Михаил Ишков

Валтасар. Падение Вавилона

Посвящаю М.А.Р.

Об авторе

Современный русский писатель Михаил Никитович Ишков родился в 1947 году в Германии в семье офицера Красной армии. Но по возвращении в Советское государство его отец указал в анкетных данных другое место рождения сына – село Михайловка в Алтайском крае. После войны в подобной ситуации так поступали многие красноармейцы, чтобы не портить биографию своим детям.

С 1951 года семья поселилась под Москвой, в Подольске. Здесь будущий писатель закончил среднюю школу. В 1969 году после учебы в московском вузе Михаил получил диплом инженера-аэрофотогеодезиста и отправился работать на Север, в Ухту. В 1972 году вернулся в город своего детства и, замыкая круг, устроился на родной завод, возле стен которого вырос. Тогда же поступил в Литературный институт им. М. Горького на заочный факультет, а после его окончания в 1983 году работал в издательстве «Современник». В 1990 году перешел в издательство «Советский писатель», здесь трудился до 1992 года в должности старшего редактора, заместителя заведующего редакцией русской советской прозы, заведующего редакцией. Серьезным литературным дебютом Михаила Ишкова можно считать сборник повестей и рассказов «Краеугольный камень», вышедший в 1991 году.

С перестройкой основная издательская карьера закончилась, наступили трудные времена. Приходилось браться за разную работу, включая торговлю, а заодно и заниматься переводами с английского популярных фантастических романов. За эти годы Михаил убедился, что самое главное в жизни – согласие с самим собой, вот почему, как рассказывает сам писатель, он наконец решился воплотить в жизнь свою заветную мечту – написать исторический роман. В 1998 году вышла его первая книга о Кортесе, а следом – роман о таинственном графе Сен-Жермене. Затем в поисках радости Михаил Ишков отправился в литературное путешествие по Древнему Вавилону и воинственной Ассирии, о чем составил многостраничные описания в романах «Навуходоносор», «Валтасар. Падение Вавилона» и «Семирамида. Золотая чаша». Творческий визит писателя в Древний Рим пришелся на самое захватывающее и непостижимое время, названное потомками «Золотым веком». Это столетие от воцарения Траяна и до гибели Коммода оказалось первым в истории человечества отрезком, когда подданные подпали под власть самых образованных и мудрых правителей. Их было пятеро – знаменитый Траян-законник, его последователь, строитель Пантеона и поэт Адриан, рассудительный и самый незлобивый из императоров Антонин Пий, философ на троне Марк Аврелий и, как черная клякса на белом, гнусный Коммод, попавший в когорту самых известных злодеев Древнего Рима. Их судьбам Михаил Ишков посвятил несколько больших романов.

Среди других ярких работ писателя – исторические триллеры о самом загадочном человеке двадцатого века Вольфе Мессинге («Супервольф») и не менее загадочном изобретателе Николе Тесле, якобы взорвавшем над Сибирью Тунгусский метеорит («Изобретатель тайн»).

В настоящее время Михаил Ишков по-прежнему живет в Подольске, он полон идей, творческих сил и неустанно продолжает исследовать и преодолевать все новые и новые горные высоты и тайные тропы мировой истории.

Избранная библиография Михаила Ишкова:

«Краеугольный камень» (1991)

«Кортес» (1998)

«Сен-Жермен» (1998)

«В рабстве у бога» («Знак оборотня») (1999)

«Навуходоносор» (2001)

«Валтасар. Падение Вавилона» (2002)

«Марк Аврелий» (2003)

«Коммод» (2005)

«Траян» (2005)

«Адриан. Имя власти» (2008)

«Семирамида. Золотая чаша» (2010)

«Вольф Мессинг» («Супервольф») (2010)

«Никола Тесла. Изобретатель тайн» (2010)

Энциклопедия Британика. Т. 1. С. 962

Belshazzar (аккад. Бел-шар-узур, греч. Балтасар, погиб предположительно в 539 г. до н. э.) – соправитель Вавилона, на чьем пиру пророк Даниил, прочитавший надпись, вспыхнувшую на стене («Мене, мене, текел, упарсин!»), предсказал падение великого города (539 г. до н. э.).

Первоначально о Валтасаре было известно только из книги пророка Даниила (5 глава), а также из «Киропедии» Ксенофонта. Только в 1854 г. на вавилонских глиняных табличках были найдены документальные свидетельства о царствовании Валтасара. Он считался старшим сыном Набонида[1], царя Вавилона (555–539 гг. до н. э.), и Нитокрис, которая, возможно, являлась дочерью Навуходоносора. Когда Набонид покинул Вавилон, он доверил Валтасару трон и армию.

Валтасар руководил работой правительственного аппарата, а также надзирал за поместьями, принадлежавшими ему и его отцу. В его правление страну постиг голод… Умер Валтасар после падения Вавилона, без сопротивления сдавшегося персидскому военачальнику Гобрию.

Энциклопедия Американа. Т. 19. С. 677

Nabonidus (Набунаид) – правитель Вавилона (556–538 гг. до н. э.), умер (предположительно) в 538 г. до н. э. Последний в ряду царей халдейской династии, правившей в Вавилоне. Набонид не принадлежал к семье Навуходоносора, поэтому, по существу, узурпировал трон. По свидетельствам некоторых источников рьяно исполнял религиозные обряды. Усердно восстанавливал древние храмы, однако его пренебрежительное отношение к культам главного бога вавилонского Мардука (Меродаха) и его сына Небо (Набу) в конце концов привели его к конфликту с жреческой кастой. Его приверженность к древним обычаям и традициям, отразившаяся в составленных им документах, настолько сильно владела его помыслами, что порой он пренебрегал обороной государства. Несколько лет царствования он провел в оазисе Тейма в северном Арабистане. В течение этого периода в Вавилоне действительно правил его сын Валтасар. После падения Набонид скрывался в хорошо укрепленной Борсиппе, где и был пленен Киром Великим. Тот мягко обошелся с Набонидом и сослал его в Керманию (ныне Керман). Исторические документы указывают, что Набонид был сослан под надзор персидского военачальника Гобрия и умер при невыясненных обстоятельствах.

Мене, мене, текел, упарсин!..

Оклик из глубины веков. Напоминание каждому из нас, будь ты царь или бомж. Огненные буквы, выведенные неведомой рукой на стене и обладающие мистической властью над любым существом, принадлежащим к человеческому роду, созданы ли мы были по образу и подобию Божьему или эволюционным путем, поднялись из недр материи, что, в сущности, – в пределе! – одно и то же…

В который раз я открываю книгу пророка Даниила, ищу в пятой главе, посвященной пирам Валтасара, пятый стих…

«В тот самый раз вышли персты руки человеческой и писали против лампады на извести стены чертога царского, и царь видел кисть руки, которая писала.

Тогда царь изменился в лице своем; мысли его смутили его, связи чресл его ослабели, и колена стали биться одно об другое…

И вот что начертано: мене, мене, текел, упарсин.

Вот и значение слов: мене – исчислил Бог царство твое и положил конец ему;

Текел – ты взвешен на весах и найден очень легким;

Перес – разделено царство твое и дано Мидянам и Персам.

В ту же самую ночь Валтасар, царь Халдейский, был убит».[2]

Этот приговор вспомнился мне уже после того, как был окончен роман о Навуходоносоре, когда ошеломляющее, незабываемое путешествие, совершенное в исторический Вавилон, подошло к завершению. Спустя полгода великий город, до сих пор считающийся светской столицей мира, синонимом градостроительной дерзости и невероятного смешения народов, вновь удивительным образом напомнил о себе. Он предстал передо мной во сне. Словно не договорил я чего-то, умолчал об итоге, что-то скрыл от читателя по небрежной торопливости, по скудомыслию.

В видении требовалось разобраться досконально, докопаться до истоков, потому что в снах – уверен! – тоже заложен своеобразный смысл. Тем более что вещие сны посещают меня редко, но преследуют долго. Даже наяву.

Впервые с таинственной библейской, выполненной на древнем языке надписью я столкнулся на Байконуре, в преддверии запуска очередного «Союза», на котором на орбитальную станцию должны были доставить контейнеры с топливом и материально-технической запаской. Появилась надпись на возведенной из бетонного монолита стене СКС[3] и была обращена к стартовой площадке, с которой когда-то стартовал Юрий Гагарин. Надпись была выведена мелом. Кто ее сделал, не знаю: то ли офицер, то ли начитанный рядовой, а может, кто-то из наших монтажников постарался. Никто тогда не мог толком объяснить, что могли бы значить эти древние арамейские слова. Кто-то из инженеров постарше заметил: «Похоже, что-то из Библии», – после чего командир дежурной смены тут же приказал смыть их.

Этот случай я и пережил во сне. Следом, как часто бывает в сновидениях, накатила охота к перемене мест, и я, вдруг оказавшись в родном городе, в Снове[4], начал всплывать над землей. Чем выше поднимался, тем явственнее и поразительнее менялась округа. Редели, утончались дороги, асфальтовые покрытия сменялись булыжными, потом и просто наезженными полосками земли. Города одевались в крепостные стены, по окрестностям чаще заблистали на церквах кресты, соломой и дранью покрывались крыши крестьянских лачуг. Густели леса… Подо мной, судя по гидрографической сети и общей схеме дорог, распластались родные подмосковные места, какими они были триста с небольшим лет назад.

Скоро под ногами открылись огромные конные массы вооруженных людей, одолевавших вброд Оку. Привиделся ощерившийся пищальной и пушечной пальбой «гуляй-город», атакованный крымчаками. Неподалеку от поля боя была видна сожженная деревенька. Ближе к белокаменной Москве, у переправы через Пахру, полыхающие хаты монастырского села, через два века названного Сновом. Неужели мне довелось быть свидетелем знаменитого сражения под Молодями? Приметил я и бороду князя Воротынского. Сердце облилось кровью, когда вспомнил его незавидную судьбу[5].

Отсюда из подмосковных, прозрачных до рези в глазах небес, с батьковщины, я отправился в путь-дорогу. Двинулся пехом, опираясь на посох, на удивление легко обгоняя беременные летними, теплыми дождями облака.

Скоро за Окой открылось южное предполье Московии, каким оно было лет шестьсот назад. Вдалеке завиднелась полоска Днепра – в ту сторону я и направил стопы. Перешагнул Десну, Сейм, добрался до Ворсклы, где вновь наткнулся на большие конные отряды вооруженных людей. Были среди них конные степняки, рыцари с латинскими крестами на щитах и хоругвях, густо пехоты и местами многочисленные косяки запасных лошадей.

В памяти шевельнулось – это же битва на Ворскле, когда орда хана Кутлуя, захватившего власть в Золотой Орде, опрокинула рыцарские полки Витовта и тумены Тохтамыша, искавшего у литовцев убежища[6].

Задержаться бы на мгновение, глянуть на атаку, но скоро густой дым горевших хат затянул место сражения, а меня неодолимо потянуло вдаль.

Шагая по небесам по-над берегом Днепра, я наблюдал волны литовских и польских нашествий, рвавших «украйну» Руси. Оказался свидетелем погрома Киева, узрел походный шатер Батыя, более напоминавший передвижной дворец. Сошел на землю в устье Днепра и на лимане – вот редкая удача во сне! – повстречался с самим святым Андреем Первозванным. Он был здоровяк, мужчина сильный, крепкий. В ту пору, установив крест на высоком берегу Днепра, он направлялся в Ахею. Я пытался предупредить его о гибельности этого хождения. Святой человек только усмехнулся в ответ – он обо всем ведал: о нечестивцах, проживавших в городе Патры, о кресте в виде буквы «ха», ожидавшем его в Патрах… Мне ли отговаривать апостола!.. Всю ночь мы просидели у костерка на берегу тихой протоки, толковали о том, что было, что будет. Похлебали ушицы, преломили хлеб. Апостол благословил меня на дальнейший поход, «ибо (я накрепко запомнил его слова, «зарубил на носу») не только Internet, но и изучение жизни древних народов, тоже является постижением воли Господа нашего Иисуса Христа».

– Как это? – удивился я.

– Побываешь в Вавилоне, узнаешь, – ответил великий добрый человек.

Он отправился на север, а я, следуя его совету, продолжил путь наполдень.

Его напутствие грело мне душу весь долгий путь над Черным морем, над Армянским нагорьем. Оставив позади горные хребты, я спустился на землю возле развалин древнего города Харрана и оттуда уже, погрузившись в библейские времена, водной ширью Евфрата направился к морю.

Скоро в насквозь прозрачной, небесной голубизне, повыше ровного – месопотамского – горизонта, очертилась пирамидальная, ступенчатая гора, на вершине которой заблистало что-то вроде бельведера. Это же знаменитая Вавилонская башня, а надстройка – храм Бела-Мардука! Заиграли радужными бликами выложенные в разные цвета ступени самой башни, и, наконец, где-то на уровне двух самых высоких, отсвечивающих золотом и серебром ярусов затрепетали метелки финиковых пальм, кроны яблоневых и гранатовых деревьев. Я затаил дыхание – вот они, висячие сады, бесценный подарок, поднесенный любимой женщине влюбленным мужчиной. И тут же подступила горечь – имя этой женщины поглотили века, и теперь мы не можем точно сказать, как звали мидийскую царевну: то ли Амитиис, то ли Амиту, то ли Амитиду, то ли Амтиду. Она являлась родственницей нам, славянам…

Город ликования открылся мне башнями у ворот Иштар, а также продолженной влево линией бастионов, среди которых заметно выделялась стена Имгур-Эллиль. Стены Вавилона составляли красу и гордость священного города. Всего вокруг столицы было возведено тройное кольцо, не считая могучего наружного вала, которое включило в свои объятья не только городские кварталы, но и летний дворец Навуходоносора, а также предместье, где жила знать, Бит-шар-Бабили. К тому моменту, когда наш калакку[7] пристал к берегу, я был бос, загорел до черноты, за плечами котомка, на бедрах чистая белая повязка. Свернул к воротам Сина, бога Луны.

Сначала попал на базарную площадь, прислушался к воплям разносчиков холодной воды и продавцов свежеиспеченных лепешек, загляделся на местных акробатов, ловко влезавших на гладкий высокий шест и крутивших на нем самые замысловатые сальто и перевороты. Не мог глаз оторвать от одетого в широкие шальвары и кожаный жилет на голое тело молодца, разгуливавшего по лезвию длинного двуручного меча, чья острота была неоспоримо проверена одним из зрителей, который легко разрезал о клинок волос, выдранный из хвоста осла. Рядом группа острословов подбивала крестьянина, приведшего на продажу бычка, поиграть «в кубки»[8]. На выходе с базара ловко управлялся с огнем фокусник в индийском наряде. Он ходил по раскаленным углям, выдувал изо рта гигантских размеров пламя, добывал огонь из каждой безделушки, подсунутой ему зрителями.

Выбравшись с базара, я нашел одноименную улицу, ведущую к прорезавшему восточные кварталы Вавилона каналу Арахту, двинулся по ней в сторону Ниппурских ворот. На пересечении с улицей «Того, кто слышит каждого, кто обращается к нему за милостью» приметил дом.

Его я оставил, возвращаясь из первого путешествия в Вавилон. К этому же порогу и теперь привела меня дорога.

Часть I

Серебряное царство

Тебе, царь, вот какое было видение; вот какой-то большой истукан; огромный это был истукан, в чрезвычайном блеске стоял он перед тобою, и страшен был вид его.

У этого истукана голова была из чистого золота, грудь и руки его – из серебра, чрево его и бедра его медные.

Голени его железные, ноги его частью железные, частью глиняные.

Даниил; 2, 31—32

Глава 1

Навуходоносор испустил дух ближе к утру, скончался тихо, внезапно. Успел, правда, окликнуть Рахима, однако голосу не хватило прежней властной силы. Все равно телохранитель, декум[9] царской стражи, стоявший на посту за дверью, что-то уловил, встрепенулся. Мгновение испытывал сомнение – может, почудилось, послышалось, но печень подсказала: беда, поспеши. Тут раздался пробравший до дрожи вопль наложницы. Страж бросился в спальню. Застал только хрип, последний вздох – выдоха уже не было. Царь лежал на спине, раскинув руки, глаза открыты. Вмиг заострился нос, открытые глаза опустели. Рахим едва сдержал крик. Соскочившая с постели женщина, согревавшая царя в эту на удивление зябкую осеннюю ночь, забилась в угол, со страху опрокинула подставку, и драгоценная, вырезанная из молочно-белого алебастра ваза полетела на пол. Падала томительно долго, наконец, раздался звон, и наложница, закатив глаза, растянулась на полу.

Свершилось! Рахим глянул на девицу. Ничего, скоро придет в себя. Дело молодое, женское. Позвать лекаря? И что? Если свершилось, чем лекарь поможет? Телохранитель опустился на пол рядом с царским ложем, тупо уставился в пол и задумался – куда ему теперь без господина?

Мелькнула было мысль, как быть народу без хозяина, и тут же растаяла. Разбредутся людишки, попрячутся по хижинам и дворцам. Удивительно, прикидывал Рахим, на дворе сухо, ветрено, с гор нагнало холод, скоро наступит завтра, над городом встанет Шамаш-защитник[10], а для господина время остановилось. Он навек ушел в Страну без Возврата.

Теперь и для него, Рахима, время тоже должно остановиться?

Сколько раз за последние полгода он прокручивал в голове последствия кончины государя. Прикидывал и так и этак, что ему, Рахиму, начальнику личной стражи царя, ждать в этом случае. К подобным задумкам ненавязчиво, но постоянно его подталкивал сам царь. Советовал, что ли? Кто их поймет, осененных царственностью, пребывающих в родстве с небожителями?! Как-то Навуходоносор похлопал по жирной спине заметно состарившегося Набузардана[11] и спросил.

– Помнишь, как мы дрались в школе?

Тот кивнул.

– А тот день, когда моего отца провозгласили царем?

Набурзардан, верный соратник и друг, еще раз наклонил голову.

– Помру я, куда пойдешь? – добавил Навуходоносор и ласково улыбнулся.

У главнокомандующего пехотными кисирами[12] слезы потекли. Рахим даже отвернулся – совсем ослаб разрушитель Урсалиммского храма!

В последнее время царь часто вспоминал отца, родственников, друзей, потерянных на таком долгом пути, как жизнь. Добрым словом и не раз помянул прежнего своего учителя Бел-Ибни, советовался с Рахимом, как могла бы сложиться судьба умника и печальника Иеремии, не убей его в Египте злые люди. И вот однажды ткнул пальцем в самого Рахима.

– Тебя во дворце не любят, – заявил царь. – Стоит мне уйти к Эрешкигаль[13], сожрут заживут.

Ошеломленный Рахим ответить сразу не решился. Царь помолчал, видимо, дожидаясь ответа, потом повздыхал и развел руками.

– На мою помощь не рассчитывай.

Царь словно в воду глядел – неприязнь к человеку, имевшему самый близкий доступ к правителю и не торговавшему этим даром, более всего беспокоила самого Рахима. Конечно, вслух он никогда бы не заикнулся о том, что его ждет после смерти царя, однако стоило только ненароком задуматься о будущем, печень леденела от страха. Но царю, как видно, подобные вопросы были явно по нраву. Утешение, что ли, в них находил, поднимал свой дух или так своеобразно прощался с соратниками?

Подставь Спину решил подыграть правителю.

– В отставку выйду, хозяйством займусь.

– Э-э, пустое, – скривился царь, потом покивал. – Ну, занимайся, занимайся.

Этот разговор и припомнился Рахиму Подставь Спину у тела господина. Припомнилось также, что не каждому великий Навуходоносор задавал подобные вопросы. Своего любимца, военачальника Нериглиссара и многих других вояк из урожденных халдеев, а также наследника Амель-Мардука он никогда ничем подобным не тревожил, словно предначертанность их судеб была ему хорошо известна или их будущее попросту не интересовало дряхлеющего царя. А вот внука своего, сына Нериглиссара и своей дочери Кашайи, Лабаши-Мардука буквально изводил, подразнивал: «Умру, чем займешься? На кого будешь похабные стишки сочинять?»

Зачем это, размышлял Рахим, стоя последние полгода на посту у личных покоев царя? Зачем насмешки? Какого ответа ждал великий царь от своих самых верных служак?

Ночь на глазах утончалась, скоро начнет светать. Дольше тянуть нельзя. Скоро конец очередной стражи, наложница очухается, прибегут лекари, которых Навуходоносор терпеть не мог. Затем примчатся царедворцы. Наконец, явятся великие и с ними наследник Амель-Мардук, который Рахима терпеть не мог, – вот тогда его, Рахима, песенка будет спета. Амель-Мардук уставится на него бараньими глазами, смотреть будет долго, потом непременно спросит: «Почему недоглядел? Почему вовремя лекарей не вызвал?»

Ах, мало ли что он спросит, результат будет один – Рахима в кандалы, а там и отсечения головы недолго ждать.

Рахим Подставь Спину глянул на пожелтевшее, но чистое даже в смерти, не изгаженное предсмертными муками лицо любимца Мардука. Видно, деяния его, усердие и вера, были угодны владыке богов. Дал он Навуходоносору смерть легкую, быструю.

Декум мысленно воззвал к нему: зачем спрашивал, о, господин? В чем ответ? В том, чтобы преданные тебе люди более не рассчитывали на твоего илану[14], на осенявшего их всех, всю армию и государство, твоего «духа-покровителя», а устраивались в жизни по собственному разумению? Чтобы в горе не теряли головы, прочно держались земли, заботились о других и, прежде всего, о многочисленных домочадцах? В таком случае вечная тебе благодарность за наказ, за заботу о тех, кто помог тебе разгромить египтян под Каркемишем, покорить поганых иври, льстивых и коварных сирийцев, варваров-эламитян. Сколько их было, не перечесть!

Как только посерел небосвод, он поднялся, предупредил тайком подглядывающую из своего угла, якобы бездыханную наложницу – веди себя тихо, а то… и чуть выдвинул меч из ножен. Та сразу отчаянно зажмурилась. Рахим вышел из спальни, накрепко закрыл за собой дверь и только одному ему известными потайными проходами и коридорами добрался до покоев старшего сына ушедшего в Страну без Возврата царя, наследника Амель-Мардука. Телохранитель у порога спал, опершись о копье. Рахим глянул на него, усмехнулся, поскребся в дверь. В ответ – тишина. Поскребся громче. За обитой золотыми бляхами резной деревянной створкой послышалось шевеление, и скоро оттуда донесся негромкий голос царевича, дрогнувший на гласной букве.

– Кто?

– Я, господин, Рахим Подставь Спину.

Следом Рахим услышал, как отчаянно вскрикнула жена Амеля, долетел грохот опрокидываемых подсвечников. Затем дверь чуть приоткрылась, и из щели выглянул перепуганный до подергивания щеки царевич. Некоторое время он слова не мог выговорить, только тяжело, с нескрываемым страхом смотрел на декума.

– Что тебе надо? Кто послал?

– По собственному разумению, господин…

В этот момент наконец продравший глаза страж, стоявший на посту у покоев наследника, попытался напасть на Рахима сзади, однако декум, не глядя, ударил его рукоятью меча под дых, и тот, скрючившись, повалился на пол.

Наблюдавший эту картину Амель-Мардук едва сознание не лишился, однако Рахим успел рухнуть перед полуоткрытой дверью на колени и стукнуться лбом об пол.

Царевич откровенно опешил, до сих пор он ни разу не замечал, чтобы прямой как палка, молчаливый старик-декум падал перед кем-то на колени. В том числе и перед отцом. Выходит, это не тайный арест? С чего бы псу в ноги валиться?

Он приоткрыл дверь пошире. Рахим поднял голову. Ему теперь стала видна жена Амель-Мардука. Она, подогнув колени и натянув покрывало, под шею сидела на огромном низком ложе. Со страху даже уголок ткани закусила. Разглядев коленопреклоненного Рахима, женщина несколько оправилась, даже ротик открыла. Она же первой и догадалась.

– Что-нибудь с господином?

– Да, госпожа.

Амель-Мардук был волосат чрезвычайно, завитая борода подбиралась к самым глазам. Лоб у него был красивый, открытый, но по поводу этого лба во дворце болтали всякое. Кое-кто из приверженцев Нериглиссара клялся, что этим лбом можно любую стену проломить. И таран не потребуется, и царевичу никакого вреда не будет. Кое-кто возражал, стену, может, и не удастся, но ворота наверняка.

Эти россказни сами собой ввернулись в память Рахима, он едва не хмыкнул, но удержал себя. Попробуй хмыкни, и его семья и многочисленные домочадцы, а также клиенты подвергнутся опале. Никто не мог сказать, что это будет за опала. Ворота, конечно, проломить этим лбом можно, но обид Амель-Мардук никогда не забывал. При дворе было множество людей, которых наследник считал своими врагами. (Собственно, по мнению постоянно унижаемого царевича, друзей у него в ближайшем окружении Навуходоносора, кроме немногочисленных родственников со стороны жены, вовсе не было.) Одним из первых, с кем следовало посчитаться в первую очередь, был Рахим Подставь Спину, в обязанности которого входило устанавливать очередность посещения царя теми или иными сановниками. Круг этот был невелик, и Амель-Мардук по повелению отца был давным-давно исключен из этого списка. Отца нет, кому теперь придется отдуваться? Может, о том и предупреждал Навуходоносор своих личных друзей. Вот какие мысли посетили декума, лежавшего ниц перед Амелем. Грусти и печали в тот момент отдаваться времени не было! Если сейчас струсить или совершить промах, завтра отрежут голову и скажут, что так и было.

Рахим, не вставая, поднял голову и глянул на наливающееся краской лицо царевича. Тот наконец взял себя в руки, спросил.

– Ты чего явился, пес, потомок рыбака, ослиное ошметье? Говори!

Рахим скосил глаза в сторону приходившего в себя стража, потом глянул на царевича.

Тот проследил за взглядом Рахима и коротко приказал.

– Зайди.

Рахим поднялся и осторожно переступил через порог. Царевич сам прикрыл дверь.

– Говори.

– Ваш батюшка ушел в Страну без возврата.

Амель пошатнулся, попытался схватиться за что-то. Не нашел. Начал опрокидываться на спину – жена подбежала, подхватила его грузного, в момент осевшего.

Рахим бросился к ней, помог. Ну, жирен, ну, склизок! – выругался про себя декум. Сообразил верно. Стоило царевичу опуститься на пол и застыть так в неприличной, позорной позе, и песенка Рахима тоже была бы спета. Им удалось довести Амеля на кровать, усадить. Тот принялся отчаянно чесать лоб.

Жена принялась выпытывать у Рахима.

– Ты уверен?

– Как вижу вас, госпожа.

– Кто еще знает?

– Никто, госпожа. А-а, еще наложница, но я приказал ей молчать, иначе… – он положил руку на рукоять меча. – Вы первые.

Амель-Мардук нахмурил брови.

– Ты в этом уверен?

– Да, господин.

Наследник задумался.

– Что же теперь делать? – неожиданно спросил он.

Жена Амеля тоже выжидательно глянула на Рахима.

– Если мне будет позволено, великий царь…

– Позволено…

– Прежде всего необходимо вызвать начальника дворцовой стражи. Пусть он удвоит караулы и проследит, чтобы в городе все было тихо.

– Ну, это я и без тебя понимаю. Далее?

– Необходимо, господин, строго-настрого предупредить его, с этой утренней стражи он обязан исполнять приказы только вашей царственности. Желательно приставить к нему верного человека.

– Тебя, что ли? – спросил царевич.

Рахим скромно потупил глаза.

– Не велика ли милость для урожденного шушану?[15] – уже совсем успокоившись, заявил Амель-Мардук. – Ты исполнил свой долг по отношению к наследнику. Теперь ты свободен.

– Слушаюсь, господин. Но я не успел упомянуть о главном!

Амель-Мардук встал с постели, прочистил горло, принялся расхаживать по комнате.

– Говори! – приказал он.

– Необходимо собрать государственный совет и уже сегодня заявить, что ваша царственность приняла бремя власти и до праздника Нового года только вы готовы принять бремя ответственности перед Мардуком за судьбу города.

– Не считай себя умнее других. Я подумал об этом в первую очередь. Я ценю твою преданность семье великого Набополасара, однако что бы с сегодняшнего дня ноги твоей больше во дворце не было! Понял, пес?

Рахим ответил по уставу.

– Рад служить великому царю.

Глава 2

С легким сердцем и опустевшей душой явился Рахим Подставь Спину в родной дом. Не знал радоваться или горевать по поводу неожиданной отставки, но у последней встречи с Амелем был и некий положительный, безусловно льстивший старому солдату, итог. Все-таки удалось обвести наследника вокруг пальца! Неужели тот взаправду решил, что Рахим будет служить ему, охранять покои этого сирийского ублюдка, оберегать его мерзкую плоть? Он и на службу пытался напроситься, зная из опыта, что таким ничтожествам, как Амель, слаще нет, когда враги начинают ползать перед ними на коленях. С каким рвением, насколько хорошо служаки исполняют долг, их не занимает, но чтобы преданность в глазах была бездонная. Также вел себя в присутствии прежнего царя давний недруг Рахима Шаник-зери, но Навуходоносору, в узком кругу называемому Кудурру[16], хватило здравого смысла углядеть за этим раболепием хватку редкого жаднюги и предателя. А вот Амель-Мардук сглотнул наживку, не поперхнулся.

«Убирайся, Рахим, чтобы духу твоего во дворце не было!..»

