раз побледнел командующий – когда сообщили ему о ранении Сухотина. Тотчас передав командование сражением капитану флагманского корабля, он на шлюпке устремился к авангарду, чтобы проститься с боевым товарищем. Невзирая на сильный огонь, он достиг цели и успел в последний раз обнять Сухотина. Обнял, поцеловал – и обратно. Под неприятельскими ядрами он обошел всю эскадру. Стоя на шлюпке во весь рост, залитый кровью убитого рядом матроса, он подбадривал команды, отдавал распоряжения капитанам. К всеобщему удивлению, Круз остался жив и снова возглавил сражение.

– Испужался Кронштадт таракана! – выкрикивали матросы, высовываясь в азарте в орудийные порты. – Вот ужо счас узнаем, у кого загривки крепче!

Взаимное истребление в самом разгаре. Ядра прыгают по палубам смертельными мячами, в воздухе пахнет порохом и смертью. Вот падает ничком пораженный в бок ядром молоденький мичман, из только что прибывших мальчишек. К упавшему подбегает подлекарь. Он все время на палубе перевязывает легкораненых, чтобы те от своих дел не отвлекались, приказывает куда нести тяжелых, кого вниз под пилу и ланцет, а кого сразу в покойницкую.

– Тащи к грот-люку в трюм! – кричит он санитарам.

В трюм – это в покойницкую. Санитары на мгновение застывают, может, ослышались, ведь мальчишка-мичман еще дышит.

– Может, еще выживет? – с надеждой спрашивает подлекаря пожилой санитар из водоходцев. – Уж больно молод, дите совсем!

– Какое там! Не жилец – царь-жила перебита! Волоките в покойницкую, пока дотащите, он уже дух и испустит!

Подлекарь циничен и непреклонен, но иначе сейчас ему нельзя, вокруг него только кровь, боль и смерть.

Из хроники сражения: «Солнце давно взошло, но дым так густо заволок небо и все окрестности, что его не было видно. Ветер стих; наши корабли, удерживая места против избранных ими в линии шведских судов, имели крюйсель, иные грот-марсель, на стеньге. “Иезекииль”, находившийся рядом с адмиралом, отставал и уваливался из линии. “Князь Владимир” также, и потому обоим были даны повторительные сигналы “вступить на свои места”. Часу в 6-м у нашего адмирала свалилась крюйс-стеньга, а у передового “Иоанна Богослова” свалились фор-брам и крюйс-стеньги. Но команды наши продолжали сражаться молча и дружно. Около 6 часов в неприятельской авангардии (на северном фланге). Корабли, один за другим начали уклоняться от боя. Там, где они нашим видны, в дыму, им посылали анфиладные выстрелы вдогонку, но ветер стихал до полного штиля. Наш флот находился в несколько растянутой линии, но вперед не подвигался».

К вечеру огонь шведов стал ослабевать. Их корабли, туша пожары, один за другим выходили из боя. Центр нашей линии и особенно «Иоанн Креститель» Круза на буксирах подаются вперед и продолжают перестрелку, но шведы этого вызова уже не принимают. А отходят все дальше и дальше. Шведский флот медленно поворачивает и начинает отход в сторону острова Сескар. Стихал ветер, и Карл Зюдерманландский занервничал: он боялся штиля. Герцог хорошо помнил, что Круз – известный мастер абордажа. Отходя, шведы дали несколько залпов по воде, в надежде, что отскочившие рикошетом ядра попадут в наши корабли. Ядра отрикошетили, но до наших кораблей все равно не долетели. В восемь часов вечера стихли последние выстрелы, но над волнами по-прежнему стелился густой дым. Русская эскадра находилась в прежней позиции. Место боя осталось за нами! Над «Иоанном Крестителем» взлетел сигнал «поворот оверштаг». Сохраняя линию, вся эскадра поворотила на правый галс общим направлением на зюйд, по-прежнему преграждая путь к Кронштадту и Петербургу.

* * *

Едва стихли последние залпы, Круз в шлюпке вновь обошел на катере все корабли. Начал он с авангарда и снова навестил друга Сухотина. На этот раз посидел у изголовья, подержал в руке руку старого товарища. Лицо раненого было смертельно бледным, нос и скулы заострились, как у мертвеца. Лекарь уже дал Сухотину порцию опия, и тот находился в полузабытье, но Круза узнал и, вымученно улыбнувшись, прошептал губами:

– Как сражение?

– Все хорошо, Яша, мы победили! Ты береги силы и поправляйся, впереди у нас еще много дел!

Поправил подушку, перекрестил друга и вышел вон, стараясь ни с кем не встречаться взглядом. В глазах старого моряка стояли слезы… Тогда же Сухотин был отправлен пакет-ботом в Кронштадт.

Заменившему командира авангарда капитану 1-го ранга Федорову Круз дал подробные указания на случай нового боя.

– А флаг вице-адмиральский не спускай, пусть герцог думает, что у нас все живы и здоровы!

Осмотрев повреждения кораблей, поздравил подчиненных с одержанной победой. Командиры «Святого Николая», «Всеслава» Борисов получили нагоняй за медлительность. После этого Круз вернулся на «Креститель», писать донесение о сражении. Больше всего опасения у вице-адмирала вызывали корабельные пушки. На «Всеславе» за время сражения треснуло четыре пушки, на «Святом Николае» семь, а на «Царе Константине» все одиннадцать. Каким-то чудом все они не разорвались, но как знать, сколько еще разрывов будет завтра. Все разорвавшиеся и треснувшие пушки были старые-престарые, еще петровского литья. Ясно, что ставить их на корабли было преступлением, но иного выхода просто не было.

Потери в людях были до сотни убитых и две с лишним раненых, из них почти треть погибла от разрыва своих же пушек. О потерях шведов оставалось только догадываться. С наших кораблей видели, что у них было сбито не менее десятка брам-стенег. В людях они потеряли примерно столько же, как мы.

А вскоре на «Иоанн Креститель» прибыл шлюпкой командир «Иоанна Богослова» капитан 1-го ранга Одинцов. За Одинцовым слава Гогланда, где он командовал флагманским «Ростиславом», он Георгиевский кавалер и лично известен императрице. По этой причине командир «Богослова» вел себя весьма независимо.

– Ваше превосходительство, мой корабль серьезно поврежден и нуждается в починке! – начал он речь без всяких вступлений, переступив порог адмиральской каюты.

Круз недоуменно поднял глаза:

– Все имеют повреждения, что в том такого?

– Я потерял крюйс-стеньгу!

– Вы прекрасно видите, что и у меня такие же повреждения, однако же я намерен держаться в линии, а потому советую и вам последовать моему примеру!

Но Одинцов решил по-своему, несмотря на сигналы с флагманского корабля, несмотря на решительный протест своего старшего офицера, капитан-лейтенанта Ознобишина, самовольно взял курс на Кронштадт.

За это своеволие Одинцов будет привлечен к суду. Оправдываясь, он будет утверждать, что не понял запретительного сигнала командующего, но это будет ложь.

Да, повреждения «Иоанна Богослова» были немалыми, но не большими, чем у других кораблей, которые и не помышляли об уходе.

Едва началось сражение и гром выстрелов донесся до Кронштадта, там изготовились к обороне. На бастионы встали все, кто мог держать оружие, вплоть до мальчишек – кадет Морского корпуса. Глядя на детей, которые ежились в своих зеленых мундирах, вице-адмирал Пущин хотел было отправить их в корпус, но кадеты со слезами просили оставить их на бастионах.

Из письма Пущина графу Чернышеву: «У нас предосторожности все взяты: в прошедшую ночь как я, так и все офицеры по назначенным им крепостям, со служителями ночевали у пушек, будучи готовы во всякое время к отражению неприятеля. Через сей сбор сделано то, что всякий ныне знает свое место. Брандскугели были приготовлены, а с загородных батарей приказано палить калеными ядрами. Мы все только и беспокоились, нет ли зарядов во флоте, смотря по упорному и продолжительному сражению, каково было вчерашний день… Какой-то Бог пошлет конец».

В тот же вечер Екатерина Вторая получила донесение от Нассау-Зигена. Тот находился в это время с гребной флотилией в финских шхерах. Неизвестно по какой причине, но принц сообщал, что Круз наголову разбит и шведы вот-вот прорвутся к Санкт-Петербургу. Во дворце вспыхнула паника. Однако около полуночи пришло сообщение из Кронштадта, что Круз был атакован неприятельским флотом, но отстреливался с раннего утра до позднего вечера и остался на старом месте. Екатерина устало опустилась в кресло:

– Теперь я спокойна! – заявила она придворным.

Лучше всех оценил деятельность Круза в день сражения его недруг, капитан 1-го ранга Денисов, в своем письме Нассау-Зигену: «Г-н адмирал Круз за все свои действия, за свое хладнокровие и мужество заслуживает самую высокую похвалу, но он, по несчастью, дурно был поддержан капитанами его судов. Мы гнались за неприятелем, но погоня была скоро прекращена по причине робости некоторых из них. Четверо уклонились от сражения и у нас остались только 13 кораблей, действительно сражавшихся».

Что ж, Круз не перенося лично упрямого Денисова, назначил его на ответственейшую из должностей, а тот, в свою очередь, не любя Круза, отдал ему должное в частном письме. Наверное, это и есть истинное благородство и показатель образца офицерской чести, когда все личное уходит прочь, если речь идет о судьбе Отечества.

С восходом солнца на кораблях наскоро отслужили молебны и погребали погибших. В знак траура на кораблях ставили «козлом» реи: на одной мачте их отапливали правым ноком, другую – левым.

Шведов в ту пору волновали иные проблемы. За целый день пальбы расход ядер и пороха был столь большим, что Карл Зюдерманландский не знал, что ему дальше и делать. По указанию короля надлежало назавтра снова атаковать Круза, чтобы попытаться все же пробиться к Кронштадту. Но герцог понимал, что новый жестокий бой поглотит последние запасы снарядов, а этого делать нельзя, так как не сегодня-завтра появятся корабли Чичагова и тогда действительно придется кисло.

Командующий пребывал в мучительных раздумьях, когда ночью на яхте к флоту снова прибыл капитан Сидней Смит. Герцогу он привез приказ о незамедлительной повторной атаке русской эскадры. Карл Зюдерманландский отнекивался, ссылаясь на нехватку пороха и ядер. Однако Смит обещал поддержку гребного флота, который вот-вот должен был подойти с севера. Всю ночь на обоих флотах заделывали пробоины, меняли паруса и чинили рангоут. Итак, повторный бой был предрешен, оставалось лишь дождаться рассвета.

* * *

С утра задул свежий восточный ветер и по этой причине шведы не могли нас никак атаковать. Круз держался от них с наветра в пяти милях, готовый к продолжению боя. Ввиду узости фарватера противники непрерывно маневрировали, стараясь занять наивыгодное положение.

После полудня ветер, к радости шведов, наконец-то повернул в юго-западную четверть, и герцог Карл немедленно направил свои корабли в бой. Шведы атаковали, построившись в боевую линию, двигаясь общим курсом на юг. Двигаясь вперед, шведский флот сильно растянулся, а авангард вообще вырвался вперед. Карл Зюдерманландский непрерывно сигналил, требуя соркратить интервалы между кораблями. Но так как предусмотрительный Круз все время спускался со своим флотом под ветер, герцогу собрать флот в кулак так и не удалось.

Теперь шведский командующий наносил удар по русскому центру. «…Утром принц Карл Зюдерманландский вновь спустился на эскадру Круза, но не подходил близко и, желая воспользоваться многочисленностью своих кораблей, делал различные маневры, однако все хитрости неприятеля были безуспешны, – писал один из исследователей этой баталии. – И Круз везде противупоставлял ему искусный отпор». Пытаясь достать русские корабли на предельной дистанции, шведы палили ядрами в воду, чтобы те, рикошетя, поражали противника, но это помогало мало. Наши всюду встречали шведов точным и яростным огнем. К всеобщему изумлению, в момент наивысшего напряжения на палубе флагмана русской эскадры грянула плясовая музыка! И снова, не выдержав огня, шведы отступили. На этот раз они продержались лишь полчаса. Уже в сумерках Карл Зюдерманландский предпринял еще одну отчаянную попытку пробить брешь в стене русских кораблей. Подняв боевые флаги, шведы устремились вперед. Герцог торопился. Где-то на подходе к Финскому заливу вот-вот должна была появиться эскадра Чичагова. Но ведь у Круза в три раза меньше сил, чем у него! Карл Зюдерманландский шел ва-банк.

Вновь загремели выстрелы, запрыгали по палубам ядра. Шведы напирали с всею мощью, и кронштадтцы изнемогали в неравной схватке. Положение русской эскадры стало отчаянно критическим – неприятелю удалось прорезать строй ослабленной Кронштадтской эскадры. Карл Зюдерманландский уже торжествовал победу – его настойчивость вознаграждена! Однако герцог поторопился: он забыл, кто являлся его противником… По сигналу Круза вперед устремился бывший до того в резерве отряд фрегатов. Совершив лихой маневр, отряд атаковал неприятеля и заставил его отойти. Положение было восстановлено. Русская эскадра по-прежнему преграждала неприятелю путь к Кронштадту.

Старясь перехватить инициативу, Карл велел трем передовым кораблям – «Дигдену», «Тапперхетену» и «Дристигхетену» – обойти наши концевые корабли и взять их в два огня. Однако это не удалось, командующий авангардом контр-адмирал Повалишин вовремя заметил опасность. Концевые корабли разом повернули через фордевинд на другой галс, и теперь уже перед передовыми шведскими кораблями нависла опасность попасть в «два огня».

Пока шли эти маневры, оба флота приблизились к отмелям. И если наши продолжали идти прежним курсом, ведя огонь, то шведы подняли сигнал «Курс ведет к опасности». Едва он был поднят, корабли противника стали самостоятельно отворачивать на север и выходить из боя.

Бывший рядом с Норденшельдом капитан Смит требовал от того, чтобы шведский флот снова вступил в бой, причем на «пистолетной дистанции». На это Норденшельд отрицательно качал головой:

– Я не имею права рисковать флотом в десяти милях от Кронштадта. Любое повреждение будет сейчас гибельным для нас!

– Я доложу о вашей трусости королю! – кричал в горячности молодой англичанин.

– Я доложу его величеству о вашей глупости! – устало ответил ему шведский адмирал и повернулся спиной.

Из шведской хроники: «В 2,5 часа был открыт огонь. Из Бьеркезунда, находившегося в 10 милях оттуда, было выслано несколько галер и канонерских лодок, которые и подошли к 11 часам к линейному флоту, и тотчас атаковали ближайшие русские линейные корабли и фрегаты, причем им помогал и легкий дивизион; однако юго-западный ветер скоро заставил их отступить после того, как они успели принудить один русский линейный корабль и один фрегат выйти из боевой линии; в схватке принимали участие и три русских гребных галеры. Час спустя русский авангард спустился, а за ним последовали и главные силы на расстоянии пушечного выстрела. Юго-восточный ветер нанес пороховой дым, оставшийся от утреннего сражения, так что флоты по временам друг друга не видели. Около 4 часов шведские корабли сделали поворот и снова атаковали русских. Круз тем временем также повернул на север; вследствие этого между авангардом и центром получился разрыв, в который и хотел броситься герцог Карл со своим арьергардом, но русским удалось сомкнуть этот разрыв. Скоро шведам стало ясно, что Круз хочет завлечь их дальше в Кронштадтский залив, вследствие чего они к вечеру прекратили бой; часов в 8 вечера ветер совершенно стих».

Наступило некоторое затишье. Противники переводили дух. Шведы палили, но уже изредка. Опытное ухо российского командующего быстро уловило, что звук выстрелов шведских пушек как-то изменился.

– А не палят ли неприятели наши холостыми залпами? – задал сам себе вопрос Круз. – Но зачем они это делают?

Причина такого поведения шведов могла быть только одна – они производили холостые выстрелы, стараясь поддержать шум, но сберегая в то же время свой порядком истраченный боезапас.

– Эх, мимо Сидора, да все в небо! – радовались отсутствию попаданий наши матросы.

Желая проверить догадку, Круз распорядился сделать поворот всей эскадрой на новый курс, чтобы сблизиться с неприятелем. Не приняв боя на кратчайшей дистанции, шведы стали поспешно отходить. Догадка командующего полностью подтвердилась!

Теперь уже на нашей эскадре веселились и матросы, и офицеры:

– Энтот герцог-инвалид, он без ядрышек!

А в половине девятого вечера лейтенант Клинт с мачты «Улла Ферзен» разглядел вдалеке несущийся к флоту на всех парусах дозорный фрегат «Ярромас», С фрегата отчаянно палила сигнальная пушка, а на фалах развевался сигнал: «За мной гонится Ревельская эскадра». Вслед за этим на горизонте показались и многочисленные мачты. Ситуация сразу изменилась, теперь надо было уже не нападать, а убегать, и чем скорее, тем лучше! Один из шведских кораблей так потерял в рангоуте, что не мог держаться с флотом. Чтобы его не потерять, пришлось тащить его на буксире фрегатом и собранными со всего флота гребными судами.

По причине нечастой стрельбы шведов потери во второй день сражения были намного меньшими, чем в первый. Повреждений тоже было немного. Но Круз был зол. Одно из ядер, пробив кормовую галерею, влетело в адмиральскую каюту. Каюта командира, а тем более каюта адмирала – это всегда его заповедная территория, куда почти никто не имеет допуска. Поэтому капитанские и адмиральские каюты так и зовут – ящик отшельника. Свой «ящик» Круз всегда любил, так только здесь мог остаться наедине со своими мыслями, думать о приятном, читать письма жены, и сам сочинять ей длинные и подробные описания своих дел и дум.

Когда после боя Круз спустился в свою каюту, там ничего целого не было: кровать, умывальник, стол с креслом, шкап и даже старый рундук все было снесено и уничтожено. Присев на груду щепы, Круз пригорюнился. За долгие годы плавания он давно сроднился со всеми окружавшими его вещами, воспринимая их уже не как предметы мебели, а как некие живые существа, с которыми много пережито и пройдено. Впрочем, что стоит все это дерево против человеческой крови? Из задумчивости адмирала вывел деликатный кашель флаг-офицера, принесшего рапорта командиров кораблей.

– Ваше превосходительство! С моря усмотрены спешащие к своему флоту шведские крейсеры, делающие непрерывные сигналы!

Круз поднял на вошедшего глаза:

– Скорее всего они извещают герцога о приближении эскадры Чичагова! Теперь шведам придется не сладко!

Толстый адмирал с трудом поднялся на ноги и, отдуваясь, начал подниматься вверх по трапу. На шканцах Круз потребовал себе подзорную трубу и долго рассматривал неприятельский флот, нет ли там каких-либо изменений. Наконец он одобрительно хмыкнул.

Несмотря на сумерки вице-адмирал разглядел, что шведы, при тихом переменчивом ветре явно отходили на запад.

Незадолго до полуночи по сигналу с флагмана «Гнать за неприятелем» наша эскадра устремилась в погоню за противником.

– Курс вест-норд-вест! – объявил Круз.

Над «Иоанном Крестителем» развевался сигнал «Прибавить парусов», непрерывно палила и сигнальная пушка.

В шесть утра на кораблях авангарда подняли сигнал, что севернее Сескара видят новую эскадру. Ветер к тому времени поменялся с зюйд-вестового на вестовый и наша эскадра шла лавировкой к западу.

К десяти утра с марсов насчитали в неизвестной эскадре уже с два десятка вымпелов.

Ветер весь оставшийся день не менялся и до самой ночи эскадра Круза, лавируя, медленно продвигалась на запад. Шведы при этом старались отойти к северу.

С рассветом следующего дня над флагманом Круза вместо обычного заревого выстрела раздался тройной сигнальный залп, после чего на фалах взлетел сигнал: «Преследовать неприятеля и атаковать его по способности». Вскоре Ларион Повалишин просигналил, что не может держаться с флотом. Круз, однако, ему ничего не ответил, явно игнорируя своего младшего флагмана. Между тем ветер стал все больше отходить к югу, и наша эскадра стала продвигаться вслед за шведами заметно быстрее. А затем посланный к Сескару гребной фрегат просигналил, что видит между островами Сескар и Пени эскадру Чичагова, которую ясно опознал.

В семь часов утра «Иоанн Креститель» уже отсалютовал Чичагову одиннадцатью залпами, означающий, что вступает в его подчинение. Итак, обе части Балтийского флота соединились. Теперь надлежало думать о преследовании уходящих шведов.

Из воспоминаний адъютанта Потемкина, М. Гарновского: «…Как сражение было ближе сорока верст от Кронштадта, то пальба, хотя и томно слышна была и здесь; город, около лежащие места и двор, быв преисполнены страха, находились в жалком положении. Двор, зная превосходство морского ополчения шведского, был не без причины озабочен участью нашей эскадры; и город считал оную совсем уж пропащею, судя по происшествиям и движениям, которые в то время в городе случились».

Обыватели пребывали в нервном напряжении, вслушиваясь в раскаты доносившейся канонады. Внезапно в самый разгар сражения Петербург потряс мощнейший взрыв. Люди толпами выбегали на улицы с криком: «Шведы! Шведы!» Мгновенно разнесся слух, что в город уже входит шведская армия. Откуда она тут взялась, никто не спрашивал, началась паника. Лишь спустя некоторое время разобрались, что взорвалась артиллерийская лаборатория на Выборгской стороне, где сушились пять сотен начиненных бомб. Никакого ущерба городу не было, только повылетало много оконных стекол. Только улеглись страсти, как снова пронесся слух, что в Кронштадт едва доплыл весь избитый корабль храброго капитана Одинцова, а остальные наши все уже перетоплены и шведы вот-вот войдут в Неву.

Все ждали вестей от Круза и молились за него и его моряков.

С известием о победе Круз послал к императрице своего сына-лейтенанта. Знал, что государыня посланца наградой не обидит. Весть о победе наш шведами за какой-то час облетела весь Петербург. Незнакомые люди обнимались и целовались на улицах, радуясь известию. Горожане стеклили окна, выбитые от грома выстрелов. Длинной вереницей потянулись обратно беженцы. Имя Круза было у всех на устах!

На кораблях уже распевали старую песню на новый лад:

Шведский флот плывет, как гусь.

Принца Карла крутит ус.

А навстречу ему Круз,

Он и воин, и не трус!

Хрясь дубиной по зубам,

То-то будет гадить вам!

А чтоб помнили мене,

Хрясь дубиной по хребте!

Зря принц Карла крутил ус,

Утонул евойный гусь!

Получив известие об отражении шведов, Екатерина долго молчала, а потом сказала:

– Возможно, Великий Петр несколько поторопился, расположив столицу в столь опасном месте на самой морской границе. При наших просторах можно было бы подыскать место и побезопасней!

За победу в сражении между Кронштадтом и Красной Горкой Круз был немедленно награжден одним из высших орденов империи – орденом Александра Невского. Вице-адмирал наградой был особенно доволен.

– Все верно, – говорил он, узнав о своем награждении. – Князь Александр имя свое получил за победу над шведами в устье Невы. И я почитай там же, с теми же шведами дрался, каким же орденом меня еще награждать!

За Красногорское сражение вице-адмирала Якова Сухотина наградили золотой шпагой, увы, ее положили вице-адмиралу уже на крышку гроба…

* * *

Между тем эскадра Чичагова, после отбития шведов в Ревеле, вышла на внешний рейд в составе 12 линейных кораблей, 4 фрегатов и 5 коттеров. Остальные суда за их тихоходностью были оставлены в порту. Впрочем, осторожный Чичагов, как всегда, никуда не торопился.

– Я не имею конкретных сведений, куда делись шведы, а потому не могу очертя голову метаться за ними по всей Балтике!

Вдоль южного берега Финского залива он послал лейтенанта Быченского, чтобы тот с местных высот высматривал шведский флот.

Так было потеряно несколько драгоценных дней. Наконец появился умеренно попутный ветер и Чичагов решился двинуться в сторону Кронштадта. Вернувшийся из разведки командир коттера «Нептун» капитан-лейтенант Шкот донес, что неприятельские крейсера он обнаружил под Свеаборгом.

Тогда же примчался, загнав лошадь, лейтенант Быченский, сообщивший, что видел шведов на траверзе Гогланда.

Наконец 23 мая Чичагов получил повеление Екатерины немедленно выходить в море и идти в погоню за шведским флотом, который был усмотрен уже у острова Сескар. Эскадра покинула Ревель в тот день, когда Круз вступил в неравный бой со всем шведским флотом.

Со встречных судов сообщили, что слышали в течение всего сильную канонаду у Кронштадта.

– Это герцог атаковал Круза. Нам остается только надеяться, что он выстоял! – мрачно констатировал Чичагов.

Но и здесь Чичагов не торопился. Подозвав к себе очередного купца для переговоров, он ложился в дрейф, а вслед ему ложилась в дрейф вся эскадра. Так бездарно терялось драгоценное время.

– Может, прибавим парусов и поспешим на помощь Крузу? – советовали адмиралу командиры кораблей, изнывавшие от нетерпения снова сразиться с врагом.

– Это ни к чему! отмахивался Чичагов. – Ежели сражение уже состоялось, то все уже там решено и без нас! Если Круз выстоял, то выстоял, а ежели пропал – то пропал! Положимся во всем на волю Божию!

Так и плыли. Вокруг Ревельской эскадры неотступно крутились шведские разведчики, извещавшие Карла Зюдерманландского обо всех передвижениях Чичагова.

Вечером 24 мая с передового фрегата «Венус» наконец-то разглядели шведский флот.

Из хроники войны: «25 мая, ночью ветер тихий, брамсельный от W. С рассветом с нашей Ревельской эскадры виден весь неприятельский флот. Он находился от нея на восток на расстоянии 17 миль. Эскадра Чичагова наполнила паруса и повернула на оверштаг на северный галс. Небо довольно ясно, ветер стихает, и он медленно подвигается к северу. В 8 часу утра с салингов нашей Ревельской эскадры, на востоке, видна и наша Кронштадтская эскадра…»

В это время шведы под всеми парусами как раз убегали от Круза, одновременно приближаясь к Чичагову. Вот здесь бы и рвануть ему навстречу противнику и поставить его в два огня! Но не таков был адмирал Василий Иванович! Вместо этого он сбавил ход и призвал к себе на флагман всех командиров. Консилиум сей решил держаться к ветру и расположить эскадру так, чтобы шведы ее не могли окружить, для чего Чичагов и повернул к острову Сескар. Фактически Чичагов освободил шведам дорогу для бегства на север в Аспенские шхеры! Можно только представить, чем закончилось бы новое сражение герцога с Ревельской эскадрой, когда у него не было и горсти пороха! Но чего не произошло, того не произошло…

Ветер был по-прежнему брамсельный и тихий, а небо малооблачно. Так миновал остаток дня и ночь. Утром следующего дня сквозь редеющий туман были усмотрены многочисленные вымпела.

– Это шведы! – вздохнул Чичагов. – видать, будут снова нападать!

По его приказу эскадра выстроилась в боевую линию и положила в грунт якоря, готовясь встретить атакующего противника в позиции оборонительной. Однако когда ветер снес в сторону последние клочья утреннего тумана, стало очевидно, что приближающиеся суда – это Кронштадтская эскадра.

Едва сдерживая ярость, Круз отправился с рапортом к Чичагову. Доложил о сражении, а потом не сдержался и выложил всю правду-матку.

– Почему, ваше превосходительство не заступили шведам дорогу? Если бы вы сие сделали, мы бы сейчас принимали шпаги густавовых капитанов и праздновали победу в сей войне!

Чичагов охал и вздыхал, виня во всем туман, который не позволил ему увидеть шведский флот и оный атаковать.

– Какой к черту туман, когда вы просто спрятались за островом! – зло рыкнул на своего начальника Круз и, матюгнувшись, покинул борт «Ростислава».

Вернувшись к себе, он в раздражении написал Екатерине: «Принужден признаться вашему императорскому величеству, что уход неприятеля не только весьма чувствителен для меня, но и для всех моих храбрых подчиненных; тем паче, что, по дошедшим до меня известиям, шведы находились в чрезмерном унынии и опасались несказанно этого двуогненного положения, от которого, надо думать, один только туман мог избавить неприятеля, без успеха со мной сражавшегося».

Подставлять Чичагова под гнев императрицы Круз не стал, что толку от этого, что сделано, то сделано, тем более что кляуз он отродясь не писал, да и склоки никогда ни к чему хорошему не приводили.

Из шведской хроники: «Утром 4 июня подул сильный ветер с востока и юго-востока, так что русский флот, державшийся в 4–6 морских милях на ветре, не мог быть атакован. После полудня ветер перешел к SW, и шведы тотчас спустились на неприятеля, который ждал их лежа в бейдевинде правым галсом. Авангард и легкий дивизион слишком спустились, и им пришлось вылавировывать, чтобы занять свое место; центр и авангард лежали в дрейфе, пока в 4 часа боевая линия снова не пришла в порядок. В 5 часов последовало приказание вступить в бой; русские снова уклонились, так что огонь был открыт только через полчаса. Трем шведским головным линейным кораблям было приказано обойти задние русские корабли, которые, однако, уклонились, и вскоре со всей линией повернули на левый галс, чтобы отрезать эти три корабля. Тем временем оба флота так близко подошли к южному берегу, что головные шведские суда донесли об опасности их дальнейшего курса в этом направлении; передняя дивизия даже повернула по собственной инициативе на север и главные силы последовали за ней.

Внешний рейд Кронштадта находился в это время уже только в 12–15 морских милях под ветром. Смит все время настаивал перед Норденшельдом на том, чтобы схватиться с неприятелем; ввиду данных королем определенных инструкций, герцог последовал этому совету.

В это время внезапно было дано знать сигналом о приближении Ревельской эскадры, и около 9 часов показались уже верхушки ее мачт; Чичагов, как сообщалось сигналами, 2 июня вышел из Ревеля и, таким образом, шведы попали в клещи, из которых надо было как можно скорее выбираться. Герцог Карл хотел тотчас же броситься на Ревельский отряд и идти к Гогланду с тем, чтобы король непременно следовал за ним с армейским флотом; об этом было немедленно доложено Густаву, и в 0,5 часов флот взял курс на север.

Тем временем Круз также заметил приближение Чичагова и снова выстроил боевую линию под ветром. Чичагов подошел к шведам на расстояние 4 миль и держался на этом расстоянии, пока густой туман не закрыл всего. После полуночи наступил штиль, который продолжался и весь следующий день; только к вечеру 5 июня несколько разъяснило, при западном ветре. Шведам был на руку туман, так как оба русские отряда не могли видеть маневров друг друга и вследствие этого не могли согласовать своих действий, хотя противник был на виду и у того, и у другого. 21 шведский линейный корабль (в том числе 1 сильно поврежденный) и 13 фрегатов находились между 27 русскими линейными кораблями (в том числе 6 трехдечных) и 23 фрегатами. Круз тщетно пытался подойти ближе к неприятелю».

В середине дня шведы обошли остров Сескар со стороны, противоположной Чичагову. Ветер понемногу перешел к SSO и стал для них весьма благоприятным. Герцог Карл решил идти в Выборгский залив для защиты армейского флота, о чем и донес королю. Вскоре к флоту возвратился капитан Смит:

– Его величество повелевает вам следовать с флотом в Выборгскую бухту!

Меря глубины, шведский флот осторожно вошел в теснины обширного Выборгского плеса, укрывшись от врага многочисленными островами. Там уже стоял и весь шведский гребной флот.

– Теперь-то мы в безопасности! – радовались матросы.

– Забраться, мы в эту мышеловку забрались, но выпустят ли нас отсюда русские, вот в чем вопрос! – печалились офицеры.

Позднее историки будут критиковать короля Густава за решение добровольно укрыться в Выборгской западне и дать противнику возможность делать все, что он захочет. Но был ли у короля выбор?

Глава четвертая. Выборгская западня

Итак, проскочив мимо двух наших эскадр, шведы вошли в Аспенские шхеры. Принряв там на борт лоцманов, перешли в глубь архипелага и бросили якоря у острова Пейсари. При движении один из линейных кораблей сел на камни, но к счастью для шведов, был быстро снят. Прикрывая флот вдоль узкого фарватера у Крюсерорта, встали корабли, еще имевшие на борту боезапас: «Ловиза Ульрика», «Энигхетен» и «Ваза». Их поддерживал фрегат «Иллерим». Одновременно два фрегата были направлены к Выборгу для наблюдения за стоявшим там нашим гребным отрядом.

Ситуация была нервная. Пока не подошли наши, еще можно было попытаться обоими флотами разом попытаться прорваться на запад. На этом настаивал и Норденшельд, и британский советник Смит. Но король молчал, не решаясь рискнуть и теряя драгоценные часы. Впрочем, на корабли загружали боезапас, а на это тоже надо было время.

А вскоре к архипелагу подошел объединенный Балтийский флот. И встал на якорь перед входом на Выборгский плес. Последняя дверца захлопнулась и оба шведских флота оказались в одной мышеловке. Впрочем, Густав Третий был бодр и улыбчив, говоря всем, что он верит в свою звезду и удачу.

Запертые в шхерах шведские силы были огромны: 21 линейный корабль, 12 фрегатов и почти четыре сотни гребных судов, двадцать четыре тысячи моряков и солдат.

Окруживший шведов Балтийский флот насчитывал и того больше: 30 линейных кораблей, из них семь 100-пушечных и два десятка фрегатов и много других мелких судов. Подойдя к шхерам, наш флот занял позицию поперек наружной Выборгской бухты, встав в боевую линию. Флаг Чичагова, как и прежде, развевался на «Ростиславе». Гребные силы были значительно скромнее. Кроме гребного отряда в Выборге, у Слизова под Фридрихсгамом было также пять десятков судов.

Соваться наобум в мелководные и извилистые Выборгские шхеры Чичагов отказался наотрез. Кроме того местные рыбаки-финны ненадежны. Они провели в глубь Выборгского залива шведский флот, но отнюдь не горели желанием сделать тоже для флота российского.

Положение у Чичагова было весьма незавидное. Его бомбардировали указаниями из Петербурга, писали и поучали все: императрица и вице-канцлер, граф Чернышев и члены военного совета и генерал-аншеф Салтыков. В указаниях столичные стратеги писали, куда и как адмиралу расставлять корабли, какие острова занимать, а какие нет. При этом моряков среди советчиков не было, но каждый мнил себя таковым.

Особенно донимал Салтыков, ежедневно славший Чичагову письма, требуя немедленной атаки шведского флота. Тот недоумевал:

– Это у них в армии все просто, продудели в трубу «марш-марш» и поскакали. А попробуй я очертя голову с кораблями в лабиринты каменные, что с моего флота останется? В узких проливах под огнем мы будем беззащитны. Нет уж, я за флот Балтийский перед всей Россией в ответе, а потому и кораблики свои сберегу и холку королю шведскому намылю!

– Как же вы, батюшка, хотите ему шею намылить? – поинтересовался сын Павлуша, бывший при отце командиром флагманского «Ростислава».

– Пройдет совсем немного времени и шведы оголодятся до последней крайности, плохо у них будет и с водой. Мы же будем постепенно теснить их дальше и дальше в глубь архипелага Выборгского, сжигая их суда брандерами и калеными ядрами!

Флаг-офицер Шишков подал адмиралу записку, в которой предлагал ограничиться блокадой.

– Оно бы очень хорошо, да никуда не годится! – сказал, прочитав бумаги, Чичагов. – Будем понемногу петлю сдавливать!

Оживилась и иностранная партия. Ее новый негласный предводитель Джеймс Тревенин слал хулительные письма в столицу, порицая действия адмирала и намекая на то, что с его должностью справился бы куда лучше.

На совете флагманов и капитанов решали, как стеснить шведов. Решили перекрывать им все фарватеры и понемногу прижимать к берегу.

Четвертого июня Чичагов приказал фрегатам мерить глубины в бухте. А на следующий день флот придвинулся к шведам на четыре мили. При этом тоже не обошлось без посадки на мель, но это так, досадные мелочи.

Шведы пытались было установить батарею на важном для всех островке Рондо. Увидев ночью на острове огонь, Чичагов послал к нему корабль с фрегатом под началом неутомимого Шешукова. У острова тот увидел шведский фрегат и коттер. Не приняв боя, шведы тотчас ушли к своему флоту.

Вскоре к флоту подошел из-под Фридрихсгама со своим отрядом Слизов и сразу был направлен к северному отряду контр-адмирала Ханыкова.

К фарватеру, ведущему к Питкопасу, передвинулся отряд капитана 2-го ранга Романа Кроуна – «Венус», «Прямислав» и четыре коттера. Кроун должен был осмотреть, по просьбе Салтыкова, шхеры у Питкомпаса, уничтожить все, что там найдет, а потом вернуться к флоту.

Отряд капитана генерал-майорского ранга Лежнева в четыре корабля с бомбардой «Страшный» занял промежуток между островами Рондо и Пейсари.

Третий, самый сильный, отряд Лариона Повалишина в пять кораблей с бомбардой «Победитель» занял позицию на восток от Ханыкова между банками Пассалода, Рение и мысом Крюссерорт.

В центре под своим началом Чичагов оставил 18 линейных кораблей, среди них все 100-пушечные.

Из Кронштадта тем временем подошли транспорта с боеприпасами и водой. Последующие четыре дня наши в основном занимались замерами глубин в бухте. Шведы все это время сидели смирно и после этого флот приступил к тесному обложению окруженных. На близком к фарватеру острову Рондер начали строить батареи.

18 июня пять линейных кораблей придвинулись на узкий фарватер к западу от Крюсерорта.

Подошло подкрепление из Кронштадта: корабль, 4 фрегата и несколько малых судов. Одновременно восточнее входа в Биторке-Зунд в Хмелевском заливе начал собираться и наш гребной флот, понемногу подходящий из Кронштадта.

Через два дня главные силы Балтийского флота подошли к шведскому флоту на две мили и стали параллельно ему. На следующую ночь была предпринята атака шведов брандерами, но, увы, безрезультатно.

Чичагова больше всего волновало теперь запаздывание Нассау-Зигена, который не слишком-то торопился покинуть Кронштадт и заблокировать шведов с запада. А без его галер и канонерок соваться в каменные лабиринты Выборга было смерти подобно.

Между тем петля на шее шведского флота затягивалась все туже. На побережье появились наши войска, которые тоже начали ставить батареи. Поставили батареи и на мысе Крюсерорт, что заставило отойти стоявшие подле него шведские линкоры.

В это время вышел скандал между Густавом и его младшим братом Карлом. Герцог Зюдерманландский требовал от короля немедленного ухода на запад, не считаясь с потерями. Густав был против:

– Наш прорыв будет сочтен всей Европой за трусость, а этого я позволить не могу!

– Да пусть они там, в Европе, – считают, что вздумается, сейчас главное – спасти флот! – настаивал Карл.

Так и не договорившись ни о чем, браться весьма холодно расстались.

Между тем настроение на шведском флоте с каждым днем становилось все тоскливее. Ввиду начавшейся блокады была урезана норма продуктов. Начались перебежки дезертиров. Они рассказывали, что на линейных кораблях продукты еще есть, а вот на гребных судах, где размеры судов небольшие, а команды, наоборот, многочисленны, уже начинается голод.

Чтобы хоть немного поднять дух подчиненных, Густав решился на вылазку. Возле Койвисто был высажен десант. Еще один десант высадился в проливе Биорке-Зунд. Первый начал двигаться к Выборгу, а второй к Хмелевскому заливу.

Хмелевский десант был атакован нашей кавалерией, но, построившись в каре, шведы все атаки отбили. А затем шведская кавалерия сама поскакала вперед. К удивлению драгун, впереди никого не оказалось, и эскадрон доскакал почти до самого Петербурга. Позднее шведы хвастали, что не доскакали до русской столицы всего десять миль. Однако все же не доскакали. Вовремя поняв, что они зарвались, драгуны повернули коней обратно.

Затем Густав высадил под Выборг подкрепления, но Козлянинов, командовавший в этом году гребной эскадрой, уже покинул городскую гавань и отошел на юг в Транзунд, что в 18 милях к югу. В узком проходе Биорке-Зунд он выстроил три десятка судов. Остальные же полторы сотни отвел к Урансари. На Транзундских островах были поставлены батареи, а сам фарватер перегорожен судами, стоящими на якорях.

Тогда Густав решился идти в обход. Своему любимцу, англичанину Смиту, он велел возглавить три дивизии канонерских лодок.

– Во время прорыва у часовни Коккис вам поможет высаженный мной у Койвисто десант! Одновременно я атакую еще двумя дивизиями с фронта! – сказал ему король.

Англичанин с канонерками обошел остров Урасари, чтобы атаковать Нассау-Зигена с тыла.

14 июня оба отряда отправились в путь. Спустя два дня Смит занял батарею у Коккиса, но у Урасари так и не высадился из-за плохой погоды. Затем он все же высадился. Не ограничившись десантом, Смит быстро перевез сюда и солдат из корпуса генерала Поллета, стоявшего под Фридрихсгамом. Теперь у него были уже немалые силы. Шведы атаковали. Наши защищались. Во главе нескольких наших батальонов герой Роченсальма бригадир Буксгевден. Ожесточенный бой шел без перерыва шесть часов. Несколько раз противники сходились в штыки. Сгрудившихся на берегу шведов расстреляли картечью. К утру следующего дня шведы были сброшены в море, оставив погибшими до семи сотен, захвачено полсотни пленными и четыре знамени. Наши потери были до сотни солдат. Так ничего и не добившись, Смит вернулся обратно. К этому времени разочаровался в своем плане и сам Густав. После восьмидневного пребывания под Транзундом шведский гребной флот вернулся к флоту парусному.

Полное фиаско потерпел и десант, высаженный под Выборг. С большими потерями он тоже вернулся на суда.

Неожиданно наши обнаружили, что шведы вооружили большой брандер из старого линейного корабля. Рассмотрели в зрительные трубы, что на палубе вместо людей расставлены манекены. Теперь за зажигательным судном смотрели особо.

Через пару дней на флот прибыл генерал-аншеф Салтыков. Для начала он прочитал Чичагову лекцию о том, как надо воевать на море, и потребовал немедленной атаки. Адмирал слушал его, не перебивая, не возражал и не соглашался. Затем Салтыков велел собрать лоцманов. Вначале он соблазнял их хорошими деньгами, потом запугивал. Старшина лоцманский, сняв шапку, отвечал на это:

– Воля ваша, что хотите с нами делайте, но чего не знаем, за то не беремся!

А знали лоцмана наши лишь проход главным фарватером, другие же проливчики между островами были ведомы только местным рыбакам-финнам, но на тех надежды не было никакой. Раздраженный генерал-аншеф уехал на берег.

К этому времени общее положение шведов еще больше ухудшилось. Подошли к концу запасы пресной воды. За устья речек и ручьев по всему побережью Выборгской бухты шли схватки между нашими казаками и шведскими десантными партиями. Шведы пытались перерезать дорогу из Выборга на Петербург, но когда к казакам пришли на помощь егерские батальоны, шведы были побиваемы и все устья с дорогой остались за нами.

Между тем постоянные местные бои шли возле финского берега. То мы побивали шведов, то они имели некоторые успехи. Из донесения генерал-аншефа Салтыкова: «Неприятель по занятии вчерашнего числа нашей батареи (Ферзена) держался еще в тех водах и видно, что намерение имел атаковать сделанный редут на острове (Хануккала) лежащем на левом (от стороны Выборга) фарватере, но уповательно за великим ветром сего произвесть не мог, что и сегодняшний день ему, может быть, воспрепятствовало. По высадке же людей своих на одном острове, в верстах в 2-х от того места, разбил лагерь, коего величины за лесом и поворотом берега видно не можно». Впрочем, возня на берегу ничего не меняла, все понимали, что судьба кампании будет решена на море.

Не сразу, а постепенно шведы были отрезаны от пресной воды. Поначалу в соленой воде они варили только пищу. Потом не стало воды и для питья. Матросы, чертыхаясь и плюясь, хлебали соленую воду Финского залива, но долго так продолжаться не могло. Впрочем, генерал-аншеф Салтыков, человек доброго сердца, каждый день из Выборга передавал королю бочонок свежей воды, но что такое один бочонок на сорок тысяч человек! Еще больше уменьшили и выдачу продуктов, новая матросская порция теперь едва составляла треть от обычной.

С каждым днем Густаву докладывали, что недовольство становится все больше. И если раньше матросы только бурчали между собой, то теперь они уже поносили короля, не только не боясь офицеров, а даже демонстративно собираясь большими толпами. Не лучше вели себя и солдаты десантных полков. Офицеры пока молчали, но молчание это тоже не предвещало ничего хорошего. Теперь уже к снабжению своего кузена подключилась и сама Екатерина Вторая, от которой Густаву доставляли корзинки с вареной телятиной, сыром, свежим хлебом и яйцами.

Тогда же Чичагов предложил Густаву Третьему капитуляцию, но король ее высокомерно отверг.

– Что мы ждем? – спрашивал при каждой встрече старшего брата младший. – Каждый день делает наше положение все более безнадежным! Русским ничего и делать не надо, так как мы сами скоро передохнем все без воды и пищи!

Наконец Густав хмуро сказал:

– Я согласен на прорыв!

Однако теперь непрерывно дул юго-западный ветер, и ни о каком прорыве думать было нельзя. Чтобы взбодрить подчиненных, король назначил атаку Транзунда на эскадру Козлянинова. Скорее всего вице-адмиралу пришлось бы не сладко. Но именно в это время Чичагов решил несколько продвинуться к острову Рондо. Едва наши корабли выбрали якоря, как испуганный Густав отменил атаку на Транзунд, решив не рисковать. В конечном счете, вся атака на Козлянинова ограничилась вялой перестрелкой шведских шлюпок с нашими батареями. При Козлянинове флаг-офицером расторопный и толковый капитан-лейтенант Алексей Корнилов, уже с Георгиевским крестом в петлице. Для нас этот капитан-лейтенант памятен, как отец героя обороны Севастополя вице-адмирала В.А. Корнилова.

К этому времени в Хмелевском заливе понемногу собрался и наш гребной флот. Под началом Нассау-Зигена теперь имелось более девяти десятков боевых судов. Все флагманы и все командиры требовали решительных действий: ставить батареи на северных мысах и готовить брандеры. Все требовали решительного генерального сражения.

На совещании флагманов Чичагов объявил свой план уничтожения шведского флота:

– Вначале атакуете вы, принц! Совместно с транзундским отрядом Слизова разбиваете гребной флот короля. После этого я атакую герцога Карла, а вы поддерживаете меня с тыла!

– Не лучше ли просто обойти герцога с разных сторон? – подал голос, как всегда, имевший собственное мнение вице-адмирал Круз.

– Сие слишком рискованно! – оборвал его Чичагов, давая понять, кто здесь главенствующий.

Круз недовольно насупился, но промолчал.

Весьма категорично выступил настырный Джеймс Тревенин:

– Мы один случай к истреблению шведского флота уже упустили! Теперь он наш сполна и о нем в скором времени должно остаться одно воспоминание! Необходимо только решительно действовать!

– Как будем делить между командами и флагманами призовые деньги за захваченные шведские суда, ведь трофеи будут огромными? – неожиданно для всех провозгласил Нассау-Зиген.

Все с удивлением поглядели на него.

– Ну вот, – хмыкнул Круз. – Уже шкуру неубитого медведя делить начал, ай да принц, ай да Аника-воин!

– О призах поговорим, когда таковые появятся! – мрачно ответил Зигену Чичагов – Всех же благодарю за присутствие. Теперь ожидайте моих распоряжений и диспозиции.

На этом совет и завершился. К тому времени минуло уже семнадцать дней. Удивительно, но за это время Чичагов так и не удосужился поставить батареи на северных мысах, перекрывавших бы выходные фарватеры. Почему, остается только предполагать…

В один из дней из проливов вышло посыльное судно под белым флагом. На него послали для переговорщиком Шишкова.

Капитана 2-го ранга встретили Сидней Смит и флаг-офицер герцога граф Марнер. Оба бледные и озабоченные. Пригласили в каюту.

– В чем причина вашего визита? – без обиняков начал расспрос Шишков.

Англичанин со шведом переглянулись.

– Я имею посылку и письмо для передачи лично адмиралу! – объявил граф Марнер.

– Шишков отрицательно покачал головой:

– Вы можете передать и посылку, и письмо, но только через меня. Адмирал ни с кем из вас, господа, встречаться не намерен!

Затем Смит, взяв Шишкова под локоть, отвел его в сторону.

– Господин капитан, я, как вы понимаете, не состою на службе шведского короля, а являюсь всего лишь его другом, а потому, обращаясь к человеколюбию адмирала, прошу его о пропуске одной шлюпки с некой престарелой особой, которая волей случая оказалась запертой вместе с флотом и несет большие лишения. Ей же нужен покой и домашний присмотр.

– Надо было бабке на печке сидеть, а не по морям шляться! – буркнул по-русски Шишков, и уже на английском добавил:

– Я передам вашу просьбу адмиралу и уверен, что он примет участие в судьбе бедной старушки!

Флаг-офицер герцога передал ему большой пакет и письмо для Чичагова.

– Ответа не ждите, а возвращайтесь к себе в шхеры! – огорчил Шишков визитеров. – Когда адмирал примет решение – мы сами вас известим.

Вернувшись на «Ростислав», Шишков вскрыл пакет, там оказался мундир, шляпа, белье и немного денег захваченному намедни командиру шведского брандера.

В отношении старушки Чичагов долго совещался со своим флаг-офицером. У обоих имелось подозрение, что под видом несчастной бабушки, возможно, попытается сбежать из окружения сам король Густав. Зная его авантюрный характер, это вполне могло быть.

Послали ответ, что старушку пропустят, но досмотрят. Больше шведы вопроса о несчастной бабушке не поднимали.

Отвез в шлюпке под белым флагом капитан-лейтенант Трубецкой. Вернувшись, он доложил Чичагову, что между делом разговаривал со шведскими офицерами и они жаловались ему на противные ветра, из чего он сделал вывод, что шведы только и ждут попутного ветра, чтоб вырваться из своей западни.

– Уж не померла ли их бабка? – смеялись наши.

– Думаю, что жива и здорова, а кроме того, мыслит, как вырваться из выборгских теснин со своим флотом. Так что скоро мы с сей бабулей еще повстречаемся!

Вечерами в кают-компаниях мичмана меланхолично щипали струны гитар:

Без тебя, моя Глафира,

Без тебя, как без души,

Никакие царства мира

Для меня не хороши…

Матросов занимали ученьями и работами, но и они тоже хотели драться. Круз снова и снова ездил к Чичагову стараясь подвинуть его на атаку. Тот отнекивался, говоря, что лучше врага оголодить и задушить, чем в драке с ним, снова класть тысячи жизней.

Впрочем, младшие флагманы кое-что делали сами. Так Повалишин атаковал стоявших напротив него шведов канонерскими лодками, и те подались вспять. Одновременно Кроун со своим отрядом был послан на запад, где, были замечены шведские гребные суда, пытавшиеся под берегом прорваться к королю с запасами продовольствия.

Салтыков просил у Чичагова пушки для установки батарей большого калибра на берегу, но тот не дал. Раздраженный нерешительностью адмирала генерал-аншеф жаловался графу Безбородко: «…Старый наш адмирал все мерит глубину. Правда, что дурное место, где он стоит, но и стоянием городов не берут. Ежели, правда, что у них нужда в пропитании, то не худо бы поморить голодом. Но все, какими мерами хотите, а все к концу надо приводить».