Хвала Мардуку, что этим приказом опала и ограничилась. О «псе, рыбацком отродье, возомнившем о себе невесть что, об ослином ошметье» Рахим старался не вспоминать. Как ни крути, а он, Подставь Спину, по-прежнему пользуется уважением у соседей. Никто не смеет оскорбить его намеками на подлое происхождение, на верность умершему господину. Правда, спустя несколько дней загремел и старший сын Рахима Рибат, но и это падение дворцовые власти также смягчили вынесением официальной благодарности за непорочную службу. Официально Рибата всего лишь освободили от исполнения обязанностей декума дворцовой стражи, но из армейских списков не вычеркнули, просто перевели в гарнизон Борсиппы. Приказы об отставке как отца, так и сына, были составлены в приемлемых выражениях, канцелярия правителя, возглавляемая Набонидом, даже упомянула о паре мин серебра за верную службу. Получить их Рахим, конечно, и не мечтал, однако подобный, формально почетный исход пятидесятилетней верной службы давал надежду прожить достойно, скрашивал унылые мысли, с каждым днем все круче вгонявшие ветерана в беспробудную тоску. От них покоя не было ни днем ни ночью. После смерти Навуходоносора Рахим, да и многие в городе, в стране, в дальних пределах и гарнизонах, ощутили себя сиротами. Это был неслыханный, забытый в Вавилоне, внушающий зловещие ожидания в народе настрой. Радостей, единивших Вавилонию, в дни правления Навуходоносора было предостаточно. Вспоминалось ликование горожан, выбегавших на городские улицы, радость прибывающих из соседних городов – Борсиппы, Урука, Сиппара, Куты, древнего Ура, Ниппура и Киша[17], – вавилонских граждан, сбегавшихся поглазеть на добычу, взятую в очередном походе. После побед под Каркемишем, взятия Ашкелона, Газы, Урсалимму, Тира, столицы Элама Суз, лихого, молниеносного, сказочно обогатившего войско пробега по Египту многочисленные торжественные шествия сами собой выплескивались на городские улицы, к воротам царского дворца. Люди забрасывали воинов пальмовыми метелками, цветами и сушеными финиками. После каждого возвращения войска из похода бесконечной чередой по Священному пути, устроенному перед воротами милосердной и грозной Иштар, затем по проспекту Айбур-Шабу (Врагу не добиться победы) двигались повозки с захваченными сокровищами. Добычу выставляли на всеобщее обозрение, и каждый, прикипевший сердцем к Вавилону, ощущал себя полноправным участником великого таинства, в котором боги и люди соединялись ради торжества правды и величия покровителя Вавилона Бела-Мардука.

Рахим Подставь Спину сидел с кувшином холодного крепкого пива на крыше своего особняка и затуманившимися от слез глазами обозревал великий город. Слева открывалась монументальная ступенчатая глыба. Этеменанки – Вавилонская башня, скрепившая нижний, подземный мир с небесными сферами. Рядом храм Мардука Эсагила, где цари каждый Новый год облачались в царственность. Справа от Эсагилы высились башни царского дворца, где Рахиму был известен каждый закоулок, каждое укромное место, каждый потайной переход. Он мог в кромешной тьме добраться из первого двора, где помещались канцелярии и палаты писцов, управлявших огромным хозяйством империи, до покоев любого царевича, сановника, до казарм и общаг для рабской обслуги в любом другом дворе. У стен дворца по Дороге процессий на голубых изразцовых полях шествовали сто двадцать львов с развевающимися золотисто-красными гривами и отверстыми пастями и сто двадцать вавилонских драконов. По всему открывавшемуся глазам Рахима окоему вставали ступенчатые пирамиды и вознесенные над колоннами крыши храмов всем богам-покровителям Вавилона. Никто из небожителей не мог подосадовать, что он забыт, обездолен, каждому здесь оказывался почет. Вот на что шла богатейшая добыча, собираемая по чужедальним странам, а также извлекаемая из собственной земли, в меру ухоженной, насытившейся водой, удобренной и щедрой.

Славные были времена, вздыхал Рахим и без конца твердил одно и то же: нельзя поддаваться горю.

На следующий день он с утра навестил две родственные семьи: Иддина-Набу, свояка, умершего пару лет назад и оставившего четырех дочек и безутешную, но очень богатую вдову, а также многочисленных домочадцев египтянина Мусри, его старого друга, тоже ушедшего в Страну без возврата. Сначала хотел собрать их всех у себя в большом доме на улице Сина-хранителя, однако по долгому размышлению решил, что подобное сборище в дни государственного траура может быть неверно истолковано недоброжелателями, а их у него было вполне достаточно. О свояченице и семье Иддину можно было не беспокоиться – состояние их было велико, на всех дочерей хватит. К тому же вдова Иддину-Набу входила в круг вавилонской знати, которой были доступны самые хлебные должности в храмовой иерархии. С наследниками Мусри хлопот было больше – их слишком много и молоды они. Пока оперятся, за ними нужен глаз да глаз.

Его собственное положение, до опалы казавшееся вполне устойчивым и неколебимым, тоже резко ухудшилось. Со временем ему открылась страшная перспектива, которая ждала его в недалеком будущем. Хватило месяца, чтобы осознать, что без служебных харчей семья очень скоро впадет в бедность. Ранее причитавшееся ему от царского двора содержание покрывало все издержки ведения хозяйства, ведь получал он немало: в день декуму выдавали четыре сила[18] зерна, шесть – пива, а также варенье, сладкий хлеб из царской пекарни, говядину, баранину, рыбу, битую птицу и овощи, а также серебряные слитки. Случались и подарки к праздникам. Теперь пропитание приходилось закупать на свои деньги, а это влетало в копеечку.

По самым скромным прикидкам, той земли, которую он получил в награду и сумел прикупить за время службы, хватило бы на достойный прокорм только старшему сыну Рибату, а как быть с другими сыновьями? Всех их он готовил к армейской службе, но теперь этот путь был для них заказан. Прежняя надежда на то, что успеет добыть сыновьям доходные должности, теперь растаяла как дым и, следовательно, сохранить в одних руках семейную собственность его потомкам не удастся. Значит, необходимо пристраивать их по гражданской части или дать им возможность начать собственное дело. Но в таком случае раздел и продажа части земли тем более становились неизбежны. Такая перспектива угнетала его до колик в печени. Выходит, придется сгонять с земли семью Мусри, чьи сыновья уже который год обрабатывали ее на правах аренды. Был у Рахима прекрасный городской дом, имевший немалую ценность, были еще жилища в городской черте – он сдавал их в наем друзьям из своего прежнего кисира, с которыми когда-то служил на египетской границе. Плату брал небольшую, а теперь выходило, что если он не увеличит ее, придется продавать большой дом?

Устроиться куда-нибудь охранником? Кто же его, старика, возьмет? Какой купец решит доверить свое добро и жизнь подвергшемуся опале солдату. Рахим уже подумывал насчет того, чтобы напроситься на прием к Амель-Мардуку и выхлопотать у того какую-нибудь хлебную должность в городской администрации, а еще лучше в порту, однако попытка получить обещанные две мины серебра воочию показали ему, какие нынче порядки правят в Вавилоне. В государственной канцелярии ему в лицо рассмеялись, когда он, сгорая от стыда, возненавидев подступающую бедность, явился за причитающимися отступными.

– Декум, нынче денег нет. Приходи после ближайшего полнолуния, – в ответ на его просьбу и продемонстрированную глиняную табличку, заявил бойкий, прыщавый, натертый благовониями младший писец.

Рахим побрел восвояси. Сил хватило, чтобы удержать себя в руках. Он попытался добиться встречи с Набонидом, в чьем ведении находилась эта канцелярия, однако тот отказался принять его.

После полнолуния ветеран вновь явился во дворец, и на этот раз денег не оказалось. Выхода не было – придется продавать большой городской дом и перебираться в одну из своих лачуг в предместье. Деньги от продажи можно было пустить в рост, однако занятие ростовщичеством вызывало у него отвращение. Правда, и на этот раз Рахим не стал спешить – решил все обдумать досконально, обсудить эту возможность со знающими людьми, например, с соседом. Звали его Мардук-Икишани. Он торговал недвижимостью, снабжал кредитами купцов, собравшихся в дальние страны, а также не брезговал ростовщичеством. Этот в подобных делах чувствовал себя как рыба в Евфрате. Рахим как-то выручил его – в те поры декуму личной охраны царя стоило только поговорить с начальником городской стражи, следившим за порядком в Вавилоне, как все могло быть решено в пару минут. Икишани внимательно выслушал соседа, потом откровенно посоветовал Рахиму – лучше не суй нос в валютные операции. Откусят!

– Сдавай в наем жилища, – добавил он. – Продай, что есть ценное и без чего сможешь обойтись, прикупи еще пару домов. Крутись!.. Могу тебе ссуду предложить, и процент хороший: два к одному.

– То есть ты мне одну мину, а я тебе две? – спросил Рахим.

– Как водится, – развел руками Икишани. – Я же по-дружески.

– Не надо.

– Как знаешь. А что ты скажешь, если я посватаю твою внучку Луринду? Если мы породнимся, то тебе не надо будет ни о чем беспокоиться.

Рахим едва сумел удержать себя в руках и не ударить обнаглевшего вконец торгаша, решившего обтяпать свои гнусные делишки на опале некогда могущественного соседа. Дать волю рукам в его положении – это означало лишиться и дома, и любимой внучки. Икишани славился в Вавилоне как сутяга из сутяг.

– Я подумаю, – ответил ветеран соседу.

До вечера он не мог места себе найти, без конца бродил по огромному зданию, то и дело подходил к маленькому фонтану, устроенному в большом внутреннем дворике, следил за падающей прозрачной струей и все пытался обрести твердую основу для размышлений о том, как жить дальше. Предложение этого жирного крокодила выбивало почву из-под ног. Оно ясно обозначило меру падения Рахима. Обиду к тому же усугубляли проценты, на которых будущий зятек предлагал кредит. Обычный ссудный процент в Вавилоне в ту пору равнялся один к четырем, а если по-дружески, то один к пяти. Икишани, не моргнув глазом, запросил один к двум. Как быть с клятвами соседа, который столько раз твердил Рахиму, что никогда не забудет помощь, оказанную ему декумом!..

Неужели боги решили наказать Рахима? В чем же он провинился перед Мардуком? Почему отвернулись от него бог войны и охоты Нинурта и Син-Луна? Куда смотрит его покровитель Шамаш-Солнце, которому он никогда не жалел даров?

На следующий день в разговоре со старшим сыном Рибатом, отцом Луринду, Рахим осторожно обмолвился о предложении соседа. К удивлению декума, Рибат не только не возмутился, наоборот, сын обрадовался подобному выгодному сватовству. На раздраженный возглас отца, что ранее Икишани и в голову не пришло бы оскорбить подобным предложением начальника личной стражи царя, Рибат засмеялся.

– То раньше. А теперь нам бы хозяйство сохранить.

– Правильно ли я понял тебя, что ты готов отдать дочь за этого крокодила вопреки ее желанию?

– Стерпится – слюбится. Тем более что своим имуществом она будет владеть самостоятельно.

Рахим на мгновение прикинул, как в его пятидесятке посмотрели бы на солдата, который перед решительным сражением готов принять дары от неприятеля и миром разойтись.

– Хорошо, я подумаю, – ответил он.

* * *

Следующую неделю Рахим посвятил посещению городских храмов, где возложил дары богам, которых считал своими покровителями. На подношения не скупился. Начал с храма Мардука-Бела, величественной Эсагилы, в роскошно убранной целле которого возвышалось отлитое из золота изображение Создателя. Попросил Всесильного помочь ему, одарить самой малой толикой удачи. Потом посетил храм Иштар Агадесской, располагавшийся возле проспекта Айбур-Шабу, где передал богатые дары жрецам-энареям[19], кумирню Нинурты, Сина-Луны в Новом городе, наконец, святилище Шамаша-Солнца на улице «Шамаша, защитника всех людей». Здесь оставил жрецу памятную глиняную табличку, чтобы тот при обращении к Шамашу во время торжественных церемоний не забывал поминать Рахима.

Продиктовал сам:

«Что же ты, отец мой, Шамаш, мною пренебрегаешь? Кто даст тебе другого такого, более щедрого, чем я? Скажи богу Мардуку, любящему тебя – прегрешенья мои пусть он отпустит. Да увижу я твой лик, твои стопы облобызаю. И на семью мою, на больших и малых взгляни. Обрати взор свой на внучку Луринду, дай ей счастья. Ради них пожалей меня. Помощь твоя пусть меня достигнет».

Жрец отправил прямоугольник из сырой глины в печь и уже через несколько минут Рахим мог убедиться, что все, что им было сказано, будет храниться века.

Пока ходил по городу, посещал святые места, не раз встречался со старыми друзьями. Новости не радовали – участь Рахима постигла большую часть ветеранов, входивших в состав эмуку отборных. Нежданно-негаданно в Вавилон явился дядя царя из Дамаска. Его звали Закир. Никто не знал, каким по счету сыном царя Бенхадада он являлся, но в первую десятку точно не входил. Вместе с Закиром пришло около двух сотен сирийских воинов, которые и составили теперь личную охрану царя.

Уже первое появление сирийцев в Вавилоне вызвало у горожан изумление, смешанное с гадливостью. Удивил их обоз, который те приволокли с собой – его хватило бы на целую армии. Повозки катили легко, всего-то груза в них было многочисленная толпа безбородых накрашенных юношей, наряженных в женское платье. Правда, в телегах хватало и красоток женского пола, но отличить одних от других сумели немногие вавилоняне – те, кому довелось побывать в Сирии и финикийских прибрежных городах. Эти и разнесли весть о появлении в городе нового развлечения. Сначала на этих «разукрашенных» бегали смотреть, однако вскоре их ужимки, а главное, несуразные цены, которые они ломили за доставление необычайного утонченного удовольствия, возмутили граждан. Когда же кое-кто из пришлых сирийцев попробовал предложить местным невиданную ранее услугу – специально обученных для этих же целей собак – возмутились содержатели борделей. Где это видано, говорили в Вавилоне, чтобы священный обряд в честь богини Иштар превращать в средство наживы?! Спустя недели две после появления служителей Астарты на городских рынках, их отменно поколотили «быки», охранявшие увеселительные заведения, и некоторое время «посвященные Астарте» носа не высовывали из дворцовых казарм. Только через месяц они рискнули по вечерам выбираться на городские улицы и ненавязчиво подмигивать прохожим.

Дальше больше – в Вавилоне вдруг объявился бывший декум Шаник-зери, назначенный когда-то Навуходоносором комендантом крепости Газа и переметнувшийся к правителю Египта. Его приняли при дворе, объявили о прощении. Ветераны сошлись на том, что новый правитель решил помириться с Египтом, а этот путь никак не совпадал с тем, который был предначертан Навуходоносором. Новость о возвращении Шаник-зери камнем легла на сердце, с той минуты Рахим никак не мог найти покоя. Все обращения к богам, принесенные дары, мольбы о милости показались ему пустым времяпровождением, детской забавой, как бы кощунственно не звучали подобные слова по отношению к небожителям. Сердце Рахима после годков, проведенных при дворе, уже не вздрагивало, когда декуму приходилось слышать богохульные речи. Каких только дерзостей по отношению к отеческим богам он не наслушался в ближайшем окружении Навуходоносора. Царь вообще никогда не поминал никого, кроме Бела-Мардука, а мудрый Бел-Ибни и особенно нынешний начальник царской канцелярии Набонид являлись отъявленными вольнодумцами. Горько стало на печени – ходил, тратился, упрашивал, а обитатели небес дозволили Шанику вернуться в Вавилон и Икишани со сватовством подсунули. Ведь говорил себе: пользы нет надеяться на небожителей, о себе самому следует побеспокоиться. Так было и так будет. Правда, хотелось всеобщей справедливости, безбрежного милосердия, хотелось, чтобы кто-то снял все заботы, успокоил, погладил по голове.

Рахим в то мгновение стоял на верхней террасе храма Шамаша. Прищурившись, он оглядел этот раскрашенный изразцами, цветной глиной, украсившийся башнями и пирамидами, колоннами и вознесенными под самые небеса пальмами, оскалившийся зноем город.

Ждать милосердия и справедливости в Вавилоне? Отставному служаке? Это было по меньшей мере глупо.

Может, велик тот, о ком рассказывал старик-иври Иеремия? Может, ладонь Яхве более щедра и прохладна? Слова Иеремии были жгучие, вгоняющие в озноб, но относились ли они к нему ли, урожденному халдею? Ему ли рассчитывать на милость чуждого его роду-племени Создателя? С другой стороны, Рахиму как никому другому были известны тайные мысли прежнего царя, его учителя Бел-Ибни и Набонида. Эти и не скрывали, что земля и вода, ветер и камни, люди и твари – все они появились на свет из одной утробы и могут считаться братьями и солнцу-Шамашу, и луне-Сину, и грозе-Нинурте, и всем прочим небожителям, ибо от одного Отца они рождены, и только к единому Отцу следует обращаться за милостью. Иеремия как-то объяснил Рахиму, что на все про все Создателю потребовалось семь дней. Точно так, подтвердил слова старого еврея Бел-Ибни.

За семь дней управился? Создатель всего сущего был великим мастером!

Рахим, добравшийся к вечеру до родного дома и расположившийся на террасе, вздохнул. Поможет ли мне этот новый, единосущный Мардук, когда у него столько чад, сирот, отставников, нищей голытьбы, всякой масти униженных и оскорбленных? Кто я ему? Куда ему дар нести – храм в далеком Урсалимму уже двадцать лет как разрушен. Как же он услышит о моем горе, как почувствует мою боль, чем ответит?

Вечером, когда вся семья улеглась, Подставь Спину занялся семейным архивом. Тревожило ненавязчивое предложение Икишани. Перебирая глиняные таблички, пергаменты, Рахим не уставал удивляться наглости и коварству соседа, который все эти годы не уставал похваливаться перед соседями, перед должниками, перед своими компаньонами, что живет через стенку с ба-а-альшим хакимом – самим декумом личной охраны царя! Теперь ростовщик, по-видимому, счел себя ровней и решил посвататься к соседу. С какой стати? Сердце подсказало Рахиму, торгаш был уверен в успехе. Неужели кто-то подтолкнул его, подсказал – давай, Икишани, действуй. Неужели кто-то, близкий к правителю, решил подобным образом свести с ним счеты. Рахим прикинул, что значит по местным понятиям отдать Луринду за средней руки ростовщика? Если он, декум отборных, даст согласие, то одним махом лишится того положения, какое занимал при Навуходоносоре, и растворится среди массы городских торговцев, мелких купцов, станет подлинным шушану, зависимым от каждого писца, не говоря уже о царских сановниках и вельможах. Он как бы собственной рукой вычеркнет себя из военной касты.

Незавидная участь! Может, того и добивался неизвестный покровитель Икишани? В таком случае отказать соседу без веской причины будет неразумно. Следовало найти убедительный довод, иначе этот «кто-то» сочтет, что гордыня ослепила Рахима. Следовательно, он не смирился с отставкой и может стать опасным, особенно с его знанием дворцовых тайн, тайных ходов и подземных туннелей.

С грамотой у Рахима были нелады. Запеченные на глиняных табличках документы зачитывала любимая внучка Луринду, четырнадцатилетняя, на удивление статная и красивая девица.

Луринду все было интересно, каждую табличку она пыталась прочитать от корки до корки, просила у деда пояснений. Рахиму пришлось по ходу выборки документов пересказать историю семьи, поведать о юности, о годах царской службы. Первой в руки попала табличка, на которой был зафиксирован договор с его первым рабом Мусри, обязавшимся в целости и сохранности доставить хозяйское добро из Сирии в Вавилон. Заверена табличка была личной печатью Навуходоносора, взявшего на себя риск по страховке сделки свободного со своим рабом. Когда это было? Теперь не вспомнить. Рахима даже в жар бросило от невозможности сосчитать месяцы и годы, отделившие его от этого события. Долгая жизнь порой навевает грустные мысли.

Далее в отдельном отделении сундука были собраны купчие и контракты на приобретение земли, на получение наград и, конечно, самый дорогой для него увесистый глиняный прямоугольник с подвешенной к нему государственной печатью Вавилонии. Это была дарственная на землю, которую Рахим получил за «героическое деяние, совершенное под Каркемишем». Пришлось рассказать и об этом случае.

Нашлась и табличка с купчей на землю, заверенная его ногтем и ногтем Икишани. Луринду несколько раз прочитала ее. Рахим долго вдумывался в смысл записанного в нем «согласия сына вавилонского Мардук-Икишани, сына Шалам-динини на пользование Рахимом Подставь Спину стеной его дома, как опорой для крыши или террасы».

Рахим долго рассматривал глиняную табличку. Луринду удивленно глядела на Рахима.

– Дедушка, давай смотреть дальше. Что интересного в этой купчей?

Рахим неопределенно повел плечом.

– Мало ли. Вдруг Икишани решит судиться со мной.

– На каком основании? – поинтересовалась Луринду.

– Ну, основание он найдет. Например, он попросит тебя в жены, а я откажу. Тем самым выкажу недружественные чувства, что для хорошо подмазанного судьи будет достаточным основанием для признания иска справедливым.

Луринду некоторое время непонимающе смотрела на деда, потом ее бросило в краску.

– Замуж за этого жирного крокодила? Никогда!

– А твой отец согласен.

Луринду широко открыла глаза, затем разрыдалась, громко, со всхлипами. С трудом сквозь терзающие сердце звуки до Рахима пробился вопрос.

– А ты-ы-и?

Рахим долго молчал, дал внучке проплакаться, успокоиться, попить воды. Потом погладил ее по голове и ответил:

– Я откажу ему, но ты дай мне слово, что выйдешь замуж за того, кого я выберу для тебя.

– И я его даже не увижу?

– Я постараюсь, чтобы ты увидела его, но обещать этого не могу.

– А это что? – спросила Луринду и достала из сундука, из того же потайного отделения холщовый мешок, в который были уложены пергаментные свитки. Рахим попытался было отобрать мешок, но Луринду успела развязать его и достать один из свитков.

Она развернула его. Письмо было арамейское. Девушка медленно, вглядываясь в написанное незнакомой рукой, прочитала.

«А Господь Бог, великий царь, есть истина. Он есть Бог живой и Владыка вечный. От гнева его дрожит земля, и народы не могут выдержать негодования его.

Так скажу тебе, царь: боги, которые не сотворили неба и земли, исчезнут с земли и из-под небес».

– Что это? – изумленно спросила внучка.

– Это слова мудрого Иеремии, раби из Урсалимму. Эти свитки достались мне от твоего деда Иддина-Набу. Тот передал их перед смертью.

Иддину много раз зачитывал родственнику мысли старого еврея, к которому с большим почтением относился сам Навуходоносор. Иддину предупреждал – цены этим словам не было, но продавать эти куски кожи – великий грех. Навлечешь на себя проклятье того, кто навеял эти слова. Их можно только принести в дар человеку, который окажется их достоин. А таких, грустно добавил свояк, пока нет.

В первое время Рахима, человека практичного, как раз больше всего интересовала цена этих свитков. Как-то даже намекнул одному ученому еврею по имени Балату-шариуцур[20], не посоветует ли тот выселенного из погибшего города, богатого соотечественника, который в состоянии за хорошую цену приобрести свитки, написанные рукой наби Иеремии. Балату испуганно глянул на декума и тут же отошел. С того момента Рахим стал осторожнее, к тому же воля умершего Иддину не давала покоя. Очень не хотелось, чтобы великий «Творец, Создатель всего сущего», как называл своего Бога Иеремия, косо глянул на маленького, заплутавшегося в житейских невзгодах человечка и лишил его своего благоволения.

Звали того Бога по-разному: Яхве, Саваоф, Адонаи, Меродах, но был он – истина!

Луринду продолжала читать, пока дед не отобрал у нее свиток, не запер в потайном отделении сундука.

– Иди спать!

– Дедушка, – потерянно кивнула девица. – Кто такой был этот Иеремия?

– Иди спать, – повторил приказание Рахим. Он дождался, когда внучка подошла к двери, потом тихо пообещал: – Когда-нибудь я расскажу тебе об этом человеке.

Когда Луринду вышла из комнаты, к Рахиму пришло раскаяние. Зачем не удержался? Зачем показал невинному созданию написанное чужой рукой. Зачем вообще упомянул о человеке, принадлежащем к племени заговорщиков, строптивцев, которых волей их собственного Меродаха наказал Навуходоносор. Они и в Вавилоне не успокоились, крепко оплели наследника, куда более расположенного к выходцам из провинций, чем к коренным вавилонянам и халдеям. Не их ли, этих иври, рука в тех несчастьях, которые обрушились на него? Уж не Яхве ли это козни? Или это Мардук великолепный мстит ему, черноголовому, посмевшему хранить в доме чужие письмена? Но Мардук, по мысли ученого Бел-Ибни, и есть тот же Яхве, но названный так в Вавилоне. Он – един и настолько грузен, что все в мире легче его. Все преходяще, все суета сует, только истина вечна. И милость Божия! Только нельзя сидеть сложа руки, – вот какую мысль, не раз подтверждаемую старцем Иеремией во время их долгих разговоров, он запомнил накрепко. Под лежачий камень вода не течет, и каждый черноголовый сам выбирает свою судьбу. В себе ищи врага, с собой и за себя же воюй! Храни верность Богу истинному, его завет исполняй. Он дурного не посоветует. Служи ему, Яхве, Меродаху, Мардуку, верно и доблестно, и он не оставит тебя в беде.

На том мысли прервались – осталось долгое, до окончания первой ночной стражи томление и ожидание правды. Наконец Рахим поднялся, украдкой прошел в кладовую, выловил в ларе головку чеснока, луковицу, набрал каши в ритуальную миску и вновь поднялся к себе. Все дары сложил возле скрученных листов из кожи, исписанных непонятными знаками. Поклонился, посмел испросить милость.

– Помоги, Всевышний! Научи, Мардук. Подсоби Яхве. Ты, желанный и всевидящий, не оставь попечением. Ты, дарующий жизнь, наделяющий меня хлебом насущным…

Глава 3

На следующее утро по Вавилону поползла сногсшибательная весть. Новый правитель отставил от дворца ближайшего друга прежнего царя, рабути[21] в ранге «царской головы», грозного Набузардана. Рухнул сильный, упал колосс, посрамлен разрушитель храма Иерусалимского. Вместе с ним из дворцовой стражи выгнали и сынков третьего в государстве человека. Не тронули только младшего, дублала[22] Нур-Сина, приставленного к собранию диковинок, собранных Набополасаром и Навуходоносором по всем землям и приписанного к канцелярии правителя, возглавляемой Набонидом. Если старшего сына Набузардана Набая было за что подвергнуть опале – очень уж был заносчив и буен во хмелю, то второй, Наид, и третий, Нинурта-ах-иддину, или короче Нинурта, пострадали ни за что. Служили они под началом Рахима в кисире личной охраны царя, которую расформировали, не дожидаясь окончания похорон. Ребята, по мнению старика Рахима, были что надо, особенно второй, Наид. За него, за Наида, ветеран с удовольствием отдал бы любимую внучку Луринду, но в ту пору об этом даже мечтать было нельзя. Набузардан принадлежал к одному из самых многочисленных и могущественных кланов в Вавилоне, многие его родственники входили в состав храмовой знати, а это была мощная сила.

Сначала Рахим только диву давался глупости и недальновидности нового правителя. Кто посоветовал ему вступать в ссору с вавилонской знатью? Однако уже через неделю Рахим обнаружил, что сильные мира сего покорно съели отставку Набузардана, храмам были даны богатые дары, и никто не посмел вступиться в защиту опального вельможи. Даже Набонид и второй человек в государстве Нериглиссар! Удивительно, но во дворце и в самом Вавилоне не оказалось храбрых, способных осудить Амеля-Мардука за этот многозначительный политический жест? Может, царица Нитокрис со своим сынком Валтасаром должны были высказать неудовольствие? Вряд ли. Они сами ждали опалы. Вскоре так и случилось – Нитокрис переселили в загородный царский дворец возле Борсиппы, откуда ей запретили выезжать.

Говорят, время лечит. Это правда, к тому же время открывает глаза, снимает пелену домыслов, слухов, обнажает правду. И правда была омерзительна. Сильные Вавилона безропотно отдали великого Набузардана на растерзание. Видно, решили отсидеться в покорности. Помнится, даже Навуходоносору с его сияющей, ослепляющей врагов царственностью пришлось долго бороться за трон, который в Вавилоне никогда не считался собственностью, принадлежавшей какой-то одной, пусть даже самой могучей семье. Правитель в Вавилоне был выборный, его царственность удостоверялась Мардуком весной, во время празднования Нового года. Только после того, как претендент допускался в святая святых Эсагилы и прикладывался к руке Мардука, воплощенного в виде отлитого из золота, украшенного драгоценными камнями истукана, а тот осенял его благодатью, – только тогда Вавилон получал законного правителя. А Амель-Мардуку все далось достаточно просто – об этом Рахим знал не понаслышке. Вот и результат. Кто последует за Набузарданом?

Прошел месяц кислиму[23], кончились затяжные зимние дожди, погода установилась прохладная, сухая – более ничего примечательного в городе не случилось. Набузардан отделался штрафом, повешенным на него умниками из царской канцелярии, но сохранил поместья и доходы. Теперь он отсиживался в городском доме, более напоминавшем дворец, и Рахим, как-то просидев бессонную ночь, поутру отправился к Набузардану в гости.

Шел и робел! Верил и не мог отделаться от дрожи в коленях. Что надумал, на кого покусился! Однако сделав выбор, с пути не свернул и явился к порогу бывшего всесильного вельможи в начале второй дневной стражи.

Постоял перед выкрашенной красной краской, отвращавшей злых духов дверью, потом ударил медным, вделанным в створку кольцом в бронзовый наличник.