Из хроники войны: «21 числа маловетрие, к ночи установился тихий ост. Довольно беглая канонада у Питкопаса. С полдня заметно большое движение неприятельских шхерных судов в Выборгском заливе; а к вечеру многие из этих судов начали приближаться к отряду Лежнева, расположенному подле острова Пейсари на правом или южном нашего флота. К полночи эти суда начинают перестрелку с Лежневым, а адмирал приказал двум кораблям «Иезекииль» и «Владимир» из линии податься туда же. Ночью слышна страшная канонада из Биорке-Зунда».

* * *

К середине июня перед входом на Выборгский залив стала собираться гребная флотилия Нассау-Зигена. Суда подходили постепенно небольшими отрядами один за другим, по мере вооружения. Нетерпеливый принц осыпал Пущина, Чернышева и даже императрицу письмами, но ускорить дело был бессилен. Гребной флотилии надлежало выжать шведов из наиболее близкого к Кронштадту, а потому и опасного пролива Биорке-Зунд. По решению графа Чернышева гребная флотилия Нассау-Зигена была усилена отрядом контр-адмирала Одинцова – три линейных корабля и фрегат.

Последней к флотилии присоединилась часть фридрихсгамского отряда во главе с Слизовым. Прибытию знаменитого капитана бригадирского ранга все были рады. Со Слизовым было спокойнее и надежнее. Даже желчный Нассау-Зиген изобразил улыбку, приветствуя бригадира.

– Будем тепер вместе гриби!

– Будем! – усмехнулся Слизов. – И погребем и постреляем, всего, чувствую, еще будет нам с лихвой!

20 июня флотилия была сосредоточена у Биорке-Зунда. Правое крыло составил отряд Слизова, куда вошли все шхуны и полушебеки. Далеко не самые сильные суда флотилии. В центре были поставлены все три линейных корабля, а вокруг них прамы и шебеки. На левом фланге гребные фрегаты и плавучие батареи, а «на замке» четыре гребные бомбарды. Сам Зиген поднял флаг на фрегате «Святая Екатерина».

Принц был, как всегда, излишне суетлив, тороплив и самовлюблен, но к этому как-то все уже немного привыкли.

На следующий день был штиль, и флотилия двинулась под веслами к проливу. Авангард вел генерал-майор фон Пален, кордебаталию – сам принц, а арьергард – контр-адмирал Одинцов, державший флаг на линейном корабле «Иоанн Богослов»

По мере приближения к острову Равица показались и шведские суда, занимавшие там позицию. Завидев противника, Слизов устремился вперед под усиленной греблей.

– Наконец-то! – радовался Слизов, руки потирая. – Сегодня мы им за Фридрихсгам воздадим по заслугам!

– Не надо и беса, коли швед здеся! – ругался верный денщик Митрофан – И чего ты как басурманина увидишь, радуешься, будто Марью Петровну свою повстречал?

– А потому, что чем больше мы этих басурман повстречаем, то и больше перебьем, а чем больше перебьем, то быстрей война закончится, и я к своей Марье Петровне отдохновляться поеду да и тебе отпуск выправлю!

– А, тогда другое дело! – почесал затылок Митрофан. – Тогда и я им, сволочам, радуюсь!

Дистанция между противниками быстро сокращалась. За полчаса до полночи шведы накрыли шхуны своими бомбардами. Наши отвечали беглой стрельбой. Вскоре в темноте и дымы вообще ничего не было видно. Месяц потонул в облаках.

Через несколько минут сразу несколько бомб попало в одну из шхун и ее подняло на воздух. Мгновенно ушли в небытие пятьдесят три человеческие жизни. Короткое замешательство – и бой продолжился. К полночи к Слизову подходят гребные фрегаты Денисова и канонерки Густава Третьего начинают отходить. Там шведы выстроились в линию, стремясь поставить атакующих в два огня.

– Атаковать! – кричал Слизов в свой мятый рупор. – На пробой!

Отряд в неистовой гребле рванул вперед под ядра на пробой. Ядра проносились над головами, оставляя за собой в небе искрящейся след. Спустя четверть часа в шведских порядках сразу два взрыва с яркими вспышками. Гул от взрывов гулким эхом отдался в близлежащих лесах.

– Двух, кажется, приложили! – устало вытирали с лица копоть канониры.

В это время, посланные Зигеном канлодки, обогнув Равицу, зашли во фланг шведам. Бой продолжался до самого рассвета.

– Бей из пушек цельно! – командовал Слизов.

С рея сдернули флаг – сигнал к исполнению.

Ударил первый залп… потом второй… третий…

Вскоре взлетели на воздух еще три вражеских судна. С восходом солнца стало очевидно, что в шведских порядках царит полнейший беспорядок и противник пребывает в полном замешательстве. Один за другим шведские суда выходили из линии и уходили за остров Пейсари. При отступлении был брошен брандер и канонерская лодка.

– От заду не отвяжешься, от переду не уйдешь! – радовались матросы.

Наши преследовали, и сражение прекратилось только к четырем часам утра.

Слизов огляделся. Сзади уже подходили основные силы флотилии. Теперь весь пролив Биорке-Зунд был в наших руках. Дальше идти не было уже просто сил. Гребцы засыпали от усталости прямо у весел.

– Все, шабаш! – кричал Слизов на свои шхуны. – Суши весла! Бросить якоря! Выставить дозорных! Остальным спать!

Тем временем для удержания нашего линейного флота вдали от северного фарватера (по которому шведы планировали прорываться) гребному флоту велено было атаковать русский отряд из 4 линейных, 1 бомбардирского корабля, 1 фрегата и 1 брандера (308 орудий), стоявший в восточном проходе южнее острова Рондо. Для этой цели часть галер вышла из боя и, пройдя проливом между Западным и Северным Березовыми островами, ранним утром атаковала русских. Оставшиеся гребные суда сдерживали флотилию Нассау-Зигена до четырех утра, после чего отоши к основным силам. С трех до пяти утра около 120 галер и канонерских лодок повторно атаковали наши линейные корабли, отвлекая их внимание от готовившихся к прорыву линейных кораблей герцога Карла. Эта самоубийственная атака стоила шведскому гребному флоту шести потопленных канонерских лодок и многочисленных повреждений на остальных судах.

Подошедший на «Екатерине» принц поначалу был недоволен остановкой Слизова, но увидев спящих прямо на палубе матросов, понял, что большего требовать просто невозможно. К тому же гребные суда далеко ушли вперед от линейных кораблей и остались без поддержки тяжелой артиллерии. Теперь надо было ждать подхода отряда Одинцова, который все еще медленно пробирался в лабиринте отмелей, делая непрерывные промеры. Поэтому к флотилии Одинцов подошел лишь в пятом часу утра. Теперь о том, чтобы выбить нас из горлышка пролива, шведам следовало забыть навсегда. Ближе к полудню артельные старосты прокричали к чарке и к кашам. Корабельная жизнь входила в свое обычное русло.

Сражение при Биорке-Зунд было блестяще выиграно, и последняя лазейка из Выборгской западни была наглухо забита.

Но гребной флот и, прежде всего Слизов, сделали нечто большее, о чем стало известно многим позднее.

Глава пятая. Погоня

Итак, решение на прорыв королем Густавом было принято. Контр-адмирал Норденшельд составил план прорыва, и началась подготовка.

С вечера 21 июня все было уже готово: шлюпки подняты, шпринги убраны, якоря на апанере, то есть выбраны до отвеса, со всех парусов сняли сезни и они держались на каболках. В течение четырех недель шведы ждали своего избавителя – попутного ветра и вот наконец ветер развернулся в нужную им четверть. Решающий момент настал. И в этот момент Нассау-Зиген атаковал Биорке-Зунд. Весь план прорыва мгновенно оказался под угрозой полного срыва. Кляня все на свете, Густав бросился туда со всем гребным флотом. Сражение за пролив он начисто проиграл, но русские, умаявшись приостановились, а парусный флот Чичагова даже не подумал их поддержать. Этим следовало незамедлительно воспользоваться.

В полночь небо покрыло густыми облаками, через которые тускло светила луна. На рассвете снова началась пальба в Биорке-Зунде, то авангард Слизова перестреливался с королевским арьергардом. Дул тихий, но устойчивый ост. Над Выборгом в туманной дымке медленно всходило кровавое солнце. И если на нашем флоте наступающий день встречали, как обычно, заревой пушкой, то на шведском все прекрасно понимали, что кто-то из них видит всходящее солнце в последний раз.

В четвертом часу утра, оставив против Зигена небольшое прикрытие, гребная флотилия Густава подошла к своему флоту и выстроилась за ним. Севернее встали турумы и гемемы, а южнее более мелкие суда.

Около шести часов утра шведский флот приходит в движение. Корабли отдают марсели и авангард начинает движение вперед. И сразу неприятность, причем немалая. Линейный корабль «Финланд», едва начал движение, выскакивает на острый каменный бык, пропарывая себе днище. Все попытки стянуть его с мели оканчиваются нечем. Бросив «Финланд» на произвол судьбы, остальные корабли проходят мимо него.

Движение шведов почти сразу замечено и на нашем флоте.

– Ваше превосходительство, дозвольте разбудить! Шведы, кажется, пошли на прорыв! – поднял с койки Чичагова флаг-капитан Шишков.

Адмирал, как был в халате и колпаке, поднимается на шканцы. Ему подают трубу. Осмотрев неприятеля, Чичагов кивнул головой:

– Да, кажется, двинулись, хотелось бы только знать, каким фарватером они станут прорываться!

Отдав распоряжения, Чичагов снова спустился в каюту. Морской бой – время не быстрое. Можно еще и умыться и позавтракать. Пока его присутствие наверху не обязательно. Каждый знает свое дело, а если возникнет необходимость, его сразу известят.

Над «Ростиславом» поднимают сигнал «Встать на шпринги», а потом и «Приготовиться к бою». Повинуясь сигналу, вся наша длинная боевая линия от Крюсерорта до Пейсари медленно поворачивает левым бортом к неприятелю. Флот готов к отражению атаки, но пока никто не знает, в каком месте она последует, а это значит, что, нельзя создать перевес в силах там, где шведы пойдут на прорыв. Все это понимают, все этим терзаются, но пока понять замысла Густава не могут.

В семь утра с «Ростислава» снова ударила сигнальная пушка. Поднятые флаги велели приготовить шлюпки для отвода неприятельских брандеров. Что ж, мера весьма не лишняя. Одновременно к флоту были созваны все крейсерские суда и быстроходный «Венус». Крейсировать теперь где-то тоже ни к чему и легкие суда будут скоро нужны здесь.

К этому времени шведы уже подняли кливера и, уваливаясь на правый галс, выстроились в кильватерную колонну полным бакштагом, беря курс на север. Туда же начинал движение и гребной флот. Дойдя до параллели мыса Крюсерорт, в обход отмели Ильматалы, корабли один за другим плавно спускались к ветру. Впереди обозначая фарватер, стоял отряд легких судов. Ориентируясь по этим плавучим маякам, передовой линейный корабль поворнул форштевень в середину прохода, гребные суда взяли несколько севернее и прошли мимо мыса всего в каких-то трехстах саженях, отчаянно рискуя выскочить на камни. Напряжение нарастало с каждой минутой. Ветер сегодня явно был на стороне шведов. Причем не только самый попутный, но с каждой минутой свежеющий, отчего шведский флот все больше прибавлял ход.

Чичагов тем временем повторил свой сигнал «Приготовиться к бою».

Шведы продолжали свое шествие. Теперь на пути неприятельского флота был отряд контр-адмирала Лариона Повалишина. Наши корабли тоже столи по сторонам фарватера, образуя ворота, но эти ворота уже были огненными.

Первым в проход между «Святым Петром» и «Всеславом», не снижая скорости, вошел передовой «Дристигхетен» храброго капитана Пуке.

– Эй, швед – голова два уха! Седлай порты, одевай коня, воевать будем! – кричали наши матросы неприятелю.

Дистанция до наших кораблей всего сто саженей. Паруса на «Дристигхетен» были подобраны, а команда, во избежание лишних потерь, спрятана в палубах. Наверху только офицеры и рулевые на штуре. Едва «Дристигхетен» вышел на траверз с нашими кораблями, как почти одновременно раздаются два бортовых залпа. «Дристигхетен» буквально засыпают ядрами, брандскугелями и картечью.

Но «Дристигхетен» шел дальше и, в свою очередь, разрядил пушки обоих бортов. «За «Дристигхетен» следовали второй и третий шведские корабли. Вдоль мыса прорывались на чистую воду турумы и гемемы. Все они, равняясь с нашими кораблями, тотчас осыпали их чугуном. Наши огрызались в ответ из всех пушек. Эскадра Повалишина была в огне и дыму. Следом за ней вступили в бой и фрегаты Ханыкова. Дистанция до проходящих мимо шведов была так мала, что наши пушки не могли бить даже в рангоут, чтобы задержать движение. Ядра и картечь влетая в орудийные порты, выкашивают артиллерийскую прислугу, но паруса по-прежнему были полны ветра и шведские линейные корабли один за другим прорывались в море. Хуже всего пришлось «Всеславу», который дрался уже в два огня: одним бортом с линейными кораблями, другим – с гребными судами. Все большими потери становились и у нас. На бомбардирском судне «Победитель» были сбиты снасти и весь рангоут, на линейном корабле «Не тронь меня» ядром разорван в клочья капитан 1-го ранга Джеймс Тревенин. Место прорыва быстро заволокло непроницаемым черным дымом. Со стороны видно было только, что время от времени из этого дыма вырывались шведские корабли, которые на всех парусах устремлялись на запад.

Итак, место прорыва уже определилось и сейчас самое время направить сюда главные силы, чтобы расстрелять шведов, идущих гуськом по узкому фарватеру. С «Ростислава» последовал сигнал командующему нашим северным крылом вице-адмиралу Мусину-Пушкину немедля рубить якорные канаты и спешить на помощь сражающимся кораблям. Однако командир арьергарда, вопреки всему, начал выборку якорей, а это, как известно. дело долгое и муторное. Уходило драгоценное время, а шведы все шли и шли на прорыв.

Лишь «Константин» и «Двенадцать Апостолов», не тратя времени на выхаживание якорей, обрубили канаты и поспешили к отряду Повалишина. Но впереди у наших кораблей оказалась обширная каменная гряда, а потому им пришлось взять севернее, чтобы ее обойти. А время уходило, уходило, уходило… Только на исходе девятого часа «Константин» наконец-то подхошел к самому южному из наших сражающихся кораблей. Это была доблестная «Не тронь меня».

А Чичагов пребывает в ярости. Он понимал, что из центра со своими 100-пушечными кораблями никак не успеет перехватить шведов на севере. Но почему же медлит Мусин-Пушкин, которому он отдал соответствующую команду? Почему не атакуют шведов с тыла гребные эскадры Козлянинова и Нассау-Зигена, для которых он непрерывно жгет сигнальные маяки? Между тем все небольшое пространство между мысом Крюсерорт и островом Орисари буквально кишит парусными и гребными судами, которые сплошной массой идут на прорыв.

Корабли Повалишина были к этому времени разбиты вдребезги, на них нет ни мачт, ни парусов, но они по-прежнему сражались, посылая ядра в каждый проходящий вражеский корабль, получая в ответ тоже от каждого. Мимо них нескончаемо шли и шли на всех парусах линейные корабли и фрегаты, галеры и иолы, транспорта и канонерские лодки.

«Все они шли с попутным ветром быстро, поминутно и поочередно осыпали наши корабли и фрегаты Ханыкова полудействительными, полушальными залпами. На наших кораблях действуют по ним точно так же из орудий, но почти безвредно, так как в самом тяжелом ослепительном дыму, перемешанном с клочьями обгоревших картузов и пыжей, носившихся в воздухе, шведские суда появлялись перед нашими внезапно и исчезали, как призраки». – Так опишет позднее картину происходившего в тот день историк.

Спустя некоторое время к отряду Повалишина наконец-то подошел линейный корабль «Константин», но ему не повезло. «Константин» был сразу засыпан ядрами с проходящих мимо него шведских судов. Корабль сразу потерял две брамстеньги. Затем «Константин» потащило на каменную мель, от которой он едва увернулся. Со шведами он уже перестреливался к этому времени только погонными пушками.

К девяти часам общая картина проясняется, и она далеко не в нашу пользу. Уже почти половина шведского флота вырвалась на открытый плес и находится вне наших пушек, при этом мы никого так и не остановили. Однако затем картина кардинально меняется.

Вначале в непроницаемом дыму сбивается с пути линейный корабль арьергарда «Регина Елизавета-Шарлотта» и выскакивает на камни острова Ренье. Буквально через несколько минут не вписывается в поворот 64-пушечный «Эмгейтен», вылезает килем на северную оконечность острова Пассалоды. Шведский флот идет столь кучно, что следующий сразу за «Эмгейтенем» 74-пушечная «Ловиза-Ульрика» не успевает отвернуть и выскакивает на камни борт в борт с передним мателотом. После этого начинает твориться что-то невообразимое. На камни один за другим выскакивают фрегаты «Упланд» и «Ярославец», коттер, две галеры и три транспорта.

Увы, но только тогда, когда большая часть шведов была уже на свободе, Чичагов отдал приказ отрядам Круза и Лежнева обрубать якоря и спешить на помощь Повалишину. Разумеется, они сразу же устремились на перехват противника. Но, увы, время было потеряно.

* * *

В половине десятого утра главные силы под началом самого Чичагова начали обрубать свои канаты и вступать под паруса. К этому времени мимо отряда Повалишина проходили уже последние шведские суда арьергарда. За ними уже подходили суда северного отряда, прикрывавшие фарватер у Крюсерорта. Все шествие шведов замыкал тяжелый фрегат «Земира» и корабль «Эникхетен». У них на бакштове три начиненных смолой и порохом брандера – прощальный привет от короля Густава. На подходе к кораблям Повалишина брандеры были подожжены. Однако шведов подвела спешка. В неразберихе прорыва на «Эникхетене» забыли в последний момент обрубить канат, соединяющий его с уже горящим брандером. Когда же линейный корабль? набирая ход, дернул брандер, тот налетел на «Эникхетен» и сцепился с его бизань-русленем. Отцепить брандер уже не успели, а потушить тем более. В несколько минут пламя перекинулось на снасти и ванты «Эникхетена». На корабле началась настоящая паника. Кто просто метался по палубе, кто бросался за борт. Потеряв управление, «Эникхетен» на всем ходу навалился на свой передний мателот – фрегат «Земиру». Едва корабли сошлись бортами, как огонь с «Эникхетена» верхом перекинулся и на фрегат. Теперь уже, сцепившись в единый клубок, пылали сразу три судна. До развязки оставалось совсем немного. Впрочем, влекомая ветром вся эта горящая масса неслась на наши «Владислав» и «Пантелеймон». От жары пушки на шведских судах палили сами собой и ядра летели в наши корабли. Момент был критический. К счастью, у «Владислава» к этому времени уже были перебиты шпринги. Наскоро отданный канат быстро выбежал из клюза и «Владислав» успел отскочить в сторону от горящей шведской братии. Теперь в непосредственной близости от гигантского костра оставался «Пантелеймон». Однако, не доходя нашего корабля, «Эникхетен» со страшным грохотом взлетел на воздух – это огонь достиг крюйт-камеры. Через несколько мгновений разом взорвались фрегат и брандер. Сила взрыва была такова, что, казалось, содрогнулся небосвод. Горящие обломки засыпали наши корабли, но, к счастью, обошлось без пожаров. Умопомрачительное аутодафе стало заключительным аккордом прорыву шведского флота.

Из воспоминаний адмирала А. Шишкова: «Ужас пожара превосходит на море всякое бедствие и разве ту имеет выгоду, что недолго мучит, и скорее, чем погибель сокрушаемого бурею корабля, приносит смерть. Многие смоленые на корабле снасти и другие вещи, мгновенно возгораясь, распространяют повсюду пламень, который, проникнув до порохового погреба, страшным образом разрушает корабль, бросая верхние части его на воздух, а нижнюю опуская на дно моря. Мы смотрели на сие пагубное зрелище в трубы, и с трепещущим от соболезнования сердцем видели, как на каждом из них отчаянные люди, высыпав и, так сказать, прильнув к бокам корабля и висящим с кормы лестницам, ожидали между огнем и водою последнего своего часа».

Со спущенных на воду шлюпок вылавливали оглушенных и обгоревших шведов, но живых осталось немного, большинство погибли.

За взорвавшимися судами шли еще два концевых брандера, но команды с них в панике сбежали. Наши призовые команды отвели брандеры в сторону и выбросили на отмель.

Тяжкой оказалась доля бомбардирского судна «Победитель», мимо которого прорывался гребной флот шведов. В течение шести часов он, потеряв обе мачты, вел бой с прорывавшимися мимо судами, потопив три галеры и пленив одну. Пройдя первую линию русских кораблей, гребной флот разделился на четыре колонны. Самые крупные суда – гемамы, турумы, удемы – пошли вместе с линейными кораблями, самые мелкие – иолы и баркасы – двинулись кто вдоль берега к «северному» входу в шхеры, кто мимо острова Малый Фискар – к их «южному» входу. Основная же часть гребного флота под началом самого короля, попав под огонь нагонявших их наших линейных кораблей, пошла южнее островов Большой Фискар вслед за линкорами и фрегатами. В ходе этого почти четырехчасового прорыва галерный флот потерял пленными галеры «Гернпрейс» и «Палмштерна», брандер «Наго», транспорт «Виколанд» и еще десяток вымпелов потопленными. Но самые главные драматические события для шведов были еще впереди.

Как это ни обидно осознавать, но шведский флот вырвался из западни, причем с не слишком большими потерями. Виной тому была нерасторопность Чичагова и его странная бездеятельность. Когда пленные шведские офицеры говорили, что если бы мы поставили на северных мысах хотя бы две батареи, то находящиеся рядом их корабли непременно бы погибли, а остальным не оставалось ничего, как сдаться. Говорят, что, слушая эти речи, наши офицеры плакали от досады…

Генерал-аншеф Салтыков впоследствии писал письма на Чичагова, обвиняя того, что адмирал не желает ставить батареи на прикрывающих выход островах батареи. Чичагов оправдывался тем, что толку от этих батарей не было бы никакого, так как шведы, увидев их, пойдут другими фарватерами, а перекрыть батареями все фарватеры и все острова просто невозможно.

Сам Чичагов впоследствии обвинит в медлительности командующего арьергардом Мусина-Пушкина, корабли которого слишком поздно подошли на помощь Повалишину. В свою очередь, Мусин-Пушкин обвинял Чичагова, что тот слишком поздно дал ему сигнал идти на выручку, и он просто не успел. Итог спору положила Екатерина. За Выборгское сражение награды были весьма щедрыми, но офицер арьергарда наград почти не получили.

Итак, бой за прорыв шведам удался, но впереди была еще погоня, в которой можно было наверстать, если не все, то весьма многое.

* * *

К десяти часам утра шведы полностью выскочили из шхерных дефиле и теперь на всех парусах мчались кто как можг, на запад. Наши корабли к этому времени уже тоже подняли паруса и устремились за беглецами. Флотилия Нассау-Зигена к этому времени еще только вышла из-за острова Пейсари. На гребных судах царило полное удивлении и недоумение. Там предполагали, что шведы уже остановлены, уничтожены и пленены. Но на деле все оказалось совсем не так. Теперь значительно отставшим гребным судам предстояло принять участие во всеобщей погоне.

На месте остались лишь поврежденные корабли Повалишина и линкор «Победоносец», отряженный снять с мели шведский линейный корабль «Финланд».

К полудню дул все тот же свежий ост. Наш флот на всех парусах преследовал шведский, общим курсом на Гогланд.

Впрочем, наши передовые суда уже почти нагоняли концевые шведские. Особенно отставала шедшая последней «София Магдалена» под флагом контр-адмирала Лилиенфельда. Он много претерпел при Красной Горке и теперь не мог нести все паруса, боясь за треснувшие мачты. Сплошной массой на парусах и веслах пытались уйти от преследователей шведские гребные суда.

Около трех часов пополудни две уходящие колонны шведских гребных судов были атакованы нашими канлодками и галерами и потеряли в схватке еще десяток судов. Главный же отряд в полторы сотни вымпелов в два часа пополудни юго-западнее Большого Фискара был нагнан нашими тремя линейными корабля и шестью фрегатами и через пару часов полностью сдался в плен.

На пересечку ускользающего противника на «Венусе» первым кинулся неутомимый Роман Кроун. Сблизившись с передовой галерой, он открыл огонь. Если бы он только знал, что на галере находится сам король! Густав Третий пребывал в полной панике, уже и не надеясь на свое спасение. По его приказу на галере, не отвечая на выстрелы, тут же сдернули шведский флаг и подняли Андреевский. Времени для присылки призовой партии у Кроуна не было. С востока прямо на него шли десятки и десятки шведских судов, которые надо было любой ценой остановить и, по возможности, захватить. Ограничившись подъемом флага, он велел капитану следовать в Кронштадт, «Венус» подвернул к другим приближающимся гребным судам. Но едва с него прозвучал первый предупредительный выстрел, как и там подняли наши флаги. Драться шведы явно не желали. Вскоре все передовая часть шведского гребного флота уже была под бело-синими флагами.

Шведский историк пишет: «В их оправдание (шведов. – В.Ш.) нужно подчеркнуть, что это был уже пятый бой за 17 часов непрерывного движения на гребле и под парусами, и трудно было требовать от измученных, голодных экипажей на поврежденных судах с подходившим к концу боезапасом бесконечного сопротивления свежим и более мощным русским кораблям».

Однако едва «Венус» отдалился от своих пленников, как те, вновь подняв шведские флаги, кинулись наутек, в надежде найти спасение в близлежащих шхерах. С точки зрения морали тогдашнего времени, шведы поступали весьма бесчестно, Если желали драться, так надо было драться, а уж коли сдались, значит, сдались! Увидев такое вероломство, Кроун развернул «Венус» вдогонку обманщиками и открыл огонь. Шведы снова сменили флаг на русский, но на Кроуна это уже никакого впечатления не произвело, и он продолжал расстреливать гребные суда. Тогда шведы, чтобы уверить злого русского капитана, стали демонстративно ломать и выкидывать за борт реи, весла, румпели и паруса, показывая, что они полностью отдаются на волю победителя.