Звякнуло чрезвычайно звонко. Рахим даже вздрогнул, отступил на шаг. Скоро открылось маленькое оконце, и оттуда выглянул хмурый прислужник. Рахима он знал, но виду не подал, наоборот, необыкновенно взъярился и насупил брови. Слава Мардуку! Подобный прием взбодрил старика Рахима. Пусть только попробует вякнуть что-нибудь оскорбительное.

Слуга внезапно успокоился и строго спросил.

– Что надо?

– Хочу поговорить с господином.

– О чем?

– Не твоего, Рабайя, ума дело.

Створка закрылась.

Стоял Рахим долго. Уже когда совсем собрался уходить, дверь неожиданно распахнулась, и Рабайя молча, кивком указал в глубь двора.

Рахим, затаив дыхание, переступил через порог.

В доме Набузардана он оказался в первый раз. Великолепие, открывшееся перед ним, потрясло декума. Кажется, всего навидался в жизни, не изо рта собаки появился на свет, а все-таки опешил. Перед ним лежал сад, чем-то очень напоминающий царские сады, устроенные в честь Амтиду, только все здесь было мельче, аккуратнее и – в это трудно было поверить! – роскошнее. Плодовые деревья, лишенные листвы, возвышались на низких, отделанных мрамором террасах, посередине сада бил фонтан, бортики которого тоже были обрамлены резными мраморными плитами с вделанными в них драгоценными камнями. С ярусов к фонтану сбегали ручьи, чьи русла были уложены в гранит и редкий черный камень, который привозили из Мидии. Повсюду были цветы – цветам в этом заповеднике богатства и власти было просторно. Многие из них распустили бутоны даже в это зябкое время года. Розовые кусты обрамляли дорожки, по одной из которых Рабайя провел гостя в дальний угол сада, где в резной беседке на ложе его поджидал Набузардан. Вельможа заметно сдал, вид у него был недовольный – он всегда недолюбливал Рахима.

Рабайя поклонился и по взмаху руки господина оставил их вдвоем. Подняться в беседку Набузардан Рахиму не предложил. Первым разговор не начинал. В его молчании явственно сквозило презрение к подлым сословиям и чужакам.

– Мир дому твоему, осененный славой Набузардан, – подождав немного, смирившись с оскорблением, нанесенным ему в этом доме, приветствовал хозяина Рахим.

– Чего явился? Милостыню клянчить? Запомни, у меня подают на заднем дворе.

Рахим вздохнул, выпрямился. Ответил не сразу, тщательно подбирая слова.

– Я пришел не за милостыней, Набузардан. Я пришел с предложением, и когда я приходил с предложением, даже Кудурру выслушивал меня.

Он специально употребил прозвище, каким близкий к Навуходоносору круг сподвижников называл царя, как бы подчеркивая, что и он имел право подобным образом величать великого правителя. Однако на лице Набузардана не дрогнула ни единая морщинка.

– Говори, – коротко выговорил военачальник.

– Я не могу говорить об этом стоя, – все еще сохраняя спокойствие, ответил Рахим. – Если я начну, как выпрашивающий милость, ты мне откажешь.

– А ты желал бы, чтобы я не отказал?

– Да, Набузардан. Я пришел к тебе как к соратнику. Я пришел к тебе не как бедный приходит к богатому, а как солдат к солдату. Если быть точным – как ветеран к своему вышедшему в отставку командиру. Я пришел не за подаянием и не за советом. Не намерен я ничего просить у тебя. Я пришел с предложением, пусть даже это и дерзость со стороны шушану предлагать великому князю сделку, которую я имею в виду. Но я свободный человек и сын Вавилона. Надеюсь, достойный сын… Прошу выслушать меня как свободного человека и как урожденного сына Небесных Врат.

– Ох, Рахим, Рахим. Ты всегда казался мне темным человеком, и твоя наглость порой действительно граничила с простодушием. Твоя попытка выколотить из меня деньги не удастся, потому что я хорошо знаю все твои уловки. Я знаю о твоей вражде с Шаник-зери, который приходится мне родственником. Неужели ты полагаешь, что в Вавилоне могут быть тайны, скрытые от меня? Тебя оправдывает только то, что, насколько я помню, ты никогда не разевал рот понапрасну. Ладно, проходи. Можешь присесть.

– Спасибо, овеянный славой. Мое дело деликатного свойства…

– Такого же, как и твоя поспешность и услужливость в объявлении о смерти Кудурру?

– Об этом не мне судить, князь. Об этом судить моим товарищам, с которыми я прошел по дорогам Сирии, Финикии, Элама, Палестины, Нижнего и Верхнего Египта. Я спасал свою голову, князь.

– А честь?

– И честь тоже. Я сообщил новость тому, кто по повелению Кудурру наследовал его трон. Меня ли укорять в том, что я исполнил долг? В том, что мы оба нынче оказались не нужны новой власти? В том, что выходцы из провинций взяли силу при дворе великого Навуходоносора? Если бы моя голова слетела с плеч, это что, изменило бы сегодняшнее состояние вещей?

Набузардан, постаревший, но по-прежнему внушительно-монументальный, по-прежнему не мигая смотрел на посетителя. Рахиму припомнилось, что именно с таким видом князь, ведавший при Навуходоносоре военной разведкой и отчасти сыском внутри страны, допрашивал в застенках вражеских лазутчиков, подносил факелы в их голым пяткам, а у покрытых густой шерсткой – таких было особенно много среди горцев – сжигал волосы на теле.

– Короче.

– Я пришел предложить свою внучку Луринду в жены твоему среднему сыну Наиду.

– На хрена моему сыну Наиду брать в жены дочь шушану, пусть даже он и объявляет себя свободным человеком и достойным сыном великого Вавилона?

– Мой старший сын уже не шушану. Он внесен в городские списки.

– Он – халдей, этим все сказано! Он – сын рыбака!

– Не надо оскорблять меня, Набузардан! Я так понимаю, что ты отказываешь мне?

Князь не выдержал, даже подскочил на ложе. Уселся, всплеснул руками, хлопнул себя по коленям.

– Он еще что-то понимает! Поглядите-ка на него! Ишь, сват выискался!..

Он неожиданно успокоился, опустил голову. Долго сидел молча. Рахим, в свою, очередь затаил дыхание.

– Ты, царский раб, решил, что теперь достоин меня? Что смеешь являться ко мне с подобным гнусным предложением? Разве это не оскорбление, Подставь Спину? – Набузардан прищурившись посмотрел на декума. – Ты решил и здесь сорвать куш?

– Я решил, что вдвоем выгребать против течения легче, чем в одиночку. Я решил подставить спину, как когда-то… ты знаешь когда. Я знаю тебя, князь, ты никогда не смиришься с опалой…

Набузардан моментально и грубо прервал его.

– Это не твоего поганого ума дело!

– Не надо оскорблять меня. Царь имел терпение выслушивать…

– Ты пришел не к царю, – перебил его Набузардан. – Нет теперь царя… Я имею в виду Навуходоносора. Теперь нами правит другой великий царь, Амель-Мардук, да продлит судьба его светлые дни.

– И я о том же, светлый князь. Да продлит судьба дни нашего славного господина Амеля-Мардука!

Они оба замолчали и неожиданно долго сидели, прислушиваясь к посвисту ветра, подвывавшего над крышей. Сильный порыв сорвал покинутое ласточкино гнездо, притулившееся под балкой третьего яруса дома. Кусочки сухой глины полетели по саду, шлепнулись в бассейн.

– Я пойду, светлый князь. Ты отказываешь мне, я правильно понял?

Набузардан глянул на гостя.

– Я так понимаю, что женитьба моего среднего сына на Луринду, это плата. Ты требуешь слишком много, Рахим. Меня не поймут.

– Родственники?

– И родственники тоже.

– Я ничего не требую, Набузардан. Я пришел потому, что решил подставить спину.

– Ступай, – коротко ответил хозяин.

* * *

На следующий день в гости к Рахиму явился Икишани и вновь заговорил о женитьбе на Луринду. Рахим внимательно выслушал его, потом учтиво ответил, что внучка декума царских отборных стоит куда дороже, чем помощь и добрый совет, а он, Икишани, пока ничего серьезного не предложил в добавок, и если он считает, что он, Рахим, дурак, то уважаемый сосед очень ошибается. Икишани бросило в краску, он молча поднялся и покинул дом.

Вот о чем мечтал Рахим в те трудные дни – о войне! Но и в этом вопросе все складывалось совсем не так, как предполагалось при жизни Навуходоносора. Тот всеми силами пытался оттянуть войну с Мидией, и эта политическая линия была лучшей из всех возможных, обеспечивающей процветание страны. До тех пор, пока на мидийском престоле восседал Астиаг, его шурин и старый соратник, в Двуречье могли не опасаться вторжения с востока. И все же Навуходоносор на всякий случай возвел Мидийскую стену, отгородившую страну от горцев. Этот оборонительный вал был накрепко увязан с системой каналов и искусственных водотоков, а также дорожной сетью, которая встала бы неодолимым препятствием на пути мидийской конницы. Враги просто увязли бы в обширных, умело затопляемых пространствах низинной части долины Тигра и Евфрата.

Отставной декум мечтал о другой войне – короткой, обильной добычей, такой, на которой даже самые ярые его недоброжелатели не смоги бы обойтись без Рахима и подобных ему ветеранов. В этом смысле лучших азимутов, чем на юго-запад, в Египет, или на северо-запад, в Малую Азию, не существовало.

Не тут-то было. Новый правитель на удивление дерзко и оскорбительно повел себя с посланцами Астиага, во дворце открыто заговорили о необходимости устранить угрозу с востока. Более того, в окружении царя не скрывали, что намерены искать союзников. Правитель Мидии крайне болезненно воспринял попытки Амель-Мардука заключить мир на равных с Египтом и его тайные контакты с царем Лидии Крезом[24].

От всех этих мыслей у Рахима голова шла кругом. Что означала война с мидийцами, он представлял себе куда лучше, чем самые высокие «царские головы» во дворце. Кампания против восточных варваров, прикидывал Рахим, была бы серьезнейшим испытанием, которое потребует многих усилий от всех жителей страны. К тому же исход этого противостояния был непредсказуем. Советники нового царя утверждали, что система равновесия, установленная Навуходоносором, изжила себя и угроза с востока неотвратима. Даже если и так, какой смысл трубить об этом на всех перекрестках и самим нарываться на неприятности? Рахим опасался, что подобные «мудрецы» доведут дело до того, что воевать придется на своей территории против изощренного, могучего противника.

Кому нужна была такая война?! То ли дело прогуляться по небольшим государствам Малой Азии.

Прибавьте к этому горечь, которую испытал Рахим после разговора с Набузарданом. Надменность, а порой и нескрываемая грубость отставного полководца камнем легли на печень, но еще больше его огорчил отказ понять его. Его озадачил бездумный ответ такого разумного человека, каким казался Набузардан, его нежелание разобраться в причинах, побудивших бывшего начальника личной охраны царя обратиться к ближайшему другу великого Кудурру.

Жизнь, переполненная суетой, крючкотворством, лицемерием, сутяжничеством, круто замешанная на коварстве, превратившаяся в погоню за имуществом, чинами, добычей, с чем Рахиму пришлось столкнуться после отставки, – была ему в новинку. В этих водах он чувствовал себя новичком, едва-едва способным держаться на плаву, и все равно сдаваться не собирался. Надеялся, что опыта, разума, помощи друзей ему хватит. В каких передрягах удалось выжить, в какие тайны и заговоры был посвящен, сколько судеб великих обломилось рядом с ним, а он сумел вывернуться, сумел устоять. Неужели теперь сдрейфит, позволит печали – этой спутнице нищеты и унижения – одолеть себя?

В те дни его стали донимать сны, переносившие его в ту пору, когда он, юнец, был продан отцом в армию. Вспоминался отец Бел-Усат, его мать, братья…

Семья Рахима Подставь Спину относилась к сословию мушкенум или шушану. Это были царские данники, которые за надел земли были обязаны служить в войске либо участвовать в общественных работах. Рассчитывать на долю в наследстве Подставь Спину не приходилось – по закону семейное имущество делилось исключительно среди трех старших сыновей. Рахим был четвертый, его ждала трудная доля арендатора. Мог в храмовые рабы ширку податься… Даже войско не светило ему, потому что у отца Бел-Усата не было денег, чтобы, как того требовал обычай, снарядить младшего сына на войну, а позориться тот не хотел. Отцовское оружие, доспехи и снаряжение достались старшему, ушедшему в войско вместо постаревшего отца. Рахим был послушен воле родителя, трудился безропотно и все прикидывал, как бы ему вывернуться. Уйдешь в арендаторы, будешь вечно впроголодь сидеть, да и без собственного земельного надела что ты за человек. Одно слово – рыбак![25] Сорная трава… Каждый кому не лень может дернуть тебя за стебель и швырнуть в яму, где перегнивала всякая дрянь. Пусть здоровое зерно прорастает, пусть сыплет ячменем, кунжутом или финиками, а его удел удобрять землю? Обиды Рахим переживал молча, научился, работая в поле, таить гнев. На людях помалкивал, но, порой, на безлюдье, вопил и плакал, как осленок, отделенный от матушки-ослицы. Боги, великие боги, за что мне такие напасти? Еще жить не начал, а радости не изведал, куда ни гляну – злое да злое. Много ли мне надо?.. Был бы сыт, в доме достаток, детишек побольше, чтобы было кому позаботиться после ухода к судьбе. Неплохо бы добрую и работящую жену, чтоб, глядя на нее, печень радовалась…

Перед самым походом на Ниневию, в который собирался старик Набополасар, отец вызвал его, еще совсем мальчишку, и сообщил, что богатый сосед предлагает Рахиму пойти в армию вместо его сына. Дело тонкое, предупредил Бел-Усат, язык надо держать за зубами. Тот увечен и хил, а соседу стыдно перед согражданами, вот он и берется одеть и обуть Рахима, купить ему лук и положенное количество стрел.

– А кожаный панцирь, поножи, съестные припасы, смену белья? – спросил Рахим.

Отец отвел глаза.

– Дареному мулу в зубы не смотрят, – наконец ответил он. – Возьмешь недостающее в бою.

– Как же с платой за наемника? – Рахим настойчиво пытался выяснить, куда пойдут денежки, которые отец получит за него. – Неужели ты даже из них не выделишь мне долю?

– Налоги надо платить, за воду надо платить… – Бел-Усат опустил голову.

Рахим был поражен до глубины души.

– Ты оставляешь меня ни с чем? Ты лишаешь себя спокойствия после смерти?

– У меня три старших сына, они будут чтить меня… – глухо ответил он.

– Но если будут поминать четыре сына – это надежней, – он попытался убедить отца. – Ты можешь быть уверен, что в подземном мире Эрешкигаль я никогда не оставлю тебя без тарелки каши.

– А кто в этом мире заплатит за меня налоги? – спросил отец. – Ты?..

– Как знаешь, – ответил Рахим Подставь Спину. – Я согласен, можешь составлять контракт.

Так он лишился родительского дома и никаких обязательств по отношению к семье с того дня, как был подписан договор, больше не имел. Чувств тоже… Что сделано, то сделано, теперь он был сам по себе, одна надежда на паршивый лук и десяток камышовых стрел. Вот какие мысли сидели в голове, когда он в колонне лучников, босой, в штопаном плаще – мать пожалела его и выделила кое-что из собственного имущества – шагал в сторону Субарума. Так в Вавилонии называли Ассирию.

Мир оказался не без добрых людей. Защищавший его щитоносец, веселый бородатый дядька, пьяница и увалень, каких мало, помог подремонтировать лук, поделился поножами, обучил нехитрым солдатским премудростям, как работать мечом, дротиком, когда и каким образом выказывать перед начальством прыть, а когда лучше опустить голову, понурить плечи. Вообще, учил он юнца, держись от начальства подальше, голова целее будет. Рахим был молод, силен и очень ловок, в ту пору Набополасар не жалел средств на подкорм своей армии и спустя месяц, поучаствовав в паре стычек, сохранив жизнь, Рахим воспрянул духом. Оказалось, в армии можно было не только выжить, но и неплохо заработать. Главное, не зарываться, но и не зевать – хватать ту девку, которую можно будет с прибылью сбыть работорговцам. Не красотку – это дело рискованное. Такую сразу могут отобрать царские евнухи или подручные старших начальников. Лучше невзрачную на вид, с грубыми шершавыми ладонями, большими ступнями, с целыми, желательно, лошадиными зубами, крепкую в бедрах. Одним словом, работницу…

По-иному вспоминался теперь и тот случай, когда он, нечаянно поскользнувшись, упал в грязь, а молодой царевич Навуходоносор пробежал по нему как по мостику. Никто никогда не верил, что молодой халденок случайно брякнулся перед наследником престола. Все кроме лучшего друга Иддину-Набу всерьез считали, что Рахиму посчастливилось умело шлепнуться в грязь. Видно, удача на твоей стороне, парень, одобрил его поступок надзиравший за ним щитоносец. Молодец!.. Со временем Подставь Спину пришел к выводу – ну их, черноголовых, пусть как хотят, так и думают. Мудрость пришла с годами, после опалы, во время которой отсидел несколько лет в пустыне на границе с Египтом, когда наелся досыта пыли и песка, прожарился так, что нубийцы-рабы казались по сравнению с ним светлокожими красавцами. Что плохого в том, что люди считают его ловким парнем, умеющим вовремя шлепнуться в грязь! Другой простак, сын простака, внук простака всю жизнь ковыряется в земле, бухается в грязь, в пыль, в лужу, раз за разом подставляет спину вельможе, влезающему в паланкин – и ничего! Даже кусочка серебра, отсрочки по выплате аренды не дождется, а этот сразу в декумы! Со временем Рахим пришел к выводу, что в таком тонком деле, как умение подставить спину, требуется особая удачливость. Важно, чтобы ногу сильному в нужный момент и в нужное время подставил твой бог-покровитель.

Помнится, надумав отправиться к Набузардану, он ночь не спал – все прикидывал, кумекал, с какого бока лучше подойти, как повести разговор, как потоньше намекнуть, что он всегда готов.

А что получил в ответ? Твоя цена, сказал вельможа, слишком велика, ты затребовал слишком много. Значит, понял, что к чему? Но если понял, тогда и цена не могла показаться такой уж неподъемной.

То-то удивился Рахим, когда к нему в дом явился Рабайя и коротко передал слова Набузардана, чтобы отставной декум в завтрашний полдень посетил дом его хозяина.

Не просьбу передал, прикинул Рахим, не приглашение, но как бы приказ.

Хорошо, если под лежачим на тахте камнем вдруг намокло, посмеялся про себя Рахим, значит, потек ручей, арык наполнился водой, увлажнил почву. Значит, он верно рассчитал, знал, к кому обратиться.

И на этот раз прием был не слишком доброжелательный. То же ожидание у двери, та же холодность Рабайи, то же выстаивание у ступенек, ведущих в беседку, где в той же позе, что и в первое посещение, развалился Набузардан. Он лежал на боку, согнув одну ногу в колене. Под голову были подоткнута груда подружек из легчайшего и нежнейшего гусиного пуха. Стада этих гусей осенью прилетали в устья Тигра и Евфрата из полночных стран, где круглый год было полным-полно отвердевшей воды, называемой снегом, какую можно найти на вершинах высоких гор. В тех краях, рассказывал Бел-Ибни, этого добра и по речным берегам, и на полях, и на древесной листве, и на воде видимо-невидимо. Чудеса, да и только!..

Набузардан лакомился чудовищных размеров гранатом – не спеша выковыривал из красновато-желтого плода налившиеся темно-рубиновой спелостью, крупные, ограненные природой зерна.

Рахим ждал терпеливо. На его глазах три внушительных размеров дольки исчезли в пасти Набузардана, обрамленной завитой в локоны бородой.

– Присаживайся, Рахим, – наконец выговорил Набузардан.

Рахим сел на пятки у входа. Подогнул ноги, опустился на толстый эламский ковер. Сразу почувствовал его мягкое, нежное лоно. Сдуру подумал – умеют все-таки сильные выбирать вещи из добычи, знают им цену. Как, впрочем, и людям. Интересно, какова же истинная его цена в глазах Набузардана?

– Говоришь, твоя внучка стоит дороже, чем стена дома? – неожиданно спросил князь. – Во сколько же мин серебра ты оцениваешь девку?

– Я внучкой не торгую, – ответил Рахим. – Ее счастье – моя утеха в Стране без возврата. Будет кому поставить на мою могилу жбан пива, каши положить, голову лука и чеснока. Много ли мне надо. Я всю жизнь обходился малым.

– Знаю, – кивнул Набузардан. – На твое слово всегда можно было положиться.

Разговор становился интересным, Рахим почувствовал, что настал момент, когда можно в какой-то степени прояснить свою мысль.

– Я не торгую внучкой. Я предлагаю свои услуги. Я хочу обеспечить семью.

– Похвальное желание, – согласился Набузардан. – Хорошо, перейдем к делу. Я долго размышлял над твоим предложением. Не скрою, советовался с мудрыми и опытными людьми. Они сказали: «Что ж, Рахима мы знаем, Рахиму ума не занимать. Рахим умеет подставить спину». Так они сказали, – Набузардан многозначительно глянул на гостя. – Но женитьба, сам понимаешь, дело серьезное, и добыча слишком мелка для моего сына. Разве что в наложницы?..

– Никогда! – решительно возразил Рахим. – Лучше отдам за Икишани. Добра ей дам достаточно, чтобы она и ее дети ни от кого не зависели.

– Интересно, сколько же добра ты не пожалеешь своей внучке. Ведь у тебя еще три сына.

Рахим помрачнел.

– Не всегда дети радуют сердца родителей. Если откровенно, великий, то набаловала их твоя дальняя родственница и моя жена Нупта. Они получат то, что им положено, и даже немного больше, но все остальное должны будут заработать сами…

– Что касается Нупты, – перебил его Набузардан. – я проверил, она действительно приходится мне троюродной племянницей. Но моя жена двоюродная сестра Шаник-зери. Ты должен понимать, что это означает. Кроме того, меня волнует, что у тебя трое наследников. Где они смогут заработать столько имущества, чтобы потом не приставать ко мне с домогательствами?

– Полагаю, на войне, – ответил Рахим.

– С Мидией? – недоверчиво спросил Набузардан. – Ты в своем уме, Подставь Спину? Прежде, чем мы раздробим горцам зубы, вырвем их волосы, сокрушим печень, они жестоко потреплют наших храбрых воинов.

– Все равно победа будет за нами! – решительно заявил Рахим.

– Да, победа будет за нами, – подтвердил Набузардан, – однако сколько она потребует жертв? Конечно, ради блага государства можно пойти на любые испытания.

– А другой войны, великий Набузардан, не предвидится? – осторожно спросил Рахим.

– Не могу утверждать наверняка, но в настоящее время мысли молодого правителя направлены на восток, пусть Мардук поможет ему в этом начинании. Мардук всегда помогает тем, кого он облачает в царственность. А ты благодари своего покровителя Шамаша. Он дал мне знамение. Твоя Луринду приходится внучкой великому царскому писцу-сепиру Иддину-Набу, не так ли?

– Так, Набузардан, пусть твой илану будет сильным и могучим.

– Это упрощает дело. Я не говорю да, Рахим. Я говорю, это родство значительно упрощает дело, и я готов обсудить возможный брачный контракт между твоей Луринду и моим четвертым сыном Нур-Сином.

Рахим даже отпрянул, невольно сглотнул.

– Я мечтал отдать внучку за воина.

Набузардан неожиданно сел на тахте, даже руки вскинул.

– Наши мечты во власти небожителей.

– Это твое последнее слово?

– Да.

Глава 4

Вечером следующего дня Икишани вновь навестил Рахима. Зашел запросто, как ни в чем не бывало. Рахим сначала от удивления слова не мог вымолвить, молча слушал рассуждения торговца недвижимостью о видах на урожай, о знамениях, посланных богами.

– Слыхал?! Каждую полночь в Ларсе, в храме Эбаббара в небо вздымается огненный столб, а в Уруке разрушены два святилища. Одно сгорело, другое поразила молния. Представляешь, молния ударила, а грома не было! А в Сиппаре вот что случилась. Вдруг ни с того ни сего среди ночи люди услышали вопли женщины: «Дети мои! – кричала она. – Дети мои! Мы погибли!» Но самое великое чудо явилось в Эсагиле. Стоило жрецу-светоносцу добавить напты[26] в чашу, как вдруг в ней полыхнуло огромное пламя, да не просто огонь, а в виде букв…. Все попадали на пол, затаились. И ничего не случилось! Пламя утихло и стало как прежде. К чему бы это?

– Зачем пришел? – спросил Рахим, терпеливо слушавший незваного гостя.

Икишани поправил брюхо, сел поудобнее и укорил хозяина.

– Вот ты, сосед, сердишься на меня, а зря. Все дело можно в два счета уладить. Не передумал насчет внучки?

– Не передумал.

– Напрасно. Где ты найдешь ей еще такого жениха, как я? Мало ли, вдруг тебя в суд потянут. Судиться – дело хлопотное, накладное, особенно если навыка не имеешь. И нет заступников среди великих. Здесь нужен верный и знающий друг. Что, спрашивается, ты к Набузардану зачастил, нынче он тебе не опора. Сам на волоске висит…

Икишани неожиданно прервал речь…

Рахим почувствовал холодок на сердце. Подобный озноб обычно нападал на него перед битвой – в тот самый момент, когда становилось окончательно ясно, что схватки не избежать. С годами это ощущение оформилось в предусмотрительные мысли, как ловчее вести себя во время сражения, как вертеться, на какой прием ловить соперника. Против полуголого воина из Египта или одетого в бронь и буйволиную кожу наемника-грека действовать надо было по-разному. Птицеголового Рахим обычно ловил на втором замахе, затем рубил сплеча или колол в брюхо – уроженцы Великой реки бойцами были неважными. Вот с греком приходилось возиться. Этих он старался брать снизу, метил в коленные сухожилия. К греку он обычно подкатывался по земле.

Между тем Икишани, как ни в чем не бывало продолжал расписывать себя, как самого подходящего жениха для Луринду. Затем заявил.

– Если мы породнимся, то спокойно уладим и вопрос о стене моего дома.

– Какой стене? – встрепенулся Рахим.

– К которой примыкает твой дом и на которую опираются балки твоей крыши. За эти пятнадцать лет я ни разу не упоминал о том, что ты безвозмездно пользуешься моей собственностью. Пора подумать о плате за аренду.

– Я подумаю, – ответил Рахим.

Как поступить с Икишани, тоже следовало хорошенько обдумать. Спешить нельзя. Не без умысла тот насчет Набузардана упомянул. Не пустой это был интерес. После странной обмолвки насчет бывшего начальника царской стражи Набузардана ухватки Икишани, его наглость и недопустимая бесцеремонность, угрозы потянуть соседа в суд, чтобы вытребовать деньги за аренду чужой стены, выглядели совсем по-другому.

Рахим вздохнул, прикинул – на что же ты, старый дурак, рассчитывал? Неужели всерьез решил, что тебя, прошедшего огонь и воды начальника личной охраны прежнего царя, человека, знавшего все секреты и потайные ходы во дворце, оставят в покое?

Конечно, убить Рахима из-за угла, терзать по пустякам новым властям не с руки – декума в армии знали. Он пользовался уважением, особенно среди нижнего состава. Но если Рахим допустит промашку, обронит лишнее слово, упрекнет кого-нибудь из великих или, не дай Нергал, пригрозит кому-нибудь из новых сильных, беды не миновать.

Выходит, первый шаг он сделал удачно. Вот и Икишани сразу засуетился. Или там наверху, в царской канцелярии, засуетились? Выходит, за каждым его шагом присматривают, и кого-то во дворце очень заинтересовала причина странного посещения Рахимом своего прежнего начальника. Кому-то из великих во дворце стало очень любопытно, о чем они с Набузарданом шепчутся? Посмел бы Икишани полгода назад задать Рахиму подобный вопрос? Да ни за какие сокровища мелкий торгаш и сутяга не решился бы шевельнуть своим подлым языком насчет того, куда Рахим ходит, с кем встречается, а тут вдруг осмелел. И про Набузардана проговорился: «…сам висит на волоске!» Тебе откуда известно, кто на чем висит?!

Ответить Икишани требовалось точно и сполна. В цвет! Можно, конечно, прикинуться обиженным и промолчать или наговорить какой-нибудь ерунды, но это не выход. Все равно в покое не оставят. Теперь после того, как стало ясно, что за них взялись всерьез, после того, как они с Набузарданом сторговались – стоя на краю пропасти, сторговались! – он должен был ответить так, чтобы в дальнейшем у этих «интересуюшихся» больше не возникло и тени сомнения в смирении Рахима.

– Какое твое дело, Икишани? – спокойно заявил Рахим. – Что ты в мои дела нос суешь!

Далее Подставь Спину изобразил нескрываемую радость, руки потер.

– Значит, говоришь, жениха получше тебя мне не найти? А я постарался, нашел. Набузардан готов взять Луринду за своего сына. Вот так! Насчет суда я тебе вот что скажу – это дело зряшное. Сегодня Рахим в опале, а завтра вдруг война с Мидией случится. Кто может знать наверняка, что решит наш великий и несравненный повелитель Амель-Мардук. Может, он мне эмуку тяжелой пехоты доверит. Вот до этой войны я должен всех своих пристроить, потом с тобой разберусь.

Невысокого в сидячем положении, но очень широкого Икишани, ошеломленно поглядывавшего на Рахима во время ответа, вдруг густо бросило в краску. Он неожиданно резво поднялся и тут же поспешил уйти.

Оставшись один, Рахим долго сидел на крыше дома, наблюдал, как над Вавилоном одна за другой зажигались звезды. Ночь обещала быть темной. Луны-Сина не было в небесах, эти сутки небожитель отлеживался в колыбели, и можно было надеяться, что завтра он наконец оповестит черноголовых о своем очередном воскресении и явлении в мир.

Рахим сидел и размышлял, как непросто жить, как порой трудно вертеться и увертываться от подступающих несчастий, и первый удачный шаг еще не дает надежды на успешное завершение пути. Мерцающие звезды доброжелательно поглядывали на него – на небе они высыпали густо, стайками-созвездиями. Должно быть, любовались Вавилоном и печалились, ожидая крови, которой скоро будет тесно в великом городе. Хлынет она через неприступные стены, отравит землю… Им, звездам, все известно, они читают в каждом сердце, их мерцание подобно речи. Кто мог слышать и понимать их. Создатель? Или, как называл его Иеремия, Господь Саваоф? Вот ему я и поклонюсь.

Он встал на колени и принялся читать молитву, которую слышал от Кудурру. При этом касался пальцами лба, подбородка и груди, как поступали арабы в далекой Аравийской пустыни, как учил его друг, вождь бедуинов Салман. Наконец он, стоя на коленях, выпрямился. Два ярких росчерка сверкнули над самой вершиной Этеменанки – следы сорвавшихся со своих хрустальных сфер звезд.

* * *

Набузардан и Рахим договорились объявить о сговоре в конце зимы, а до того Подставь Спину обещал Луринду показать жениха. Внучка горевала, и Рахим уже не знал, как убедить девушку, что жених – мужчина хоть куда! Даром, что дублал, придворный писец-сепиру! Не страдает хромотой, косоглазием, паршой, не жалуется на боли в животе, умеет держать себя с сильными, не почесывается и не зевает в присутствии старших. Не воин, конечно, и от службы зависим, собственности у него нет, а выделит ли отец ему долю, кто знает, но в обхождении учтив. При дворе его ценят за многознание и умение вести себя неброско, с достоинством. Пусть внучка не беспокоится – он, Рахим, ни ее, ни ее детей не оставит. Бедствовать не будут. Луринду рыдала, как молодая ослица, упрашивала старших показать ей жениха, хотя бы издали. Рибат как-то не выдержал и накричал на нее, что за женские капризы! Как старший в роде скажет, так и будет. Мать тоже пыталась урезонить Луринду, изо дня в день твердила, что жениха отыскали в «очень приличной семье, и нечего понапрасну слезы лить». Бабушка Нупта успокаивала внучку: радоваться надо, а не хныкать, для нее великая честь войти в дом такого знатного господина как Набузардан.

Долго Рахим прикидывал, как половчее устроить эту встречу, чтобы приличия соблюсти и избежать косых взглядов будущих родственников. Женская родня Набузардана совсем не жаждала принимать в свой круг какую-то шушану. Гугалла, супруга вельможи, не могла простить Рахиму, что по вине этого рыбака ее родственника Шаник-зери постигло столько бедствий. Набузардану пришлось прикрикнуть на нее, потребовать, чтобы в его доме имя этого негодяя и предателя больше не упоминалось. Тогда же Набузардан был вынужден дать слово, что тотчас после свадьбы он отделит Нур-Сина, и пусть грамотей живет со своей «мужичкой» как им вздумается.

Приближался сбор фиников, за ним праздник урожая, по случаю которого все судебные заседания были отложены на месяц. В праздничную неделю, по давнему повелению Навуходоносора, должны были распахнуться ворота дворца, и избранные горожане получали разрешение посетить знаменитые по всем иноземным царствам сады. Новый царь враждебно посматривал на пушистые, обращенные вверх веники финиковых пальм, на оголенные в это время года ветви плодовых деревьев, на цветочные куртины, выложенные на нижнем ярусе садов. Он испытывал ненависть к этому дерзкому кощунственному сооружению, к этому оскорбительному для богов святилищу, посвященному смертной женщине, отодвинувшей в тень его, впавшую в безумие мать, однако посягнуть на гордость вавилонян не решился. Дядя Амеля по материнской линии Закир, уроженец Финикии Хануну, глава царской канцелярии Набонид, а также советники – выходцы из выселенных из Палестины разбогатевших пришельцев-иври, доказывали царю, что сады сами по себе никакой опасности не представляют. Более того, они придают правителю Вавилону неземной блеск, способный ослепить всех других царей, удержать их от дурных замыслов, напомнить, где сосредоточена мудрость и сила. О садах ли следует тревожиться в этом исполненном злобы, оголодавшем без крови и плоти рабов городе! Между тем Амель-Мардук всегда был последователен в злобе и вражде. Для начала он запретил упоминать в связи с садами имя мидийской царевны Амтиду. Теперь они официально именовались дворцовым парком. Кроме того, по его приказу было сокращено наполовину число рабов, подающих воду в цистерны, устроенные на верхних террасах, откуда стекали живописные водотоки и водопады, наполнявшие сердца умилением и печалью.

Воспоминания о годах унизительного забвения, долгого ожидания власти, въевшемся в печень страхе лишиться ее, не давали Амелю покоя и порой приводили к странным решениям. Прежде всего, Амель вознамерился уравнять в правах все население многолюдного Вавилона, включая и тех, кто был насильно переселен в пределы Двуречья. Но самым дорогим детищем, выношенным в годы прозябания вдали от государственной власти, являлась религиозная реформа, которая уравняла бы в правах всех богов, которым поклонялись многочисленные общины Вавилона – от египетских Амона, Исиды, Рэ и Сета, сирийского Бола и Арцу, арабских Нахи и Руды до израильского Яхве. Сама по себе идея была здравая – великая империя не могла выжить в условиях противопоставления одних богов другим. Единый пантеон стал бы залогом ее внутренней устойчивости. Однако частые и часто неуместные угрозы Амель-Мардука, его прозрачные намеки, что сразу после того, как Мардук облачит его в царственность, он поставит на место этих гордецов из храмов Вавилонии, быстро настроили против нового правителя городскую знать. Против этого проекта грудью встал Набонид, первый советник Навуходоносора и глава «правительства». Он доказывал, что милостью прежних богов и, прежде всего, единосущного Создателя, имя которому Бел (Господь), Вавилон сумел подняться и расцвести. Кто, спрашивал Набонид, одарил тебя царственностью, о, владыка? Неужели Яхве, храм которого был сожжен, а народ разметан по верхнему миру? Или, может, Бол и Арцу помогли Навуходоносору покорить западные страны, которые эти боги обязаны были защитить? Не в многоликости сила, а в единстве, доказывал великий царский писец.

Уже в начале зимы к царю явилась делегация жрецов всех ведущих святилищ Вавилона и высказала свое мнение по поводу намечаемых Амелем реформ. Следует возвеличивать имя Мардука, сказали жрецы, а не плодить чужеродных идолов на священной земле, омываемой Тигром и Евфратом. С их мнением царь вынужден был согласиться.

Другой вопрос, от которого зависела судьба Амель-Мардука и который более всего тревожил его советников, касался армии. Как поступить с многочисленной, дерзкой, своевольной и в то же время хорошо организованной ордой, возглавляемой высшим офицерством, в основном состоявшем из халдеев. Армию нельзя было оставлять без дела. И понапрасну раздражать тоже было рискованно. В споре между Амелем и храмовой знатью верхушка офицерства держала негласный нейтралитет. Отставку Набузардана, представителя высшей аристократии города, они восприняли спокойно, как необходимую меру в борьбе с зарвавшимися святошами и торгашами. По правде говоря, в армии у Набузардана хватало личных врагов – должность «друга царя» была чревата многими неприятностями, и кто в здравом рассудке мог оспорить древнюю мудрость, гласившую, что новая метла по-новому метет. То же относилось и к некоторым другим увольнениям, коснувшихся более мелких сошек.

Но что дальше?

Советники Амель-Мардука видели выход в короткой победоносной войне. То, что она будет победоносной, никто не сомневался, даже враги, затаившиеся по окраинам государства. Разве что царь Мидии Астиаг мог рассчитывать на успех в противостоянии с Вавилоном, но и то только рассчитывать… Может, поэтому Астиаг на время смирил гнев, вызванный воцарением в Вавилоне «этого сирийского ублюдка», как он называл своего племянника. Астиаг тоже решил выждать, посмотреть, в какую сторону решит ударить «этот недоумок, посмевший оскорбить память несравненной и целомудренной Амтиду, любимой жены Навуходоносора». Действительно, с точки зрения внешней политики выбор азимута, куда следовало ударить бронированным кулаком, являлся вопросом первостепенной важности. Его решение должно было определить: намеревается ли Амель-Мардук следовать заветам отца или он готов ввергнуть земли между Верхним и Нижним морями[27] в новый хаос войн?

Однако с точки зрения внутренней политики победоносный поход создавал не меньше, а может, и больше проблем, чем осторожная, сохраняющая существующее положение линия. Трудность состояла в том, что Амель-Мардук никак не годился в военачальники. Армия и Навуходоносор убедились в этом еще во время последнего похода в Египет. Решения наследника престола мало того, что были несуразны, но порой просто невыполнимы. Однажды он приказал эмуку тяжелой пехоты совершить дневной марш длиной в десять беру[28], при этом воины должны были следовать в полном вооружении, потому что Амель не удосужился позаботиться о повозках, перевозящих оружие. Царевич всегда принимал решения под влиянием обуревавших его в данную минуту страстей, а также под влиянием ближайших советников. Точнее, того, кто в этот момент оказывался рядом. Отец быстро отставил его от армии и держал подальше от дел государственного управления, чтобы тот не наломал дров. Его также лишили руководства военной разведкой и отчасти сыском внутри страны. Подобное разделение властных обязанностей между царствующей персоной и официально назначенным наследником являлось давней и обязательной традицией в царских семьях Ассирии и Вавилона. Навуходоносор был вынужден держать на этом посту своего ближайшего друга Набузардана. Понятно, какого рода взгляды бросал в его сторону Амель-Мардук.

Сразу после того, как государственный совет утвердил Амель-Мардука в должности временного правителя, в царской канцелярии, управляемой Набонидом, были до тонкостей разобраны все варианты развития внешне– и внутриполитических событий. По всему выходило, что Амель-Мардуку ни в коем случае нельзя было покидать город и отдаваться в руки приверженной к буйствам и своеволию армейщины. С другой стороны, утверждение во главе армии кого-нибудь из прежних полководцев Навуходоносора, например, того же Нериглиссара или разрушителя Урсалиммского храма Набузардана, могло привести к самым непредсказуемым последствиям. Кто мог дать гарантию, что после удачного похода тот не свергнет законного правителя?

У Амель-Мардука руки чесались поскорее посчитаться с обидчиками в войске, нагнать страху «на солдатню», как он нагнал страху на храмовую верхушку. (В том, что он сумел поставить на место этих «вавилонских святош», Амель не сомневался.) С кого начать – это был не вопрос. За долгие годы сидения вдали от трона наследник успел поссориться со многими из офицерского корпуса, так что кандидатов хватало. Один, например, будучи на посту, посмел не пустить его в спальню к батюшке, другой на воинских учениях победил наследника в стрельбе из лука, третий неудачно подставил спину в тот момент, когда Амель слезал с коня, и наследник грохнулся в пыль лицом. Эти моменты были незабываемы. От предвкушения торжества справедливости, Божьего воздаяния всем этим хохочущим, цедящим слова сквозь зубы негодяям, теплело в груди. Сколько их было, не обращающих внимания на наследника, почесывающихся во время разговора, а то и просто сколупливающих грязь с босых ног наглецов – не сосчитать!

Не тут-то было! Дядя напрочь запретил даже заикаться о репрессиях. Час еще не пробил, говорил он. Улыбайся, племянник, можешь просто скалиться налево и направо, благосклонно кивай, не скупись на щедроты и одновременно ищи опору в провинциях, в той же Сирии, например, финикийских городах. В разоренной Палестине, наконец. Но прежде обрати свои взоры в сторону Лидии. Царь Крез твой естественный союзник. Он богат, силен, с его подмогой мы сможем отвратить мидийскую угрозу. Кроме того, необходимо заменить охрану во дворце – постепенно, постепенно, – и только тогда, когда в праздник Нового года ты прикоснешься к длани Мардука, когда у тебя наберется не менее трех эмуку преданных людей, можно будет ударить кулаком по столу.

Услышав эти слова, Амель не удержался и с размаху, радостно, въехал кулаком по столешнице, покрытой срамными рисунками, срисованными в женской половине обиталища фараона Псамметиха. Столик разлетелся на куски, племянник виновато посмотрел на дядю. Тот покачал головой.

– Зачем же мебель портить. Я же в ином смысле. Ах, Амель, Амель…

Дядя царя Закир первым делом принял на себя обязанности руководителя сыска, главного писца «стражей порядка», а также писца-хранителя государственной печати. Набонид, до того момента исполнявший эти обязанности и множество других, с которыми по мнению Навуходоносора справлялся получше многих, безропотно, даже охотно, с нескрываемым облегчением вручил дяде царя нагрудные знаки.

– Мое дело – анналы, исторические хроники, живописующие доблестные деяния великого Навуходоносора, – как на духу признался он вошедшему в силу сирийцу. – Но, уважаемый Закир, ради блага государства и династии вряд ли стоит спешить с нововведениями в таком древнем месте, как Вавилон. Здесь властвуют обычай, предрассудки и суеверия. Я готов приложить все силы, чтобы наш подающий надежды, осененный несравненной царственностью правитель побыстрее вошел в курс государственных дел. Я приложу все силы, чтобы укрепить спокойствие в государстве и достойно встретить Новый год.

Закир сразу понял намек третьего человека в Вавилонии, ведь подлинным правителем в городе и стране мог стать только тот человек, кого во время празднования Нового года жрецы допустят до руки Мардука. Они сошлись на том, что Набонид, потерпевший некоторое ущемление своих прав, по-прежнему будет возглавлять царскую канцелярию, оперативно руководить государственными делами, а также ведать хозяйственными вопросами, касающимися принадлежащего царской семье имущества.

Однажды в разговоре Набонид признался.

– Твоя судьба, Закир, моя судьба. Сколько я натерпелся от местных гордецов!

Он помолчал, потом усмехнувшись, продолжил:

– Сам я родом из Харрана. Не смотри, что моя мать Адда-гуппи сердцем и печенью из Вавилона. Сам я здесь пришлый, родом из арамеев, и эта печать несмываема.

Набонид как раз и предложил связать руки всем возможным заговорщикам посредством привлечения их к суду. Тому, кто судится в Вавилоне, заявил он, не позавидуешь. У ответчика ни на что иное и мыслей не останется.

Амель-Мардуку идея понравилась, однако он потребовал привести веские аргументы в пользу подобного способа укрощения недовольных.

– В чем, собственно, их можно обвинить? – спросил царь. – Ты же, Набонид, не имеешь в виду устраивать фарс из судебного процесса?

Хануну, финикиец, отвечавший в государственном совете за торговлю, ремесла и снабжение армии, скептически добавил.

– Судьи в Вавилоне не менее строптивы, чем и его жители. Они из принципа будут судить по справедливости. Значит, обвинения должны быть очень вескими.

– Вот именно, – подхватил Набонид. – И обязательно гражданскими. Никакой политики! Это должно стать нашим принципом.

– Такие есть? – недоверчиво скривился Амель.

– Как не быть, господин! – обрадованно заявил Набонид. – Есть, и не мало.

– Даже такого вояку, как Нериглиссар, ты можешь обвинить в чем-то предосудительном? – не поверил царь.

– На нем чистого места не найти, государь! – воскликнул Набонид.

– А на тебе? – хмыкнул ближайший советник царя, выходец из княжеского рода иври Даниил, которого местные называли Балату-шариуцур. Он был в большой чести у самого Навуходоносора.

– Кто из нас без греха, – пожал плечами Набонид, – пусть первым бросит в меня камень. Так, кажется, уважаемый Балату-шариуцур, утверждали ваши пророки?

– По этому вопросу, многознающий Набонид, у наших пророков были различные мнения. Не озлобим ли мы подобными гонениями армейскую массу и знать, кормящуюся в храмах?

– Какими гонениями, уважаемый Балату-шариуцур! Если я занял у тебя десять сиклей серебра и вовремя не вернул долг с процентами, разве ты не обратишься в суд с требованием взыскать причитающееся тебе? Разве не предъявишь табличку, на которой была зафиксирована сумма, срок, процент?

– Так-то оно так, почтенный Набонид, – возразил Даниил, – но какой прок нам, решающими судьбу династии, заниматься такими пустяшными, путь даже бесспорными делами.

– Где вы, уважаемый Балату-шариуцур, видали в Вавилоне пустяшные, беспроигрышные судебные дела?

– Хорошо, хорошо, – прервал их спор Амель, – ясных как стеклышко судебных дел не бывает. В этом я могу согласиться с главным государственным писцом. Но причем здесь Нериглиссар?

– Он связан с Набу-ахе-иддином.

– С этим богачом из дома Эгиби? – заинтересовался царь.

– Да, господин. Это просто захватывающая история, господин.

– Ну-ка, ну-ка, – царь оживленно завозился в кресле, сел поудобнее.

Все присутствующие обратили головы в сторону царского писца.

– Как Набу-ахе-иддин втерся в доверие к нашему уважаемому полководцу, сказать не берусь. То ли провернул в его пользу какое-то выгодное дельце, то ли просто приглянулся Нериглиссару, однако уже два года он ходит у него в самых доверенных лицах. Слыхал ли ты, господин, о несносном Балату, сыне Набу-апла-иддина?

– Кто же не слышал об этом прожигателе жизни и дерзком забияке, отравляющим жизнь стольким уважаемым людям в Вавилоне! – воскликнул Хануну.

– Верно ли я понял тебя, уважаемый, – обратился к нему Набонид, – что и ты попался на удочку этого обаятельного проходимца, которого когда-либо видала земля месопотамская?

Финикиец что-то проворчал, однако Амель-Мардук, засмеявшись, приказал:

– Отвечай, отвечай, торговец пряностями.

– Повинуюсь, господин, – поклонился в его сторону Хануну, потом с хмурым видом признался: – Как-то при случае я ссудил ему под залог городского дома некую толику серебра.

– И что, он вернул долг? – спросил Набонид.

– Пока нет.

– Вот видите, господин. И никогда не вернет. Наш уважаемый Хануну не один такой. Балату задолжал многим уважаемым людям. Он брал деньги в долг под залог отцовского имущества, передавал в пользование свою собственность, а полгода назад вдруг объявил себя банкротом. Его имущество пошло с молотка и было куплено Набу-ахе-иддином на имя Нериглиссара. Тот же Набу-ахе-иддин получил от нашего доблестного полководца доверенность на право расчета с кредиторами. Вот я хочу спросить уважаемого Хануну, получил ли он что-нибудь от Набу-ахе-иддина в счет своего долга?

Хануну помрачнел, однако Амель-Мардук топнул ногой.

– Отвечай, торгаш.

– Нет, государь.

– Обратился ли ты в суд, уважаемый Хануну? – весело поинтересовался Набонид.

Хануну сжал губы. Царь засмеялся и погрозил ему пальцем.

– Говори.

– Нет, государь.

– Почему? – спросил Набонид.

– Почему, почему! – вдруг рассвирепел Хануну и принялся отчаянно чесать иссиня-черную, с проблесками седины бороду. – Как же я осмелюсь подать в суд на вашего родственника, государь, ведь Нериглиссар приходится вам зятем.

– А ты осмелься, – посоветовал ему Амель-Мардук, затем царь обратился к Набониду: – Сколько же подобных Хануну робких заимодавцев ты можешь насчитать в этом деле, Набонид?

– Полтора десятка самых уважаемых граждан Вавилона.

– Ты хочешь сказать, Набонид, что если мы восстановим справедливость, то выбьем почву из-под ног недовольных?

– Мало того, мы повяжем их по рукам и ногам. Лишиться собственности в наше время – это печальный удел.

– Это хорошая мысль. В конце концов я могу простить ответчиков и закрыть процесс, и строптивцы будут благодарны мне до самой смерти.

– Точно так, господин. Власть развязывает себе руки и дает надежду как истцам, так и ответчикам. Тем самым возрастает авторитет и вес царственности. Но, самое главное, с помощью этого хода мы выигрываем время.

– Верно. Значит, если я правильно тебя понял, ты можешь подобрать несколько таких, на первый взгляд пустяковых дел, в которых недовольные увязнут по уши? Приведи примеры.

– Набузардан, господин, купил арык, протекающий возле своего имения, но до сих пор полностью не расплатился с прежним владельцем.

– Как насчет Подставь Спину? – задал вопрос царь.

– Сосед Рахима Мардук-Икишани предложил декуму выдать за него внучку, однако Рахим, как известно господину, спесив и не нашел ничего лучше, как договориться с Набузарданом. Тот согласился сбыть Рахиму на руки своего четвертого сына. Сразу после свадьбы Набузардан решил отделить Нур-Сина, так как женская половина его дома подняла скандал. Они не желают иметь в родственниках шушану.

– Да, – Амель-Мардук одобрительно покивал, – скандал в семействе подобен пожару. Пока вопят женщины, ни о чем серьезном думать невозможно.

Он сделал паузу, потом решительно заявил:

– Набузардана засудить, пусть расплатится сполна и заплатит пени. Пусть он и Рахим торгуются насчет свадьбы, пусть их женщины превратят их жизнь в обитель Эрешкигаль. Скорее обратятся в падаль. Нериглиссар пусть судится и судится. Ты, Хануну, подашь исковое заявление, и все остальные обиженные Балату.

Глава 5

Чтобы добиться разрешения посетить дворцовый парк, Рахиму пришлось дойти до великого царского писца Набонида. Тот, к удивлению декума, встретил доброжелательно, предложил сесть, поинтересовался, как живется-тужится в отставке. Есть ли какие-нибудь просьбы?

– Есть, – кивнул Рахим. – Прошу разрешить моей внучке посетить дворцовый парк…

– Чтобы она встретилась с Нур-Сином? – поинтересовался Набонид.

– Да, господин, – кивнул Рахим. – Беда с девицами. Все-то у них капризы, строптивость. Я ей доказываю, что Нур-Син – парень хоть куда. Не верит.

– Правильно делает, – заявил писец. – Женитьба – дело серьезное. Здесь все надо предусмотреть, все учесть. В таком деле пустяков не бывает. Я верю в тебя, Рахим. Мудрости… или, скажем так, хитрости – тебя всегда было не занимать. Сам надумал породниться с Набузарданом или кто подсказал?

– Сам, господин. Правда, хотел выдать ее за воина, но Набузардан отказал.

– Дублал Нур-Син, – прищурился Набонид, – вполне достойная партия для дочери шушану. А вот твоим холостым отпрыскам подошли бы и дочери Нериглиссара. Если, конечно, не расстроится брак твоей внучки с моим помощником…

Набонид помолчал, потом закончил мысль:

– Да, это удачное решение переженить всех и вся. Ты, Рахим, всегда отличался острым умом и практической сметкой. Повторяю, если брак будет заключен, если все сложится удачно, моя мать Адда-гуппи похлопочет об остальных твоих неженатых сыновьях.

– Благодарю, господин. Верю, ее заботы не останутся без награды богов. Но Нериглиссар?.. Его величие недоступно для меня. Сын его, Лабаши-Мардук, принадлежит к царскому роду.

– Тоже верно, – согласился Набонид и надолго задумался.

Рахим тоже помалкивал. Наконец после нескольких минут размышлений Набонид подал голос.

– Я одобряю твой выбор и постараюсь со своей стороны помочь Нур-Сину получить от отца достойную долю имуществу. Походатайствую и в дворцовой канцелярии. А как поживает твой старший? Его, кажется, Рибат зовут? Помню, он очень силен и послушен. Где он теперь?

– В гарнизоне Борсиппы, – Рахим опустил голову, вздохнул. – На должности простого пехотинца.

– Да, это непорядок. Он всегда отличался отличной боевой подготовкой. Такими малыми разбрасываться грех. Как ты посмотришь, Рахим, если я порекомендую его в охранники?

– Кого охранять? Вас, господин?..

– Нет, меня не получится, хотя я не отказался бы от его услуг. И от твоих тоже. Ты ни разу не подвел своего господина, ты хорошо смекаешь, Рахим, а это наипервейшее качество, чтобы выжить в этом поганом городе. Пока тебе и твоем сыновьям ход во дворцовую охрану закрыт. Я мог бы также посодействовать Рибату получить место у царицы Нитокрис.

– Она всегда ненавидела меня.

– Времена меняются, Рахим. Тем более что Рибата я хочу приставить к ее сыну, царевичу Валтасару. Мне кажется, они подойдут друг другу. Рибат умеет вести себя в присутствии особ царской крови и не допустит панибратства. Заодно присмотрит за царевичем. А насчет женитьбы?.. Я хочу, чтобы ты постоянно держал меня в курсе всех приготовлений к семейному торжеству. Когда вы с Набузарданом собираетесь сыграть свадьбу? До Нового года успеете?

Рахим чуть усмехнулся, глянул в сторону Набонида. Тот был невысок, уже достаточно тучен, но по-прежнему быстр и точен в движениях. Он умел вести себя тихо, быть незаметным, и всегда вовремя оказывался в нужном месте. Это было неоценимое качество, которым всегда восхищался Навуходоносор.

– До Нового года, – заторможенно, словно размышляя о чем-то своем, кивнул Рахим, – никак не успеть. Но и тянуть нельзя, а то Луринду засидится в девках. Мне кажется, лучший срок – месяц улулу.

– Почему именно улулу? – удивился Набонид. – Зачем так долго ждать? К лету в городе может многое измениться, в город понаедут чужаки, в первую очередь сирийцы, а также египтяне, греки, арабы из южных пустынь. Мало ли кто доберется до Вавилона к концу лета.

Рахим помедлил, потом осторожно поинтересовался.

– Может быть, господин подскажет примерный срок проведения свадебных торжеств, который принес бы молодым счастье и удачу?

Набонид пожал плечами, глянул в сторону открытого дверного проема, через который в помещение попадал свет. Прислушался…

– Я не знаю – это дело частное. Но чем дольше оттяжка, тем дальше удача, а в таких делах улыбка судьбы не последнее дело. Взять хотя бы сирийцев. Они начнут прибывать в Вавилон к празднованию Нового года? Что-то около пяти сотен. Говорят, они заменят дворцовую стражу и сразу возьмут под охрану царский дворец. Вы с Набузарданом собираетесь пригласить их на свадьбу?

– Нет, господин, мы решили ограничиться только своими. Будут родственники, хорошие друзья. Узкий круг. Какое дело сирийцам, призванным охранять священную царственность нашего несравненного владыки до отставного декума! Хотя, конечно, если они надумают, это будет великая честь для нас обоих. Они будут считаться почетными гостями.

– Смотри, Рахим, – Набонид поиграл губами, как бы прикидывая, стоит ли развивать эту тему. При этом он бросил откровенно многозначительный взгляд в сторону коридора и резко сменил тему.

– Меня, надеюсь, позовете?

Рахим не ответил, что было дерзостью по отношению к сильному человеку, принимавшего его в своей канцелярии, однако Подставь Спину решил рискнуть. Выбора – это он понял сразу и окончательно – у него уже не было. Разговор зашел слишком далеко. В тот момент отчаянно заболела шея. Ее начало ломить с такой силой, словно голова утяжелилась и стала неподъемна для постаревшего тела.

– Ваша милость всегда желанный гость в моем доме, – наконец выговорил Рахим. Потом помедлил и осторожно поинтересовался. – И все-таки, каков по мнению господина лучший срок для проведения бракосочетания?

– Сейчас ничего сказать не могу. Ситуация прояснится, когда Икишани принудит тебя ломать дом. Неужели ты собираешься тянуть до этого момента? Этак совсем без жилища останешься.

Набонид помолчал потом веско добавил:

– Да и мы все тоже.

* * *

В ночь новолуния[29], на светлые стражи которой приходился праздник спелых фиников, Рахим вновь приказал постелить себе на крыше. Луринду залила кожаные бурдюки горячей водой, разложила их на ложе таким образом, чтобы дедушке было помягче спать, принесла ворох шерстяных, цветастых покрывал, сама села в уголке, где смыкались глинобитные валики, ограждавшие крышу. Решила подождать благословения или напутствия, услышать от деда доброе слово, ведь завтра он и ее младший дядя Хашдайя должен был сопровождать девушку в дивный сад, построенный великим Навуходоносором для своей жены Амтиду, мидийской принцессы, с которой царь был счастлив всю жизнь. Дед всегда с уважением отзывался об этой необыкновенной женщине. Волосы у нее были светлые, похожие на золотую пряжу, с отливом, напоминающим красную, обожженную глину.

У мечтательной Луринду голова кружилась от ошеломляющего сочетания слов: «счастлив всю жизнь!». Этот срок казался молоденькой девице безмерным, чем-то вроде отголоска вечности. Луринду в ту пору казалось, что клинописные наборы слов «жизнь» и «небо» были схожи не только на глиняной табличке, но и по сути. Жизнь в своей безграничности пронзительно напоминала небо: взгляду каждого черноголового доступен край небосвода – вот он, горизонт, но попробуй достигни его. Пока доберешься, пройдет столько дней, что не сосчитать! Смерть же воспринималась как каменный вал на краю земли, о котором в эддубе[30] рассказывал учитель. Он безусловно существует, ведь хрустальные небеса должны на что-то опираться, но пока ни один из смертных, кроме богоравного Гильгамеша, не видал эту стену.