– Алло! – кричали на «Венусе» с нагоняющих наших судов. – Вы тут случаем короля шведского не видали, уж больно резвый, мы все никак догнать не можем?

– За него, поди, уже на том свете провиант получают! – отвечали с «Венуса».

Что касается самого короля, то едва «Венус» отдалился от его галеры, как Густав подозвал к ее борту более быстроходное парусное судно и уже на нем устремился вдогонку за своим парусным флотом, где желал обрести защиту. Вскоре он стали нагонять один из концевых шведских линкоров.

– Это «София Магдалена» под флагом Лилиенфельда! – обрадовался король, разглядев корабль в зрительную трубу. Правьте на него!

Из воспоминаний А. Шишкова: «Сим образом остановлено было еще множество судов. Между тем подошли другие наши крейсеры, и также, нападая на них, с иных брали к себе людей, а других по два и по три судна прицепляли к корме своей и влекли за собою; но число их было так велико, что из всех оных не можно было забрать, как только малую часть. Наконец, каждый крейсер по набрании стольких людей и судов сколько мог, поспешал выйти из залива, предполагая, что идущая сзади гребная наша флотилия не упустит овладеть всеми оставшимися на месте. Но принц Нассау, побуждаемый несовместимым честолюбием, счел за малую для себя славу ограничиться взятием хотя многочисленной, но побежденной уже и без сопротивления сдающейся добычи и, мечтая быть соучастником в победе над корабельным флотом, не обращал внимания своего на сию до половины уже плененную неприятельскую флотилию и, пройдя мимо ее, направил путь свой в море за адмиралом Чичаговым».

Надо ли говорить, что, проводив взглядами проплывавшие мимо наши суда, шведские капитаны перевели дух, а потом, снова подняв (уже какой раз!) свои флаги, поспешили укрыться в шхерах, откуда их уже было не выковырять. Эта преступная ошибка принца будет иметь для нашего флота самые печальные последствия.

Тем временем, наши передовые линейные корабли стали понемногу нагонять концевые шведские. Первым на всех парусах мчался «Мстислав», где живы были традиции покойного Муловского. Ныне кораблем правил капитан-лейтенант Беллоу. «Мстислав» нагоняет корабль под контр-адмиральским флагом и вступает с ним в жестокий бой.

Из воспоминаний адмирала А. Шишкова: «Битва сия, происходившая на виду обоих флотов, представляла прекрасное зрелище, если можно так назвать битву. Корабль наш, имея в ходу некоторое превосходство перед шведским, поврежденным несколько в верхних парусах, стал по малу приближаться к оному, и когда подошед к нему на пушечный выстрел, тогда швед начал палить по нем из двух кормовых пушек. Он же, не ответствуя на то, продолжал свой путь и чем более с ним выравнивался, тем больший претерпевал огонь от боковых, ближайших к корме, пушек его, доколе совершенно с ним не поравнялся. Тогда открыл свою батарею, и сражение между ними сделалось самое жаркое. Вскоре у обоих паруса изорванные затрепетали и скорость хода уменьшилась. Ядро с нашего корабля сбило висевший на бизань-рее шведский флаг, который, вея и кувыркаясь, летел оттуда в море. Мы, зрители, на сие отдаленное от нас единоборство ожидали, что швед после сего отдастся в плен. Однако ж увидели, что он, желая продолжить еще битву, снова поднимает флаг на бизань-мачту, но прежде, чем флаг сей дошел до вершины ее, другое ядро, ударившее в сию мачту, свергает ее, и она падает от кормы к носу, покрывая парусами своими всю верхнюю палубу. Сим образом кончилось сражение. Корабль сей назывался «София Магдалена».

Контр-адмирал Лилиенфельд, отдавая свою шпагу командиру «Мстислава», спросил:

– Видели ли вы небольшую яхту, державшуюся подле меня при вашем приближении, а потом ушедшее в шхеры?

– Разумеется, видел! – качнул головой Бирроу. – Но какое мне дело до этой скорлупы, когда мой трофей – целый линейный корабль и адмирал!

В ответ Лилиенфельд рассмеялся:

– О если бы вы только знали, кто сидит на этой яхте, вы немедленно бы бросили меня и помчались за этой скорлупой!

Так король Густав второй раз избег в тот день пленения.

Тем временем неутомимый Кроун на «Венусе» догнал шведский фрегат. В помощь ему вскоре подоспел корабль «Кир Иоанн». После краткой перестрелки фрегат спустил свой флаг и поднял наш. А дальше получилось обидно. Из-за сильного ветра и шквальной волны послать шлюпку с призовой командой не решились. Между тем наступила ночь. Командир «Кир Иоанна» Тет, думая, что сторожить плененный фрегат должен меньший по рангу «Венус», поднял паруса и поспешил вперед искать иных беглецов. Кроун же, посчитав, что негоже лучшему ходоку Балтийского флота торчать рядом с пленным и, надеясь, что эту задачу возьмет на себя не слишком ходкий «Кир Иоанн», тоже поспешил вперед. Оставшись в одиночестве, шведы, быстренько спустили наш флаг и на всех парусах поспешили в спасительный Свеаборг.

Впереди всего Балтийского флота преследовали противника флагманский «Ростислав», корабль «Елена» и все тот же «Венус». Ночью Чичагов дал сигнал им лечь в дрейф, чтобы подождать отставших, а утром продолжил погоню. Вскоре наши корабли снова начали нагонять два концевых шведских линейных корабля. На захват их Чичагов отрядил «Изяслав» и «Венус». Одному из шведских кораблей удалось-таки скрываться в шхерах, но второй не успел и после ожесточенного боя был пленен. Это был «Ретвизан».

Из донесения адмирала В. Чичагова: «Один из задних кораблей… будучи без фор-стеньги, будучи отрезан кораблем “Изяслав” под командою капитана 2-го ранга Сиверса и фрегатом “Венус”» под командой капитана Кроуна, пустился для спасения своего в шхеры ниже Гельсингфорса; но по долгой погони, догнанный фрегатом “Венус” атакован и по выдержании немалого огня от корабля “Изяслава”, а более от фрегата “Венуса”, находившегося к нему ближе, спустя пред ним флаг свой, отдался в плен и приведен ко флоту».

На наших кораблях, гнавшихся за убегавшим Карлом Зюдерманландским, были уверенны, что идущая позади наша гребная флотилия пленит все отставшие шведские суда, увы…

После полудня бежавший парусный флот, скрывшись от наших за многочисленными островами, стал на якорь по западную сторону острова Миолеланда. Когда же наши начали лавировать к нему, то шведы бежали и оттуда. Только достигнув спасительной Карлскруны, шведские линейные корабли снова бросили якоря. Далее бежать им было уже некуда. Чичагов, впрочем, был настроен благодушно:

– Герцог Карл выскочил из одной ловушки, но попал в новую! А потому устанавливаем ему новую блокаду!

Отойдя мористее от опасных шхер, Чичагов созвал к себе всех капитанов, заслушал их рапорты о потерях и захваченных призах.

Первым доложился командир фрегата «Святой Марк» лейтенант Фондезин:

– Захвачен большой двухмачтовый барказ и две канонерские лодки.

Потом встал командир фрегата «Прямислав» капитан-лейтенант Станишев:

– Канонерская лодка и два транспортных судна! Прошу ваше превосходительство наградить команду за усердие!

– Каким образом? – поднял на него глаза сидевший за столом Чичагов.

– Отдать нам захваченных быков для улучшения стола!

– Сколько быков-то? – поинтересовался хозяйственный Чичагов.

– Так что почти три десятка будет!

– Это вы еще от обжорства перемрете! – усмехнулся адмирал. – Хватит с вас и десятка, а остальные отдадите на корабли линейные, которые тоже за шведами гонялись, но с быками разминулись!

Далее вставали командир корабля «Прохор» капитан Скорбеев и командир коттера «Летучий» капитан-лейтенант Бартенев, каждый из которых пленил по нескольку судов. Командир «Надежды Благополучия» Бодиско – три канонерские лодки, а командир фрегата «Слава» Ситин взял три галеры да перетопил еще столько же. Не меньшими были трофеи и у остальных.

– Ой, молодца! – приговаривал Чичагов, после каждого доклада себе в книжечке что-то помечая. – Ой, молодца!

Отпустив капитанов, занялся адмирал написанием подробного рапорта императрице об итогах всех последних событий. Пленных по беглому подсчету набрали за пять тысяч, среди них помимо адмирала более двух сотен офицеров, перебито же шведов было не менее трех тысяч. Наши же потери составили сотню убитых да полторы сотни раненых, в основном на кораблях Повалишина. Написав бумагу, засунул Чичагов в конверт, опечатал красным сургучом, сверху прихлопнул печатью с большим адмиралтейским якорем и вручил своему сыну.

– Так что поспешай ты, Павлуша, в Петербург и вручи сие письмо государыни. Надеюсь, что она тебя своими милостями не оставит!

Прочитав реляцию адмирала и расспросив сына о сражении, Екатерина осталась довольна. Особенно насмешило ее известие о захвате королевской яхты с винами и ликерами.

– Ой, не вежливо поступил ваш батюшка, лишив моего кузена его маленького запаса провизии, ну, да ладно, нашим морякам она тоже сгодится!

На прощание императрица сказала:

– Очень мне не нравиться английский прохвост при короле Смит, который много гадостей о нас пишет в газеты английские. Хорошо бы сего писуна изловить, ежели случай представится!

– Ваше величество, я все передам господину адмиралу! – склонился в поклоне Чичагов-младший. – Ежели изловим прохвоста, я сам его к вам на веревке приведу!

Тут же Чичагову был даден чин капитана 1-го ранга и вручена золотая шпага да еще тысяча червонцев на расходы. Вернувшись на флот, Чичагов был «удивлен» перемене отношения к нему со стороны других командиров и офицеров.

– Вот вам, господа, пример сыновьего счастья! – говорили между собой, не таясь, офицеры. – Родись удачно – и более уже ничего и не надо, папа обо всем позаботится: за Ревель – Георгия, за Выборг и чин, и шпагу, чем не служба? К сожалению, у нас лучше быть адмиральской курицы племянником, чем просто храбрым и дельным!

И то, младшему Чичагову при всех его многочисленных наградах шел только двадцать шестой годок.

Пробежала кошка между Чичаговым-младшим и Шишковым. Сынок стал важничать, а прямолинейный флаг-офицер быстро поставил его на место. Чтобы примирить офицеров, адмирал решил с подробным донесением об итогах сражения послать к императрице уже Шишкова. Пусть и он свою долю от щедрот императрицы получит!

Из письма императрицы Екатерины Потемкину: «Король, сказывают разно: одни – будто ушел на баркасе, между провиантских двух судов; другие, что был на своей яхте «Амфион», коя потоплена, и будто сошед сел на галеру, сия галера взята, с ней соскочил в шлюпку; сия шлюпка тоже взята, со шлюпки сошел в бот, бот сей ушел; завтрак его взят: он состоял из шести сухарей, копченого гуся и двух штофов водки…»

На словах она сказала так:

– Будь я мужчиной, я ни зачто бы не сбежала от своих воинов! Я просто сказала бы своему фоту: Господа, я хочу делить ваши опасности! Будем жить, и умирать вместе! Но бежать в самом разгаре опасности, это низость. О, дрянные трусы! Они внушают мне отвращение!

Эти слова Екатерины Второй сохранила для нас история.

А через неделю прибыл к флоту из Ревеля коттер «Лебедь» с высочайшими указом о пожаловании Чичагову Георгиевского креста высшего – первого класса и двух тысяч крестьян в Могилевской губернии.

Вскоре после этого по причине истощения запасов у Гельсингфорса был оставлен сторожевой отряд капитана Тета, а остальной флот вернулся в Ревель, заливаться водой, грузить ядра и порох.

* * *

По прибытии бомбардирской роты Тучкова в Выборг он был определен под начало в эскадру к вице-адмиралу Козлянинову. Тот был очень рад, так как опытных артиллеристов не хватало всегда. Расспросив капитана о фридрихсгамских делах, Козлянинов велел:

– Бомбардиров твоих распределим по всем судам, а самому быть на шебеке «Рагвальда»!

Всего в Выборской бухте стояло в готовности два фрегата, шесть шебек, два прама, дюжина галер и более четырех десятков мелких судов – сила немаленькая. Команду эскадры составляли шесть армейских и два морских батальона, в большинстве своем состоящие из рекрут. Опытных моряков было мало. К моменту прибытия Тучкова эскадра уже вытягивалась в устье транзундского залива, отделенного от всего большого Выборгского плеса густой цепью больших и малых островов. Не теряя времени, на двух наибольших островах установили батареи. Малые же прикрывали отрядами канонерских лодок. Пока было тихо и на судах занимались учениями начальник морских батальонов выпросил у Козлянинова позволение высадить на остров Транзунд своих рекрут, чтобы обучить их пальбе из ружей. Вице-адмирал согласие дал.

Минуло еще два дня и с передовых канонерок передали, что на горизонте наблюдают какие-то суда. Так как уже смеркалось, разведку решено было отложить на утро. А едва взошло солнце, батюшки светы! – в противолежащем заливе стоял на якорях весь шведский корабельный и гребной флот.

– То, что мы в мышеловке, сомнений никаких нет! – обменивались мнениями офицеры. – Но не попали ли в еще большую мышеловку сами шведы, чего-то им на здешних мелях делать?

Вскоре прибывший курьер от адмирала Чичагова подтвердил их предположения. Теперь общая диспозиция напоминала слоеный пирог: в Транзундском заливе блокирована эскадра Козлянинова, но, в свою очередь, блокировавшие ее шведы, сами блокированы Чичаговым. Тогда же узнали, что после Ревельской неудачи герцог Карл пытал счастье под Кронштадтом и снова был побит.

– Положение такое, что без штофа водки и не разберешь! – чесали затылки на наших галерах. – Понятно одно, нам – не очень, но и шведам не слабо!

В ближайшую ночь шведы решили прощупать транзундцев на вшивость. Большого боя не случилось, но глаз сомкнуть не пришлось. С этого момента всякую ночь шли перестрелки. Впрочем, никто этому не удивлялся, на то он и враг, чтобы пакостить!

А затем пришлось поволноваться. В одну из ночей неожиданно раздалась пальба, да не беспорядочная, как обычно, а залпами плутонговыми. Сие означало, что где-то рядом идет организованный пехотный бой. Все сразу всполошились, и было от чего! Оказалось, что в темноте неприятель высадил десант на остров Транзунд, с тем чтобы разорить тамошнюю батарею и поставить свою. Это была та самая атака, которой руководил Сидней Смит. Но у англичанина не случилось! Обучавшиеся там стрельбе рекруты во главе со своим полковникам сразу перешли от теории к занятию практическому и встретили десант во всеоружии.

– Хорошо палите, сынки, ой, хорошо! Подбадривал их полковник, вдоль шеренг бегая.

– Рады стараться, ваше высокородие! – отвечали рекруты, скусывая бумажные патроны, как заправские вояки.

Первый удар рекруты отбили, а затем на Транзунд высадились стразу три гренадерских батальона генерал-майора Буксгевдена.

От Козлянинова к острову был послан Тучков с четырьмя барказами, на каждом баракасе по паре фальконетов.

Как оказалось, шведы атаковали Транзунд тремя батальонами королевской гвардии. Густав бросил в бой самое лучшее, что у него было. И зря!

С Транзунда не ушел не один его лейб-гвардеец. Все три батальона были переколоты штыками и пленены.

– Пущай царь шведский еще сюды народу шлет! У нас ножики вострые, всем хватит! – утирались усталые гренадеры после тяжкой штыковой работы.

Затем от Чичагова прибыл новый курьер. Козлянинову он вручил пакет:

– Господин главнокомандующий желает, чтобы когда вы увидите от него первый маяк, то немедля снимались с якоря и быстро шли на неприятеля, пусть даже на абордаж, не дожидаясь второго маяка. А ежели принудите его зажечь третий, то строго будете ответствовать за неисполнение повеления!

Не особо торопясь возвращаться обратно, курьер заехал на «Рагвальду», где охочие до новостей офицеры накрыли ему щедрый стол. Приняв несколько рюмок, адмиральский посланец и им рассказал адмиральский приказ о трех маяках.

– Глядите в оба, не проморгайте! – напомнил он, отъезжая.

– Еще чего! – заверили его довольные новостями офицеры. – Мы по драке уже соскучились!

А на следующий день шведский флот ринулся на прорыв. С утра вдалеке началась усиленная канонада.

– Судя по грохоту, это генеральная баталия! – высказался Тучков.

Опытное ухо артиллериста различало, что в дело вступили орудия линкоровских калибров. На эскадре все волнвались, но от Чичагва никаких сигналов не было. Наконец после взрыва большого щведского корабля валеке запалили огонь, то был сигнал-маяк Чичагова. Возбужденные офицеры с нетерпением поглядовали на флагманский фрегат Козлянинова, когда же он даст команду мчаться в бой. Но никакого сигнала над фрегатом не было.

– Вы что маяка не видите? – кричали на флагман с других судов.

– Видим! – отвечали им.

– А адмиралу докладывали?

– Докладывали!

– Ну, а он!

Вместо ответа с флагмана пожимали плечами.

Из воспоминаний С. Тучкова: «Мы спокойно смотрели на жестокую пальбу с обеих сторон, продолжавшуюся около терх часов после чего приметили мы взрыв большого шведского корабля и вслед за тем увидели мы маяк, данный Чичаговым. Каждый из нас с поспешностью бросился на свое судно, и мы приготовились к снятию с якорей. Но тщетно дожидались мы сигнала о сем от нашего адмирала, более трех часов стояли мы без всякого действия, по прошествии которых увидели мы второй маяк. И сие ни к чему не побудило начальнкиа нашего! В четыре часа пополудни зажжен был третий маяк. Тогда адмирал нам дал знак сняться с якорей и идти по фигуре, то есть с пердписанным порядком о расположении судов. Форзелем же, или передовым судном, за которым должны были следовать, назначен был большой прам… Это было судно, которое по конструкции своей даже и в фордевинд медленно ходило, между тем как мы имели самые легкие, взятые у шведов фрегаты и шебеки, также и галеры наши бали довольно быстры на своем ходе. Дабы выйти из пролива нашего в предлежащий, в котором находился шведский флот, должно нам было пройти сквозь узкий, глубокий и имеющий сильного течение пролив. Шебека наша, первая следовавшая за прамом, по легкости своей почти не несла парусов; но нас при всем том несло ее течением, и в самом проливе сцепилась она с прамом. Адмирал, приметя сие, велел всем судам лечь на якорь, а капитанам прибыть к нему. Прежде, нежели капитан наш и прама успели сесть на шлюпки, оба судна уже были разведены, и некоторые прерванные веревки были исправлены, но со всем тем должно было ехать к адмиралу. Прибыв к нему и донеся, что они уже исправились, требовали повеления следовать. Адмирал согласился и тотчас был дан сигнал – сняться с якоря. Вступив в большой залив, едва могли мы видеть вдали паруса бегущих неприятельских кораблей и флот Чичагова, оные преследующий».

Почему же столь опытный и храбрый моряк, как Тимофей Козлянинов, едва ли не сознательно затянул вступление своей эскадры в бой в столь решающий момент, ведь ударь он по шведам во время с тыла – и картина сражения была бы совершенно иной? Однозначного ответа на этот вопрос нет. В некоторое оправдание Козлянинова можно сказать лишь то, что он о начавшемся шведском прорыве ничего не знал, а бросать в бой свою слабую эскадру против линейных кораблей считал неразумным, несмотря на все чичаговские маяки. Уж больно были свежи впечатления о брошенной на истребление при Роченсальме эскадре интенданта Балле! Тогда Нассау-Зиген во имя собственной славы обрек на смерть чужую эскадру и повторения того побоища Козлянинов не желал. Не учел он лишь одного, что Чичагов так никогда и ни за что бы ни поступил. Так обидно был упущен еще один шанс не выпустить неприятеля с Выборгского плеса.

До самого вечера эскадра Козлянинова плыла вослед далеко ушедшим шведскому и русскому флотам по пустому морю. Перед заходом солнца ветер стал, однако, быстро крепчать. Козлянинов немедленно дал команду убавить паруса, а когда налетел шквал, велел уходить за острова. Там галеры и шебеки стали на якоря, а на берег для варки каши были посланы артельные. Так, пережидая непогоду, козляниновцы три дня за островами и простояли.

* * *

Гнаться нашим за шведами было трудно, так как те имели большое преимущество по времени, а кроме того, были лучше построены и намного легче наших на ходу. И все же Нассау-Зиген пустился в погоню. Измотанные ночным боем до последнего предела, наши снова налегли на весла и устремились вдогон за убегающими. Ко всему прочему, когда флотилия Нассау-Зигена вышла за острова, ветер уже настолько усилился, что суда начало заливать волнами. Погода окончательно испортилась. По небу неслись тучи, хлестал дождь. Пришлось искать спасения за Аспенскими островами. Как всегда, отличился Слизов, который сумел вовремя спрятать от шторма свои шхуны и каики. Всю ночь боролись с волнением, а едва рассвело, как капитан бригадирского ранга увидел рядом также прятавшихся от шторма три десятка шведских судов. Ветер был по-прежнему крепкий с большим накатом. Разглядев на одном из судов брейд-вымпел, Слизов отправил туда Гамалея.

– Капитан-лейтенант Гамалея! – представился он, взобравшись по шторм-трапу на борт. – Предлагаю капитуляцию!

– Полковник Седерман! – ответил тот мрачно. – Ваше предложение мне неприемлемо!

– Это еще почему? – удивился Гамалея.

– Потому, что собираюсь сам вас атаковать, когда уменьшится волнение!

Из кормовой надстройки за происходящим осторожно подглядывал притаившийся Густав Третий.

– Что ж, – подал плечами Гамалея. – Как только ветер уменьшится, посмотрим, чья возьмет!

– Ваше величество! – доложил королю преданный Седерман. – Мы будем защищать вас до последнего вздоха!

– Это лишне! – рассеянно бросил Густав, которого выворачивало от морской болезни.

Не дожидаясь развязки, король, едва не утонув, спрыгнул в шлюпку и, перебравшись на самую быструю яхту, велел рубить якорный канат. Вместе с ним спасался бегством и его любимец, лейтенант Сидней Смит, все советы которого оказались абсолютно никчемными и никак королю не помогли.

– Поднять королевский штандарт! – закричал командир яхты.

– Какой штандарт! – в истерике набросился на него Густав, увидев, как матросы уже начали поднимать вверх синее полотнище с золотыми коронами. – Немедленно спустить!

Балансируя на качке, король побежал в капитанскую каюту, брызгая слюной:

– Меня здесь нет! Меня здесь нет!

Подняв штормовые паруса, яхта разворачивалась в открытое море.

– Одна из яхт обрубила канат и уходит штормовать! – доложил Слизову вахтенный лейтенант, протирая от брызг зрительную трубу.

– Есть ли на ней флаг или вымпел? – поинтересовался Петр Борисович на всякий случай.

– Только судовой флаг!

– Черт с ней, пусть проваливает! С нас не убудет, вон, сколько другой добычи! – махнул рукой капитан бригадирского ранга. – Кажется, ветер поменялся, а значит, часа через три-четыре можно будет атаковать!

Если бы Слизов только знал, какую бесценную добычу он выпустил из своих рук! Ведь попади Густав в руки наших моряков, как война уже на следующий день была бы закончена, но король бежал. Увы, на войне случается и такое…

На радостях, что он чудом не попал в плен, король Густав тут же на палубе произвел в рыцарское достоинство англичанина Смита.

Шведские офицеры посмеивались:

– Кому-то рыцарство дают за успехи в сражениях, а англичанину за успешное бегство!

Забирая в плен неприятельские суда, каждый из наших уже скоро тащили за собой по два-три плененных судна. Ближе к ночи налетел шторм.

Из докладной записки командира одного из наших фрегатов: «Одна из канонерских лодок, находившихся у меня на бакштове, пошла на дно вчера утром, но я, по крайней мере, спас команду. В течение этой ужасной ночи пришли к нам 2 канонерские лодки из эскадры вашей светлости. Я подал им бакштов, но одна из них не успела задержаться. А потому стала на якорь – и держалась там до вчерашнего послеобеденного времени, когда стала делать сигналы, что терпит бедствие. Я привязал одну шлюпку на перлинь и спустил к ней. Офицер прислал на этой шлюпке мне донесение, на которое я хотел отвечать, но он не ждал более, а вступил под паруса без руля и компаса при самом наступлении ночи и во время сильного ветра. Я думаю, что она погибла. Другую отправляю теперь вместе с прибывшей сюда плавучею батареей под командой мичмана Фуреева. Так как у двух галер нет рулей, то мне необходимо их отвести в Кронштадт, потому что ветер для меня противный… Число пленных судов, находящихся теперь у меня: 4 галеры, 2 канонерские лодки и 6 транспортных судов с их шлюпками. Число пленных доходит до 1000 человек. Только теперь ветер позволяет высылать с фрегата шлюпки, и я не мог до сих пор произвести их осмотра».

Видя, как наши парусные суда пленяют турецкие гребные, Нассау-Зиген бесился, бегая по палубе головной галеры:

– Что же мне останется? Объедки!

Бывшие при нем граф Литта и барон Пален тоже желали славы и во всем были согласны со своим безумным предводителем.

Принц велел править мимо беспомощных шведских судов, на которых при его приближении загодя спускали флаги. Гребную флотилию противника он демонстративно не замечал, а торопился вдогон далеко ушедшим вперед парусным кораблям.

Вскоре курс Зигену пересек фрегат с посланием адмирала. Чичагов советовал принцу заняться пленением разбегающихся во все стороны гребных судов противника. Тот надменно ответил:

– Мое предназначение не состоит в том, чтобы собирать обломки большого флота, я и сам готов дать сражение шведскому парусному флоту в свою пользу!