В понятиях «жизнь», «смерть» таилась какая-то загадка, какая-то не дающая покоя двойственность. Любопытство томило Луринду. С одной стороны, обозначаемые этими словами состояния были вполне реальны. Они несомненно существовали. Жизнь вмещала в себя и радость, охватывавшую Луринду по утрам, и томительную грусть, и попреки матери, и ласки бабушки, и посещение школы, помощь матери по дому, и, конечно, беседы с дедом, и мечты, и страхи… А смерть почти каждодневно напоминала о себе похоронами в их квартале, на которые неизменно приглашали Рахима. Считалось большой честью, если славный воин почтит своим присутствием погребение покойника, которого, как и всех других ушедших к судьбе родственников, укладывали в яму на родном подворье, прикрывали плитой. Луринду приходилось присутствовать на похоронах братьев дедушки, так что смерть ей была не в диковинку. Вот он, покойник, вот она печать смерти: бездыханность, землистого цвета лицо, ужасающий паралич, сковавший тело. Но как можно было поверить, что подобная беда когда-то приключится с ней, с Луринду?..

Примерно то же волнующее любопытство, смешение благоговейных чувств с примесью недоверия и беспричинного страха, вызывали у девушки упоминание о висячих садах.

Возможно ли такое соединение мужчины и женщины? Почему мужчине было в радость исполнить желание умиравшей жены? Чем заслужила она подобную благодарность? Доступно ли ей, Луринду, испытать такое сильное чувство? А ему, мужчине?

Завтра ее, Луринду, сведут с человеком, с которым придется отмерить срок до бездыханности, уйти рука об руку неведомо куда, неведомо зачем.

Ради наживания добра? Ради детей? Но и эти будущие дети казались такими же таинственными и двойственными существами, как бесплотные духи. Дети каким-то странным образом увязывали жизнь со смертью. Это вызывало удивление – она соединится плотью с чужим человеком, и в результате в ней зародится новая жизнь? Луринду как-то не верилось, что подобное может случиться и с ней, пусть даже со всеми другими это происходит сплошь и рядом? А если эти случится, то как? В охотку или со страхом. А может, на грани отвращения?

Она ждала, что скажет дед, ее поводырь, который плохо разбирался в клинописи, но был немногословно мудр. Он любил ее, обещал обеспечить приданым, пусть невелико оно, но это будет ее собственность. Луринду была благодарна деду за то, что ей не пришлось, как многим из ее подруг, зарабатывать себе на приданое, обслуживая чужеземцев в храме Иштар Агадесской. Это была трудная, неприятная работа, ведь часть платы за служение богини приходилось отдавать жрецам. К тому же и среди жрецов находились любители молоденьких девочек. Денег от них не дождешься, жрецы утверждали, что достаточно святости, которой они наделяли своих избранниц. Везло симпатичным – те за несколько месяцев успевали накопить серебро, и если их обходила стороной дурная болезнь, удачно выходили замуж. Дурнушкам же приходилось трудиться год, два, а то и три.

Более того, именно дед вопреки желанию матери и отца настоял, чтобы Луринду отдали в эддубу. Она оказалась в одном классе со знатными и утвердилась среди соучениц исключительными способностями и ровным характером. Кто наставил ее на этот путь? Опять же дед, которому она как-то пожаловалась на замашки тех девиц, чьи отцы считались сильными в Вавилоне. В первые дни они не уставали напомнить дочери шушану, что ее дед выбился в люди, подставив спину великому Навуходоносору. В классе ее сначала прозвали Подставкой! Рахим объяснил Луринду, что на чужой роток не накинешь платок, и единственный способ заставить замолчать спесивых – это вести себя достойно. Учись, девочка, говаривал дед. Ученье – свет, а неученых тьма, и, если хочешь, чтобы к тебе относились с уважением, научись разбираться в тайнах движения небесных тел, освойся со сложением, умножением, делением, возведением числа в степень, извлечением квадратного и кубического корня, овладей процентами. В любом случае, добавил Рахим, тебя от этого не убудет, а пользы от знания можно ждать с гору. Женщина в Вавилоне свободна, добавлял дед, она пользуется независимостью, имеет имущество, свободно им распоряжается, может выступать контрагентом в сделках. Ну и что, что свидетелем быть не может, это ей только на руку, меньше хлопот. Так что за своих детей ты сама можешь быть в ответе, а если повезет с женихом, то ждет тебя не жизнь, а песня. Его слова пали на благодатную почву. Девочка из уважения к себе скоро стала лучшей ученицей в классе, и задирать ее оказалось себе дороже. С обидчицами Луринду в пререкания не вступала – старалась смолчать. В ее больших, черных глазах навертывались слезы. С тем и убегала, а ее подруги, которых вскоре стало более чем достаточно, окружали дерзкую презрительным молчанием.

К тому же в тайнике у деда хранились иноземные пергаменты, в которых упоминалось об истине, о том, куда и зачем брести рука об руку.

Вот почему, постелив, она уселась в дальнем углу террасы, ожидая, что дед, может быть, заговорит с ней.

Однако Рахим, устроившись на ложе, жестом отослал ее. Ему, вплотную приблизившемуся к яме, в которой поджидал его ухмыляющийся бог смерти Нергал, побывавшему на обеих краях земли – на берегах Верхнего и Нижнего морей; рискнувшему вступить в борьбу с лабасу[31] – чудовищем, обладавшим человечьим телом и бычьей головой (таким в минуты гнева представлялся ему новый властитель Вавилона), была захватывающе интересна сегодняшняя ночь. Он много ждал от нее.

Говорили, что сон, привидевшийся в ночь праздника урожая, считается пророческим. Что-то привидится ему во сне?.. Хотелось увидеть Нур-Сина. Кто он, мужчина, который примет из его рук ответственность за невинную Луринду. Он не воин, не пахарь, не владелец земли. Он из породы крючкотворов, каких немало развелось на Вавилонской земле во время царственности Навуходоносора.

Город богател, жирел на глазах, жители его забыли о голоде и военных погромах, и, как следствие, в силу вошли умники, грамотеи, прислужники. Вот и Нур-Син относился к касте тех, кто судил, писал прошения, выдавливал на глине исковые заявления, составлял различного рода таблички и пергаменты, кто выводил суммы налогов, подсчитывал количество урашу[32], выведенных на общественные работы – и не забывал раскрывать пошире карманы для даров, без конца падающих туда. К тому же Нур-Син по происхождению принадлежал к тем, у кого было вдосталь и власти, и серебра. Как он отнесется к тому скромному имуществу, которое Рахим сможет выделить единственной внучке? Не будет ли презирать ее за низкое происхождение, за скромность и покладистость? За бедность, наконец?..

Это были горькие мысли. Как ни прикидывал Рахим, как мысленно ни бичевал, ни укорял себя, ни выл безмолвно, – выбора у него не было. Он спас Луринду от официально освящаемой, но презираемой в народе необходимости зарабатывать себе на приданое продажей утех в храме Иштар Агадесской. Может, когда-то, до потопа, женщинам было просто необходимо изо дня в день усердно ублажать великую богиню подобным промыслом, но теперь времена изменились. Тому примером женоподобные сирийцы, которых бойцы Навуходоносора и за противников не считали. Во время коротких схваток старались разить их мечами в задницу, в самое очко. Со времен Набополасара считалось само собой разумеющимся возносить хвалы дочери богов – добродетели. Люди согласовывали свои потребности с законами природы, и те, кто вовремя вступал в брак, рождал крепких детей. Кто мог предполагать, что наступит день, когда Рахиму придется принести Луринду в жертву! Он отнесся к этой необходимости спокойно, ведь в этом выборе не было ущерба чести. Он спасал семью. Злобу демона с бычьей головой не могла утолить только его, Рахимова кровь. Лабасу не насытится, пока не вырвет печень из Нупты, из Рибата и его жены, что-то задержавшейся с рождением других детей, из сыновей Зерии и Хашдайи, которых он и женить-то не успел. И, само собой, из Луринду.

Мечталось – выдам внучку за ровню, покладистого, храброго, честного парня, который по гроб будет благодарен Рахиму за собственность, выделенную им на житье, – и хвала Мардуку! Больше ему ничего не надо. Этот брак был совсем не по нутру Рахиму. Связать жизнь любимой внучки с человеком пусть даже ученым, но работающим на других, – в этом было что-то унизительное, недостойное славного имени Рахима. Писец – это что-то вроде ремесленника, умеет только корябать на мягкой глине. Ни землей не владеет, ни мечом – что это за жених!

Выбор есть, спросил себя Рахим, и с горечью вынужден был мысленно ответить – нет! Женю младших, глядишь, и жена Рибата наконец разродится. Не беда, что ходит порожняя. Его Нупта тоже долго не могла родить, потом случился выкидыш, только спустя лет двадцать после женитьбы она принесла ему еще двух сыновей. Лучше не было награды как жить в своем кругу, не соваться в высшие сферы, тупо и рьяно исполнять обязанности.

Не сложилось, не удалось отсидеться на родном подворье. Злой дух покусился на него, на его благосостояние, и в чем обличье он выступает, было не так важно. Но если кто-то посмел посягнуть на его, Рахима, илану, пусть не рассчитывает на покорность, на то, что низкий добровольно склонит шею. Он будет защищаться! Он не собирался подставлять спину чудовищу с телом человека и головой быка. Понятно, что битва будет не на равных, и никто не сможет сказать, чем кончится этот поединок. Победит ли свет тьму, выползавшую из подвалов вселенной, копившуюся в третьем подземном мире? Или этот мрак зальет верхнюю, осененную щедростью Шамаша, землю? Храмовые заклинатели, местный гадатель на внутренностях животных, знатоки, прорицающие будущее по полету птиц вряд ли могли помочь ему в этом деле. Нагляделся он на этих предсказателей, даром, что ли, был вхож в ближайшее окружение царя. Старик Набополасар заставлял своих бару и макку[33] гадать столько раз, сколько требовалось, чтобы получить желанный ответ. Не брезговал подобными приемами и Навуходоносор, однако более всего Рахима заставил усомниться в полезности таких попыток разглядеть будущее дух скепсиса, насмешек и издевок над всякого рода прорицателями и гадальщиками, царивший в окружении царя. Иеремия, например, вообще на дух не переносил такого рода откровения, в открытую называл их шельмовством. Бел-Ибни и тот же Набонид вели себя пристойнее, но своей вражды ко всякого рода проходимцам, открывавшим будущее по внутренностям животных, толкованию снов или по полету птиц, относились скептически. В узком кругу они смеялись над суеверными страхами простаков, над их верой, что цвет печени способен открыть волю Мардука-Бела. Они не стеснялись высказываться в том смысле, что размалеванный, изготовленный человеческими руками истукан не может являться богом.

Рахим давным-давно смекнул, что если они правы, а, скорее всего, так и было, то полагаться следует только на самого себя. Если он до сих пор клал головку чеснока или лука перед статуями отеческих богов, отделял немного каши установленным в нишах изваяниям Иштар, Сина, Эллиля, Нинурты, Адада, то мысленно адресовал свои дары только ему, Единосущему Мардуку-Белу. Живи достойно, береги честь – и Он воздаст.

В земных делах простому смертному никогда не отыскать потаенного смысла. С болью в сердце обратился к Набузардану с неожиданным сватовством в надежде, что тот поймет, сообразит, что к чему. Тот сообразил, но решил дело таким образом, что одновременно сумел поставить на место зарвавшегося шушану. Да, Рахим оказался нужным в той игре, которая велась вокруг трона. Верно и то, что с новым правителем ему не ужиться, но при всем том сильные и великие нашли способ указать ему, простому солдату, его место. Печень горчила, но что поделаешь – придется отдавать Луринду на съедение этому отпрыску кичливого Набузардана. Суждения знавших Нур-Сина и утверждающих, что парень, по-видимому, он неплохой, обладает достоинством и честью, ничего не стоили по отношению к дочери шушану. В неравном браке Луринду могла оказаться в положении худшем, чем доля рабыни. Как тогда он сможет помочь ей?

Но выбора не было.

Оказавшись в отставке, Рахим ужаснулся тем переменам, которые произошли в городе. Во времена его юности отец, оторвавший четвертого сына от семьи, продавший его в армию, испытывал мучения, что не смог, как должно, вооружить сына. Быть солдатом всегда считалось великой честью для гражданина. Откупиться от службы считалось самым позорным делом, об этом помалкивали. Теперь этим открыто похваливались, о таких хитрецах говорили, что они умеют жить. Откупались даже от исполнения жреческих обязанностей. Впечатление было такое, что в Вавилоне забыли о том, что такое честь. Ранее достоинством в глазах соседей награждался тот, кто, владея собственностью, тратил доход на покупку нового щита, доброго меча или лука. Приобретение нового панциря становилось событием для всего квартала. Соседи собирались и благословляли его обладателя на подвиг, и подвиги не заставляли себя ждать.

Вот о чем, например, судачили в эти дождливые зимние дни в Вавилоне. Всех занимало дело некоего Набу-уцалли, который обязался за два года и пять месяцев обучить свободного горожанина Бел-ахе профессии бандита и сутенера. За это учителю помимо процента от «дохода» ученика полагалось два сикля серебра на «угощение». Прослушав курс и освоив тонкости грабительского ремесла, Бел-ахе решил выйти на большую дорогу. Однако ему не повезло, стражи порядка схватили его после первого же разбойного нападения. Уже сидя в доме скорби[34], неудачник подал в суд на учителя, обвинив его в недостаточной профессиональной квалификации. В счет возмещения Бел-ахе потребовал от Набу-уцалли выплачивать один суту (15 литров) ячменя в день его семье, пока тот сидит в тюрьме.

Рахим лежал на спине и с неясным томлением в душе наблюдал за мелкими, озябшими, промокшими, зимними звездами. Слезы навернулись, когда вспомнил, как когда-то, ворвавшись в пределы поганой Ниневии, вырвал меч у растерявшегося ассирийского воина и отрубил ему кисть правой руки. Воин-то был совсем мальчишка и, видно, из богатой семьи. Вооружение на пареньке было знатное: жилет из буйволиной кожи с нашитыми бронзовыми бляхами, шлем с загнутым вперед навершием, поножи, налокотники, алый плащ. Когда Рахим лишил его кисти, тот заскулил как щенок, прижал кровоточащую ручку к груди… Тогда декум изрядно поживился, трофеи продал, и до сих пор, вспоминая былое, голова кружилась от гордости. В такие минуты он чувствовал себя непобедимым.

Рахим никогда не насиловал пленниц – звериного в нем было с мизинец. Разве что только после команды, когда в лагерь допускались торговцы сикерой[35], когда одновременно заунывно и разухабисто начинали звучать трубы, призывавшие отпраздновать победу, он позволял себя чуть расслабиться. Никогда не бегал смотреть на знатных пленниц, которых водили по лагерю с задранными подолами, чтобы срам на люди, чтобы любой придурок, завидев завитой волосатый мысок на умащенном, белейшем теле бывшей царской наложницы или жены богатого вельможи, мог разразиться хохотом. Правда, Рахиму был известно – ржут и тыкают пальцами по большей части от радости, что остались живы. Если удержу не было, Рахим всегда старался договориться с пленницей, пообещать хотя бы что-нибудь, любую безделицу. Например, продать ее самому добродушному из торговцев живым товаром. Бывало, заговаривался с несчастной женщиной и трепался с ней до рассвета, и, случалось, утром та валялась у него в ногах, молила, чтобы хозяин не продавал ее. Среди его добычи попадались и знатные, ухоженные дамы, и горожанки из бедных. Каждый раз он старался решить их судьбу по справедливости, как договаривались.

Однажды, после взятия Урсалимму, достались ему из добычи меча две молоденькие сестры-близнятки. Вот что он сказал им.

– Обеих мне вас не прокормить. Сами решайте, кто останется у меня, а кого продам перекупщику.

Девушки бросили жребий, расставались долго, с рыданиями. Доставшаяся Рахиму теперь имеет семью, сидит с мужем-иври на земле, выращивает чеснок. Где ее сестра, никто не знает. Говорят, ее продали в Харран.

Сон по-прежнему не брал его. Как заснешь после таких мыслей! Что если Луринду погонят по лагерю с задранным подолом. Охотников поглазеть на ее наготу будет предостаточно – девица приятна на вид, крупна телом, все при ней. Сможет ли Нур-Син защитить ее или только и будет попрекать происхождением?

Возопил он к Мардуку-Белу. Безгласно, со слезами на глазах, с рыданиями в печени. Как иначе, не жертвуя Луринду, он мог спасти семью? Было время, когда сам Набополасар оставил в заложниках своего сынка Навуходоносора. Это было страшное испытание, уж он-то, Рахим, знает. Теперь ему самому досталось отпить из той же чаши. Он сам шагнул в темный лабиринт, сам напросился на бой с этим тайным поклонником чуждого Вавилону Яхве. До какой степени Амель-Мардук потерял рассудок можно судить по тому выбору, который новый правитель сделал в канун праздника урожая. Все горожане – от нищей голытьбы до самых сильных и великих – собирались чествовать финиковую пальму-благодетельницу, а этот собрался на охоту! Мало того, в городе шептались, что новый правитель даже изваяние Набу, покровителя охотников, не изволил взять с собой. Что же это за охота, поражались горожане, если Набу не сможет окинуть взглядом свои угодья, если зверье не сробеет при виде его гневного взгляда, если их повелитель не прикажет добыче наполнить силки дворцовых ловчих, броситься под царские стрелы?

Он вспомнил разговор с Набонидом и тихо, сквозь зубы выругался. Главный писец царской канцелярии несомненно что-то пронюхал, но разве его, змея, ухватишь! Неужели и Нур-Син из той же скользкой породы?

Глава 6

Луринду, в преддверии праздника урожая промаявшись ночь без сна, утром встала раньше других. Рабыня, старенькая Нана-силим, еще ворочалась на ложе в подсобке возле кухни, а внучка хозяина уже успела умыться, глянуть на восходящее солнце (как назло ясное и большое), развести огонь в очаге. Потом, не зная, куда себя деть, уселась на корточки перед невысоким столиком, глянула на себя в бронзовое зеркало и едва не заплакала…. Сказать, что в то утро она не нравилась себя, значит, ничего не сказать: весь облик – личико, тонкие высокие брови, округлые губки, особенно большие, привычные к труду руки – вызывали у нее чувство, схожее с отвращением. Что, например, можно сделать, с этим противным округлым личиком. Сколько ни сурьми тонкие брови, ни румянь щеки, ни втирай мази, тайком от дедушки купленные бабушкой в соседнем квартале у цирюльника Берды, – все напрасно. И рот у нее великоват. Этой зимой все дворцовые модницы вырисовывали помадой губки «бантиком». А у нее губы полноваты для «бантиков», пусть даже и «чувственные», как выразился один глупый мальчишка в эддубе, приславший ее обожженную глиняную табличку с проткнутым стрелой Иштар сердцем. Стоит ей по последней моде намалевать губы, и она станет похожа на корову. В самый раз в жены, вздохнула она, этому жирному крокодилу Икишани. И телом крупна, и ножищи, как у крестьянки, а Нур-Син, наверное, привык к изящным ступням, к маленьким, непрощупываемым грудям, длинным волосам, чтобы на голове, Нергал знает что, можно было соорудить.

Ну и ладно!

Она надула щеки, потом резко выдохнула.

Ну и пусть!

Снизу из внутреннего дворика донесся тонкий протяжный вскрик ее младшего дяди Хашдайи. Видно, дед опрокинул на него обязательный по утрам глиняный таз с ледяной водой. Луринду подошла к дверному проему, глянула во двор, вздохнула – наступил жуткий день, а в доме все, ну все, как обычно! Как будто ничего не случилось! Дед машет деревянным мечом, затем начнет прыгать на одной ноге, потом на другой. Напрыгавшись, прикажет Хашдайе лить холодную воду на свою лысую, обрамленную венчиком седых волос голову. Потом дед и бабка заставят ее съесть овсяную кашу, выпить кислого молока, потом будут полстражи наряжаться и только потом отправятся в этот проклятый дворец на эти проклятые смотрины!

Как нелепа и однообразна жизнь! Куда только боги смотрят!..

Она вернулась к столику, вновь бросила взгляд на свое отражение в металле, опять надула щеки и громко выдохнула. Интересно, каков из себя этот самый Нур-Син. Бабушка сказала, из знатных, ее дальний родственник. Значит, спесив и глуп, как ошметок осла. Ее двоюродные сестры, дочери Иддину-Набу, уж такие привереды, уж такие гордячки, что дальше некуда. Дед сетует – он не воин, не храбрец! Отваги в нем нет! Ну и ладно! Нужен ей воин, как ослице рога. Годами его дома ждать, в одиночку тащить на себе хозяйство, а вернется из похода, и тоже, глядишь, наладится по утрам махать мечом и скакать на одной ноге. (Луринду не представляла себе хорошего воина, который, как дедушка, по утрам не занимался бы физическими упражнениями.) А то еще возьмет моду обливать ее по утрам ледяной водой. Нужен ей этот военный!..

В конце первой дневной стражи Рахим вывел молодежь из дома. Нупта благословила их на дорогу, сунула внучке зашитый в кожаный мешочек амулет, шепнула – накинь на шею, помолись Иштар, она не оставит.

Денек, с некоторым неудовольствием отметил про себя Рахим, выдался что надо. Южный ветер нагнал из Аравии теплый сухой воздух, и город сразу ожил. Подсохла грязь на улицах, посветлели стены домов, заиграли на солнце изразцы, которыми были выложены подножия бастионов дворца, ступени Вавилонской башни, а местами и стены богатых особняков. В укромных уголках отчетливо запахло прелью – это была верная примета наступавшей весны. На северо-западной стороне, на ясном, омытом зимними дождями небосводе отчетливо вырисовывались метелки пальм-дароносительниц. В ту сторону и направился Рахим.

Путь до дворца был короток, скоро они добрались до главных ворот. Здесь поджидавший посетителей писец проверил записи и пропустил их во внутренний двор крепости.

Вот что первым делом привлекло внимание настороженного Рахима – во дворце было пусто. Такого при Навуходоносоре никогда не бывало. В день, когда граждане Вавилона допускались на территорию дворцового парка, перед воротами, на проспекте, на первом административном дворе начиналось столпотворение. На густоту толпы и рассчитывал Рахим, в многолюдье легко затеряться. Встреченный им офицер дворцовый стражи, его старый знакомый из халдеев, напевно объяснил отставнику, что сегодня в садах «народу не дождеш-ш-шьс-си… Великий царь Амель-Мардук отправился на охоту, с ним и больш-ш-шая часть свиты укат-т-т-ил-л-ла».

Наряженный в парадное воинское облачение офицер добавил по секрету:

– Не был-л-ло, Рахим, в канцеляриях писцов, которые не напраш-ш-шивалис-с-сь бы сопровож-ждать особу правителя. Я со-ссчитать не мог, сколько ж-ж-е этих, из ядовитого семени, оказалос-с-ся в свите. Это не выез-зд на охоту, а что-то вроде торж-жественной новогодней процес-с-сии. Знаи-ишь, когда весь Вавилон собираетс-с-ся на Дороге процес-с-ссий? – он кивнул в сторону гигантских крепостных ворот, высотой, сранимых только с цитаделью, возвышавшейся слева, ближе к незримому отсюда Евфрату. – Их теперь в с-сады калачом не заманиш-ш-шь. Слыхал, наверное, какое к ним теперь отнош-ш-шение?

Рахим кивнул и по пути принялся осваиваться с обстановкой. В любом случае отступать было некуда, и декум принялся тайком изучать расположение сторожевых постов. Стража в основном была расставлена на прежних местах, воины по большей части были ему знакомы. Сирийцы охраняли стены и башни, им также были поручены ворота, отделявшие внутренние дворы крепости, вокруг которых группировались все постройки огромного царского комплекса. Что ж, если новый начальник стражи решил сохранить посты на прежних местах, это только на руку. Впрочем, это обстоятельство не имело большого значения: расстановка часовых внутри периметра интересовала декума постольку-поскольку. Куда больше его занимала система охраны висячих садов. Главное, чтобы там было поменьше чужаков.

Немногочисленные гости, решившиеся в праздник урожая посетить дворцовый комплекс и парк, сначала попадали на первый двор, ограниченный с юга и севера многоэтажными, тесно прилепленными друг к другу строениями. В них помещалась многочисленная орда «великих», «главных», «дворцовых», «царских» и прочих чиновников-писцов, ведавших сбором налогов, строительством и ремонтом дорог, поставками в армию и прочими государственными заботами. В нижних этажах располагались дворцовые мастерские, главными из которых считались камнерезный и ювелирный цехи. Слава о стройных узкогорлых кувшинах из молочного алебастра шла по всему миру. Получить это чудо в дар от вавилонского царя считалось в Сирии, Эламе, Палестине, Египте самой почетной наградой.

В западной стене, ограничивающей открытое пространство административной части дворца, были проделаны ворота – через них гости выходили на следующий, так называемый «малый» двор.

Отсюда отчетливо просматривалась отливавшая густым золотом, подчеркнутая снизу серебром, нависавшая над крепостной стеной вершина Этеменанки – возможно, оттуда, с вершины, из своего святилища, во двор заглядывал сам Бел-Мардук. С реки накатывал легкий ветерок, шевелил алые, расшитые серебряными нитями полотнища, укрепленные на поперечинах шестов, установленных на башнях. Шесты также поддерживали боевые царские штандарты – бронзовые диски с изображениями вавилонских драконов, символами Мардука и сына его Набу. Сердце у Рахима замерло, восторгом наполнилась печень. Он невольно остановился, подтянулся. Замерли также Хашдайя и Луринду.

Чудовища, называемые мушхушу, были покрыты золотисто-красной чешуей, передние лапы львиные, задние – птичьи, вместо хвостов змеи. Головы узкие, вытянутые, напоминающие морды охотничьих собак, были украшены рогами, языки раздвоены…

Наконец Рахим долго и трудно вздохнул, повел головой в сторону распахнутых, ведущих в третий – парадный – двор, ворот. Там томился поджидавший их дублал. Заметив гостей, хранитель царского музея, опираясь на редкой работы трость, двинулся навстречу Рахиму и его спутникам.

– Мир вам! – он поднял руку.

– И тебе мир! – ответил Рахим и, не совладав с шеей, чуть склонил голову перед знатным, за что в сердцах выругал себя самыми грязными словами. – Пусть боги Бел и Набу даруют благополучие тебе, Нур-Син. Хашдайя, мой младший сын тебе знаком, а это моя внучка, Луринду. Она – добрая девушка.

Нур-Син с опасливым любопытством глянул на Луринду. Очень даже не дурнушка!.. Удовлетворенный личиком и станом навязываемой ему невесты, он сразу повеселел, почувствовал себя свободнее. Девушку, в свою очередь, бросило в краску. Она опустила покрытую праздничной шалью голову.

Писец пригласил гостей проследовать за ним. Луринду некоторое время шла, опустив голову, однако уже через несколько шагов окружающие сказочные красоты, роскошь, пестрота и монументальность, так естественно уживавшиеся в гнезде, построенном великим Навуходоносором, захватили ее. Она решительно вскинула голову, чуть откинула шаль.

Первой диковинкой, вызвавшей ее изумленное восклицание, оказались изваяния крылатых быков, выставленных перед центральным входом в тронный зал.

Быки были огромны, с человеческими головами и шествовали они в разные стороны. На головах круглые, ступенчатые шапки, лица набелены, бороды начернены и завиты в удивительно изящно нарезанные мраморные локоны. Немые стражи молча взирали на замерших в почтительном благоговении людишек – смотрели строго, поверх голов. Взгляд их огромных, цвета морской волны, выточенных из драгоценной бирюзы очей был пронзителен и всеведущ. Казалось, стоит им опустить головы и пронзить взглядом печень всякого черноголового, посмевшего приблизиться к поселившейся здесь царственности, как им тут же откроются все подлые мыслишки, ворочающиеся в его утробе.

– Эти ангелы-хранители охраняли покой самого Ашшурбанапала[36], – заметив взгляд Луринду, сообщил Нур-Син.

Девушка вновь опустила голову. Нур-Син замолчал, и Хашдайя, давно знакомый с Нур-Сином, правда, шапочно, чтобы восстановить разговор, спросил:

– Это то самое место, где восседал великий Навуходоносор?

Хранитель музея кивнул и указал на три монументальных арочных прохода, ведущих в тронный зал.

– Центральный проем, самый высокий, – объяснил он, – предназначен для родственников и друзей царя. Во время церемоний на ступенях обычно занимают места низшие чины, сопровождающие наместников провинций и высшую воинскую и служилую знать; они не имеют доступа в тронный зал. Правый проход предназначен для союзных властителей, левый, для поверженных царей и клиентов Вавилонии.

Главный двор и тронный зал представляли собой единый ансамбль, здесь всегда было вольно погуливать свежему воздуху. Проходы между открытым пространством и собственно залом, заключенным под крышу, никогда не запирались. Здесь было при виде чего затаить дыхание – по весне на главном дворе, внутренние стены которого были украшены помрачающими рассудок рисунками, нанесенными на цветные глазурованные кирпичи, скапливалось столько света и целебных дурманящих ароматов, что у тех, кому впервые довелось увидать подобное чудо, начинала кружиться голова.