Нассау-Зиген считал себя оскорбленным. Графу Литта он с гневом говорил:

– Чичагов специально начал бой один, чтобы не делиться со мной славой. Но такие штуки у него не пройдут. Я догоню шведские корабли, и завтра обо мне будет говорить вся Европа!

А поэтому безумный принц гнал свои галеры по открытому штормовому морю, рискуя их потерять. Но против сил природы не попрешь и вскоре из-за усилившегося волнения наши мелкие суда уже искали спасения в прибрежных шхерах. Более же крупные, во главе с принцем, вообще унесло за Гогланд. Слава богу, никто не потонул. Ни о каком преследовании уже не было и речи, разбежались по шхерам и все гребные суда шведов. Так была упущена стопроцентная победа и заложена основа будущей трагедии…

Из воспоминаний очевидца: «При начале преследования послал Чичагов повеление принцу, чтобы он с эскадрой своей занял шхеры. То есть собрание малых островов, в окрестностях острова Роченсальма находящихся, о котором я уже писал, на тот предмет, чтобы шведский гребной флот не успел воспользоваться сим местоположением прежде. Принц его не послушал и устремился с гребной своей эскадрой за неприятелем в открытое море. Между тем сделался такой сильный ветер, что все его канонерские лодки и другие гребные суда разбросал по берегам, так что некоторые попали в Сестребеку (Сестрорецку. – В.Ш.), оружейному заводу, неподалеку от Петербурга находящемуся. А король, поруча командование корабельным флотом принцу Зюдерманландскому, пошел с гребным флотом в шхеры и точно укрепился там, как предвидел адмирал Чичагов».

Если шведский парусный флот, не обращая внимания на отставших, бежал в Свеаборг, то гребные суда шведов нашли себе спасение там же, где и в прошлом году – в Роченсальме.

Чичагов поступил так же: корабельный флот устремился вдогонку за шведами к Свеаборгу, а гребная флотилия Зигена спустя пару дней блокировала шведов у Роченсальма.

При преследовании были захвачены два линкора и более двух десятков судов. Всего же захвачено и уничтожено за время сражения было семь линейных кораблей, а мелочи – за несколько десятков вымпелов. Среди захваченных судов была и личная яхта Густава, отделанная дорогими сортами дерева с изрядными запасами изысканных ликеров и вин. В плен взяли пять тысяч матросов, две сотни офицеров и контр-адмирала, сверх того перебили еще более трех тысяч шведов. С нашей стороны было 117 убитых. Пленных шведских офицеров отправили в Вологду Ярославль и Кострому. Матросов забрал к себе на юг Потемкин, драться с турками, обещая кормить, одевать и платить деньги. Шведы с радостью поехали. Воевать матросы будут хорошо, а после заключения мира большинство из них останется жить на юге России. Бывшие пленники получат землю, они создадут семьи и дадут начало многим южнорусским фамилиям.

С салингов дозорных фрегатов отчетливо видели, что на стоящих в Свеаборге кораблях шведы спустили стеньги. Это значило, что более противник выходить в море не намерен. Да и с чем выходить, когда от былого шведского флота осталась едва ли половина!

Выборгская победа обернулась для флота настоящим дождем наград. Полным адмиралом стал Круз, он же получил и Георгия 2-й ступени. Мусину-Пушкину, не смотря на все к нему претензии, был дадена Анна. Повалишин стал вице-адмиралом и Георгиевским кавалером. Контр-адмирал Ханыков тоже получил Георгия, а капитаны Скуратов и Лежнев стали контр-адмиралами. Что касается Слизова, то из капитана бригадирского ранга он превратился в капитаны ранга генерал-майорского, хотя и был достоин большего. Что касается одного из главных героев Выборга, Романа Кроуна, то он был произведен в чин капитана 1-го ранга и получил Владимирский крест 3-й степени. Нижним чинам флота была объявлена обычная награда – по рублю на водку.

Посланные Кроуном лейтенант де Ливрон и шкипер Яковлев привели в Кронштадт захваченные «Венусом» шесть судов с полутысячей пленных. Матросы «Венуса» ходили гоголями, прикидывая, какие призовые деньги им перепадут, и что они с таким богатством будут делать:

– Я своей Парашке сразу штуку материи куплю на платки, пущай до самой смерти носит, не сносит! А еще пряников с конфектами цельный мешок. Очень уж она у меня до сладкого охоча!

– А я в кабак, и гудеть, да так, чтоб чертям тошно стало!

Пока выстрелы смолкли. И тем, и другим нужна была некоторая передышка. Шведам, чтобы хоть немного прийти в себя от пережитого, нашим, чтобы осмотреться и перевести дух.

Глава шестая. Кровь Роченсальма

Преследуя Карла Зюдерманландского, Чичагов, естественно, его не догнал, хотя и позахватывал всех плохих ходоков. И все же герцог успел спрятаться в своей любимой Карлскрунской норе, зная, что там он в полной безопасности. Гораздо более скверно чувствовал себя его старший брат, запертый, как и в прошлом году на Роченсальмском рейде. Особых иллюзий Густав не строил. Конечно же, принц Зиген, умудренный прошлым сражением в здешних водах, поставит батареи и, постепенно продвигаясь к центру, истребит остатки его гребного флота. Шведы готовились к последнему бою. Больше всего он боялся увидеть на входе в Роченсальм русские линкоры. Если только они втянутся в проливы – это конец. Король же прикидывал, что теперь его ждет в Стокгольме, хорошо если вообще теперь удастся усидеть на троне. Но линейных кораблей все не было, и Густав немного приободрился.

Из шведской хроники: «В Свенскзунде (шведское название Роченсальма. – В.Ш.) уже давно стоял померанский шхерный дивизион из 40 судов, который уже не раз безуспешно пытался прорваться к Выборгу; 8 июля у Густава здесь собралось 195 вооруженных судов, в том числе 100 канонерских лодок с 450 тяжелми орудиями и 14 000 человек; кроме того, было большое число обозных и транспортных судов. Флот этот был разделен на четыре бригады, каждая до 25–60 судов. 18 канонерских и мортирных баркасов составляли отдельный дивизион. Та значительная боевая сила, как и в прошлом году, стояла на якоре по прямой линии между островами Крексер и Сандскер, на которых были сооружены батареи; к юго-юго-западу, под прямым углом к главным силам стояла на якоре самая сильная бригада, примыкавшая на юге к острову Мусала; от Сандскера к югу стояла финская бригада, южный фланг которой примыкал к Лекмесари. Большая часть немецкой бригады прикрывала главные проходы на север; туда же была отправлена половина баркасов, другая же половина стояла на якоре посередине Зунда и позади Сандскера. Транспортные и обозные суда стояли на севере».

Много позднее стало известно, что Густав, боясь новой блокады, вообще полагал высадить людей на берег, а все суда сжечь, но его отговорили.

А перед входами в Роченсальмские проливы уже виднелись мачты русских судов. И офицеры, и матросы молили Нассау-Зигена хотя бы о небольшой передышке, бой при Биорке-Занд, потом бешенная на кровавых мозолях погоня и пережитый шторм вымотали людей в конец. Гребцы теряли от усталости сознание, все чаще то на той, то на другой галере приспускали флаг. Это значило, что прямо за веслом умер от разрыва сердца еще один гребец. Но принца усталость русских матросов волновала меньше всего. Он пребывал в мечтах о новой победе, которая не только завершит войну, но и заставит говорить о нем весь мир. В предвкушении триумфа он писал императрице Екатерине: «Я не успел еще узнать, какие имеются у шведов суда при Роченсальме. Но это ничего для меня не значит. Если они будут меня ожидать, то я иду их атаковать и разбить».

К двум часам ночи 28 июня почти вся русская флотилия собралась по южную сторону острова Киркума. Всего на волнах качалось 176 вымпелов. Гребные фрегаты и прамы, плавучие батареи и бомбардирские суда, шебеки и трофейные турумы, галеры и шхуны, канонерские лодки и коттеры, да и другие прочие. На них тысяча пушек и 14 тысяч команды.

У шведов на Роченсальмском рейде было собрано почти три сотни вымпелов, правда, большинство из них – мелкие иолы и канонерки, та же тысяча пушек, но 18 тысяч команды. Еще несколько дней назад вся эта армада могла быть без особого труда пленена при Выборге, но теперь просто так взять ее было трудно.

Не мудрствуя лукаво, Густав Третий расположил свои суда почти так же, как и год назад, – вдоль плеса, лежащего южнее большого рейда. В центре позиции между островами Кукуари и Варисари он поставил наиболее крупные суда – гемемы и турумы. В их интервалах выдвинулись галеры. На флангах была собрана вся мелочь. На близлежащих островах были спешно поставлены батареи. Северный проход, как и год назад, был снова перегорожен затопленными судами. Все семь десятков транспортов были спрятаны под берегом.

Из воспоминаний шведского майора Казалеса: «Совещания начались, но радость была до того общею, что можно было, по всей справедливости назвать ее трусостью. Единогласно было решено уклониться от битвы при Свенскзунде и отступать назад…»

Густав на это заявил:

– Я однажды решился на сражение, того и сейчас хочу, будем драться!

Совещались и на нашей гребной флотилии. Первым слово взял граф Литта, который высказался за то, чтобы подождать подхода линейных кораблей Чичагова, которые своими тяжелыми пушками разнесут шведов в клочья.

– Я не желаю просить помощи у Чичагова. Пусть он гоняется за королевским братом! Мы же займемся самим королем!

– Сие решение слишком опрометчиво и может иметь пагубные последствия! – заметил со своего места Слизов.

– Что я слышу! – деланно развел в стороны руки принц. – Храбрец Слизов и такая робость!

– Не надо путать трусость с осмотрительностью! – сдерзил в ответ капитан бригадирского ранга.

– Я вас выслушал, и этого с вас достаточно! – зло бросил ему Зиген. – А что скажет господин вице-адмирал?

Козлянинов высказался вполне здраво:

– Война подходит к концу и лишнюю кровь лить ни к чему. Надо просто окружить шведов и доморить их голодом, не давая ставить на островах батареи. Пройдет неделя-другая и они или сами кинутся в отчаянии на нас, что будет равносильно их гибели, или просто сдадутся!

– Я не узнаю вас, господа! – тряхнул кружевами манжет принц. – Где же ваша отвага! Желаете ли вы драться или нет, я решение уже принял! Тем более что погода нам благоприятствует! Я поздравляю господ флагманов с сегодняшним праздником – днем восшествия на престол нашей государыни! Какие будут мысли о диспозиции?

В прошлый раз нашелся человек, кто до конца отстаивал свое мнение, – Круз, но сейчас Круза не было.

И опять слово взял неугомонный Слизов:

– Ежели уж так неймется, то надобно, по моему разумению, все силы бросить на правый фланг шведский и взять их в продольный обстрел. На якорь ни в коем случае не становиться У нас много орудий больших калибров и это надобно использовать. Атаковать же следует не с фронта, а охватывая да обходя с флангов. Думаю, что всего лучше было бы направить наш центр вместе с левым флангом и перво-наперво постараться сломить и раздавить шведский правый фланг, а потом уже браться за остальное!

Нассау-Зиген выслушал Слизова молча.

– Вы, господин бригадир, и возглавите левый фланг. Посмотрим, как вы сегодня себя покажете!

– Но вы подкрепите меня гребными фрегатами?

– Гребгные фрегаты и галеры я оставлю за собой и буду атаковать центр королевской линии!

– Но это же безумие! У меня же одна мелочь, как с ней лезть под сотни и сотни пушек! – всплеснул руками Слизов.

– Время разговоров закончено, настало время действия! – со значением произнес Зиген с явным расчетом, чтобы сказанное им попало в историю.

Перед тем как спрыгнуть в шлюпки, Козлянинов и Слизов пожали друг другу руки:

– Предчувствие у меня не из приятных, но выбор уже сделан! – сказал на прощанье старому соплавателю вице-адмирал Козлянинов.

– Дай бог, чтобы наши предчувствия нас обманули! – отвечал Слизов, спрыгивая в пляшущую под бортом шлюпку.

На своей яхте Нассау-Зиген тем временем приготовил каюту для пленного короля.

– Да приготовьте хорошего вина! Ведь мы будем беседовать и выпивать с королем Густавом!

Из шканечных журналов: «С полуночи на 28 июня: маловетрие между N и W, небо облачно, и часу в 2 устанавливается тихий ветер от WZW».

Вернувшись после совета на свою флагманскую шхуну, Слизов еще раз оглядел окоем, и сердце его похолодело. Берега были подняты высокой рефракцией, а с зюйд-веста била в камни острова Вийкар тяжелая зыбь. По местным приметам – это были верные признаки надвигающегося шторма. Капитан бригадирского ранга немедленно отписал записку и отправил ее Зигену. Тот ответа не прислал. Вместо этого через час посыльная шлюпка привезла ордер марша для вступления в сражение.

– Господи, спаси нас и сохрани! – только и сказал, прочитав привезенную бумагу Слизов.

Как всегда, ему вменялось самое трудное – возглавить авангард. Командуя левым крылом построения, которое было выдвинуто вперед, Слизов должен был своими судами таранить боевую линию шведов между Вийкаром и Киркумом. Для этого были ему дадены четыре десятка лодок, которые сзади прикрывали три бомбарды да три плавучие батареи – силы совершенно ничтожные, чтобы проломить линию шведских турум. За авангардом выстроился резерв – еще четыре десятка лодок генерал-майор Буксгевдена. Главным начальником и над Слизовым, и над Буксгевденом был определен кавалерийский генерал Пален, ровным счетом ничего не понимавший в морском деле, но зато состоявший в дружбе с принцем. В центре построения стоял Литта с галерами. Все это построение прикрывали парусные суда под началом Козлянинова.

* * *

Почти вся ночь прошла в перестроениях, которые делались на веслах, от чего люди устали. К утру признаки надвигающегося шторма стали еще явственней – ветер резко усилился, а зыбь стала круче.

– Съезжаются тучки до кучки, знать, быть беде! – опасливо поглядывали в небо старослужащие матросы.

Гвардейскому капитану Дохтурову вверено было начальство над отрядом в десять канонерских лодок. Команды – сплошь преображенцы, семеновцы да измайловцы. Все молодец к молодцу, все горят желанием драться и побеждать.

Перед боем гвардейские офицеры собрались у Дохтурова. Согреваясь на холодном ветру, выпили традиционной жженки.

– Напеним вином кубки! Как знать, может, и поднимаем в последний раз! Прозит! – первым поднял свой стакан Дохтуров.

– Прозит! – сомкнули стаканы собравшиеся. – Помянем выходящих на смертный бой!

– Попытка не пытка, а спрос не беда! Гвардия побеждает или погибает, третьего не дано! – подвел итог прощальному пиру будущий герой двенадцатого года.

Нассау-Зиген, как обычно, обошел флотилию на шлюпке, весь в шелках и кружевах и в шляпе с перьями марабу. Стоя в шлюпке, он театрально размахивал шпагой, крича свое неизменное:

– Впирот! Гриби!

– А вот и наш пирог с грибами пожаловал! – усмехались матросы с солдатами. – Хоть бы что еще по-русски выучил, а то мы эту сказку уже слыхивали!

– Что ж, господа, вот и сам принц нас взбодрил да одухотворил перед баталией кровавой! – иронизировали офицеры.

В восемь утра на нашей флотилии все пришло в движение. Слизов повел свои канонерки в атаку на правый фланг шведов к югу от островка Кукуари. На буксире они тащат три плавучие батареи. Но вопреки просьбам Слизова, Нассау-Зиген внезапно передумывает и забирает у него две батареи. Одну он направил на наш правый фланг, а последнюю оставил себе в центре. Так же распределяет он и бомбардирские суда.

Слизов негодовал. Но что-либо изменить был бессилен. Теперь он был почти безоружным против крупных шведских судов со своими утлыми канонерками. При этом он еще должен атаковать! И он атакует на пределе возможного. Вслед за канонерками постепенно трогаются и галеры центра. Поначалу все шло по плану. Наши суда начали общую фронтальную атаку, до шведов было еще далеко и те пока молчали. Но едва вся масса наших судов выходит севернее острова Вийкара, как сталкиваемся с сильным западным ветром. Бьющие в борт волны сразу резко замедляют ход. Гребцы, выбиваясь из сил, с трудом ворочают тяжелые весла. Несмотря на это суда все же держат строй.

Поразительно, но свою флотилию Нассау-Зиген бросил в бой, не дождавшись подхода судов Козлянинова! Почему? Да потому, чтобы не делиться славой победителя и сорвать куш самому!

Вспоминает С. Тучков: «Плавая трое суток при благоприятном времени по морю, открыли мы вдали военные суда, стоящие при входе в шхеры. Это была эскадра принца, который также узнал нас и послал навстречу к нам шлюпку с повелением, чтобы мы как можно наискорее спешили соединиться с ним. Был ветер тихий, но несколько противный; а потому парусные наши суда не могли поспеть за гребными, идущими на веслах и парусах. Повеление было получено в полдень, а под вечер первые наши суда начали приближаться к эскадре принца, который, не дождав оных, начал атаковать неприятеля, стоявшего за островами в пространном заливе и имевшего по берегам сухопутные батареи…»

В половине десятого прогрохотали первые залпы. Эта начали второе сражение за Роченсальм канонерские лодки Петра Слизова. Затем открыли огонь из тяжелых пушек подтянутые к боевой линии плавучие батареи. Под огнем на них заводили шпринги, чтобы, ворочаясь в стороны, они могли помогать атакующим канонеркам и галерам. Сражение постепенно делается всеобщим. Ветер между тем все более свежеет и становится зюйд-вестовым. В интервалы наших гребных судов постепенно подходят и парусные. К этому времени выбиваются гребцы на канонерских лодках, которым с раннего утра пришлось усиленной греблей удерживать свои суда против волнения.

Не удержавшись на веслах, несколько канонерских лодок были брошены волнами на линию галеры. Те смешались и внесли неразбериху в боевые порядки. Сильная качка, ветер и дым мешали навести порядок. Воспользовавшись возникшей сумятицей, шведы подвинулись вперед и открыли яростный огонь по сбившимся в кучи нашим судам.

– Бросать якоря! Бросать якоря! – кричал, срывая голос Слизов.

Но даже с брошенными якорями канонерки тащило ветром и волнами и било о галеры. Трещали борта, ломались как тростинки огромные ясеневые весла.

И Слизов, и примчавшийся ему на помощь Нассау-Зиген с неимоверным трудом заставили лодки выбраться на ветер, выстроиться и возобновить бой. К двум часам дня галеры с лодками были разведены порознь, и порядок был восстановлен. Все поглядывали на флагманскую яхту принца, может, он все же решит прекратить бой и перенести его на другой день, когда волнение хоть немного уляжется?

– Всем возвращаться на прежние позиции и продолжать сражение! – передали команду Нассау-Зигена.

Теперь вся надежда была на три плавбатареи. Остзейский барон подполковник Фрейер, малоросс лейтенант Ковако и грек майор Цукато – командиры этих плавучих фортов взвалили всю тяжесть сражения на себя, давая возможность, галерам и канонеркам навести в своих рядах порядок. Беря пример с плавучих батарей, остальные суда, как могли, выравнивали в линии по дистанции и румбам, ветер и волны быстро их сбивали, они снова выстраивались, и снова штормовая погода делала свое дело. С каждым часом люди все больше и больше выматывались, а ведь сражение еще только началось. О том, что будет потом, старались не думать.

Штормовой ветер расклочил облака. Волны со всего маха били в гранитные камни и вздымались вверх круговоротами пены. Спасения в море не было, как не было его и у берега. Кто хотя бы раз в жизни пережил балтийский шторм, тот никогда его не забудет. Волны пляшут во всех направлениях, нет ни бортовой, ни килевой качки. Все сливается воедино в общей дьявольской круговерти. Балтийские волны предельно коротки, а потому судно не успевает пережить один удар, как следует второй и третий. Если океанские штормы выворачивают людские желудки, то балтийские выворачивают наизнанку саму душу.

Вместо того чтобы обеспечить свободу маневра своим судам, принц гнал и гнал все новые и новые отряды в узкий пролив. Скученные, они не могли точно стрелять, и большинство ядер попадали в камни, тогда как огонь шведов был, наоборот, точен. Скоро в узком проливе оказалась вся флотилия, которая не могла двигаться ни туда, ни обратно, представляя собой одну огромную мишень.

– Прежде смерти не помрем! – как могли подбадривали офицеры свои команды, сами, впрочем, уже ни на что не надеясь.

Из хроники сражения: «Часов около 2 пополудни, однако же, у левой фланговой батареи Френова обиты были шпринги, а малое судно со снарядами у нее отбило ветром, и потому она принуждена была прекратить сражение и сдаться назад. А в то же время начальник авангарда наших парусных судов капитан Денисов был смертельно ранен.

Ветер продолжал свежеть и волнение усиливаться. Это мешало нашим парусным судам поворачиваться вдоль линии. Волнение их сбивало и мешало становиться на якорь, а качка не давала верного прицела нашим выстрелам и сбивала гребцов на наших гребных судах. В то время как наши команды явились в сражение утомленные суточною греблей и падали от изнеможения, шведы в течение двух предшествовавших дней спокойно ожидали нас на позиции; гребцы их до того находились на отдыхе и всего этого не испытывали. Шведы видели наше замешательство и спокойно из-за всех островов направляли свои выстрелы в более сгущенные группы наших судов. Нассау-Зиген надеялся разом и не тратя времени, сломить неприятеля. Может быть, оно и было бы так – при той смелости, с которой начата была от нас атака, но волнение и ветер не допустили нас даже и начать сражение одновременно и в порядке».

В третьем часу дня шведские канлодки прошли мимо острова Лехма с юга в тыл нашей флотилии. Сама по себе эта диверсия не имела особого значения, так как лодок у шведов было немного. Увидев это флаг-офицер принца полковник Феншо велел нашим канлодкам податься назад и атаковать шведские у Лехмы. Этот приказ, отданный без понятия матросской психологии и не подкрепленный никакими пояснениями (Феншо вообще не знал русского языка), имел трагические последствия. Канонерские лодки вначале подались назад, а потом вообще начали отход в море. Видя уход канонерок, к ним присоединились и другие суда. Никакие уговоры и крики начальников уже не могли ничего изменить. Шведы, напротив, усилили огонь. То там, то тут от пробоин начали тонуть галеры. И без того изможденные гребцы бросались отливать воду, но помогало это мало. Штормовой ветер между тем подхватывал наши, ставшие было на якоря суда и нес их на камни острова Лехма. К семи часам пополудни отход флотилии с боевой позиции стал повсеместным. Каждый самостоятельно искал спасения от вражеских выстрелов и сразу же попадал в круговерть шторма. Тимофей Козлянинов из последних сил старался еще поддерживать порядок среди своих парусных судов. При помощи завозов он старался хотя бы обозначить оборонительную линию. Но шлюпки с верпами разбивало о камни. Ветер рвал снасти, а рангоут рушили шведские книппеля. Притом сами шведы палили из-за островов, где волна и ветер были намного меньше.

В восьмом часу пополудни Нассау-Зиген наконец-то признал сражение бесполезным. Но к этому времени организованное отступление флотилии было уже невозможно. Время было бездарно потеряно. Единственно, что сделал принц, это прокричал на плохом французском на находившиеся рядом суда:

– Кто может уплывать, уплывайте! Кто не может, зажигайтесь!

И добавил, как обычно по-русски:

– Грибы впирот!

Час спустя положение флотилии стало совершенно отчаянным. Уже погибли от пробоин гребной фрегат «Николай», а фрегат «Мавра» был разбит и захвачен шведами. Уже затонула плавучая батарея Фрейера. Уже были сбиты со своих мест и брошены на камни 11 галер и 5 канонерских лодок.

Историк В. Головачев пишет: «Все эти суда представляли печальную картину: все они сбиты в кучу между судовыми обломками, веслами, шлюпками, которые целыми грудами разносило и разбивало прибоем. А между ними были видны тысячи людей, бьющихся на волнении и кидающихся вплавь на острова. Многие наши парусные суда и галеры еще употребляли все усилия, чтобы спастись от неминуемой гибели. Они столпились в одну массу у острова Лехмы и усиленно отстреливались от выступавших с позиции шведских судов, старавшихся их захватить. Облака темными кучами неслись по небу. Ветер свистел, и прибой пенился по островам и подводным каменьям.

Часу в 10–11 вечера, в темноте еще некоторые из наших судов боролись с волнением. Многие из них были зажжены. Пламя освещало эту печальную картину, и дым клубами поднимался над островами Лехмой и Киркума. Только около 11 часов вечера смолкли все выстрелы, но до 3 часов утра еще погибали наши суда, не успевшие уйти из-за двух упомянутых островов.

Таким образом, погибло у нас 52 судна, по большей части галеры и крупные парусники.

Ветер был так крепок и волнение так сильно, что, не смотря на усилия наших прочих судов, не удалось нам спасти даже и тех наших людей, которых выбросило на острова…»

Из воспоминаний участника Роченсальмского сражения, шведского майора Казалеса: «С обоих сторон шла оживленная перестрелка, но к полудню сильно поврежденные канонерские лодки левого неприятельского фланга выбыли из строя, чтобы оправиться. Видя, что этот фланг наш нуждается в подкреплении и что со стороны Фридрихсгама нам нечего бояться, король приказал резерву подкрепить фланг. Около часа пополудни канонерские лодки левого фланга русских были приведены в полное расстройство; наши шлюпки преследовали их картечью и вскоре овладели левым флангом неприятеля; многие из русских галер сдались, другие, обратившись в бегство, разбились об отмели. Нассау начал уже сомневаться в удаче своего сигнал к отступлению; но тот же ветер, который благоприятствовал подплытию русских и еще усилился во время битвы, препятствовал теперь их отступлению, принуждая их против воли к продолжению битвы. В 8 с половиной часов сдались две неприятельские шебеки. Немного спустя, нам представилось ужасное зрелище, когда русский фрегат «Святой Николай», со всей своей командой был поглощен волнами. Страшно было видеть, как судно шло ко дну, как закрылась над ним пучина, и все вдруг исчезло бесследно; менее чем в минуту 400 человек стали жертвою моря. Одной из наших канонерских лодок удалось спасти только одного офицера и одного хирурга, боровшихся с волнами. Они сообщили нам, что командовавший этим фрегатом англичанин по имени маршал, человек крутого и слишком уж непреклонного нрава, не внимая мольбам команды, заклинавшей его сдаться, так как только помощь шведов могла спасти их от верной гибели, ответил отрицательно: «Мне не пришлось подать вам пример, как должно побеждать, так я покажу, как следует погибать»! И вслед затем он с флагом в руках и победным кликом на устах бросился в море».