Между величественными, оконтуренными резным мрамором проходами вырисовывались исполинские деревья: справа – дарующая жизнь хулуппу с позолоченными ивовыми листочками и собранной из драгоценных камней пальметтой наверху; слева – могучий кедр, по преданию когда-то срубленный Гильгамешем в отрогах Ливанских гор и доставленный в Вавилон из Урука. Кедровая хвоя – скопище радужных, посверкивающих на солнце нитей, – а также изгибистые ветви – даже ствол! – были усыпаны плодами, отведав которые человек обретал мудрость[37]. В средней части ствола древа жизни была выложена фигура илу, охранявшего нынешнего правителя, а на стволе кедра, вместо отцовской, теперь красовалась ламассу – богиня-покровительница Амель-Мардука. Первого благословлял на служение Амелю бог писцов и хранитель таблиц судьбы Набу, вторую осеняла волшебным жезлом сильная Иштар, изображенная в образе Царпаниту, супруги Мардука. На груди у богини висела накладная пластина, представлявшая собой рогатый серп месяца с вписанным в него солнечным, перечеркнутым крестом кругом и восьмиугольными звездами – символами трепетной Венеры – поверху. Дерева, проходы, весь обширный, пропитанный голубовато-золотистым сиянием двор охраняли шествующие в разные стороны золотые львы.

Рахим Подставь Спину и его спутники пересекли парадный двор и добрались до крепостных ворот, отделявших центральную часть комплекса от дворцового парка. Весь этот недолгий путь Нур-Син то и дело поглядывал на Луринду, и чем дольше засматривался на заранее ненавистную, нежданную, навязываемую ему невесту, тем больше она нравилась ему.

У матери Нур-Син слыл за любимчика, за что в раннем детстве нередко получал нагоняи от отца и подзатыльники от старших братьев. Ему позволялось больше, чем старшим братьям, тем более что сразу стало ясно – воином ему не быть. Вовсе не по причине телесной немощи – Нур-Син с малолетства отличался крепким телосложением и хорошим здоровьем. Беда в том, что он являлся четвертым сыном и отец не обязан был числить его своим наследником. Четвертый сын мог получить кое-какую собственность только по доброй воле отца и не в ущерб другим братьям. В армии ему нельзя было рассчитывать на достойную карьеру – Набузардану необходимо было трех старших пристроить. К тому же низкий армейский чин для сына такого знатного человека, каким являлся Набузардан, граничил с ущемлением чести. Для Нур-Сина было выбрано гражданское поприще, здесь, после смерти дяди, перед ним открывалась перспектива стать жрецом-экономом Эсагилы. Должность была очень доходная и почетная, однако мечтать о ней, по мнению молодого человека, бесполезно: дядя был далеко не стар, и, хотя у него рождались исключительно девочки, повелением Иштар и ее божественного супруга Таммуза, жена дяди вполне могла разродиться наследником. К тому же, чтобы стать экономом, необходимо было пройти все ступени храмовой иерархии, послужить пасису[38], толкователем снов, провидцем, добиться поста сангу, что само по себе претило Нур-Сину, любимому ученику Бел-Ибни. Было в этих церемониях, гаданиях, предсказаниях и в самих служителях, обслуживающих эти церемонии, что-то лицемерно-пустое. Здесь довлела форма. Нелепой, после объяснений учителя, казалась попытка предсказывать будущее, основываясь на разглядывании внутренностей животных или на наблюдениях за полетом птиц. Старик Бел-Ибни объяснял, что пророчество – дар, а не повод для зарабатывания на хлеб насущный. Тайны грядущего могли открыть только звезды, только их размеренный, неспешный ход мог дать ответ, что ожидает человека, рожденного в тот или иной месяц, в тот или иной день и час, под сенью той или иной звезды.

Нур-Син выбрал службу при дворце. Отец поместил его в канцелярию Набонида. Тот, побеседовав с юношей, определил его на должность писца – хранителя царского собрания диковинок, добытых в многочисленных походах, а также даров, присланных и присылаемых в Вавилон со всех концов верхнего мира. Эта должность считалась малопочетной, неприбыльной, слишком хлопотной для сынков крупных вельмож, к тому же требовавшая от исполнителя знания чужих языков, отечественных летописей, описывающих деяния предков, а также историю соседних царств, но для Нур-Сина это место оказалось тем райским уголком, о котором он мечтал в эддубе.

До того момента, как этот коротконогий, худющий, лысый, с простовато-пронырливым личиком, Рахим Подставь Спину появился в их доме, молодому человеку казалось, что жизнь налаживается. Днями его ждали редкости центрального дворца – ценности, собранные здесь, по мнению Бел-Ибни, были не соизмеримы с грудами золота и самоцветов, бессчетными слитками серебра, олова и железа, хранившимися в царской сокровищнице. Каждый из собранных в музее предметов был по-своему красив, пропитан мудростью, у каждого была своя тайна. Пытаться проникнуть в нее, разобраться в сделанной на древнем языке надписи, постичь смысл, скрытый в том или ином изображении – это ли не наслаждение для пытливого, молодого ума!

Ночи он проводил с приятелями, пил темное пиво, случалось, заглядывал в веселые дома, где во все глаза следил за знойными танцовщицами, порой задерживался там до утра – одним словом, вел себя примерно. Весть о скорой женитьбе прозвучала для него как гром с ясного неба. Согласия Нур-Сина никто не спрашивал, в этом тоже читался знак беды, ухмылка злого духа, одолевшего доброго илану. По всему выходило, что брести по жизни ему придется с довеском из низких шушану.

Дальше больше, мать, не одобряя выбора невесты, рассорилась с отцом, а незрелые финики, как говорили в Вавилоне, посыпались ему на голову. Гугалла решительно потребовала от младшего сына, чтобы тот отказался от позорящего их семью супружества. Иначе, пригрозила она, ты будешь лишен моей нежности. Нур-Син тут же смекнул – и имущества тоже. Это был серьезный довод против женитьбы, но как перечить отцу?

Месяц спустя Набузардан объявил, что на праздник урожая намечены смотрины. Даже Гугалла в те дни боялась перечить мужу, тот с каждым днем становился все мрачнее. Все дольше залеживался в беседке, жизнь вел уединенную, никого не принимал (к нему, правда, никто и не напрашивался в гости), исключая этого несносного Рахима Подставь Спину (будь он проклят, посланец Нергала!). Изредка его навещал приезжавший в город Нериглиссар, которому тоже пришлось судиться в Вавилоне.

За день до праздника урожая Набузардан вызвал Нур-Сина. Молодой человек долго стоял у нижней ступеньки лестницы, ведущей в беседку, пока отец, ни разу не взглянувший в его сторону, не поманил его. Также молча, отец указал на тахту.

Нур-Син присел на край.

– Так надо, сынок! – неожиданно объявил Набузардан. – Поверь на слово – так надо! Для твоей же пользы. В противном случае я бы не стал так скоро решать твою судьбу.

Он помолчал, потом добавил:

– Подставь Спину не такой мужлан, каким прикидывается. И деньги у него водятся. Семья крепкая, мать невесты нам родственница. Говорят, она лицом и телом достойна тебя. И вот еще что. На смотринах будешь водить гостей туда, куда попросит Рахим. И вообще во время прогулки будешь выполнять каждое его приказание. Не груби, веди себя достойно, не привлекай внимания стражи.

Этот разговор не только не успокоил Нур-Сина, наоборот, заметно растревожил, словно эти смотрины являлась неким представлением, разыгрываемым с какой-то потаенной, неизвестной ему целью. Зачем ему эти шушану, он так и не понял, но как ослушаться отца? Это было немыслимо!

* * *

Очень даже не дурнушка!.. Даже от печени отлегло. По крайней мере не из тех отъявленных, засидевшихся в девках уродин, которых только и мечтают сбыть с рук. Он еще раз искоса глянул на ступавшую справа от старого декума девицу. Вполне, вполне… Значит, не придется бродить по дому, чтобы отыскать место для сна или отправляться в веселый дом и там требовать утех.

Сначала заметно повеселевший, ощутивший нестерпимую жажду говорить и говорить, Нур-Син предложил гостям осмотреть одну из верхних террас, затем пройти по укромным уголкам, запечатлевшим дух великого строителя, каким был Бел-Ибни, а также посетить места, сохранившие приметы царственности Навуходоносора. По пути он намеревался рассказать об истории создания знаменитых садов, о последних днях Амтиду, о горе, которое испытывал великий царь, потеряв жену. В заключение можно прогуляться по аллеям.

– Хотелось бы побывать на могиле несравненной Амтиду, – подал голос Рахим.

Нур-Син, вспомнив слова отца, пожал плечами.

– Как скажете, уважаемый Рахим.

Декум не обратил никакого внимания на его недовольное лицо и также ровно добавил:

– И обязательно в подсобных помещениях правой стороны садов, – он помолчал, потом добавил: – Если будет нужно, то и в левой стороне.

– Что там интересного? – выговорил было Хашдайя, однако отец, равнодушно глянув на него, тем же ровным голосом объяснил:

– Как подымают воду. Это надо видеть.

Нур-Син еще раз пожал плечами – надо так надо, и направился в сторону окованных медными полосами огромных ворот.

По ходу Нур-Син принялся излагать историю создания садов, вкратце поведал о своем учителе Бел-Ибни, по замыслу которого было возведено сооружение. Рассказал, из каких стран свозился камень, самоцветы, сколько золота, серебра и меди пошло на изготовление той или иной статуи.

Рахим слушал Нур-Сина и не мог отделаться от странного чувства нереальности истоптанного, изведанного былого. Те города и страны, которые называл молодой человек, количество добычи, свезенное в Вавилон, не имели никакого отношения к тем городам и странам, дорогами которых он столько лет ходил. Нур-Син рассказывал о походах, сражениях, осадах городов, и Рахим не мог поверить, что он тоже участвовал в этих битвах и осадах. Все происходило как-то иначе – похоже, но по-другому, а ведь Нур-Син говорил складно, было видно, что он знает, о чем говорит. Вычитал, наверное, на пергаментах и табличках, добросовестно выучил. Рассказ никак не совпадал с тем, что видел Рахим, что случалось с ним в те поры, что задевало печень. Были в рассказе и мелкие неточности, но до мелких ли неточностей было декуму, когда в рассказе молодого человека он не узнавал события, в которых участвовал лично – например, доставку кедров из Ливана. Ведь именно Рахим командовал тогда транспортом. Неважно, что Нур-Син ни разу не упомянул его имя – другое ошеломляло: все было так и не так. Какой смысл поправлять молодого человека, пытаться объяснять ему, что, например, в Сирии воров, как деревьев в лесу, и все благородство этой гнусной породы родилось в умах тех, кто служит при дворце? Только потому, что мать нынешнего царя родом из Дамаска, Сирия теперь объявлялась светочем мудрости! Кому и что он докажет?

Наговорившись, Нур-Син неожиданно обратился к Луринду – что хотела бы посмотреть гостья. Создавалось впечатление, будто молодой человек забыл о том, о чем просил Рахим, словно слова старого, напоминавшего седого воробья, декума казались неуместным трепом. Рахим только головой покачал – ах, молодежь, молодежь! Выручила его внучка.

– Все! – неожиданно выпалила Луринду и, пораженная собственной смелостью, вновь решительно покраснела. Затем так же храбро добавила: – Все, о чем просил дедушка.

Мужчины рассмеялись, и Нур-Син уже с нескрываемым любопытством, как на свою собственность, глянул на Луринду и пообещал по возможности выполнить ее желание.

Через распахнутые настежь, окованные медными полосами, огромные ворота они вышли в дворцовый парк и оказались возле широкого бассейна, низкие стенки которого были устроены из резных мраморных плит с врезанными в них драгоценными камнями. Фонтаны в этот праздничный день не действовали. Посетителей в садах было мало, не то, что в прошлые годы, – видно, богатые и знатные, зная отношение нового правителя к этому впавшему в немилость сооружению, не очень-то стремились сюда. Это редколюдье чем-то напомнило старику-декуму редколесье, с которым он сталкивался в горах Палестины. Издали двигавшиеся человеческие фигуры казались чуждыми в этом священном месте.

Здесь стыл величавый, напрочь лишенный подвижности покой. По-видимому, это цепенящее ощущение сковало не одного Рахима и его сразу примолкших спутников, но и тех гостей, которые тоже старались вышагивать медленно, приноравливаясь к недвижимости вознесенных в небесную синь деревьев. Это было их царство – страна пальм, спящих яблонь, смоковниц, грушевых, сливовых, гранатовых деревьев, живописных, мшистых камней и валунов, скорбно позванивающих ручейков. Стражей тоже было немного, в большинстве своем они неподвижно торчали на крепостных стенах и на верхних площадках башен, а также на верхних ярусах, чьи вертикальные плоскости, где видимые, а где угадываемые за переплетением ветвей, были выложены голубыми изразцами. Их цвет был не отличим от цвета небес.

С нижнего уровня, от бассейна, окружавший посетителей парковый ансамбль представлялся таинственными чертогами, как бы приплывшими в Вавилон по воздуху и теперь случайно застрявшими в пределах дворца. Жить в этих садах имели право исключительно небожители, посвящать их памяти земной женщины казалось кощунством.

Сады ошеломляли впервые попавшего сюда человека откровенно вызывающей нерукотворностью. В каких печах были обожжены кирпичи, их которых было возведено это чудо? В небесных?.. Кто тот волшебник, который сумел украсить небосвод финиковыми пальмами? Их метелки касались облаков, подножием им служила та же пронзительная голубеющая даль, накрывшая Вавилон. Многие здесь испытывали головокружение, нередко случалось, что посетители теряли сознание. Но и те, кому посчастливилось часто бывать в пределах дворцового парка, испытывали тревожное томление, наблюдая, как запросто из поднебесья к ногам гостей падала вода, как живописными ступенчатыми потоками она скатывалась к подножию вздымавшихся по обе стороны склонов-уступов.

Рахим, заметив охватившее внучку изумление, остановился. Замер и Хашдайя. Не стал спешить и Нур-Син. Эту понятливость, уважение к чувствам простой девушки, впервые ступившей в волшебные сады, Рахим отметил, однако доверять знатному, воспитанному в одном из лучших домов Вавилона молокососу, не мог. К тому же не мог он позволить себе и расслабиться. Остроты зрения ему хватило, чтобы разглядеть, что у места погребения Амтиду не было часовых. Во времена Навуходоносора здесь всегда выставлялся почетный караул, состоявший из двух обязательно бородатых, страшенного вида, воинов. Эту мысль подкинул Навуходоносору его полководец Нериглиссар. «Мы должны быть стойки и в горе, – заявил он. – Мы должны научиться шутить на похоронах. Тогда, если прикажешь, – обратился он к царю, – мы и смерть одолеем!» Эти слова тогда повторяла вся армия, и для стояния у гробницы Амтиду некоторые воины специально не стригли и лохматили бороды. Это был самый почетный пост во всей гвардии, хотя никто никогда об этом и словом не заикнулся.

Караул ставил и сменял сам Рахим или тот, кому он на время своего отсутствия доверял охрану царя. Амель, по-видимому, решил лишить чести «коварную мидянку». Что ж, это было на руку! Если бы еще и в подсобных помещениях было поменьше народу.

Новые открытия ждали Луринду, когда она и ее спутники поднялась на первую террасу. Удивительно, но испытанное внизу ощущение необычности, невозможности подобного произрастания пальм и других древесных растений, здесь сразу растаяло. Каждый гость, ступавший на извилистые аллеи более высоких террас, вдруг испытывал чувство странного одиночества. Ему внезапно начинало мерещиться, что он был единственным счастливцем, оказавшимся в этом волшебном месте.

Добравшись до укрытой в кустах тамариска лестницы, они поднялись на второй, расположенный по правую руку от ворот ярус. Теперь, если направиться в дальний конец, примыкавший к крепостной стене, можно выйти к удивительному фонтану, в котором создатель садов Бел-Ибни высказал всю меру тоски и отчаяния, которые одолели его в последние годы жизни после смерти утехи преклонных лет, красавицы хеттянки. Разъяренная толпа побила камнями наложницу первого визиря, когда рабы в сопровождении телохранителей проносили ее в паланкине мимо храма Иштар Агадеской. Хеттянка посмела оскорбить верующих, громко объявив, что священные белые голуби, любимцы грозной супруги Мардука, которых собравшиеся жрецы и паломники после торжественной церемонии поклонения богине и обильного жертвоприношения выпускали в полет, – оказывается, разносят проказу. Граждане разоружили телохранителей, выволокли женщину на площадь и обрушили на нее град камней. Следом Рахиму Подставь Спину припомнился неистовый и простоватый Иеремия, шурин Иддину, его, шурина, первая любовь Нана-бел-уцри… Сколько их было дорогих его печени людей! О каждом следовало вспомнить, а после посещения садов положить к ногам истуканов головки чеснока и лука, выделить им по горстке каши.

Ноги сами понесли его в сторону памятного фонтана.

Тайну своей печали умник Бел-Ибни схоронил в просторном гроте, врезанном в подножие третьей, самой высокой террасы. Место здесь было тихое, уединенное, только звон струй и плеск воды шепотком доносился до гостей. Когда же они, все четверо, вошли под своды из белого камня, замерли и эти звуки.

Родились другие…

Рахим молча указал молодым людям на две каменные скамьи, приделанные к боковым стенам пещеры. Те молча сели, повернулись в сторону торцевой стены. Она представляла собой вырезанную в виде стреловидной арки монолитную плиту из серого, местами уже покрывшегося темным налетом мрамора. В верхней части располагалось широкое, в три мужские ладони, вырезанное в форме половинки цветка лотоса корытце. Вода в него стекала из маленького отверстия в плите по искусно вырезанным бороздкам, пронзительно напоминавшим распущенные женские волосы. Отсюда, просачиваясь через щели между лепестками, влага неспешно по нескольким направлениям капала в три еще ниже расположенных каменных цветка. Затем еще ниже, из одного в три, а из левого, напоминавшего половинку распустившейся крупной розы, – в четыре. Один из вазонов напоминал открытое человеческое око, вода застревала здесь в ресницах; другие являлись точной копией удивительных раковин, которыми порой одаривает море.

Цветов, раковин, сложенных человеческих ладоней на плите было не так много, и в каждом из корытцев вода на мгновение застаивалась, потом неудержимо, каплей обрывалась вниз. Звон падающей воды был тих, мелодичен, несминаем, и в этом хоровом шепотке скоро отчетливо выделилась одна тягучая, томительная мелодия. О ком напевала вода? Об Амтиду, безвременно ушедшей к судьбе? Или о несравненной хеттянской принцессе, взятой на меч в захваченном Каркемише и подаренной Навуходоносором учителю и наставнику Бел-Ибни? А может, каждый, кому довелось забрести сюда, услышав капéль, выпевал сердцем свою песню о своих ушедших к судьбе? О бесценных утратах, печаливших душу?

Кто мог дать ответ?

Навуходоносор простил старику эту дерзость, однако настоял, чтобы на одном из боковых пилястров, на которые опиралась арка, была нанесена клинопись-посвящение. Старик Бел-Ибни не спорил, кивнул и тут же приказал выбить составленный под приглядом царя текст. При этом многозначительно вздохнул. Царь мгновенно впал в ярость, редко когда гнев овладевал им с такой силой. Он принялся кричать на старика, будто тот считает его за придурка, будто Навуходоносор не понимает, по ком этот плач и что означают эти вздохи. Принялся упрекать учителя в дерзости и упрямстве, на что старик спокойно ответил, что упрямству в этом случае поддался сам великий царь, позволивший себе с помощью простодушного указания-надписи спорить с вечностью. Это хуже, чем святотатство, чем вызов Создателю, добавил старик, – это глупость. Царь царей, услышав эти слова, зарыдал. Рахим, присутствовавший при этой недостойной сцене, опустил голову. Всхлипы продолжались недолго, скоро наступила тишина, и наконец успокоившийся Навуходоносор махнул рукой.

– Ступай, старик, – сказал он, потом добавил уже поклонившемуся и отступающемуся к порогу Бел-Ибни: – Надпись прикажи выбить.

…Голос Луринду отвлек его от воспоминаний.

– Супруге царя, верной и богоравной Амтиду, посвящается этот фонтан слез, – выговорила девица. Затем, водя, пальчиком по покрывшемуся темным налетом мрамору, продолжила: – Здесь живет ее дух. Здесь великим Ахурамаздой ей позволено вечно встречаться со своим супругом.

Девушка сделала паузу, потом с детской простотой, тонким голосочком спросила Рахима:

– Дед, они встретились? Там, на небесах?

Старик пожал плечами, глянул в сторону Нур-Сина. Тот удивленно смотрел на девушку – та, заметив его взгляд, опустила глаза, но уже без прежней робости. Потом неожиданно вскинула голову и с некоторым даже вызовом, тоже взглядом, ответила жениху.

– Она у нас и по-арамейски читает, – похвалился Хашдайя.

– Это радует, – откликнулся Нур-Син и обратился прямо к Луринду: – Почему вы решили, что они должны встретиться на небесах, а не в подземном мире Эрешкигаль?

– Так сказано в древнем пергаменте, который хранится у дедушки, – ответила Луринду.

– Какие же еще пергаменты и таблички вы читали? – обратился он к Луринду. – Что вам больше всего понравилось?

– Мне по сердцу пришелся рассказ «К стране безысходной».

– А-а, это тот, в котором повествуется о сошествии Иштар в подземный мир, чтобы спасти от смерти и вывести в верхний мир своего супруга Таммуза?

Луринду кивнула.

Разговор раскрепостился, и девушка спросила у деда, есть ли здесь сосуд печали, который связан с именем еврейского старца Иеремии, напророчившего падение Урсалимму.

Брови у Нур-Сина полезли вверх.

– Ваши знания впечатляют, – признался он. – Мой учитель Бел-Ибни много рассказывал мне о нем. Говорят, он пропал в Египте?

Рахим кивнул и указал на простенькое корытце, вырезанное из мрамора и напоминающее пальмовую ветвь. Влаги там уже было с верхом, и вдруг она перелилась через край. Глядя на редкую, долго набиравшую силу капельку, на ее ровный, как бы замедленный полет, на уверенное шлепанье о каменный пол, где за эти годы уже заметно подрос янтарного цвета твердый бугорок, Рахим в который раз спросил себя – как вода могла родить камень? Неужели в этой прозрачной, безвкусной, мягчайшей жидкости, словно в пивном сусле, зародышами бродят твердость и сила, как бродили они в словах Иеремии. Может, эту незримую способность рождать камень пророк Иеремия и уману Бел-Ибни и называли истиной?

* * *

В конце второй дневной стражи Рахим и компания добрались до гробницы Амтиду. Она также была устроена в просторной нише, врезанной в основание второй снизу террасы. Само погребение представляло собой массивный гроб, изготовленный из темно-вишневого мрамора, привезенного из далекого Парса. Он возвышался посреди грота. У стен по обе стороны скамьи, в глухом конце пещеры, в полумраке – изваяние богини Иштар с полумесяцем на голове и звездой во лбу. Мидийские камнерезы и строители, присланные братом Амтиду Астиагом, сработали на редкость искусно. Прежний царь в сопровождении Рахима нередко, особенно когда бессонница или головные боли донимали его, скрытым ходом наведывался в гробницу; бывало, просиживал здесь до рассвета.

Осмотрев мавзолей, Хашдайя, Нур-Син и Луринду вышли из пещеры. Рахим задержался и в ответ на удивленный взгляд Хашдайи, махнул рукой – подождите, мол, у входа в пещеру. Как только молодые люди покинули гробницу, он скользнул за скульптуру богини, нашел в основании заветный камень и нажал на него. Стена чуть сдвинулась, потом со скрипом отъехала в сторону. Декум решил, что громкость звука была приемлема. Он скользнул в открывшуюся щель и, торопясь, зашагал по тускло освещенному коридору, при этом рукой касался стены. Путь был короток, скоро он добрался до начала лестницы. Здесь постоял, подумал, потом легко взбежал наверх. Отсчитал про себя положенное число ступеней и увидел свет, просачивающийся в потайной ход через тайное отверстие в стене. Заглянул в него – так и есть, в конце коридора угадывались двери, ведущие в спальню Навуходоносора, теперь занятую новым правителем. Напротив двери – ниша, откуда в зыбком свете факела были видны торчащие в коридор колени стража.

Рахим перевел дух и поспешил назад. Весь путь занял несколько минут. Возвратив плиту на место, он тщательно проверил шов. Его почти не было видно. Наконец декум вышел из гробницы и подошел к спутникам. Дыхание его даже не сбилось. Те с некоторым недоумением смотрели на него. Он новыми глазами глянул на них – до этого момента все они были достойными гражданами, почитающими своего нового правителя, но с этой шестидесятой в случае, если судьба отвернется от декума, их уже ничто не могло спасти. Рахим страстно, не меняя выражения лица, тайно обратился к Мардуку, чтобы тот благословил задуманное и послал им удачу в благородном деле.

Посещение подсобных помещений окончательно вселило в него уверенность, что намечаемое торжество пройдет успешно. Мальчишка-раб лениво погонял двух осликов, которые ходили по кругу и вращали большое деревянное колесо, которое через систему зубчатых передач приводило в движение особого рода норию[39], черпавшую воду из устроенного в основании террас бассейна. На ночь подъем воды прекращался. Вода поступала в бассейн из Евфрата по подземному туннелю, устье которого открывалась только в межень, в месяце улулу. Ждать, конечно, долго, но в этом случае можно было действовать наверняка и, что самое главное, сохранить возможность выбора, на чем особо настаивал Нериглиссар. Он каждый раз твердил о том, что к крайней мере следует прибегнуть только в безвыходных обстоятельствах. Прежде всего необходимо постараться решить все спорные вопросы миром – этим займутся старшие жрецы храмов. Нельзя не учитывать, что после новогодней коронации зверь с бычачьей головой наконец одумается и постарается найти общий язык с армией и верхушкой вавилонской знати. Первым делом необходимо организовать короткий поход по северо– или юго-западному азимуту. При всех условиях, настаивал Нериглиссар, желательно обойтись без крови. Руки у дерзнувших должны оставаться чистыми, иначе не избежать смуты или, что еще хуже, гражданской войны. Набузардану, в общем-то, было наплевать на чистые руки, на пролитие крови, даже на гражданскую войну. Он доказывал, что тянуть нельзя, иначе это чудовище с телом человека и бычачьей головой успеет вволю напиться их крови, досыта полакомиться плотью достойных граждан. Вот тогда, утверждал Набузардан, боги и впрямь отвернутся от Вавилона. Возможность договориться с выродком он отвергал. В любом случае практическое исполнение дела во многом зависело от Рахима, поэтому высокие и знатные были вынуждены прислушиваться к его мнению, тем более что тот первым высказал то, что было на устах у всех соратников Навуходоносора. По поводу выбора сроков Рахим заявил, что высокие и сильные подходят к делу не с той стороны. Все возможные политические последствия наступят после того, как будет проведено торжество. Вот почему первостепенное внимание следует уделить этому вопросу. Необходимо добиться полной уверенности в успехе, действовать можно только наверняка! Рисковать в их положении – это не самое мудрое решение. Что касается возможности компромисса, он был согласен с Набузарданом: компромисс возможен с человеком, но не с вырвавшимся из подземного царства демоном. Но даже и при этом условии нельзя торопиться и, конечно, постараться обойтись без крови. Придушить его, собаку, и дело с концом!

На обратном пути молодежь вовсю болтала между собой. Рахим, оторвавшись от собственных мыслей, услышал, как Луринду рассказывала жениху о тех редкостях, которые хранились у них в доме, прежде всего, о кругляшах, изготовленных из золота и серебра, которые в Лидии считаются деньгами. Удивительно, но никто их не взвешивает, как слитки серебра. Их вес одинаков.

Нур-Син объяснил девушке, что эта выдумка лидийского царя Креза широко распространилась по верхнему миру. Только Вавилон гордо отказался признавать новомодные слитки. В Вавилоне, с некоторой надменностью добавил молодой человек, взвешивают все, даже эти, на первый взгляд, одного веса кругляши. Конечно, хотелось бы взглянуть на эти диски. В музее их много, но не все изображения, выдавленные на аверсе и реверсе, хорошего качества. Если у уважаемого Рахима окажутся такие монеты, которых нет в царской коллекции, он, Нур-Син, может походатайствовать перед Набонидом о покупке недостающих или более качественных экземпляров.

Рахим объяснил, что сейчас подобный визит уважаемого дублала был бы не к месту, однако Луринду и Хашдайя горячо возразили декуму. Девушка простодушно попросила деда пригласить молодого человека и продемонстрировать ему свои золотые и серебряные диски, а Хашдайя заявил, что неплохо было бы продать их в дворцовую канцелярию, чтобы получить наличными звонкое серебро.

Рахим не спешил с ответом. Нур-Син молод, может и подождать. С другой стороны получить деньги из царской канцелярии, которые пойдут на выдачу участвовавшим в деле ветеранам, – эта шутка была достойна памяти Навуходоносора. Пусть чудовище с бычьей головой оплатит собственные похороны. А Нур-Син и Луринду вроде бы спелись. Что ж, пусть распевают в неведении, как, по словам Иеремии, первые люди в райском саду. Их дело молодое, да и Набузарданов сынок на поверку оказался живым, подвижным и даже простоватым малым. Врожденная спесь и презрение к черноголовым средотачивались в нем в допустимой пропорции. Не то, что у его отца, надменность которого вошла в поговорку. С другой стороны, Набузардан в бытность военачальником был очень охоч до самых раздолбанных лагерных шлюх, которых частенько таскали в его шатер по три, а то и по четыре штуки зараз. От этого воспоминания Рахим немного опешил – к месту ли оно? – затем предложил.

– Что если достойный Нур-Син заглянет к нам завтра?

Рахим немного помолчал, потом с некоторой долей ехидства добавил: – Если это посещение не уронит вашу честь…

Нур-Син пропустил укол мимо ушей.

– Этот визит, – холодно, как умеют только знатные и родовитые, ответил писец-хранитель царского музея, – не уронит мою честь, уважаемый Подставь Спину. Я с великим уважением отношусь к вашей семье, особенно к вашему достойному сыну и внучке. Встретиться с ними для меня большая радость.