Совершенно не готовы оказались к борьбе с морской стихией и гвардейские офицеры, которые были хороши в прибрежном бою и при абордаже. Они дрались до конца и храбро погибали со своими командами. Большего они сделать, увы, не могли. Но можно ли их в том упрекнуть?

Те, кому посчастливилось добраться до каменных островов и выбраться на скалы, сдаваться не собирались. Ни паники, ни растерянности не было. В командование сразу вступил капитан 1-го ранга Денисов, возле него собрались и выжившие офицеры. Офицеры наскоро разбивали их на взводы и роты. Кое-какое оружие у них тоже было, достали и сухарей с разбитых судов. А потому, когда шведы было сунулись пленять наших, то матросы с гвардейцами дали им достойный отпор. Так как порох весь давно отсырел, дрались всем, чем придется, – штыками, ножами и камнями. Шведы, не ожидавшие такого отпора, бежали. После этого король велел подвести к островам канонерские лодки с 24-фунтовыми пушками и расстрелять упрямцев. Прятаться от ядер и картечи на абсолютно голых островках было негде. Часть сдалась сразу, но капитан 1-го ранга Денисов с верными матросами держался еще два дня. Мы очень мало знаем об этом отчаянном сражении на роченсальмских скалах, а жаль!

Из шведской хроники: «В 9,5 часов начался бой, через два часа русский левый, западный флан, был принужден отступить, преследуемый шведскими лодками; между тем Нассау особенно сильно обстреливал именно этот правый неприятельский фланг продольным огнем, чтобы облегчить положение своих главных сил, попавших под перекрестный огонь. Бежавшие русские собрались под ветром у острова Мусала, но в 4 часа снова были отброшены шведскими канонерскими лодками и иолами, к которым подоспела с севера и немецкая бригада. В то же время лодки правого шведского фланга заняли новое, более выгодное фланговое положение относительно русского центра, а левый шведский фланг начал обходное движение по ту сторону острова Лекмесари. Этим, в сущности говоря, и закончилось правильное сражение; началось отступление русских в большом беспорядке и с большими потерями; последним начал отступать центр, после более чем шестичасового упорного артиллерийского боя. Большие суда не были в состоянии выгрести против сильного волнения, произошло замешательство, суда наталкивались одно на другое и мешали друг другу. Многие суда сели на мель, а преследовавшие шведы безостановочно стреляли в столпившегося неприятеля. Только в 10 часов, с наступлением темноты, закончился бой».

* * *

Когда шторм поутих, все пространство у Роченсальмских островов было усеяно обломками судов и мертвыми телами. Над зыбью с криками носились чайки… Впоследствии будет подсчитано, что наши потери в ту страшную ночь – семь с половиной тысяч человек, из которых две с лишним сотни офицеров.

Много лет спустя шведский историк скажет, что шведы сражались в тот день с отчаянием, русские же были обмануты в своей уверенности в победе, и потому силы их скорее истощились…

После окончания сражения король велел собрать всех пленных русских офицеров на импровизированный пир, накрытый прямо на берегу моря в палатках. Сам он обходил всех с бокалом в руке, чокался и был наигранно весел и улыбчив. Можно только представить, с каким сердцем пили вино оставшиеся в живых офицеры, смотря через поднятые пологи палаток, на пенные волны. Среди которых еще плавали тела их погибших товарищей.

Густав Третий был счастлив – сбылась его заветная мечта – хоть раз, но он одержал верх над русскими.

Впрочем, сами шведы насчет флотоводческих талантов своего предводителя не обольщались. Из шведской хроники: «Густав Третий, который находился за центром на своей яхте, снова показал свою полнейшую неспособность. Он хотел потребовать от русских через парламентера, чтобы они удалились и выражал надежду, что ветер повернется и облегчит русским бегство; у него было полное отсутствие морского и военного глаза и всякой выдержки».

Из воспоминаний шведского майора Казалеса: «Нассау, трепетавший за остатки своего флота и лично свою безопасность и видя, что стройное отступление невозможно, подал сигнал к общему отходу; оставив свое адмиральское судно – фрегат «Екатерина», он сел в шлюпку и с большими предосторожностями удалился назад под Фридрихсгамские стены. Сила ветра возросла между тем чуть ли не до бури. Гребные неприятельские суда попытались было последовать примеру своего начальника, что им отчасти и удалось, другие разбились об утесы и отмели; большаяч же часть кораблей не была в состоянии даже двинуться с места и продолжать жаркую пальбу, выжидая перемены ветра, чтобы спастись бегством; но непостянная стихия, на беду их, оказалась на этот раз слишком упорною. Наступила ночь и ради темноты пальба с обеих сторон была приостановлена уже за час до полуночи».

Понимая, что с его карьерой в России покончено навсегда, Нассау-Зиген решил упредить Екатерину Вторую и отписал ей следующее письмо: «Не имею силы дать отчет Вашему Величеству в подробностях уничтожения вашей флотилии. Я нахожусь в отчаянии. После такого поражения я решился оставить ремесло, которое делало меня счастливым».

Прочитав это послание, Екатерина побледнела и сказала:

– Сердце мое сокрушено!

Несмотря на это на следующее утро она вышла спокойная и приветливая, как всегда. В тот день спускали на воду новый 100-пушенчый корабль, названный «Святой Евсевий» в честь дня Выборгской победы.

Не дожидаясь ответа, принц передал команду остатками флотилии вице-адмиралу Козлянинову, а сам самовольно отправился в Петербург, упредить возможное расследование и суд над собой.

Одновременно в столицу ушло и письмо надзиравшего за принцем секретаря Турчанинова: «Я, по чистой совести, присяге и верной службе доношу, что главнейшее причины дело сего суть:

1. Беспредельное рвение принца Нассау найти и разбить неприятеля. Опрометчивость его – в равном градусе с упомянутым рвением. Все сие не допустило его исследовать подробно отысканного неприятеля в его силах и положении; а потом и приготовить канонерские лодки с такой благонадежностью, потому что они только что пришли с господами Козляниновым и Слизовым.

2-я причина – составляет неповиновение и устройство тех лодок. Но как, не обучив людей и не приуготовя – не можно, кажется, с такою строгостью и взыскивать с них.

3-я причина – сильный W ветер – не только навлек на камни все галеры; но и не позволил парусным судам выйти из опасного места, куда оные зашли, ибо тут уже все усилия деланные были тщетны».

В те дни оставшиеся в живых вечерами пели злые куплеты:

Предводитель принц Нассау

Он засалил свою славу!

Эх, ты сучий сын Нассау

Тра-та-та та, твою мать!

Боязни уже никакой не было. Им, чудом обманувшим смерть, теперь было глубоко наплевать на какого-то заморского принца.

Если посмотреть на биографию Зигена, то обращает на себя внимание его поведение при штурме испанцами английского Гибралтара. Тогда, командуя плавучими батареями, он совершенно бездумно бросился на приступ, суда были перетоплены, люди погибли, а сам Зиген сбежал. Добрый испанский король, впрочем, не обиделся (испанцы привыкли к этому времени быть битыми) и дал проходимцу титул испанского гранда. При Очакове и первом Роченсальме Зиген в точности повторял свои бездумные гибралтарские наскоки, но там все обошлось, наши дрались как черти и победили. При повторной атаке на Роченсальм все вышло иначе. Наивно было бы думать, что принц сожалел о погибших, русская кровь для авантюриста не значила ничего. Он печалился о своей загубленной карьере. И все ж предел авантюристу был положен, хотя и столь чудовищной ценой. В отличие от испанцев, россияне быть битыми не привыкли, а потому ни на какие титулы и чины более Нассау-Зиген в России рассчитывать не мог.

Императрица Екатерина, подумав, решила быть к Нассау-Зигену милосердной. Почему? Потому, что вообще была женщиной незлой, а во-вторых не хотела предстать в плохом обличии перед Европой, которая ждала, как она решит судьбу известного авантюриста. Впрочем, все ее реверансы были чисто внешними, на деле принцу недвусмысленно указали на дверь.

* * *

Тем временем Чичагов отправил Екатерине более подробный доклад об итогах Выборгского сражения и последующей погони. Этот пакет уже повез флаг-офицер Александр Шишков. Капитан 2-го ранга поехал сразу в Царское Село, где в то время пребывала императрица. Посланца адмирала принял секретарь вице-канцлера Трощинский, который представил его самому Безбородко. И Трощинский, и тем более Безбородко, приняли вестника победы весьма прохладно. Шишков недоумевал, он никогда не слышал, чтобы так встречали офицеров, привезших победные реляции. В своих воспоминаниях он впоследствии писал: «Я удивлен был довольно холодным, как мне казалось, приемом меня, привезшего, хотя не новое, однако обстоятельное известие о столь знаменитой победе, но удивление мое уменьшилось, коль скоро услышал я, что за несколько часов передо мною пришла печальная весть о разбитии шведами гребной нашей флотилии… Известие сие так сильно поразило меня что я, невзирая на важность объявления мне о том самом князем Вяземским, долго не мог тому поверить, и даже осмелился спросить у него: не шутит ли он надо мною, так неимоверным казалось мне сие событие».

Уйдя в дальний конец Царскосельского парка, Шишков плакал не в силах понять, как могло произойти такое невероятное поражение: – Как же так, ведь только один Кроун на своем «Венусе» заставил поднять русские флаги почти всю вражескую флотилию!

Взгляд невольно задержался на возвышавшейся посреди пруда знаменитой Чесменской колонне. Более всего поразило Шишкова известие, что в сражении погиб со всей командой гребной фрегат «Святой Николай», которым он еще недавно командовал и сменщик Шишкова, знаменитый капитан Маршал. Однако, несмотря на траур, царивший во дворце, на следующий день Безбородко вторично принял Шишкова и вручил ему золотую шпагу «за храбрость», а также осыпанную бриллиантами табакерку с пятью сотнями червонцев. Но радости от награды Шишков не получил, горечь и боль Роченсальма были тогда у него сильнее всех иных чувств.

Между тем, наши уцелевшие суда собрались у Фридрихсгама. Их насчитали за сотню вымпелов. Если разобиженный принц бросил флот и сбежал, то Козлянинов со Слизовым вынуждены были взвалить на свои плечи восстановление флотилии. И они с этим справились на удивление быстро. Пока побитые штормом суда приводились в порядок к ним непрерывно подходили галеры и канонерские лодками из Петербурга, прибыл отряды гребных судов, оставленные в Выборге и находившиеся при Чичагове. Спустя неделю боеготовность флотилии была восстановлена.

Уже через несколько дней у Роченсальма снова показались наши суда. Шведы попытались, было, их отогнать, но в результате нескольких стычек, потеряв несколько судов, сами были загнаны в роченсальмские теснины, откуда уже не рисковали вылезать. Затем на острова начали высаживаться гвардейцы, готовить место для будущих батарей. На остров Каргесиру высадился во главе несколько сотен преображенцев и семеновцев капитан Дохтуров. Во время высадки шведское ядро вырвало из его рук и переломило наградную золотую шпагу. Контуженный капитан был отброшен силой удара на несколько метров, а, придя в себя, долго вертел в руках обломок, все еще не веря, что с таким трудом полученная награда навсегда испорчена. Но эта история со счастливым концом. По возвращении Дохтурова в Петербург императрица Екатерина заменила потерянную шпагу другою, и Дохтуров ни в одном из своих походов не расставался с этим дорогим для него даром.

С войсками прибыл и барон Пален, будущий убийца Павла Первого. Затем объувился и принц Нассау, но теперь он в дела особо не вмешивался, а большую часть времени заливал свое горе (крах карьеры) со своими дружками-иностранцам.

Не теряя времени, Козлянинов со Слизовым разработали новый план атаки Роченсальма. Теперь, когда им не мешал Зиген, они предусмотрели все и строительство батарей на островах, и вход в проливы линейных кораблей, которые бы огнем тяжелых пушек разогнали шведов. Но на письмо Козлянинова императрицы о готовности к новому сражению та промолчала.

Из воспоминаний С. Тучкова: «На другой день с остатками флотилии нашей расположились мы между островов и крепились батареями… По прошествии двух недель построено было в Петербурге и Кронштадте до 80 канонерских лодок, собраны всякого рода военные суда, оставшиеся в петербургской Галерной гавани и Кронштадте, наняты купеческие галиоты, в которые нагрузили сухопутную осадную артиллерию: набрали людей всякого звания, а из военных даже конная гвардия, лейб-кирасиры, сенатский батальон и петербургский гарнизон посажены былина суда. В ожидании их прибытия принц на новопостроенные свои батареи велел привезти пушки из Фридрихсгама. На одном из больших островов сделано было три батареи, одна о 16-ти пушках, другая о 9-ти и третья о 7 пушках. За оными расположен был лагерем весь наш бомбардирский батальон, потому что недоставало уже нам дела на остаток флотилии. Мы стояли спокойно. Принц, занимаясь разными предприятиями, имел при себе множество иностранных шарлатанов, не столько по части морской, ибо там нелегко… Он сам был человек не весьма ученый, и потому нередко верил их бредням и преимущественно отличал их от русских офицеров».

Из записок Храповицкого от 4 августа: «Все готово к атаке шведского короля в Роченсальме со всех сторон. Повалишин там же с кораблями». Атака была назанчена на 8 августа. А затем пришла бумага – всем оставаться в старых позициях в связи с началом мирных переговоров. Воспринято известие это было с горечью. И офицеры, и матросы горели желанием посчитаться за недавнюю неудачу. В том, что на этот раз шведы будут прижаты к берегу и сожжены, не сомневался никто. И если на нашем флоте все жалали драться, то у шведов, несмотря на недавний успех, царило полное уныние. В то, что удастся отбиться от русских, там никто не верил.

* * *

Густав со свитой высадился на одном из каменных островов, чтобы там дождаться утра. Еды ни у короля, ни у его свиты не было. У одного из солдат нашли в мешке несколько старых сухарей и теперь все их дружно грызли.

На шведском флоте все было не так уж хорошо. Перед глазами Густава разнесло в клочья нашей бомбой прам «Ингеборг». Затем выкинул флаги бедствия 48-пушечный прам «Стибиорн» барона Стединка. На нем осталось всего пять годных пушек, остальные были разбиты русскими ядрами. Полковник объявил, что он выходит из строя.

Смотря на терпящие бедствие наши суда, король заметил с тревогой:

– Лучше бы ветер переменился и облегчил участь русских. Этот народ не хочет сдаватсья и будет отчаянно бороться и кто знает, что тогда выйдет!

В это время к нему прибыл ездивший в Свеаборг Сидней Смит. Новости он привез неутешительные известия, офицеры и матросы линейных кораблей более не желали воевать. Король пригорюнился:

– А что же мой брат?

– Герцог Зюдерманландский был при прорыве ранен в плечо и теперь лечится на берегу.

– Кто же команудет флотом?

– А никто. Каждый сам по себе!

Густав нервно ударил носком ботфорта в гранитную глыбу:

– Мои противники взяли верх на флоте, дела идут очень дурно и война, кажется, заканчиватся сама собой.

Едва же смолк последний выстрел Роченсальма, Густав объявил своим изумленным генералам:

– С этой минуты я глава партии мира!

Король понимал, что сегодня одолеть русских ему помогла случайность – зазнайство принца Зигена и шторм, прекрасно понимал он и то, что больше ничего подобного уже не повторится. Чтобы иметь хотя бы моральный козырь в переговорах, король тут же послал предложение о заключении мира. Императрица Екатерина к предложению отнеслась с должным вниманием. Войну со Швецией она с самого начала считала ненужной и, конечно же, была рада ее закончить.

– Неужели до Фуфлыги-богатыря наконец-то дошло, что воевать с нами это рубить сук, на котором он сам сидит! – смеясь, объявила она приближенным.

* * *

Парадокс, но именно наша неудача при Роченсальме сделала шведского короля поборником мира и весьма ускорила заключение последнего. Пусть хоть это было утешением вдовам и сиротам погибших…

Местом мирных переговоров был определен приграничный городок Верель. Для обсуждения мирных статей с нашей стороны был направлен в Верель генерал-поручик барон Игельстром. Со стороны шведов был послан любимец короля – камер-юнкер барон Морис Армфельд. Два барона размен ратификационных грамот произвели стремительно – уже спустя шесть дней после подписания мира.

Впрочем, задержись Игельстром с подписанием мира еще на сутки, ему бы не поздоровилось. Дело в том, что казаки выследили, что барон каждую ночь отправляется на свиданья с каким-то шведом. Заподозрив измену, они решили генерала хватать и волочь в Тайную канцелярию, а заодно взять на пики и шведского лазутчика.

– Свезем в канцелярию тайную к Семену Шешковскому, под кнутом живо все расскажут и что замышляли, и что не замышляли! – решили станичники, посовещавшись. – То-то матушке-государыне угодим, а она уж за бдительность нас наградами не обидит!

На день не успели казачки со своей засадой, а то бы пришлось подписывать мирные параграфы в застенках Тайной канцелярии.

Из воспоминаний С. Тучкова: «Весь день и большую часть ночи провел в осматривании орудий и в приготовлении способов к скорейшей выгрузке оных. Утомясь от сего занятия, заснул я, не раздеваясь, на палубе одного большого галиота. Выстрел заревой пушки разбудил меня, но, в ожидании другого, я опять заснул, как вдруг разбужен я был великим криком: “Виват”! “Ура”! Сии крики раздались и на моем галиоте. Я проснулся, протирая глаза, и сам себе не верю, видя множество мелких шведских судов, из которых сидели шведские офицеры, матросы и солдаты. Они плавали между судов наших и кричали со знаками радости: “виват, камерад”, а наши кричали “ура”! Удивленный сим, сказал я поручику моему: “Поезжайте на яхту принца и узнайте, что сие значит?” И хотя, впрочем, нетрудно было понять, но я мыслил еще надвое, или мир, или только перемирие заключено со шведами. Поручик поехал, возвратился скоро и привез следующее известие: в самую полночь на передовые посты наши прибыла шведская шлюпка под белым флагом, на которой находился шведский адмирал. Он, явясь к первому офицеру, требовал, чтобы тот велел проводить его к принцу Нассау. Офицер, следуя военным правилам, завязал ему глаза, дал свой ялик и, посадя его в оный, отправил к принцу. По прибытии же на его яхту просил он позволить ему говорить с принцем. Он вышел на палубу, а адмирал, услыша его голос, еще с завязанными глазами бросился к нему, начал его обнимать, говоря: “Поздравляю, любезный принц! Поздравляю вас!” Надобно было видеть, как принц вырывался из объятий его, и первое – велел развязать ему глаза. Тогда адмирал, вынув запечатанный пакет. Отдал принцу, и они оба пошли в каюту. Через несколько минут велел объявить всем, что Екатерина II заключила мир с королем шведским, и по просьбе адмирала позволил он приготовленным уже невооруженным судам прибыть в наш флот».

По Верельскому договору границы были оставлены те же, что были и до войны, Швеция отказывалась от всех своих нелепых претензий к России, а Екатерина обещала больше не вмешиваться во внутренние дела королевства. Никому ненужная война стоила шведам 50 тысяч человек, половины флота и 23 миллионов рейхсталеров. Особенно понравилась Екатерине то, что удалось заключить мир без всяких посредников, и, в первую очередь, без Пруссии и Англии. В отношении последних все еще существовала угроза вмешательства.

Морской теоретик А. Мэхэн впоследствии писал по этому поводу: «…Русский и шведский флоты настолько уравновешивали друг друга, что небольшой английский отряд мог бы решить дело, взять в свои руки контроль над Балтийским морем и держал бы открытыми шведские сообщения между Финляндией и собственными берегами… С другой стороны, Россия все-таки доказала свою способность выступить на море в качестве великой державы и тем привлекла к себе внимание Англии; вскоре она сделалась второй по силе морской державой. Флот ее имел громадное влияние на окончание войны; на сухом пути все сражения кончались безрезультатно потому, что не было одновременных успехов и на море. По сущности говоря, армия была только правым флангом линейного флота, и успехи ее могли принести пользу только при условии господства флота на море».

По случаю торжеств пограничный мост через ремку Кюмень выкрасили. Наши свою половину в белый цвет, а шведы – в сине-желтый. После подписания мира шведские офицеры обнимались с русскими и пили с ними в палатках. Среди всеобщей суматохи и веселья по лагерю бродил никем не узнанный король Густав в надвинутой на глаза шляпе. Он был чужой на этом празднике…

Помимо всего прочего во время обсуждения мирных параграфов, Густав клянчил у Екатерины, чтобы та заплатила… его личные долги. Императрица была потрясена такой мелочностью:

– Ну, Фуфлыга, ну и жулик!

Но долги своего воинственного кузена велела все же оплатить.

Граф Безбородко в те дни всем говорил, потирая свои пухлые ладошки:

– Мы свое дело кончили. Пусть теперь князь Потемкин на юге с турками свое кончает!

Подписание мира произошло столь быстро, что из послов иностранных держав, в Петербурге пребывавших, никто ничего и понять не успел.

Празднества по случаю заключения мира были весьма торжественными. Вначале был отслужен благодарный молебен в Никольском соборе с пушечной пальбой от армии и галерного флота. Затем Екатерина дала аудиенцию сенату с награждениями отличившихся и бросанием народу особых жетонов. На следующий день был дан бал и праздничный ужин для пяти первых классов за фигурными столами. На улицах народу раздавали вино, после чего императрица изволила откушать в присутствии генералов и адмиралов, командиров полков и командиров линейных кораблей. Через день последовал еще обед, но уже со штаб– и обер-офицерами гвардии. В другие дни устраивались маскарады отдельно для дворянства и купечества, затем была череда балов и, наконец, все завершилось грандиозным фейерверком на Царицыном лугу.

На радостях императрица Екатерина писала на юг Потемкину: «Одну лапу мы из грязи вытащили, а вытащим другую, то пропоем Аллилуйя». Под второй, застрявшей в грязи лапой, она имела в виду войну с Турцией.

В тот же день императрица велела убрать содержащихся на случай срочного отъезда из столицы полтысячи лошадей. На радостях Екатерина отменила все свои диеты и вскоре, не без самоиронии, отметила: «Мои платья все убавляли от самого 1787 года, а в сии три недели стали узки становиться, так что скоро паки прибавить должно меру; я же гораздо веселее становлюсь».

Первым императрицу с мирным договором поздравил опытный царедворец граф Иван Чернышев, за что он получил благодарственную записку, а при раздаче наград был награжден алмазными знаками ордена Андрея Первозванного «за труды в вооружении флотов при управлении морским департаментом».

Что касается адмирала Чичагова, то на него обрушился настоящий дождь наград. Вначале за Ревельское сражение он был награжден орденом Андрея Первозванного и полутора тысячами крепостных. Любопытны обстоятельства награждения.

– Чичагову Андреевскую ленту – подумав, определила награду Екатерина.

– Прошу прощения, ваше величество, но адмирал настолько беден, что ему не на что будет купить сию ленту! – согнулся в поклоне гофмейстер Безбородко.

– Неужели настолько? – подняла удивленные глаза от бумаг императрица. – Дать тогда адмиралу в придачу к ленте и имение в Белоруссии!

За Выборгское сражение Чичагов получил орден Святого Георгия высшей 1-й степени и двумя тысячами крестьян. А при заключении мира со Швецией его поощрили похвальной грамотой, золотой шпагой, украшенной алмазами и серебряным сервизом.

Помимо всего была и особая милость. Екатерина позволила Чичагову выбрать себе в личное пользование любое из захваченных судов под личную яхту. Он выбрал одномачтовый катер «Луиза-Ульрика». Впрочем, впоследствии, после смерти Екатерины, Чичагов вернул катер в казну.

Главнокомандующий финляндской армии граф Салтыков по случаю мира был произведен в подполковники гвардейского конного полка, награжден шпагою с алмазами и алмазными знаками к ордену Андрея Первозванного. Александр Иванович Круз по заключении мира со Швецией получил полный адмиральский чин, Георгиевский крест 2-го класса и шпагу с алмазами «За храбрость».

Все участвовавшие в войне нижние чины получили восьмиугольные медали на владимирской ленте «На заключение мира со Швецией», а многие еще и круглые медали на георгиевской ленте с надписью «За храбрость на водах финских августа 13 1789 года».

Случались и казусы. Цейхместер Леман и капитан Сиверс из-за канцелярской неразберихи получили каждый по две золотые шпаги «за храбрость».

– Знать, мы самые храбрые! – смеялись они – Но как их носить? По шпаге с каждого бока?

– Будьте проще и одну носите по дням четным, а вторую по нечетным!

– И вправду! – обрадовались награжденные – Так и поступим!

Подписавший мир от шведской стороны барон Армфельд получил и личный подарок от русской царицы – три тысячи золотых червонцев в бриллиантовой табакерке. После подписания мира Густав назначил своего любимца генерал-губернатором Стокгольма. Что касается генерала Игельстрома, то после подписания мира он был направлен послом в Швецию.

И в Швеции, и в России известие о мире было воспринято с большой радостью. Известный масон князь Трубецкой, узнав о заключенном мире, плакал, по отзывам современников, «как баба», радуясь прекращению кровопролития между шведскими и русскими «братьями».

Теперь, развязав себе руки на Балтике, Россия могла полностью сосредоточиться на решении Черноморского вопроса и победно завершить войну с Турцией.