– Рад буду видеть тебя, Нур-Син, в своем доме.

– Я приду не один, – тем же тоном добавил Нур-Син. – Со мной будет старший брат, Наид-Мардук. Хашдайя знает его, они служили в одном кисире.

– Очень хорошо.

– Во время визита, – продолжил Нур-Син, – мы поговорим и о деле, которое мы можем решить только совместными усилиями.

Рахим удивленно глянул на Нур-Сина.

– Это означает?.. – спросил он и не окончил фразу.

– Да, почтенный Рахим, – также не договаривая, ответил Нур-Син.

Луринду вновь густо бросила в краску.

* * *

Вернувшись домой, Нур-Син сразу прошел на женскую половину. Нашел мать в ее комнате – Гугалла строго глянула на своего любимчика. Тот порывисто (совсем как в раннем детстве, когда ребенком вбегал к ней и жаловался на обиды) бросился к матери, упал на колени, припал губами к ее до сих пор нежным, тонким пальчикам. Жест был заученный, способный отвратить любое наказание. После таких поцелуев Гугалла готова была на все, чтобы спасти любимчика от гнева отца.

На это раз она печально, с мудрым пониманием посмотрела на своего младшего.

– Она околдовала тебя? – тихо спросила она. – Ты потерял голову?..

– Да, мама.

– Этого я и боялась, – стареющая, но все еще полная и красивая женщина порывисто вздохнула. – Ты просишь благословения?

– Да, мама. Я жду твоего напутствия. Я знаю, мама, я тебе дорог, и разность в положении наших семей не ляжет камнем на дороге. Я не призываю тебя любить ее, опекать ее. Я только прошу твоего напутствия. Она… мне нравится, она не дура и умеет поболе, чем только читать по слогам и давить палочками сырую глину.

– Ах, Нур-Син, ты всегда умел плести из меня веревки. И на этот раз я не буду перечить тебе. Я только хочу, чтобы ты знал: Рахим Подставь Спину является смертельным врагом моего дяди Шаник-зери. Мне не дает покоя эта вражда. Знай, давным-давно Рахим поднял руку на собственного брата, у него холодная, крокодилья кровь. Я знаю, он – страшный человек и без колебаний принесет в жертву любого человека, если только увидит пользу в подобном предательстве. Я не осуждаю, я стараюсь обеспечить тебе спокойную безбедную жизнь. Пойми меня правильно, мой дядя, Шаник-зери, негодяй, каких Шамаш не видывал. Он в Вавилоне, он смертельно ненавидит Рахима, и я боюсь, что схватки не избежать. Как бы ты и твоя курица, не лишились головы.

– Матушка, насколько мне известно, Шаник-зери является врагом и моего отца.

– Да.

– И неизвестно, кого он ненавидит больше: Набузардана или Рахима. Так на чьей стороне я должен быть, если схватка окажется неизбежной?

– Хорошо, Нури. Ты сделал выбор. Я благословляю тебя и твою курицу.

Глава 7

Главное торжество года – прибытие из Борсиппы ладьи[40] с богом знаний и учености, «небесным писцом» Набу, страсти по Белу-Мардуку, наделение царственностью нового правителя, – были омрачены небывалым в истории города событием. Через неделю после окончания праздничных церемоний в царской канцелярии был объявлен указ о прощении и разрешении вернуться на родину прежнему урсалиммскому царю Иехонии, а также его дяде Седекии, которому был передан трон после отлучения Иехонии от власти.

Седекия, уже который год томившийся в доме скорби, был слеп и жалок. После взятия Урсалимму Набузардан лично убил его сыновей и затем длинным, тонким ассирийским кинжалом выколол последнему израильскому царю глаза. Вести об освобождении он не поверил, долго сопротивлялся и кричал – пусть его убьют в узилище, пусть его бельма никогда больше не увидят сияния дня! Зачем его мучают, волокут на истребление? Пусть позволят закончить свои дни во мраке и сырости! Какой от него вред? Кто навел на него руку палача? Иехония? Смерть тебе, Иехония! Набузардан? Отмщение тебе, Набузардан!

Два дюжих охранника, ни слова не говоря, подхватили Седекию под мышки, приподняли и выволокли в коридор, при этом ненароком задели крикуном о дверной косяк. Это тебе за Набузардана… Седекия на мгновение притих, поджал ноги и вдруг отчаянно зарыдал. Всхлипывал он и во дворе, куда его вытащили, где посадили на каменные плиты, возле оцепеневшего, стоявшего столбом племянника. Тот не пошевелился, не повернул головы, не взглянул на дядю – долговязый, поседевший Иехония пустыми глазами взирал на весеннее, ласковое небо. Видно, от сегодняшнего дня, от неожиданного помилования он тоже не ждал ничего хорошего. Его жены, дети, народившиеся в плену, по одному начали подбираться к слепому Седекии, принялись успокаивать его. Гладили по волосам, грели старику руки, а тот вдруг опять начал голосить, да с такой силой, что Амель-Мардук, заседавший в ту пору на первом после обретения царственности государственном совете, невольно обратил внимание на эти вопли.

Большинство членов совета воспротивилось решению о выводе Иехонии. Правитель сидел на троне и, нервно покусывая губы, выслушивал собравшихся в зале князей-рабути, официально именуемых «царскими головами». Те вставали один за другим и в приемлемых выражениях рекомендовали Амелю не спешить с таким небывалым ни в Вавилоне, ни в Ассирии делом. Освобождение иноземных царьков, испятнавших себя предательством и два десятка лет отсидевших в плену, вряд ли можно было считать актом величайшей государственной мудрости.

– Если они сдохнут в яме, – заявил раб-мунгу[41] Нериглиссар, – Вавилону будет только польза, ибо рассчитывать на благодарность иври, двадцать лет просидевших в доме скорби, неразумно. Они все равно будут посматривать в сторону египетского фараона.

– Но фараон – наш союзник! – воскликнул правитель.

– До той поры, пока у Вавилона сила, – ответил Нериглиссар. – В армии не понимают, почему предатели получают прощение, а доблестным воинам приходится влезать в долги и закладывать свое имущество. Армия ждет от господина достойных решений, направленных на повышение благосостояния народа, на облегчении бремени.

– Этим решением я укрепляю тыл страны. Впереди нас ждет более грозный противник, чем египетский фараон.

В этот момент и раздались вопли Седекии.

Амель-Мардук поморщился, вскочил с тронного кресла, поспешил на лестницу, с которой открывался вид на административный двор. Все члены совета, торопливо последовавшие за ним, столпились на верхней площадке.

Начальник дворцовой стражи тут же бросился к царю, рухнул на колени несколькими ступеньками ниже. На его лице вырисовывалось нескрываемое смятение.

– Что за шум? – повысил голос Амель. – Кто посмел нарушить речь царя? Говори!

– Иври просят о милосердии.

Царь не поверил услышанному. Он изумленно посмотрел на группу распростертых внизу людей, на Иехонию, родственники которого сумели наконец расшевелить повелителя, оторвать его от тупого созерцания неба. Тот, очнувшись, тоже рухнул на колени. Только не замечавший ничего вокруг себя старик Седекия продолжал стенать.

– О чем они просят? – переспросил Амель-Мардук.

– О милосердии, господин.

– Как понять? – Амель насупил брови.

– Они умоляют не высылать их в Иудею, оставить здесь под крылом твоей царственности.

Амель-Мардук, словно защищаясь, вскинул руки, сделал шаг назад. Все, кто находился во дворе, замерли. Царь медленно, наливаясь гневом, повернулся к членам государственного совета.

– Что здесь происходит? – тихо, с угрозой выговорил он. – Почему в этом городе, в моей столице, никто не желает выполнять мои приказы? Почему каждое мое желание, каждая воля, я уже не говорю о распоряжениях, вызывают гору возражений? Почему все кому не лень осмеливаются спорить со мной?! Кто в конце концов облачен в царственность? Я или вы? Даже эти, – он указал на толпу коленопреклоненных иври, – без конца поющие псалмы о потерянной, Богом данной стране, оплакивающие свои палестины, теперь требуют милости. Почему эти безумцы вместо того, чтобы радоваться и славить мое имя, смеют мне перечить? Им что, пришелся по нраву мой дом скорби? Там так замечательно? Их перекормили сладостями, развратили дарами?

Щека у Амель-Мардука началась подергиваться.

Начальник стражи побелел. Он пониже опустил голову, крепко вцепился в ступеньки, пытаясь унять дрожь в руках.

Ответа он не дождался.

Наступила тишина, и в натянутом, грозовом безмолвии неожиданно раздался тонкий, срывающийся голос Седекии.

– Кто это? – слепой указал пальцем в сторону лестницы. – Навуходоносор, царь Вавилонский? Бич Божий? Лев, вышедший из чащи?..

Никто не решился ответить ему. Все смотрели на правителя, все ждали приступа неслыханного гнева, наводящей ужас кары, которую новый царь обрушит на голову нечестивца. Маленький мальчик из отродья Иехонии, кудрявый, с испачканными щеками, подошел к слепцу и, дернув за рукав его полуистлевшей хламиды, звонко объяснил:

– Навуходоносор, царь Вавилонский, разрушитель Храма, ушел в страну без возврата. Это Амель-Мардук, наш новый повелитель.

Все иври – мужчины, женщины, сам Иехония – распростерлись ничком на каменных плитах, накрыли головы руками. Только слепой Седекия остался сидеть, а мальчик стоять.

Седекия неожиданно – совсем, как ворон крыльями, – захлопал себя по бокам.

– Хвала тебе, Всевышний! Славься, Господь наш, Бог Израиля, распростерший небо, расстеливший силой своею землю. Свершилось предначертанное! Я знал, я верил, во тьме узрел я свет истины, ибо Бог – есть истина!

Он неожиданно ловко поднялся на ноги и принялся пританцовывать на месте, потом разошелся вовсю – вскинув руки, пошел по кругу, начал что-то напевать про себя.

Амель-Мардук во все глаза смотрел на него, даже рот открыл от изумления, затем сглотнул и заторопился вниз. Начальник стражи едва успел освободить ему дорогу. Пропустив правителя, он на расстоянии нескольких ступенек двинулся вслед за ним.

Царь, спустившись на двор, приблизился к выплясывающему и что-то напевающему про себя слепцу. Голова Седекии была обращена к небу, туда же направил взгляд и Амель-Мардук. Изучив бездонную синь, он перевел взгляд на Седекию.

– Кто лишил тебя зрения, старик?

– Кто ты? – бесстрашно, вопросом на вопрос ответил Седекия и запрыгал еще резвее. – Амель-Мардук? – Внезапно он замер в нелепой позе с вскинутыми, словно крылья, руками и спросил: – Это ты, господин?

– Да. Скажи, старик, кто ослепил тебя, впавшего в пророчество!

Седекия заговорил ровно, членораздельно, низким голосом.

– Сказано: «Отдал Господь земли сии в руку Навуходоносора, царя Вавилонского, раба Моего, и даже зверей полевых отдал ему в услужение. И все народы будут служить ему и сыну его… доколе не придет время… И будут служить сыну его народы многие…»

Здесь он сделал паузу, потом запросто добавил:

– Набузардан, сын собаки, осмелился коснуться лезвием моих очей. Он посягнул на сыновей моих, потом истребил мою плоть…

Амель повернулся и направился к лестнице. Иври потихоньку начали подниматься с колен. С возвышения царь, волнуясь и повысив голос, громко объявил:

– Набузардана вызвать! Пусть он возглавит стражу, которая будет сопровождать Иехонию и его семейство в Палестину. Все кроме наби[42], обязаны вернуться на родину. Об исполнении доложить, слышишь, Набонид?!

Глава царской канцелярии, стоявший впереди других членов государственного совета, поклонился.

Амель-Мардук топнул ногой.

– С этого момента не сметь мне перечить! Под страхом смерти!.. Каждое мое слово записывать и исполнять. Я буду проверять исполнение. – Он повернулся и простер руки. – Это касается всех.

Затем царь вновь обратился к членам совета.

– Слышите! Исполнять!! Бе-гом!!!

* * *

После того как вновь призванный на службу Набузардан во главе нескольких кисиров прежней дворцовой гвардии был отправлен на запад, город затаился. Подобное издевательское обращение с заслуженными вояками, плевок в лицо Набузардану, прославленному полководцу и «другу» Навуходоносора, командовавшего осадой Урсалимму, количество стражи, а следовательно, и почет, оказываемый кучке чужаков, которых почему-то решили возвратить на родину, произвели в войске гнетущее впечатление. Более того, Амель-Мардук, словно не насытившись, войдя во вкус, в последний момент определил в помощники Набузардану Рахима Подставь Спину, а также нескольких наиболее заслуженных декумов. При этом всему отряду было приказано оставаться в Палестине, пока царь не востребует их в Вавилон. Это решение нельзя было трактовать иначе, как лишение царской милости и бессрочную ссылку граждан, не щадивших жизней ради возвеличивание Вавилона. В чем была их вина? Ладно, Набузардан – у всех сильных, судачили на рынках, рыльце в пушку. Но рядовых-то, Рахима и других ветеранов-декумов за какие провинности?.. В городе поселились непонимание и сумятица. Все ждали новых гонений, однако царь, дни и ночи проводивший в компании новоявленного слепого пророка, ограничился этими полумерами. Далее из дворца неожиданно посыпались милости: кому-то преподнесли ценный подарок, чьи-то несчастья по судебной линии завершились оправдательным приговором, двум старым солдатам правительство подтвердило право на владение земельными наделами, однако подобные жесты не сняли напряжения в городе. Граждане тайком переговаривались, что худшие времена только откладываются, но не отменяются.

Подобное бесцеремонно-оскорбительное отношение к тем, кто составлял гордость армии, не укладывалось в сознании. Общим местом в Вавилоне было убеждение, что Небесные Врата обладают неземным величием и, следовательно, свет этого величия осенял каждого черноголового, проживавшего в нем. Тем более воинов, убедивших соседние народы в его силе!.. Жители Вавилона полагали, что их город, первым появившийся на верхней земле, являющийся центром и столпом мира, должен внушать чужакам неодолимое почтение. Поднять руку на Вавилон, заявляли самые смелые, это все равно что попытаться взять штурмом небо. Сколько их было, покушавшихся на Небесные Врата, увозивших в плен статую Бела-Мардука?! Давайте посчитаем! Царь хеттов Мурсилис I, ассириец Тукульти-Нинурта, эламский правитель Кудур-Нахунте, выживший из ума ассирийский царь Синаххериб, полторы сотни лет назад до основания сравнявший священный город, – всех не перечислить. Какова же была их судьба? Все как один приняли жестокую смерть от рук своих же сыновей.

О том же – о величии, могуществе и незыблемости Вавилона – твердили многочисленные указы, с воцарением нового царя ворохом посыпавшиеся из его канцелярии и требовавшие неукоснительного выполнения всех предписаний власти. О славе города и населявших его жителях пророчествовал и Седекия. В исступленных откровениях, непременно рождавшихся в присутствии придворных, слепец убеждал Амеля руководствоваться в будничных делах «заветами предков, словами и делами отца своего». В частных же беседах, оставаясь один на один, Седекия учил, что все величие Вавилона сосредоточено в царственности правителя, и, судя по знамениям, другого такого царя, как Амель-Мардук, городу ждать придется очень долго.

Переведенный в царские палаты, Седекия быстро раздобрел. Округлилось маленькое сморщенное личико, перестали подрагивать руки. Голос его приобрел необходимую для пророка бархатистость, уверенность, неистовую страсть. Бывший узник без конца восхвалял ум и непоколебимую мощь Амеля-Мардука, великого царя, воспетого «знаменитым страстотерпцем и правдолюбом Иеремией, которого почитал и твой отец, славный Навуходоносор». Амель млел, слушая эти длинные, туманные речитативы, распеваемые на манер жрецов, когда-то служивших при Урсалиммском храме.

Но в чем, задавал вопрос слепец, состоит величие самого царя? В чем слепящий свет его царственности? В том, что это сияние является отсветом Божьего величия. Как в мире существует един Создатель, так и царь на земле един, и нет никого, кто смел бы встать с ним вровень. Эти речи лучше любого снадобья лечили душу Амеля, успевшего к тому времени почувствовать славу и силу небесного Господина, именуемого в Вавилоне Меродахом, а в прочтении предков-иври, когда-то вышедших из Вавилона, Саваоф или Яхве. Знаком был царь и с теми свитками, которые тайно заполняли просвещенные иври, еще его отцом Навуходоносором выселенные на канал Хубур, где их заставили выделывать и обжигать кирпичи. Все чаще и чаще Седекия внушал Амелю, как оскорбительно для Господа утверждение в роли покровителей и защитников страны рукодельных истуканов.

– Чье имя будешь утверждать в подвластном тебе Вавилоне, тот и освятит дела твои, – как-то заявил Седекия. – И людишек вокруг себя следует подбирать, испытывая их верность тебе и твоему покровителю. Соберешь достойных, и что тогда будет тебе стадо человеков? Укажешь ему направление, щелкнешь бичом – и побегут они как один туда, куда тебе нужно.

Первым воспротивился подобным речам глава царской канцелярии Набонид. Последнее дело, заявил он, в преддверии испытаний, которые ждут Вавилон, путать имена защитников и покровителей, искать ссор внутри страны. Следом царя вновь посетили верховные жрецы всех главных храмов Вавилонии и в приемлемой, но ультимативной форме потребовали от Амеля-Мардука обязательства не посягать на древних отеческих богов. В тот же вечер Амель с горя напился сирийского вина и, поделившись со слепым пророком обидами, отбыл на охоту. И на этот раз по его повелению изображение бога Набу было оставлено в городе.

На следующий день слепой Седекия пригласил к себе близкого советника царя, своего соотечественника Даниила. Этот человек обладал мудростью и слыл за великого разгадывателя снов. На этом поприще он отличился еще в бытность Навуходоносора, который в последние годы приблизил к себе юношу-иври.

С момента появления в царском дворце новоявленного пророка Даниил пребывал в постоянной тревоге. Услышав о приглашении, он едва справился с испугом; жуткий страх, перемешанный с предощущением беды, напал на него, однако отказать человеку, вознесенному царем на такую высоту, царедворец не посмел.

Опасаясь подслушивания, они поднялись на крышу цитадели, разговаривали на родном языке, тем не менее не забывали время от времени переходить на арамейский и отпускать хвалы новому правителю.

Весь этот месяц, пробежавший с того момента, как из темницы, отголоском прежней, свободной – урсалиммской! – жизни, жутким, вставшим из могилы призраком, напомнившим о разрушения храма и гибели страны, возник нежданный, грозный, натянувший на себя одеяние пророка Седекия, Даниила неотрывно мучил вопрос – насколько безумен внезапно явившийся из небытия, нежданно-негаданно вошедший в силу, последний иудейский царь, чье предательство навлекло на Землю обетованную столько бед и горя?

За эти дни Седекия ни разу не обмолвился об утерянном рае, в котором его и звали по-другому – Матфанией. Ни разу, даже оставаясь один на один с Даниилом, слепец не спросил, чьих он будет, каким образом оказался в кругу ближайших советников царя. Это нелюбопытство, отсутствие всякого интереса к зачеркнутому, сожженному, разрушенному прошлому не давало Даниилу покоя.

Было ему, Даниилу (или, на вавилонский манер Балату-шариуцуру), в ту пору от роду сорок пять годков – самая зрелость, самая мудрость. Решительности в таком возрасте тоже хоть отбавляй. Все свои знания, опыт, влияние он использовал, чтобы облегчить судьбы соплеменников, поселенных на канале Хубур. Его хлопотами многие из них – особенно молодежь – сумели научиться грамоте и перебраться в городскую черту, где большинство занялись торговлей, давали деньги в рост, а кое-кто, вспомнив навыки предков, занялся ювелирным делом, ведь златокузнецы и гранильщики драгоценных камней прежнего Иерусалима славились по всей верхней земле.

Смерть Навуходоносора практически никак не отразилась на положении осевших в Вавилонии иври. С приходом к власти нового правителя наиболее горячие из общины стали настаивать, что скоро пробьет час возвращения в Землю обетованную. Даниил тоже был в числе увлеченных. Его настойчивыми усилиями, под влиянием его убеждающих речей недалекий и подверженный влияниям вавилонский царь Амель-Мардук принял решение об амнистии прежним правителям Иудеи и разрешении вернуться на родину, в долину Иордана.

Этот указ казался первой ласточкой. Даниил, всегда щепетильный, умеющий просчитывать возможное развитие событий на много шагов вперед, как-то совсем выпустил из виду – или, точнее, не придал значения тому обстоятельству, что в плену томилось два последних иудейских царя: Иехония, сын Иоакима, и младший брат Иоакима Седекия. Даниил решил сыграть на страхах Амель-Мардука, который тот испытывал перед великим городом. Править Вавилоном у густобородого, по самые глаза зараставшего щетиной, глуповатого, легко поддающегося гневу Амеля не было ни сил, ни способностей. Он отчаянно нуждался в союзниках, вот почему большинство в его окружении сразу составили чужаки. Именно Даниил убедил Амеля в необходимости создать на западе крепкий тыл из союзных государств, на которые Вавилония смогла бы опереться в войне с Мидией. Верилось, что вслед за царем на родину направится следующая партия иври. Так, караван за караваном, они вернутся на родину, восстановят столицу, возродят Храм.

Теперь же, после извлечения из тьмы застенка взбесившегося, оставленного при дворе Седекии, Даниил впервые задумался, что подгонять Бога – неблагодарное занятие. Листы со словами Иеремии, пусть даже малочисленные, неполные, переписанные, сведенные в книгу, подверстанную к книгам прежних пророков, к истории Израиля, говорили о семидесяти годах плена, а они, дерзкие, возомнившие о себе иври почему-то решили сократить срок, отмеренный Божьей десницей. Всю весну первого года царствования Амеля-Мардука Даниил терзал себя – неужели прежние грехи: гордыня, неповиновение воле Создателя, нетерпение – вновь овладели их мыслями? Неужели они вновь посмели пойти наперекор небесной силе, и наказание не заставило себя ждать?

Трепет души своей, тревогу за жизни соплеменников, страх перед новоявленным пророком Даниил захватил с собой и на беседу со вставшим из глиняного гроба мертвецом. Он так и спросил, от чьего имени вещает Седекия? Кто навевает ему дерзкие мысли? Не сатана ли?..

– Нет, Даниил, – ответил Седекия.

Бельма слепца были прикрыты черной повязкой. Мелкое круглое личико было густо покрыто морщинами, кожа на удивление темна, Даниил даже поразился – казалось, столько лет без света, а каким был смуглым, таким и остался. Слепец сидел на подушках, скрестив перед собой ноги. На нем был надет роскошный, шитый золотом, сирийский халат, костлявые ноги, прикрытые полой халата, босы. Седекия не выносил любую обувку – повсюду твердил, что должен ступнями чувствовать землю, потому что от нее, от священной почвы Вавилона, сила.

– Господь долго испытывал меня, – продолжил слепец, – долго удерживал в узилище. Его волей я был лишен зрения. Ради чего? Двадцать лет я искал ответ на этот вопрос? Наконец открылся мне божественный свет, узрел я, как могуча мышца Господа. А Господь Бог есть истина. Он есть Бог живой и Владыка вечный. От гнева его дрожит земля, и народы не могут выдержать негодования его.

– Это ты мне рассказываешь? – усмехнулся Даниил. – Я читал письма наби Иеремии. Я спрашиваю, о чем ты, вырвавшийся из тьмы, печешься? О мести, о возмещении ущерба, о насыщении утробы? Тебя обуяла жажда справедливости или ты страдаешь о бедах своего народа? Ради чего ты прославляешь в стане язычников имя Господа нашего? Кто из наших пророков и прародителей призывал нести слово Божье людям чуждых нам племен? Чей умысел ты исполняешь?

– Его, Господа! Он услышал мои молитвы, и по разумению своему наградил меня провидческим даром.

– А как быть с теми, кого смущают твои речи? У кого руки тянутся к мечам? Кто чувствует себя оскорбленным, кто собирается отомстить святотатцам, посягнувшим на их истуканов?

– Их вразумит сила царя, его гнев и повеление.

– Но, Седекия, пытаясь отомстить за разрушение Иерусалима и Храма, не слишком ли много ты берешь на себя? Разве тебе дано воздать злом на зло, кровью за кровь и плотью за плоть? Судьбы язычников во власти Божьей, не тебе судить их. Кроме того, их слишком много, чтобы пытаться образумить их силой.

– На все воля Бога нашего, Создателя и Судии.

– Вызывая гнев на головы тех, кто обидел тебя, ты вызовешь гнев и на головы своих соплеменников, прижившихся в Вавилоне, наладивших хозяйство, обросших имуществом. Вспомни, о чем предупреждал Иеремия: «Стройте дома и живите в них, и разводите сады, и ешьте плоды их. Берите жен и рожайте сыновей и дочерей; и сыновьям своим берите жен и дочерей своих отдавайте в замужество, чтобы они рождали сыновей и дочерей, и размножайтесь там, а не умаляйтесь. И заботьтесь о благосостоянии города, в который Я переселил вас, и молитесь за него Господу; ибо при его благосостоянии и вам будет мир. Ибо так говорит Господь Саваоф, Бог Израилев: да не обольщают вас пророки ваши, которые среди вас, и гадатели ваши; не слушайте снов ваших, которые вам снятся. Ложно пророчествуют они вам именем Моим; я не посылал их, говорит Господь»[43]. Что скажешь на это, Седекия?

– Что скажу, Даниил? А то и скажу, – Седекия сладостно улыбнулся, – что не ошибся в тебе. Ты истинный ученик этого бесноватого Иеремии, пусть Господь даст ему смерть легкую и быструю. Ты глуп и простодушен. Запомни, Даниил, я никогда не желал ему зла, хотя он сам напрашивался на истребление. Я сохранил его, хотя он напророчил мне жизнь хуже смерти, в которой последним зрячим воспоминанием оказалась гибель моих сыновей. Все равно я простил его. Я и тебе не желаю зла, хотя ты дерзок и строптив, если перечишь своему царю. Где бы я ни томился духом, где бы ни страдал, все равно я – царь Иудейский и, значит, твой повелитель.

– Мой повелитель – царь царей Амель-Мардук! – громко ответил Даниил.

– Да? – усмехнулся Седекия. – Об этом ты расскажешь Господу нашему, Яхве, когда он в ангельском окружении явится в долину Иософата вершить страшный суд, а ты встанешь из праха и предстанешь перед ним. Объяснишь, как осмелился перечить потомку Давидову. Нет, Даниил, тебе придется умерить свой пыл и послужить не народу Израиля, но мне, царю Иудейскому. Ты понял? Никто не избавлял тебя от клятвы на верность потомка Давида, так что слушай меня. Бог наградил меня мудростью и пронзительным зрением, а также памятью. Она кровоточит, но я не слушаю ее. Вопить я мог в темнице, а здесь, в роскоши и сытости, я должен быть кроток, осмотрителен и прозорлив. Прорезался ли в моей глотке пророческий дар или нет, не мне судить. В этом ты прав. На все воля Божья. Одно я знаю наверняка – я больше не хочу в сырую, холодную щель, в которой провел более двух десятков лет. Там все из глины: ложе, стол, сидение, ложки, миски, кувшин. Все ледяное, источающее мерзость. Заруби себе на носу, я вовсе не желаю сменить эти одежды, – слепец с несказанным удовольствием ощупал добротный, подбитый ватой, расшитый халат, – на рубища узника. Я хочу дожить свой век в достатке и тепле. Здесь, в Вавилоне, как жил все эти годы Иехония, будь он проклят! Я понимаю его, изгнанного из вавилонского рая в опустошенную, нищую Палестину, где по горам и долинам бродят дикие пастухи, где разрушен Храм и властвуют наглые. Что ему там делать с толпой домочадцев, чем жить, кто поклонится ему? Кто там теперь наместником?

– Надсмотрщиком над Иудеей был оставлен наш соотечественник Годолия, сын Ахикама, проживавший в Массифе. Его убили наши буйные, а наби Иеремия отправился в Египет, понес слово Божие. Ты прав, Седекия, страна разорена, города разрушены, восстановлен только Ашкелон и Лахиш, где стоят гарнизоны халдеев. Иерусалим лежит в развалинах, только сотая часть населения живет там. И то скорее прячется, чем плодится и размножается.

– Говоришь, буйные убили Годолию? Узнаю соплеменников. Для них нет большего наслаждения, чем пустить родную кровь. Я, Даниил, не хочу в палестины. Я хочу жить здесь, служить и наставлять Амеля-Мардука, и ты мне в этом поможешь. Как ты посмотришь на то, чтобы занять место Набонида и возглавить царскую канцелярию?

Даниил похолодел – вот оно, наказание Божие! Вот чем грозит гордыня и высокомерие! Он оцепенел, на сердце стало пусто. Седекия вырвался на волю и теперь желает стать царским наставником и прожить остаток дней царской жизнью. Он не пожалеет сил, чтобы сохранить свое положение при царе и сохранить сытую, роскошную жизнь.

– Именно! – засмеялся слепец. – Ты умный парень, Даниил, тебя не зря приблизили к царской особе. Поэтому у тебя нет выбора. Ты или будешь помогать мне или я вызову ненависть царя на весь наш многострадальный народ, прижившийся, как ты сказал, в славном и щедром Вавилоне. Иври не привыкать!.. Был плен египетский, был ассирийский, глядишь, все закончится пленом вавилонским. Ты меня понял?

Даниил промолчал.

Тогда Седекия продолжил.

– Ты свалишь Набонида, приблизишь к царю людей, на которых я тебе укажу. Ты будешь делать все, чтобы укрепить его царственность. В этом случае всем будет хорошо. Мне в первую очередь!