Глава седьмая. Судьбы

Главный виновник войны король Густав прожил после ее окончания совсем немного. Шведское дворянство было возмущено непонятно зачем начатой и бездарно проигранной войной. Когда же король объявил, что снова желает воевать, на этот раз уже с революционной Францией, терпению дворянства пришел конец. Был составлен заговор.

16 марта 1792 года за час до полуночи Густав Третий прибыл в оперу, где должен был состояться бал-маскарад. В одном из залов оперы был накрыт стол, чтобы монарх утолил голод. Едва он съел салат, один из пажей принес пакет.

Густав Третий прочитал письмо. Потом небрежно смял листок:

– Меня хотят убить! Покушение произойдет через несколько минут, здесь же, в опере!

– Ваше величество, бал-маскарад следует отменить, а вам срочно уехать, – встревожился гофшталмейстер барон Эссен.

– Меня не запугать. К тому же я буду в костюме и в маске, меня никто не узнает!

И король вышел к публике. Эссен обратил внимание короля, что костюм венецианского дожа очень небрежно наброшен и из-под него виден орден Святого Серафима, которым награждали только членов королевской семьи. На это Густав лишь отмахнулся:

– Я столько раз рисковал жизнью, воюя с русскими, что теперь твердо знаю – мой ангел-хранитель всегда меня спасет!

Тогда гофшталмейстер предложил королю встать в круг гвардейских офицеров, которые могли стать живым щитом. Но Густав отверг и это.

Буквально через несколько минут «венецианского дожа» обступили заговорщики и один из них выстрелил ему в спину.

Стрелявшего немедленно схватили. К королю вызвали врачей. Они осмотрели рану и наши ее неопасной. При этом они не обработали раны и оставили в ней несколько ржавых гвоздей, которыми стрелял террорист.

Через неделю Густав вроде бы пошел на поправку. Он начал ходить и был весел. Однако уже на следующий день Густав подхватил грипп, одновременно в ране началась гангрена. Через две недели король потерял сознание и спустя день умер.

Убийцей оказался участник войны, отставной капитан Якоб Юхан Анкарстрем. Его казнили. Анкарстрем никого не выдал и остальные заговорщики не пострадали.

Что ж, король Густав стал последней жертвой уже кончившейся войны. Последняя пуля Русско-шведской войны догнала его из прошлого…

* * *

Что касается императрицы Екатерины Второй, то после окончания войны со шведами, она всего за год блистательно завершила еще одну войну – турецкую. Ясский мир окончательно утвердил наше господство и на Черном море. Увы, победные торжества были омрачены смертью главного героя этой войны – светлейшего князя Потемкина. Со смертью князя Екатерина лишилась не только верного друга, но и талантивого гоударственного деятеля. Между тем каждый год приносил новые успехи во внешней политике. В январе 1793 года был заключен русско-прусский договор, по которому Россия воссоединилась с Правобережной Украиной и центральной частью Белоруссии. После этого взбунтовалась шляхта, но осенью следующего года Суворов взял штурмом Варшаву и поляки смирились. Затем состоялся третий раздел Польши, по которому к России отошли западная часть Белоруссии, западная Волынь, Литва и герцогство Курляндское.

Когда в 1793 году в Париже был казнен бывший король Людовик XVI, Екатерина была потрясена, и начала организовывать антифранцузскую коалицию. Вскоре была подписана конвенция между Россией и Англией об обоюдном обязательстве оказывать друг другу помощь в борьбе против Франции: закрыть свои порты для французских судов и препятствовать торговле Франции с нейтральными странами. Дело на этот раз не ограничилось отправкой эскадры Балтийского флота в Англию для блокады французских берегов. Началась и подготовка 60-тысячного экспедиционного корпуса для действий против Франции. Возглавить его должен был Суворов.

Увы, но и после окончания войны противостояние Екатерины и Густава продолжилось, уже не завися от них самих. Первым ушел из жизни Густав Третий и причиной его смерти стал именно проигрыш бездумно затеянной им войны с Россией. Но месть шведского короля догнала и его венценосную кузину. Дело в том, что после смерти Густава Третьего шведский престол перешел к его старшему сыну, Густаву Адольфу. В 1795 году он был обручен с принцессой Луизой-Шарлотой Мекленбург-Шверинской, но под нажимом Екатерины Второй помолвка была разорвана. Императрица желала видеть молодого шведского короля мужем своей внучки Александры, что обезопасило бы северные рубежи России. Выбор Екатерины для своей внучки был, однако, не самым лучшим. Семнадцатилетний Густав Адольф был весьма недалеким, малообщительным и высокомерным юношей, а смерть отца сделала его подозрительным и мрачным. Молодой король прибыл в Петербург и вскоре там произошел грандиозный скандал. Познакомившись с великой княжной, Густав внезапно отказывается делать ей предложение и демонстративно покидает российскую столицу. До сих пор существует несколько версий случившегося. По одной из них разрыв произошел потому, что Густав Адольф отказался письменно подтвердить разрешение свободно исповедовать православную веру будущей супруге. По другой, всему виной оказались слишком уж свободные нравы, царившие в российском высшем свете, которые, якобы, шокировавали молодого шведа. И, наконец, в-третьих, говорили, будто Густав Адольф был просто влюблен в Луизу-Шарлоту и не пожелал связывать себя узами с нелюбимой русской принцессой. Как бы то ни было, но для Екатерины Второй случившееся было сильным ударом. Императрица очень сильно переживала скандал, считая себя опозоренной. Вскоре после этого она заболела, а затем последовала и смерть. Так история противостояния брата и сестры закончилось смертью их обоих. Увы, но реальная жизнь всегда намного богаче и драматичнее самых изощренных фантазий…

В 1796 году Екатерине исполнилось шестьдесят семь лет. Для XVIII века возраст был весьма почтенный. Тридцать четыре года стояла Екатерина во главе России и даже мысли не допускала, что выпустит из рук нити правления этой громадной страной.

По заведенному с молодости распорядку в холодное время года Екатерина поднималась в восемь утра. Не беспокоя никого из придворных, сама варила себе кофе и принималась за разбор бумаг. Так продолжалось изо дня в день, из года в год. 5 ноября Екатерина, как обычно, встала, накинула капот и пошла умыться, но неожиданно упала. Сколько она пролежала на полу, неизвестно. Когда прислуга решилась войти в ее спальню, императрица была уже без сознания. Екатерину положили на расстеленные на полу перины. Тело ее еще жило, но сознание уже умерло. В половине девятого вечера в спальне появился сын Павел с супругой. Мельком взглянув на мать и поняв, что все кончено, он решительно направился в ее кабинет. Там граф Безбородко глазами показал наследнику на пакет, лежавший на столе. Павел, не распечатывая, бросил его в камин. Историки считают, что в пакете был текст завещания императрицы в пользу внука Александра.

В девять часов вечера лейб-медик Роджерсон объявил, что императрица кончается. Павел, его жена, старшие дети, наиболее влиятельные сановники и комнатная прислуга выстроились по обе стороны сафьяновой перины. В 9 часов 45 минут пополудни 6 ноября 1796 года императрица почила в бозе. Закончился «золотой век Екатерины». Закончилась одна из самых блистательных эпох в истории России.

* * *

Граф Иван Григорьевич Чернышев очень тяжело переживал гибель своего любимца капитана бригадирского ранга Григория Муловского. От этой сердечной раны он уже не оправился. В мае 1791 года граф почувствовал упадок сил и, получив годовой отпуск, уехал в Италию. Однако вернулся обратно только через пять лет. Здоровье Чернышева не улучшалось. Взошедший на престол Павел Первый с детства с любовью относился к Ивану Григорьевичу. Поэтому уже 12 ноября 1796 года Чернышев был назначен президентом Адмиралтейств-коллегии и произведен в генерал-фельдмаршалы от флота. В Петербурге графу стало намного хуже, и Чернышев снова убыл лечиться за границу, но было уже поздно. 26 февраля 1797 года он скончался в Риме. Тело его привезли в Петербург и торжественно похоронили в церкви Благовещения Александро-Невской лавры. Екатерининский век заканчивался, и на политическую сцену выходили новые, дотоле неизвестные личности.

Генерал-аншеф Мусин-Пушкин после окончания войны пребывал не удел. Однако Павел Первый при вступлении на престол не забыл своего давнего воспитателя. Он назначил Мусина-Пушкина шефом Кавалергардского корпуса, а при короновании своем возвел в фельдмаршалы и пожаловал ему четыре тысячи крестьян. При всей своей полководческой бездарности граф умел уживаться со всеми сильными при дворе людьми и считался добряком. Ничего более в своей жизни Мусин-Пушкин значимого уже не совершил и умер в Москве 8 июля 1804 году на 69-м году жизни. Погребли незадачливого полководца в Симоновом монастыре, в построенной им самим церкви Святого Валентина.

Преемник Мусина-Пушкина на посту главнокомандующего финляндской армией граф Салтыков после окончания войны был отправлен на Дунай, где возглавил корпус. Но через несколько лет вызвал неудовольствие фельдмаршала Румянцева и был вынужден выйти в отставку. Впрочем, уже через год Павел Первый снова принял его на службу, назначив шефом кирасирского полка, Киевским военным губернатором и инспектором кавалерии, а через месяц произвел его в фельдмаршалы. Через два года Салтыков был назначен губернатором в Москву, как некогда и его знаменитый отец.

Из воспоминаний современника: «Граф Иван Петрович Салтыков, во всю жизнь свою никого не сделавший несчастным, был чужд постыдной гордости и презирал только высокомерных временщиков; отличался ласковым, добродушным приемом; жил в Москве чрезвычайно пышно: каждый день за обедом и ужином его находилось шестьдесят приборов; каждое воскресенье съезжалось к нему на бал несколько сот человек. Он старался искоренять в присутственных местах лихоимство, водворял повсеместный порядок и благочиние, пользовался общею любовию и уважением, любил делать добро; занимался в свободное время охотою, имея собственных псарей до ста человек; оставил сыну своему шестнадцать тысяч крестьян, в том числе тысячу двести человек дворовых людей, и два миллиона восемьсот тысяч долгу».

Губернатором Москвы Салтыков оставался до 1804 года. После чего из-за плохого здоровья вышел в отставку и в следующем году скончался на 76-м году жизни. Тело его предано земле подле родителя в Ярославском имении.

Храбрый генерал-поручик Иван Иванович Михельсон, Иван Иванович после войны командовал в Финляндии корпусом, затем состоял белорусским военным губернатором и за исправное управление был награжден орденом Андрея Первозванного. В 1805 году ему вверено было начальство над войсками, собранными на западной границе. Но уже 1806 году он принял начальство над Днепровской армией, предназначенной для действий против турок. Нанеся туркам несколько сокрушительных поражений, Михельсон скоропостижно умер в Бухаресте и был погребен в селе Иваново близ города Невеля.

* * *

После окончания войны адмирал Чичагов ежегодно водил флот в море. С приходом к власти Павла Первого многое переменилось и Чичагов был понижен в должности до командира одной из трех дивизий. Впрочем, Чичагов нероптал, а по-прежнему честно исполнял свой долг. На маневрах 1797 года, в присутствии Павла Первого, его любимец Кушелев (еще недавно служивший у Чичагова мичманом) начал делать обидные замечания старому адмиралу. Оскорбившись, Чичагов послал зарвавшегося мальчишку куда подальше. Это возмутило императора, и он тут же выгнал заслуженного флотоводца в отставку. Одновременно были изгнаны и его сыновья – капитан бригадирского ранга Павел и капитан 1-го ранга Василий. Впрочем, впоследствии Павел вернется на флот и в царствование Александра Первого даже станет морским министром.

Что касается Василия Яковлевича Чичагова, то он безвыездно жил в своем имении. Занимался своими десятью сыновьями. Единственная попытка адмирала приехать в столицу на встречу с детьми, была жестко пресечена. Адмирала остановили на вьезде в Петербург и, не дав выйти, грубо отправили обратно. Почему Павел так поступил, неизвестно. Возможно, боялся авторитета старого моряка.

Умер адмирал Чичагов 4 апреля 1809 года в возрасте 83 лет, как тогда говорили, в маститой старости, и был похоронен на Лазаревском кладбище Александро-Невской лавры. Один из современников сказал о Чичагове, что он, как чайка, состарился на воде…

Из воспоминаний митрополита Серафима: «Говоря о его (В.Я. Чичагова. – В.Ш.) личности, мы должны заметить, что это был редкий в то время тип истинного русского человека. Образованный, умный, он должен был силой ума, так сказать – головой, пробивать себе дорогу, не имея к тому никаких иных средств. Никогда никого он за себя не просил и никому не кланялся; свято исполняя свой дом в отношении службы, он жил в тесном кругу друзей и подчиненных, и имея большую семью, существовал лишь своим жалованьем, не мог делать приемов и сам никуда не ездил. При дворе он появлялся только тогда, когда получал особое приглашение, дабы не возбуждать ни в ком зависти и не быть предметом интриги. Он вовсе не интересовался мелочами придворной жизни и, не смотря на свое высокое положение, умел себя поставить вне этой опасной сферы…»

«Муж, стяжавший от всех почтенье и любовь своими заслугами, добродетелями, а наипаче величайшей скромностью и кротостью нрава» – так охарактеризовал Чичагова в своих записках П.Я.Гамалея.

В памяти российских моряков Василий Яковлевич Чичагов остался как отважный полярный исследователь, как флотоводец, который добивался вех своих побед малой кровью, как заботливых начальник, как честный человек и как истинный патриот России.

* * *

Окончилась война, и теперь адмирал Круз ежегодно выводил в море эскадры для практических плаваний. В свободное от службы время он проживал в Ораниенбауме. Екатерина Вторая разрешила занимать многочисленному семейству Крузов небольшой дворцовый дом поблизости от верхнего пруда и бывшей потешной крепости Петра Третьего.

Отдыхая от флотских забот, адмирал распорядился под звуки оркестра ежедневно поднимать с восходом солнца в потешной крепости Андреевский флаг. А в полдень, обозначая обед, палить холостым зарядом из шестифунтовой пушки. Долго терпевшие столь беспокойное соседство помещики, не выдержав, в конце концов, отписали жалобу императрице на шумного адмирала.

Екатерина отнеслась к посланию спокойно.

– Передайте Крузу, – велела она своему секретарю, – пусть палит, ведь он привык палить!

Длинными летними вечерами на даче старый адмирал в кругу своей семьи распивал чаи, и любовался искусственным водопадом. В один из таких вечеров перед дремавшим в кресле Крузом предстал художник в широкополой шляпе.

– Господин адмирал, – сказал он, низко кланяясь, – позвольте мне, скромному труженику кисти, живописать вас в память потомкам.

Круз долго отказывался, но в конце концов уступил дружному натиску домашних. Опытному художнику понадобилось всего лишь несколько сеансов, и, писанный сухими красками на холсте, Круз предстал во всем блеске своих многочисленных наград. За спиной героя кипела жаркая морская баталия…

Адмиралу портрет понравился. Однако, приглядевшись лучше, он заметил в нижнем углу надпись: «Громами отражая гром, он спас Петров и град и дом», Круз поморщился:

– Ваша милость хорошо потрудилась, живописав мою натуру, – бросил он недовольно художнику. – Примите деньги. Но немедля сотрите сие сочинительство, потому как не имеете права оценивать деяния мои!

Художник в ответ улыбнулся:

– Я являюсь, ваше превосходительство, академиком-гравером Скородумовым и послан к вам государыней-императрицей. Она же соизволила собственноручно сочинить сии вирши, а портрет с ними вручить вам от нее в дар!

Старик Круз был растроган. Одарив живописца золотой табакеркой, он тут же велел вывесить свой портрет в обеденном зале, а стихи Екатерины внес в свой фамильный герб.

Жил адмирал довольно скромно, без особых излишеств. Дружбу водил лишь со старыми боевыми товарищами. Во дворец ездить не любил, считая это напрасной тратой времени. Но уж когда появлялся там, то привлекал всеобщее внимание своим видом, добродушной улыбкой и степенной походкой. Один из современников отмечал: «Александр Иванович был высокого роста, имел довольно открытый и проницательный взор, живой и вспыльчивый характер. Строгий во всем, что относилось к службе, и столь же добрый в домашнем быту, Круз никогда не отказывал в помощи ближнему и, всегда защищая своих подчиненных, приобрел любовь их и уважение».

Умерла Екатерина Вторая, и на престол вступил Павел Первый. Шестого ноября 1796 года в сопровождении младшего сына и двух адъютантов Круз отправился в столицу, чтобы принести официальные поздравления Павлу в связи с восшествием на престол. Но доехать до Зимнего дворца адмирал не мог: путь преградили натянутые поперек улицы веревки. Адмирал высунулся в окошко возка:

– Я адмирал Круз, спешу во дворец, пропустите немедля!

Его императорским величеством не велено пускать к дворцу экипажи, когда там идет развод, – ответил полицейский. – Хотите, следуйте пешком!

Круз прислушался. Со стороны Зимнего гремели барабаны, пронзительно свистела флейта – новый император проводил один из своих первых разводов. Кряхтя, адмирал вылез из возка. Адъютанты подхватили его под руки и повели к дворцу. Круз едва переступал больными ногами. В это время его увидел Павел и сразу поспешил навстречу.

– Мой друг, я иду к тебе, остановись! – закричал он Крузу, размахивая треуголкой.

Подойдя к адмиралу, император обнял и расцеловал его:

– Благодарю тебя, Александр Иванович, за твое ко мне усердие, – сказал он. – Желал бы пригласить тебя к себе, но ноги твои так слабы, что прошу тебя возвратиться…

И, еще раз обняв Круза, Павел пошел к разводу.

Столь необычная милость императора привела в изумление всю столицу. А вскоре последовала и новая милость – награждение орденом Андрея Первозванного. Однако чуть погодя император сменил милость на гнев и, получив на Круза донос, назначил по адмиралу расследование. Обиженный Круз подал в отставку. Узнав об этом, Павел Первый извинился, и адмирал вернулся на службу.

Круз со своим упрямством по-прежнему был в Петербурге фигурой нарицательной. Когда хотели кого-то упрекнуть в несговорчивости, говорили:

– Ну, это просто Круз!

Своенравность старого адмирала, однако, весьма часто шла на пользу. Так, после долгих споров с императором Круз добился замены прусской формы одежды для морских офицеров на более удобную. Событие по тем временам невероятное! Надо ли говорить, как благодарны ему были на флоте, когда взамен тяжеленных ботфортов ввели короткие облегченные сапоги, вместо треуголок – фуражки, а нелепые краги с раструбами заменили на обычные перчатки!

Здоровье адмирала меж тем быстро ухудшалось. К ожирению добавилась тяжелая болезнь ног, часто болело сердце.

Весной 1799 года адмирал готовился, как всегда, возглавить плавание корабельной дивизии. Флагманский корабль «Ростислав» ждал своего командующего, но Круз уже не мог подняться с постели. Узнав о болезни адмирала, Павел Первый распорядился немедленно перевезти Круза из Кронштадта в Ораниенбаум на отдых и лечение. Первого мая 1799 года его доставили на катер.

– Поднимите меня, хочу в последний раз взглянуть на любимцев моих! – Старик плакал.

Офицеры взяли в руки концы одеяла, на котором лежал адмирал, и подняли его. Вдалеке виднелись паруса кораблей Балтийского флота России. Они готовились выйти в море, готовились к новому походу, но впервые без Круза…

Пятого мая в десять часов пополудни сердце старого адмирала остановилось. Было ему тогда семьдесят два года.

Корабли приспустили флаги, офицеры в знак траура вплели в галстуки черные ленты. Проводить Круза в последний путь вышел весь флот. Многотысячная толпа заполнила Кронштадт.

На скромном надгробии его могилы, что находится на Кронштадтском морском кладбище, выбили, согласно завещанию Круза, лишь две строки:

Громами отражая гром,

Он спас Петров и град и дом…

* * *

Уже через год после окончания войны вице-адмирал Повалишин тяжело заболел, вышел в отставку и уехал в свое имение Янковичи в Полоцкой губернии. Подписывая указ о его отставке, императрица во всеуслышание сказала:

– Илларион Афанасьевич один из бескорыстнейших людей всей России! Он довольствуется лишь заработанным кровавым трудом своим там, где другие нажили бы состояние!

Такая оценка в устах Екатерины много значит!

В Янковичах Повалишин, превзнемогая хвори, занялся обустройством своих крестьян: построил церковь, школу, больницу. Увы, через два года старые недуги положили конец жизненному пути старого флотоводца. Повалишин был погребен в склепе им же основанной церкви. Со временем о Повалишине основательно забыли. Стерлась память о нем и полоцких Янковичах. Церковь, где был погребен вице-адмирал, разобрали в 50-е годы прошлого века, а склепы разрушили. Лишь в 2004 году были откопаны склепы и мраморную плиту с датами рождения и кончины Иллариона Афанасьевича. Сейчас на месте церкви и фамильных склепов Повалишиных стоят два железных креста.

О дальнейшей судьбе Петра Борисовича Слизова нам известно немного. Несмотря на все совершенные им подвиги, несмотря на любовь и уважение всего российского флота карьеры он так и не сделал. Чин капитана генерал-майорского ранга, полученный им за боевые отличия, оказался последним. В течение шести послевоенных лет Слизов, как и прежде, служил на галерном флоте. Каждое лето он выводил их в море, а осенью приводил в порт. В 1796 году старого моряка наконец-то назначили капитаном над Кронштадтским портом. Капитан – это далеко не командир порта, а лишь его помощник. Как правило, на этой должности все получали контр-адмиральские чины, тем более что кому-кому, а Слизовым этот чин был заслужен давно. Но адмиралом Петр Борисович так и не стал. Уже на следующий год он был уволен со службы. Почему Слизов был столь быстро уволен? Точного ответа на этот вопрос мы не знаем и, наверное, уже никогда не узнаем. Можно предположить, что причиной тому был возраст и возможные болезни. К этому времени Петру Борисовичу было уже за шестьдесят, из них более сорока лет он провел в море. Кроме этого, нельзя исключать и то, что он стал жертвой гнева императора Павла Первого, который был скор на расправу. В пользу последнего говорит и тот факт, что одновременно с выходом в отставку Слизова-старшего вышел в отставку и лейтенант Слизов-младший. Отставка Слизова очень подозрительно совпадает с отставкой Чичагова в том же августе 1797 года. Столь же подозрительно совпадает и одновременное изгнание с флота сына Слизова с изгнанием сыновей Чичагова. Все они были убраны с флота уже в сентябре того же года. Скорее всего взбалмошный император решил разом избавиться от старой екатерининской гвардии, расчищая путь своему фавориту Кушелеву. О дальнейшей судьбе героя Чесмы, Роченсальма и Фридрихсгама нам ничего неизвестно.

Герой Поркалауда Николай Шешуков продолжил службу на флоте, командуя линейным кораблем «Елизавета», участвовал в Голландской экспедиции 1799 года. В 1801 году стал контр-адмиралом и командиром Роченсальмского порта. Во время новой войны со Швецией, командуя канонерскими лодками, отразил нападение шведских судов на Роченсальм и был награжден орденом Анны 1-й степени. В 1809 году Шешуков был произведен в вице-адмиралы и назначен командиром Рижского порта. В 1812 году, командуя отрядом канонерских лодок на реке Ауя, он сбил неприятельскую батарею и отогнал пруссаков. Затем Шешуков обстрелял и разрушил укрепления на берегу, высадил десант, захватил город Икскюль и изгнал пруссаков с западного побережья Рижского залива. В 1816 году Шешуков был назначен сенатором. В 1828 году вышел в отставку из-за преклонного возраста и через три года умер.

* * *

Флаг-офицер адмирала Чичагова капитан 2-го ранга Шишков по окончании войны вернулся к столь любимым им научным занятиям и к службе в Морском кадетском корпусе. В 1791 году его назначили командовать линейным кораблем «Ретвизан», на котором он и плавал по Финскому заливу. В 1793 году Шишков издал свой перевод «Морского искусства» и приподнес эту книгу великому князю Павлу Петровичу, приобретя его расположение. Затем он был переведен на Черноморский флот правителем канцелярии командующего.

По вступлении на престол император Павел немедленно вернул Шишкова в Петербург, произвел в капитаны 1-го ранга, и определил состоять при себе в качестве эскадр-майора. Вскоре последовало производство в капитан-командоры и пожалование генеральс-адьютантом. Вскоре Шишков становится и вице-адмиралом. Внешне карьера Шишкова складывалась удачно. Однако натура Павла Первого была переменчива и вскоре его любимцу суждено было пережить опалу. Шишков был удален от двора и ушел в филологические изыскания, занимаясь в Российской академии.

Когда же в 1802 году морским министром стал его давний недруг Павел Чичагов, обиженный Шишков навсегда порывает с флотом. Теперь он большую часть времени занимается литературой и лингвистикой, увлекается переводами научных статей. В это время Шишков делает свой перевод «Слова о полку Игореве», а затем начались знаменитые «шишковские» собрания литераторов – «Беседы любителей русского слова».

Затем был 1812 год. Теперь Шишков сражался за Отечество уже пером. Именно он стал автором манифеста. Шишков все пишет важнейшие высочайшие указы и рескрипты. Как никто другой, Шишков мог найти слова, проникающие в сердца всех русских людей. Им был написаны знаменитые приказ армиям и рескрипт графу Салтыкову о вступлении неприятеля в Россию, манифест о всеобщем ополчении, манифесты по ополчениям, известие об оставлении Москвы русскими войсками, манифест о выдворении врага с территории России. Спустя годы Пушкин скажет о Шишкове так:

Сей старец дорог нам: друг чести и народа,

Он славен славою двенадцатого года.

В 1813 году Шишков сопровождал армию в заграничном походе. Но едва заканчивается война, как заканчивается и императорская милость. Александр освободил Шишкова от должности государственного секретаря «по состоянию здоровья».

Вместо этого он был определен членом Государственного Совета. В 1824 году Шишков был произведен в чин полного адмирала и назначен министром народного просвещения. Десять дней спустя новый министр представил доклад об искоренении тайной крамолы путем ужесточения цензуры, одобренный Александром. Говорил: «Обучать грамоте весь народ или несоразмерное числу оного количество людей принесло бы более вреда, чем пользы. Наставлять земледельческого сына в риторике было бы приуготовлять его быть худым и бесполезным или еще вредным гражданином.

После событий 14 декабря 1825 года Шишков был членом Верховного уголовного суда над декабристами и, будучи человеком милосердным, выступил за некоторое смягчение наказаний для них, что, однако, во внимание принято не было.

Одним из главных плодов шишковского министерства считался устав гимназий и училищ уездных и приходских, окончательно утвержденный 8 декабря 1828 года. В 1828 году в возрасте 74 лет он был освобожден от должности министра «по преклонности лет и по расстроенному здоровью», сохранив звание члена Государственного Совета и президента Российской Академии. Старый адмирал сразу же вступил в бой с Академией наук, где преобладали иностранцы. В свою академию он собирал всех национально мыслящих роусских ученых. Именно Шишков первым начал организовывать при университетах кафедры славяноведения, создал славянскую библиотеку в Петербурге. Филологические труды Шишкова стал основой для формирования литературного направления, представители которого впоследствии были названы архаистами.

Наиболее известным лингвистическим произведением Шишкова стал «Славянорусский корнеслов», носящий недвусмысленный авторский подзаголовок «Язык наш – древо жизни на земле и отец наречий иных». Книга была посвящена обоснованию роли русского языка в качестве мирового праязыка.

Последние годы жизни старый адмирал занимался филологическими вопросами. Умер Александр Семенович Шишков в 1841 году на 87-м году жизни, пережив, таким образом, трех императоров и двух императриц.

* * *

Вскоре после окончания войны капитана Тучкова назначили командиром конно-артиллерийского батальона. Дальнейшая его боевая карьера была стремительна. В начале Польского мятежа в 1794 году, проявив мужество и отвагу, Тучков пробился из окружения в Вильно и, вывел более двух тысяч солдат, за что был награжден Георгием 4-й степени. Имя его становится известно всей армии. Затем он отличился при штурме Вильно и был награжден Владимиром 4-й степени с бантом, а за отличие в штурме Праги получил чин премьер-майора. После этого Тучков участвовал в Персидском походе. За отличие при взятии Дербента он становится подполковником, а полгода спустя за отличие в сражении с персами на реке Иори полковником. В 1798 году Тучков уже командир Фанагорийского гренадерского полка. Через несколько месяцев за усмирение восставших горских племен на границах Грузии его производят в генерал-майоры. На следующий год Тучков разбивает мятежных черкесов и кабардинцев в Тагаурском урочище. Затем он руководит гражданской администрацией в присоединенной к России Грузии, участвует в штурме Гянджи, блокаде Эривани, штурме Эчмиадзин. В 1806 году Тучкова переводят в молдавскую армию, где он участвует в войне с турками. В 1810 году Тухов попадает под следствие по обвинению в преднамеренном отступлении от Силистрии, но его оправдывают.

К началу войны 1812 года в генералы вышли уже все четыре брата Тучковых. Отечественная война безжалостно прошла по их семье. Вначале Сергей Алексеевич получил известие о ранении и пленении среднего брата, Павла, в сражении при Валутиной горе, потом пришло еще более горькое известие о геройской смерти в Бородинском сражении сразу двух братьев – старшего Николая и младшего Александра.

В октябре 1812 года Сергей Тучков, возглавив 2-й резервный корпус, совершил марш к Борисову и принял участие в боях на Березине. В 1813 году он участвовал в осаде Модлина и Магдебурга. В 1826 году Тучков стал военным губернатором Бабадагской области, а в1830 году градоначальником Измаила. Как и прежде, он увлекался стихосложением и музыкой, писал мемуары о днях своей бурной боевой молодости.

Близ Измаила Тучков основал город, который назвал своей фамилией, в честь погибших братьев – Тучково. Спустя шесть лет генерал подал в отставку по болезни. Умер Сергей Александрович Тучков в Москве в 1839 году и был похоронен в Новодевичьем монастыре.

* * *

После Роченсальмской неудачи Нассау-Зиген отослал императрице все пожалованные ему ордена и отличия. Екатерина была женщиной незлой и, как могла, подсластила пилюлю авантюристу. «Одна неудача, – ответила она ему, – не может истребить из моей памяти, что вы семь раз были победителем моих врагов на юге и на севере». И по заключении мира со Швецией императрица наградила принца чином адмирала, золотой шпагой с алмазами и серебряным сервизом. Но с карьерой Нассау-Зигена в России было покончено навсегда, и он это прекрасно понимал.

В 1794 году его уволили со службы. Обиженный на Россию, он укатил в Венецию. Все его попытки заинтересовать собой европейских правителей были неудачны, и никто видеть у себя на службе авантюриста не пожелал. Последние двенадцать лет жизни Шарль де Нассау-Зиген почти безвыездно провел в имении своей жены, Каролины Гоздской в Подольской губернии. Выбирался он только на похороны Екатерины Второй, а также в Париж к Наполеону, которого убеждал идти воевать в Индию. Но тот связываться с принцем тоже не стал.

Умер принц 1808 года в своем поместье Тынне, где был похоронен. Могила Зигена до сегодняшнего дня не сохранилась. Почему-то любовью к авантюристу неожиданно прониклись поляки и назвали его именем одну из улиц Варшавы.

Любопытно и завещание, которое оставил перед смертью принц: «Я желаю быть похороненным в Тынне без всякой помпы тыннянским священником, через три дня после смерти, на участке земли в пятьдесят квадратных шагов возле кладбища, где в будущем никто не может быть похоронен. Я оставляю два приданых по три сотни флоринов для девушек, которые будут выходить замуж каждый год в Тынне при условии, что они будут выращивать цветы на этом участке земли. Выбирать двух девушек для выдачи замуж в годовщину моей смерти будут двенадцать наиболее почетных крестьянок Тынны. Выбор в пользу девушек будет зависеть от умения и старательности, с которыми они будут выращивать цветы на моей могиле». Что и говорить, большим оригиналом был покойник…

Друг и единомышленник Насау-Зигена граф Литта был более удачлив. После войны он отпросился отдохнуть от ратных трудов в Европу и был милостиво отпущен. Будучи видным масоном и рыцарем Мальтийского ордена, Литта приложил большое старание для ведрения ордена в России. Именно он уговорил взошедшего на престол Павла Первого вначале вернуть мальтийским рыйарям Острожское приорство на Волыни, а потом и вовсе принять титул Великого магистра ордена. Сам же граф стал послом ордена при русском дворе.

По предложению императора он женился на статс-даме, графине Екатерине Скавронской, рожденной Энгельгардт, и тем упрочил свое положение при дворе. Вскоре Литта перетянул в Петербург и своего брата Лаврентия, нунция ордена иезуитов. Деятельность двух братьев вызвала противодействие со стороны русской партии во главе с графом Ростопчиным. Борьба завершилась отставкой Литта с запрещением ему проживать в столице. Но вскоре Павел сменил гнев на милость и снова приблизил авантюриста к себе.

Александр Первый назначил его обер-гофмейстером и главноначальствующим над интендантской конторой, а затем и членом Государственного Совета. Именно он предложил именовать императора Александра Благословенным, что было им милостиво принято. Во время мятежа декабристов граф Литта находился в сенате и первым присягнул на верность императору Николаю, за что получил орден Андрея Первозванного и назначен был обер-камергером. После смерти жены он увлекся молодой графиней Самойловой.

В январе 1839 года граф Литта скончался и был похоронен, согласно его воле, без всяких пышностей в католической церкви в Царском Селе. Все свое огромное состояние он завещал графине Самойловой, а также католическим церквам в России.

* * *

Герцог Карл Зюдерманландский после смерти Густава Третьего стал регентом Швеции при несовершеннолетнем племяннике – Густаве Четвертом Адольфе. Приезжал в Петербург для переговоров о браке племянника с внучкой Екатерины Второй. Во время этого приезда получил прозвище Сидор Ермолаевич.

В 1809 году после низложения Густава Четвертого он был провозглашен королем Швеции Карлом Тринадцатым. Однако к тому времени на почве масонства и мистицизма Карл впал в слабоумие и никакого влияния на политику уже не оказывал. В 1810 году наследником бездетного короля стал французский маршал Бернадот. Фактически власть в стране была уже в руках аристократии. Со смертью Карла Тринадцатого закончилась древняя королевская династия Ваза.

Удивительно сложилась судьба барона Армфельда. После смерти Густава Третьего, с началом регентства своего недруга Карла Зюдерманландского, барон вынужден был бежать в Италию, когда же бывший герцог стал королем Швеции, Армфельд перебрался в Россию. В 1811 году он принял российское подданство и был произведен в генералы от инфантерии, а еще год спустя стал графом. Остаток своей жизни он истово служил той стране, против которой некогда столь же истово воевал.

После смерти Густава Третьего на шведский престол вступил малолетний Густав Четвертый. Регентом же при нем стал его дядя – герцог Зюдерманландский. Прибрав власть к своим рукам, герцог Карл снова попытался затащить к себе в постель несговорчивую Магдалину Руденшольд. Но та снова отвергает всесильного регента, ради того же Армфельда. Разъяренный регент отправил счастливого соперника послам в далекий Неаполь. Тот, в свою очередь, составил против герцога заговор. Шпионы герцога не дремали, узнав о заговоре, он послал к Армфельду в Неаполь наемных убийц. Но барона предупредили, и он скрылся в России, попросив политического убежища у своих бывших врагов. Император Павел первый был великодушен и отправил беглеца на жительство в Калугу. Тогда, чтобы досадить Армфельду, злопамятный Карл приговорил к смерти несговорчивую Магдалину Руденшольд, тоже, кстати, участницу заговора. Но казнить красавицу, боясь оппозиции, все же не решился. Красавицу привязали к позорному столбу и выставили на всеобщее посмешище, как уличную шлюху. После этого Магдалину надолго бросили в застенки. Что касается барона Армфельда, то он служил России, потом Швеции, затем снова России, воевал с Наполеоном, а свою жизнь закончил российским генерал-губернатором Финляндии.

Что касается любимца короля Густава, англичанина Сиднея Смита, то дальнейшая судьба его была довольно примечательна. Не стяжав себе никакой славы в войне с русскими, англичанин поспешил вернуться на родину, благо начиналась война с революционной Францией. Там он сразу «отличился» и, покидая Тулон, оставил французам целыми все арсеналы. Позднее Нельсон писал о нем так: «Лорд Худ ошибся в этом человеке. Ведь есть же старая поговорка: от большого болтуна – малый толк».

Затем Смит при темных обстоятельствах попал в плен к французам, а затем столь же непонятно от них бежал. После этого Смит объявился уже… в Константинополе, где со своим братом уговаривал султана изгнать Бонапарта из Египта. С прибытием же в Средиземное море эскадры адмирала Ушакова, он пытался интриговать и против него, стараясь… подчинить знаменитого адмирала своей особе, но получил от ворот поворот. Наши цену этому господину знали хорошо!

Когда же генерал Бонапарт подступил к сирийской крепости Сен-Жан-д'Акр, Смит на кораблях своего отряда снабжал ее припасами. Это было не бог весть как сложно, так как французский флот к тому времени был уже уничтожен Нельсоном при Абукире. Затем Смит снова пытается совершить подвиг, он атакует Хайфу, но терпит поражение.

Энергичный авантюрист, впрочем, на этом не успокаиваетя. Он убеждает турецкого визиря высадить под Александрией большой десант и отбить у французов город. Те поддаются уговорам и десант высаживают. Результат закономерен – турки были полностью разбиты, потеряв 25 тысяч человек. Сам Смит, впрочем, как всегда, успел бежать на шлюпке. Столь же трагично закончилась и следующая его авантюра – высадка корпуса янычар у Дамиетты. В дальнейшем Сидней Смит участвовал в высадке английской армии Аберкромби в Египте. После этого его отправили подальше с театра военных действий в Южную Америку, где Смит пробыл несколько лет. В последующие годы его уже больше использовали для выполнения всяких деликатных поручений. Нельсон, хорошо знавший Смита, считал его отъявленным прорходимцем и очень вредным для флота и всей Англии человеком. Однако на склоне лет, в 1830 году, Сидней Смит был все же назначен главнокомандующим английскими морскими силами. Умер он в 1840 году в глубокой старости, оставив после себя тендециозные мемуары.

* * *

Роман Кроун, начав войну капитан-лейтенантом, закончил ее капитаном 1-го ранга и кавалером многих орденов. Но едва война закончилась, как ситуация вокруг Кроуна разом изменилась. Ввиду ожидавшейся войны с Англией он как английский подданный был на всякий случай отправлен на Черное море. Но и там он оказался не удел. Когда Кроун добрался вначале до Николаева, а потом и до Севастополя, вице-адмирал Ушаков уже разгромил турок при Калиакрии. Начались мирные переговоры. Надобность в Кроуне сразу отпала, и два года он находился на берегу без всякой должности. Вместе с ним рядом, как всегда, была и верная Марфа Ивановна, поддерживавшая мужа в трудные дни жизни. В 1793 году Кроун был переведен обратно в Балтийский флот, но по-прежнему продолжал находиться на берегу на половинном жалованье. Войны уже не было, а потому теперь в чести была не храбрость, а лизоблюдство, не мастерство, а интриги. Лишь в 1795 году Кроун получил то, что должен был по праву получить еще пять лет назад. Его наконец-то назначают командиром линейного корабля «Святой Николай», потом «Победослава». В кампанию 1797 года Круз плавал на «Победославе», где поднял свой штандарт Павел Первый.

Спустя семь лет Кроун был произведен в вице-адмиралы и плавал, командуя эскадрой в Балтийском море. Казалось, все плохое в службе уже позади. Но после Тильзита Россия под давлением Наполеона снова ругается с Англией и объявляет ей войну. Как и другие англичане, находившиеся на русской службе, Кроун по требованию Наполеона был отправлен в ссылку в Москву, где и оставался до 1812 года.

С началом войны 1812 года Роман Васильевич был послан в Архангельск, чтобы привести в Балтийское море строившиеся там корабли. Это поручение он исполнил блестяще. Во время перехода вокруг Скандинавии, благодаря Кроуну, был спасен от гибели флагманский корабль «Норд-Адлер». Затем на два года Кроун уходит с эскадрой в крейсерство к берегам Англии, а в 1814 году он выполнил историческую миссию – перевез на своем корабле из Англии во Францию взошедшего на французский трон короля Людовика XVIII.

В 1824 году Роман Васильевич был произведен в полные адмиралы, командовал практическими эскадрами, вооружавшимися ежегодно в Балтийском море. А на следующий год эскадра Кроуна шла из Ревеля в Кронштадт для Высочайшего смотра. На его флагманском корабле «Сисой Великий» из Ревеля в Кронштадт плыли друзья Пушкина: князь Вяземский, Пущин и Башуцкий. В следующем году Кроуну пришлось исполнить весьма неприятную миссию. Под его руководством на корабле «Владимир» была совершена гражданская казнь над декабристами-моряками. С них сняли офицерские мундиры, а над головами сломали дворянские шпаги.

Спустя еще пять лет Роман Васильевич Кроун принял русское подданство. Старый заслуженный адмирал, чье имя было овеяно подвигами, пользовался огромным уважением на флоте. При этом Кроун был ко всем неизменно добр, хлебосолен и заботлив.

В те годы балтийцы слагали о нем стихи:

Задумчив, безмолвен, недвижим и тих,

Бессильные руки, сложив на колени,

Герой, современник для двух поколений

Сидит у камина, главою поник.

Узнаете-ль кто он? Как время маститый,

Смотрите – вся снегом покрыта глава,

Но дел его память, как юность жива,

То Нестор героев; то Кроун знаменитый.

В апреле 1841 года адмирал Кроун скончался, прослужив в России 53 года и отдав всю свою жизнь новой родине. А потому Роман Васильевич Кроун по справедливости считается русским адмиралом, а не адмиралом русской службы.

Со времени той далекой войны прошло более двух столетий. Ныне о ней мало кто уже помнит. Незаслуженно забыты потомками и герои того давнего кровопролитного противостояния на Балтийском море. Помяти их подвигу и посвещена эта книга.

1980–2010 гг.

Киев – Лиепая – Москва

Краткий словарь военно-морских терминов, встречающихся в книге

Абордаж – рукопашный бой при сближении противоборствующих кораблей вплотную.

Аврал – работа на корабле, выполняемая всей командой.

Адмиралтейств-коллегия – высший коллегиальный руководящий орган российского флота (совет флагманов) в ХVIII веке.

Адмиралтейств-совет – совещательный орган военно-морского управления в России с начала ХIХ века; был подчинен морскому министру.

Балясина – деревянная ступенька штормтрапа.

Баргоут (бархоут) – пояса окружной обшивки у ватерлинии корабля; они всегда делаются несколько толще, чем остальная обшивка, для более медленного изнашивания.

Бак – носовая часть верхней палубы.

Бакштов – толстый канат, вытравливаемый за корму корабля для привязывания шлюпок во время стоянки корабля,

Бизань-мачта – третья от носа мачта корабля.

Бимс – балка поперечного набора корабля, поддерживающая настил палубы.

Бегучий такелаж – все подвижные снасти, служащие для постановки и уборки парусов, подъема и спуска частей рангоута.

Боканцы – деревянные балки-выстрелы, выступавшие за борт в носовой части парусных судов.

Брамсель – третий снизу четырехугольный парус; поднимается на брам-стеньге над марсом,

Брасы – снасти бегучего такелажа, служащие для постановки парусов под определенным углом к ветру.

Бригрот – парус, поднимаемый на грота-реи, когда нет постоянного грота.

Бридель – якорная цепь, прикрепленная коренным концом к рейдовой или швартовой бочке.

Бушприт – горизонтальное или наклоненное рангоутное дерево, выступающее вперед с носа судна.

Ванты – снасти стоячего такелажа, поддерживающие мачту или стеньги с бортов судна.

Ватервейс – водопроток на палубе вдоль бортов корабля.

Ватер-шлаги – водяные шланги.

Верп – вспомогательный якорь.

Галионджи – матросы на турецких кораблях эпохи парусного флота.

Галс – курс корабля относительно ветра; если ветер дует в левый борт, говорят, что корабль идет левым галсом, если в правый – то правым.

Галфвинд – курс парусного корабля, при котором его диаметральная плоскость составляет с направлением ветра угол в 90 градусов.

Гальюн – свес в носовой части парусного корабля, на котором устанавливалось носовое украшение.

Гардемарин – учащийся выпускного курса Морского корпуса.

Грот-мачта – вторая от носа мачта.

Дагликс – левый становой якорь.

Диплот – лот, отличающийся большой массой груза и длиной лотлиня; используется для измерения больших глубин.

Дифферент – наклон корабля в продольной плоскости.

Дрейф – боковое смещение, снос корабля с намеченного курса под воздействием ветра и течения; лечь в дрейф – так расположить паруса, чтобы одни двигали корабль вперед, а другие назад, вследствие чего корабль оставался бы приблизительно на одном месте.

Дубель-шлюпка – небольшой парусно-гребной корабль второй половины XVIII века, предназначенный для действий у берега.

Интрепель – топор, предназначенный для абордажного боя с обухом в форме четырехгранного заостренного зуба, загнутого назад.

Каттенс-помпы – ручные водоотливные помпы.

Капудан-паша – главнокомандующий турецким флотом.

Карлингс – подпалубная балка продольного направления, поддерживающая палубу.

Картушка – главная составная часть магнитного компаса, указывающая стороны света.

Килевание – ремонт бортов парусного корабля на плаву, путем поочередного накренивания его до появления киля из-под воды

Кирлангич – небольшое судно со смешанным парусным вооружением на Средиземном и Черном морях в XVIII–XIX веках; по боевой силе было равно бригу или небольшому фрегату

Кливер – косой треугольный парус, ставящийся впереди фок-мачты.

Констапель – первый офицерский чин морских артиллеристов.

Констапельская – кормовая каюта на средней палубе парусного корабля, где хранились артиллерийские припасы.

Крамбол – деревянная балка, выступающая за борт и жестко соединенная с баком; предназначалась для крепления якоря на ходу

Крюйсель – прямой парус на бизань-мачте.

Лавировать – продвигаться на парусном корабле против ветра к цели переменными курсами по ломанной линии.

Лоцбот – небольшое парусно-гребное судно, выполняющее задачи лоцманской службы.

Марс – первая снизу деревянная площадка на мачте. Использовалась как наблюдательный пост.

Марсель – второй снизу на мачте парус, ставящийся между марса-реем и нижним реем; на фок-мачте – фор-марсель, на грот-мачте – грот-марсель.

Обсервация – определение истинного места корабля в море по береговым ориентирам или небесным светилам.

Плехт – самый большой из становых якорей, висел в носовой части по правому борту.

Принайтовать – т. е. привязать

Рангоут – все деревянные и металлические части, служащие для постановки, несения, растягивания парусов, подъема тяжестей, сигнализации; к рангоуту относятся мачты, стеньги, реи, бушприт.

Рея – горизонтальное рангоутное дерево, подвешенное за середину к мачте или стеньге и служащее для привязывания к нему парусов.

Рифы – поперечный ряд продетых сквозь парус завязок, посредством которых можно уменьшить его площадь. При усилении ветра берут рифы (подбирают парус), при ослаблении ветра рифы отдают.

Ростры – место на корабле, где устанавливаются крупные шлюпки и хранятся запасные части рангоута.

Румпель – балка, соединяющая руль с штур-тросами.

Рында – судовой колокол.

Салинг – площадка в виде рамы, состоящий из продольных и поперечных брусьев для соединения стеньги с продолжающей ее в высоту брам-стеньгой.

Склянки – песочные часы, которыми отсчитывалось время на парусных кораблях.

Снасти – веревки и тросы, служащие на корабле для постановки и уборки парусов, постановки рангоута и т. д.

Стаксель – косой парус треугольной формы; стаксель впереди фок-мачты называется фока-стаксель и фок-стенга-стаксель, впереди грот-мачты – грот-стеньга-стаксель, впереди бизань-мачты – крюйс-стеньга-стаксель.

Стеньга – рангоутное дерево, служащее продолжением мачты и идущее вверх от нее. В зависимости от принадлежности к той или иной мачте, стеньгам присваиваются дополнительные наименования: на фок-мачте – фор-стеньга, на грот-мачте – грот-стеньга, на бизань-мачте – крюйс-стеньга.

Счисление – графическое изображение пути корабля на карте, производимое для того, чтобы в каждый данный момент времени знать место корабля при плавании и ориентироваться по карте в окружающей обстановке.

Табанить – грести в обратную сторону для дачи шлюпке заднего хода или ее разворота.

Такелаж – все снасти, цепи, канаты на корабле; такелаж разделяется на стоячий и бегучий.

Стоячий такелаж (ванты, штаги и т. д.) поддерживает рангоутные деревья.

Тибембировка – ремонт парусного корабля, включающий в себя полную или частичную замену деревянной обшивки.

Траверз – направление, перпендикулярное курсу корабля.

Утлегарь – рангоутное дерево, являющееся продолжением бушприта и связанное с ним при помощи эзель-гофта.

Фальшборт – ограждение верхней палубы корабля.

Фальшфеер – тонкая бумажная гильза, наполненная пиротехническим составом, имеющим свойство гореть ярким белым пламенем; применяется для подачи ночных сигналов.

Флагман – адмирал, командующий соединением кораблей или корабль, на котором прибывает данный адмирал.

Фок – самый нижний парус на фок-мачте.

Фок-мачта – передняя мачта на корабле.

Фордевинд – курс по ветру, дующему прямо в корму идущего корабля.

Форштевень – особо прочная часть корпуса корабля, которым заканчивается набор корабля в носу.

Цейтвахтер – чиновник морской артиллерии, имевший в своем ведении оружие и боеприпасы.

Шканцы – палуба в кормовой части корабля от грот– до бизань-мачты, откуда осуществлялось управление вахтой и командование парусным кораблем.

Шкафут – боковые переходные мостики, соединявшие палубу бака со шканцами.

Шкоты – снасть бегучего такелажа, заложенная за нижний угол паруса, служащая для растягивания и удержания парусов в нужном положении; шкоты принимают название паруса, за который они заложены, например: марсель-шкоты, грот-шкоты, фока-шкоты и т. д.

Шторм-трап – наружный трап в виде веревочной лестницы.

Штур-трос – трос, соединяющий штурвальное колесо с румпелем.

Шпирон – таран в носовой части корабля.

Шпринг – способ постановки на якорь, позволяющий поставить диаметральную плоскость корабля под любым углом к линии ветра или течения.

Шхив (шкив) – колесо с желобом на ободе, вращающееся на оси между щетками блока.

Шхеры – извилистые заливы в северной части Финского залива.

Ют – кормовая часть верхней палубы.

Content

Владимир Шигин
Битва за Балтику

Часть первая. Стоять и умирать!

Глава первая. Несбывшаяся мечта капитана Муловского

Глава вторая. Поужинать в Петербурге

Глава третья. День Сисоя Великого

Глава четвертая. У стен Фридрихсгама

Глава пятая. Заговор в Аньяло

Глава шестая. Доблесть старого Нейшлота

Глава седьмая. Смерть флагмана

Глава восьмая. На рейде Копенгагена

Часть вторая. Слава русских, горе шведов

Глава первая. Приготовления

Глава вторая. В дебрях финских лесов

Глава третья. На флангах

Глава четвертая. Под парусами «Меркурия»

Глава пятая. Ленивая баталия

Глава шестая. Громы Роченсальма

Часть третья. Преодоление

Глава первая. Подвиг Фридрихсгама

Глава вторая. Ревельская побудка

Глава третья. Под стенами Кронштадта

Глава четвертая. Выборгская западня

Глава пятая. Погоня

Глава шестая. Кровь Роченсальма

Глава седьмая. Судьбы