Даниил не ответил, не мог ответить – скулы свело. Он во все глаза уставился на ухмыляющуюся, испещренную морщинами рожу прежнего царя, на его лысый, комками под желтоватой, шелущящейся кожей череп; на повязку, за которой таились бельма. В них, оказывается, таилось столько ума, коварства и змеиной хитрости. Он невольно зажмурился – благо, слепец не мог видеть этот неподобающий жест.

Сурово наказываешь ты, Господь!

Наконец царский советник выговорил.

– Я помогу тебе, Седекия, а ты поможешь мне. Поможешь нам. Поклянись именем Божьим, что никогда не переступишь черту, за которой навлечешь на иври немилость и гонения, никогда не подвергнешь их мучениям и пыткам.

Седекия некоторое время помалкивал, что-то смутно шевельнулось в его лице, словно рвалось наружу и этого «что-то» Даниил испугался до смерти. Наконец лицо Седекии обрело спокойствие. Он кивнул.

– Клянусь именем Господа, Создателя нашего.

Эта вслух произнесенная фраза вконец добила Даниила, вызвала оторопь. Седекия легко поклялся в том, чего никогда не исполнит! Перед советником царя вавилонского открылось – если окажется выгодным, слепец не задумываясь переступит через клятву. Что ж, сказал себе советник, Бог вновь наказывает нас жестоко, треплет сильно, как нагадивших котят. По вине и расплата.

Наступила тишина. Седекия млел, согреваемый солнечными лучами, чему-то улыбался – точнее, кривил губы. Даниил долго смотрел на него, прикидывал, что и как, потом обратил очи горе и вопросил Господа – благословишь? Отпустишь грехи ради сохранения Слова Твоего, народа Твоего?

Солнце щедро дарило тепло. Кварталы Вавилона, видимые с крыши, утопали в цветах. Конец весны – самое благодатное время в Месопотамии. На небе ни единой тучки, в полях крестьяне – подошло время сева. Он вздохнул, сказал себе: поверим небу, – и обратился к слепцу.

– Как, Седекия, – спросил Даниил, – ты мыслишь свалить Набонида? Он умен и коварен, как змей, а мать его, Адда-гуппи пользуется огромным влиянием среди тех, кто правит храмами. В его руках управление государством, царская казна, он ведает сношениями с иностранными государствами. Я его знаю, он всегда держится в тени, а таких людей губить трудно. Может, лучше договориться с ним?

– С Набонидом? – засмеялся слепец. – Ты забываешь, что когда-то я владел Иудеей, и мне докладывали, что представляет собой Набонид. Да, он хитер, как змей, и с ним можно было бы договориться, если бы… Даниил, неужели тебе неизвестно, что он ненавидит иври?

– Почему только нас, – перебил слепца Даниил. – Он испытывает неприязнь ко всем чужакам.

– Ко всем да не ко всем. Ко всем остальным нохри он равнодушен. Он смотрит на них как на объект ловли и охоты. Только к нам он испытывает искреннюю ненависть. Он полагает, что мы извратили имя Бога. Знаешь ли, как он тайно называет Вездесущего?

Советник отрицательно покачал головой.

– Он называет его Син-Луна, сказал слепец. – Он верит, что все вокруг: земля, небо, рай и ад созданы по воле ночного светила. Но не будем о сложном, закончим о святотатце. Набонид – наш главный враг, с ним невозможно договориться. Теперь расскажи мне, о чем сплетничают во дворце? Кто в силе у Амеля, кто в чести? Кто впал в немилость? Расскажи все без утайки…

Даниил добросовестно поведал слепцу о тайнах вавилонского двора, описал, кто есть кто в ближайшем окружении Амеля-Мардука и с какими трудностями сталкивается новый царь. Утаивать какие-то частности было бессмысленно, этот дьявол в обличии пророка все равно все выведает. Тогда случится неизбежное – оборвется жизнь Даниилова, и некому будет оберегать тошавим[44]. И кто окажется источником новых бедствий? Свой же царь! От семени Давидова! Чудны твои замыслы, Яхве!

Выслушав Даниила, Седекия спросил:

– Как я понял, главную опасность власти нашего повелителя представляет армия, которая, по существу, находится под контролем Нериглиссара?

– Ты правильно оцениваешь ситуацию, Седекия. Никто не может посягнуть на армию, даже правитель Вавилона.

– И вы, советники царя, бьетесь над разгадкой, как поступить, чтобы удовлетворить солдатчину и не дать Нериглиссару совершить победоносный поход?

– Да, Седекия.

Слепец усмехнулся.

– Не хочешь называть меня господином, Даниил? Может, тебя удовлетворит обращение наби?

Даниил промолчал.

– Ладно, – потер руки Седекия. – Теперь расскажи о Валтасаре, сыне Навуходоносора?

– Мальчишке шесть лет, однако он не по годам буен и строптив. Почитает только мать Нитокрис, в ее присутствии делается тихим, как мышь.

– Я так понимаю, что помимо нашего правителя только Валтасар может реально претендовать на престол?

– Да, Седекия. У прежнего царя Навуходоносора было восемь сыновей и три дочери. Среди отпрысков мужского пола только наш повелитель Амель-Мардук и Валтасар имеют права на корону, так как они являются сыновьями царских дочерей. Мать нашего повелителя – дочь царя Дамаска Бенхадада, а Валтасара – дочь египетского фараона. Остальные сыновья от наложниц. Старшая дочь Навуходоносора Кашайя замужем за полководцем Нериглиссаром. Их старший сын, племянник нашего правителя, Лабаши-Мардук. Он старше Валтасара, ему шестнадцать лет. При стечении обстоятельств Лабаши как единокровный внук Навуходоносора вполне может претендовать на трон. Это образованный, неглупый, но исключительно дерзкий мальчишка, сочиняющий гадкие стишки на всех, кто близок к трону. Особенно доставалось Набониду. Они друг друга терпеть не могут.

– По какой причине? – спросил слепец.

– Не знаю.

– Почему же наш правитель позволил Валтасару и Лабаши взрастать вдали от его очей?

– Потому что он не желает видеть египетскую блудницу Нитокрис. Как, впрочем, и Лабаши. Этот молокосос позволял себе в бытность Навуходоносора сочинять поганые стишки и на нашего повелителя.

– Это неразумно. Поскольку Создатель пока не наградил нашего повелителя наследником, Валтасар должен быть под постоянным царским приглядом.

Даниил показал язык бельмастой роже, однако логика в рассуждениях этого выжившего из ума негодяя была. Ты, оказывается, хитрец, усмехнулся советник, но и мы не из фиников появились на свет.

– Кроме того, – добавил Седекия, – необходимо полностью сменить охрану во дворце и принять все меры, чтобы обезопасить нашего царя. Ты будешь моими глазами, Даниил. Уши у меня пока свои, уши у меня очень чуткие.

* * *

Сразу после разговора с Седекией Даниил поспешил на канал Хубур, где были размещены выселенные из Иудеи пленники. За эти десятилетия болотистая местность в междуречье Тигра и Евфрата обрела райские черты, насытилась благополучием и красотами. Куда ни глянь, повсюду ровные ряды финиковых пальм, очерчивающих границы полей. Кое-где на возвышенностях густели зрелые и обильные яблоневым цветом сады.

Улицы в поселках обрели стройность, дома величественность. Все постройки были возведены из обожженного кирпича, изготовлением которого продолжали заниматься потомки переселенцев. Самому Даниилу здесь жить не пришлось. Его, как и многих других грамотных малолеток из иври, сразу отдали в специальные школы, где мальчиков обучили клинописи, делопроизводству и многим другим наукам, необходимым писцам, после чего разбросали по канцеляриям.

Конечно, чужих детей не очень-то жаловали, за каждую провинность старший брат, то есть учитель в эддубе, безжалостно лупил палкой по спине, но то была участь всех школьников. Местным тоже доставалось, и вот теперь по дороге на Хубур, ему в голову пришел простенький вопрос, а желает ли он, Даниил, называемый по-местному Балату-шариуцур, возвратиться в Землю обетованную, дарованную им Господом.

Это был трудный, неподъемный вопрос. Он, в общем-то, никогда не задумывался о том времени, когда распахнутся Небесные Врата и иври, вольные, отъевшиеся на местных хлебах, вновь отправятся в дикий край, где вновь примутся возводить Храм, резать друг друга, трястись от страха, ожидая очередного нашествия, плодиться и размножаться. Через века вновь среди них появится какой-нибудь Седекия, вновь исход, вновь долгое ожидание сбора, возвращение – и вновь служение Господу. Это был какой-то порочный круг. Нет, он не роптал – он служил своему народу, а это был нелегкий удел. Вспомнились трое друзей, отказавшиеся оскверняться пищей из мяса животных, приносимых в жертву идолам и сожженных в огненной печи. Вспомнился гнев Навуходоносора и милость его, когда Даниилу удалось разгадать сон, тревоживший царя. Вавилон катился к закату – это было ясно, стоило только взглянуть на наследников великого Кудурру. Все равно эти места были милы его сердцу. Бросить их, бежать от безумного, свихнувшегося на утерянной царственности и земных благах Седекии казалось не менее греховным поступком, чем и отказ от завета.

Трудная работа для мысли. Стоило по этому поводу посоветоваться с мудрым Иезекиилем. И, конечно, со старейшинами. Они должны знать о новой угрозе народу.

Вечером того же дня Даниил встретился со старейшинами и пересказал им разговор с Седекией.

Все долго молчали. Наконец самый древний из стариков, ученик Иеремии Иезекииль, сказал:

– Нельзя идти на уступки волку.

– Набониду?

– Нет, Седекии.

– Как это? – не понял царский советник.

– Послушай, Даниил. Набонид, может, действительно полагает, что все образовалось из Луны. Пусть он даже ненавидит нас за то, что мы храним завет и мечтаем вернуться на земли, дарованные нам Создателем, однако он никогда не смирится с падением Вавилона, а этот обезумевший Седекия всех доведет до беды. Помнишь ли ты историю Авессалома, который в буйстве своем готов был пожертвовать всем, что успел создать отец его Давид.

Один из старцев опустил голову и тихо запел траурную песню Давида.

– Сын мой, Авессалом… О кто дал бы мне умереть вместо тебя, Авессалом, сын мой, сын мой!

Все притихли. Тишина стояла долго, до самой звездной ночи, накрывшей вершину холма, на котором собрались старики.

– Разве имя Бога, – нарушил молчание Иезекииль, – можно внушить силой? Амель-Мардук спрашивал нас, но понял криво. Он глуп и нетерпелив, а Седекия хитер и исполнен злобой. Этот союз дорого обойдется Вавилону. Стоит ли нам в который раз гневить Господа и спокойно взирать на гибель земли, назначенной нам для проживания? Стоит ли рваться из назначенного плена? Кровь невинных не нужна Саваофу – он ждет понимания, а не строптивости. Он дал закон, ему и следуй. А Седекия и наши буйные до сих пор не избавились от греха себялюбия. Им важно, чтобы их послушали, им повиновались. А зачем? Чтобы сытно есть и вкусно пить? – он помолчал, потом, вздев палец к темному небу, закончил: – Его рука выведет нас из плена, а до той поры исполняй завет Иеремии и береги эту землю. Поговори с Набонидом, Даниил. А нечестивцу Седекии – анафема.

И все старики в один голос подхватили.

– А-на-фе-ма!..

Глава 8

Через несколько дней Набонид получил от своих соглядатаев отчет о поездке Даниила к сородичам. В отчете сообщалась причина, которая сорвала Даниила с места, а также решение, вынесенное старейшинами-иври по поводу претензий отщепенца Седекия на вещий дар. Набонид несколько дней размышлял, как поступить с новоявленным пророком, затем навестил свою мать Адда-гуппи, посоветовался с ней. Женщина древняя, имевшая огромное влияние на верхушку храмовой знати, выслушав сына, с некоторых пор почувствовавшего охлаждение со стороны нового правителя, ответила коротко.

– Дерзай, Набу! Твой час пробил. Дальше тянуть нельзя.

Той же ночью Набонид, вернувшись домой в начале срединной ночной стражи, поднялся на крышу своего особняка, расположенного в квартале Бит-шар-Бабили.

Свет полной луны, стекавший с чистого, пропитанного прозрачным мраком небосвода, тончайшим, искристым покрывалом ложился на крыши и стены соседних построек, на колоннаду Северного дворца, где летом спасался от зноя и мух Навуходоносор, на дальние окрестности, исчерченные рядами финиковых пальм, обозначавшими границы наделов. Ярко серебрились пальмовые метелки, поблескивали изразцы, которыми были украшены дома богатых и родовитых горожан, кому было по карману обосноваться в Бит-шар-Бабили. В южной стороне высились громоздкие башни и крепостные укрепления Центрального дворца, возле которого проходил Священный путь и далее проспект. Единым, грозным массивом высилась цитадель, чуть в стороне посверкивали в ночи ярусы Вавилонской башни. На ее вершине, в святилище Мардука, золотился священный костер. Правее блесткой, до жути отчетливой рябью переливался Евфрат.

Диск луны был огромен и ослепителен, свет – чарующ и весом. Что в мире могло укрыться от всевидящего ока Сина, с любовью взиравшего на сотворенные им земные просторы. Семь дней ему хватило, чтобы разделить свет и тьму, соорудить небесный купол, усыпать его звездами, отмерить место суше и водам, осветить их днем солнцем, а ночью луной, засеять землю, наполнить ее зеленью и зверьем, взлелеять человека.

Сколько дел и забот!

Набонид, пронзительно ощутивший тяжесть Божьих трудов и дней, затаил дыхание. Наконец перевел дух, глянул на сияющее в небесах око и, кряхтя, опустился на колени. Мелькнула было мыслишка, что к пятидесяти и его одолело брюхо – и, омытая лунным светом, угасла.

– К тебе, Единосущному, освещающему тьму жизни, к тебе, Господин, которому ведомо все, что свершается во мраке, обращаюсь. Без тебя, Владыка, кто существует? Взгляни на князя, которого ты любишь, кто угождает тебе. Ты создал меня, дал мне надежду. Милостью твоей, о, Владыка, пекущийся о всех, побуди меня любить твою вышнюю волю. Вложи страх перед тобой в мое сердце. Даруй мне то, что ты полагаешь добром. Воистину ты творишь мне благо! О, Создатель, научи и просвети! Научи и просвети! Дай знак, в ту ли сторону направил я свои стопы, не заплутал ли при свете дня? С теми ли попутчиками вышел в дорогу? О, Создатель, просвети и научи!..

Некоторое время Набонид молча взирал на диск луны, все такой же огромный, яркий, словно вырезанный из жести. Тот все дальше и дальше уплывал к западу. Затем Набонид продолжил:

– Я знаю, твоя обитель – тишина! Молча ты надзираешь за землей, творением своим. Ты выходишь по ночам, окидываешь взором верхние земли и освещаешь путь посвященным. Помоги своему потомку. Предки мои служили тебе. Отец мой служил тебе. Я служу тебе. Я веду себя тихо, как ты учил. Я молчу, когда кто-то нелепо перевирает твое имя. Я жду!.. Открой мне тайну грядущего. Пусть будет так: если меня ждет удача, то это будет твоя удача. Если меня ждет победа, это будет твоя победа. Если меня ждет смерть, то это будет моя смерть, ведь ты, о, Владыка, не позволишь мне упасть. Поддержишь, дашь силы, укажешь путь…

Он утер слезы, встал с колен, выпрямился. Лицо его исказилось, он решительно выговорил.

– С Сином да победим!

Набонид еще долго стоял на крыше, смотрел на великий город, на стены дворца, на крыши соседних богатых особняков – ждал тайного Божьего знака. Падения звезды, неземного света, мерцания либо протяжного одобрительного гула или вскрика. Время шло, звезды сыпались с небосвода, но все время в сторону, противную загаданной. Местами в окрестностях города вспыхивали огни. Простолюдье называло их грозящими перстами Нергала, то и дело высовывавшимися из-под земли. По всей Вавилонии то там то здесь вспыхивали подобные факелы, пламя порой принимало очертания знакомых арамейских букв, находились знатоки, которые угадывали во всполохах пламени целые фразы. Таких догадливых, по приказу Закира, сразу волокли в дома стражи, где с пристрастием допытывались, кто подучил толковать огненные всполохи, с какой целью умник смущает покой добропорядочных граждан? Провидцы-любители получали свою долю плетей и отпускались на волю. Сам вид кровоточащих, исполосованных бичами плеч нагляднее всего свидетельствовал о лживости толкований.

Син, по-прежнему яркий, великолепный, безмолвно наблюдал за землей, и Набонид наконец уверился, что в этом одобрительном таинственном молчании и следовало видеть знак, посылаемый Создателем.

Между тем двор Амеля-Мардука продолжал полниться новыми и все более мрачными слухами. Придворные ждали перемен, все опасались день ото дня набиравшего силу Седекии. Каждый старался услужить новоявленному мудрецу. Тот охотно принимал гостей, их поток нарастал день ото дня. Каждого Седекия выспрашивал, обещал милость и заступничество. К Набониду же теперь шли все реже и реже, все больше с какими-то пустяками, однако «царский голова», казалось, не замечал сгущавшихся над его головой туч.

Как-то летним днем, поутру, Набонида, отсиживавшегося в канцелярии, навестил ближайший советник Амеля-Мардука иври Балату-шариуцур. Советник завел разговор о древностях, хранившихся в царском музее. Он просил разрешения Набонида осмотреть предметы, вывезенные Набузарданом из Урсалимму после разрушения Храма.

– Если уважаемый Набонид располагает временем, не составит ли он мне компанию? – в конце разговора спросил Даниил.

– Охотно, – согласился Набонид.

Они спустились в административный двор, миновали парадный зал и, пройдя висячими садами, поднялись в пристроенное к правому торцу Центрального дворца здание, где располагалось хранилище царских диковинок.

Здесь было пусто, гулко. Музей был выстроен по замыслу, составленному уману Бел-Ибни, и представлял собой трехэтажное сооружение, покоящееся на каменных столбах и разделенное на огромные залы. Освещались они с помощью широких квадратных окон, прорезанных в потолочных перекрытиях каждого этажа. Сумрачнее всего было на первом, где размещалось хранилище глиняных табличек, пергаментов и резаных каменных досок, свозимых в Вавилон со всех сторон верхней земли, а также наиболее громоздкие из экспонатов. Ярче на втором этаже и уже совсем светло на третьем. Столбы света, прорезавшие залы, придавали ограниченному выложенному глазурованными кирпичами стенами пространству, таинственный, даже жутковатый вид. Солнечный свет бродил по залам, ложился на удивительной формы сосуды, каменные вазы, древние изваяния, вывезенные из стран, чьи народы, славные в былые дни, теперь исчезли с лика земли. Возле одной из подобных скульптур стояли Нур-Син, Хашдайя и Луринду, постоянно сопровождавший племянницу при встречах с женихом.

В первые же дни правления Амель-Мардук, посетивший эти залы и не нашедший смысла в разглядывании чуждых и непонятных предметов, приказал убрать из хранилища писцов. Затем добавил – оставить одного, наиболее сведущего и скромного, способного дать ответ на любой вопрос, который может поступить к нему из других канцелярий дворца. Услышав о Нур-Сине, четвертом сыне Набузардана как наиболее достойном кандидате на эту должность, он поморщился, но спорить с «царским головой» не стал. С тех пор никто, кроме Набонида, не навещал музей, что вполне устраивало сына опального вельможи, озабоченного в то лето подготовкой к свадьбе.

К сожалению, свадьба, а также связанное с ним торжество, теперь мало интересовала сильных Вавилона. По ранее согласованному общему решению празднество было назначено на месяц улулу первого года царствования нового царя, когда вода в Евфрате упадет до самого низкого уровня. На этом сроке особенно настаивал Рахим Подставь Спину. Нериглиссар пытался отложить торжество, Набузардан, наоборот, торопил, но теперь, после отсылки из Вавилона главных устроителей и гостей намечаемого бракосочетания, все планы рухнули. Приглашенные на свадьбу понимали, что рассчитывать на скорое возвращение Набузардана и Рахима бессмысленно. Следовало искать какое-то иное решение. Беда была в том, что именно Рахим и Набузардан были готовы пойти до конца. Впереди их ждала кровь, смерть – это было ясно всякому, кто был близок ко дворцу, другие же надеялись отсидеться, пусть даже разумом понимали, что стоит Амелю покрепче вцепиться в трон, рано или поздно их песенка тоже будет спета, но заставить себя действовать, отказаться от сытой, спокойной пока жизни, доставшейся им после стольких лет трудных походов, лишений и риска, было трудновато. Руки не поднимались решительно взяться за оружие, тем более озаботиться способом, с помощью которого можно было бы тихо и бескровно разделаться с демоном. Думать об этом не хотелось, да и страшно было! Извещенные о свадьбе гости затаились, мидийское золото лежало без движения. Дальше хуже – Набонид в тайном послании Нериглиссару сообщил, что с подачи иудейского безглазого червяка бык с человечьим телом собирается полностью сменить свою и дворцовую охрану, для чего были посланы гонцы к фараону Амасису[45] с просьбой отпустить на службу в Вавилон несколько сотен греческих наемников, квартировавших возле Пелусия. Это была сила не чета продажным и трусливым сирийцам.

Что было делать? Недовольные в Вавилоне решили, что, видно, богам оказался неугоден их замысел. Оставалось ждать, надеяться на благоприятное стечение событий, готовить новое решение. При таких обстоятельствах до счастья ли молодых было сильным в Вавилоне!

Нур-Син и Луринду не догадывались о подоплеке этого необычного бракосочетания, и каждый в своей семье настаивал на более раннем сроке обряда. Для проведения церемонии отлично бы подошел праздник покровительницы влюбленных Иштар, проходивший в конце весны, но воспротивилась Гугалла, снизошедшая наконец до того, чтобы позволить Нупте и матери Луринду посетить ее в собственном доме. С той поры Нур-Син и официально объявленная невестой Луринду встречались изредка, по большей части в царском музее, куда Хашдайя приводил племянницу.

Это были самые увлекательные экскурсии, которые когда-либо приходилось совершать девушке. Вот и теперь, когда Набонид и Даниил без сопровождающих писцов появились в Центральном дворце, молодые люди разглядывали изваяние древнего царя. Скульптура в качестве трофея была взята в Каркемише, куда по местному преданию войско древнего народа хеттов доставило ее из покоренного Вавилона. Это случилось тысячу лет назад, на заре светлого мира, но уже после потопа – так по крайней мере уверял Навуходоносора Бел-Ибни. По его мнению, легенда ошибалась, и вырезанная из камня фигура изображала хеттского бога, однако Нур-Син, более тщательно изучивший скульптуру, а также сумевший прочитать выбитые на камне надписи, пришел к выводу, что в руки вавилонян действительно попало изображение легендарного царя Нарам-Сина, объявленного Навуходоносором своим предком. У центральной, в полтора человеческих роста фигуры на голове возвышалась двурогая тиара в виде серпа луны (один рог был отломлен), борода была завита в кольца, что свидетельствовало о месопотамском происхождении изваяния, руки едва выступали из гранитной глыбы. У ног – наряженное в воинский хитон человеческое существо с головой орла, оно держало на поводках двух неуклюжих львов. Звери, словно издавая грозный рык, широко разинули пасти.

Заметив сановников, молодые люди поклонились. На вопрос начальника, в должном ли порядке хранятся сосуды и ритуальная утварь, доставленные из Урсалимму, Нур-Син предложил представить опись и лично продемонстрировать седмисвечные светильники, лампады, чаши, лопатки, вилки для вынимания жертвенного мяса, сами жертвенники. По описи их было две штуки: древний, употребляемый во времена скинии, и тот, который был сооружен в храме Соломона.

Даниил с нескрываемым удивлением глянул на писца-хранителя. Молодой человек, оказывается, слышал о скинии, с которой его народ столько лет путешествовал по пустыне, пока не добрался до Земли обетованной, не завоевал ее, не построил храм.

– Оба в наличии, – продолжал отчитываться Нур-Син. – Также в зале хранятся одеяния священников: ефод, наперсник судный с уримом и туммимом, украшенный драгоценными камнями – все в полном порядке. Есть также море – великолепный сосуд из меди, установленный на двенадцати медных волах…

Даниил схватился за сердце.

– Неужели это все в целости и сохранности?

– Непременно, господин, – поклонился Нур-Син. – Так мне было приказано самим Навуходоносором. Даже списки, составленные рукой наби Иеремии, пересчитаны и должным образом оформлены.

При упоминании имени Иеремии Даниил потерял дар речи, а Набонид поморщился.

Наступила тишина.

– Все на прежних местах? – спросил Набонид.

– Да, господин. Я могу проводить, – предложил Нур-Син.

– Не трудись, – заявил Набонид. – Оставайся с невестой. Это твоя невеста? Луринду? – смягчился «царский голова». – Хорошенькая… Что слышно от Рахима, Луринду?

– Дед доблестно несет службу в далеких краях, – ответила девица и склонила голову.

– Это радует, – ответил Набонид.

Затем он обратился к Даниилу, все еще удивленно взиравшему на хранителя.

– Прошу.

Они удалились. Боковой лестницей спустились на первый этаж, где в середине одного из залов, в столбе солнечного света искрился, сиял золотистой медью огромный сосуд, называемый морем.

Огромная округлая ванна напоминала шестилиственную лилию, установленную на спинах двенадцати, также отлитых из меди волов. Высота моря превышала два человеческих роста, от одного края до другого было не менее десяти локтей[46], длина окружности более тридцати локтей.

Даниил не мог удержаться и поклонился в пояс священному сосуду, в котором священники перед тем, как войти в святилище и подняться к алтарю, омывали руки и ноги. Затем обошел его – Набонид последовал за ним. Когда они оказались на другой его стороне, подальше от входа, Даниил завел разговор о новоявленном «пророке».

Начальник царской канцелярии вовсе не удивился.

Все время, пока Даниил, подбирая выражения, объяснял свое отношение к речам Седекии, сводившееся к тому, что он, Балату-шариуцур, не желает иметь ничего общего с проходимцем, пусть даже он и является его соплеменником. Он, Балату, до конца верен Вавилону, его новой родине. Набонид слушал его молча, вздыбив брови. Когда же иври намекнул на замысел Седекии свалить начальника царской канцелярии, Набонид словно проснулся и неожиданно спросил:

– Ну и что? – и после недолгой паузы добавил: – Что ты хочешь от меня?

Даниил опешил, удивленно глянул на главу царской канцелярии.

– Не понял? – спросил он.

Набонид усмехнулся.

– Что же здесь непонятно. Ты пытаешься добиться от меня осуждения отмеченного Божьим даром человека?

– Седекии?!

– Именно. Ты ждешь услышать от меня хулы и брань в адрес нашего правителя? Ты хитер, Балату, и со свойственной вашему племени изворотливостью методом от противного пытаешься исполнить слово, данное Седекии, и погубить меня.

– У меня и в мыслях ничего подобного не было! – воскликнул Даниил. – Моя преданность государю известна. Мой народ молится о его здоровье, просит у Яхве удачи в делах страны.

Набонид не ответил и пытливо, можно сказать, бесцеремонно разглядывал Даниила. Тот, осознавший наконец, что вляпался в неприятную, грозящую самыми страшными последствиями ситуацию, решил идти до конца.

– Почему ты, Набонид, так ненавидишь наш народ? Почему ты не можешь поверить, что я искренне озабочен судьбой государства…

– Точнее, своего народа, присосавшегося к этому государству, – поправил его Набонид.

– И да и нет, – ответил Даниил. – Мой народ не отрывает себя от жителей Вавилона, и ты знаешь об этом лучше многих других. Тебе ли прикидываться невеждой! Тебе ли упрекать нас за то, что мы честно исполняем Моисеев завет.

– Не надо про народ, Балату, – усмехнулся Набонид. – Сейчас ты спасаешь себя. Свою шкуру… Ты считаешь меня за простачка, неспособного сделать выводы из анафемы, которой вы предали Седекию. Неужели ты полагал, что это событие пройдет мимо моих ушей? Отщепенец он или нет, я не знаю, но стоит ему пронюхать об этом проклятии, и твоя песенка спета. Вот ты и отрабатываешь обещание, данное Седекии. Теперь у тебя с ним одна дорожка. Вы решили добить меня. Не выйдет!

– Послушай, Набонид. Твой вывод, сделанный из того факта, что наши старики лишили Седекию земли и воды, имеет место быть только в том случае, если ты докажешь, что я в своей деятельности руководствовался какими-то иными интересами, чем интересы Вавилона. Приведи пример, и я удалюсь.

Теперь задумался Набонид.

– Ладно, и что из этого следует?

– А то, что наше проклятие можно истолковать и по-другому. Вспомни замученных в твоих застенках моих соплеменников, у которых ты пытался выпытать имя Бога. Помнишь старика, выказавшего слабость. Ты выпустил его, и он убил себя, отказавшись принимать пищу. Никто не пришел его уговаривать, никто не пытался его накормить. Даже дети и внуки отвернулись от него. Тебе этот случай ни о чем не говорит?

Лицо Набонида приобрело неприятное выражение. Уголки рта опустились, лицо застыло.

– Как видишь, мы многое знаем друг о друге. Тебе должно быть известно, что значит проклятие, наложенное стариками.

Набонид замедленно кивнул.

– Может, Иезекииль, – продолжил Даниил, – потому и произнес анафему, чтобы тебе и сильным в Вавилоне стало ясно – у нас обратного хода нет. Мой народ лучше, чем кто бы то ни было, знает, чем грозят прихоти недалекого, отягощенного грехами, озабоченного лишь сохранением собственной власти правителя. Мы сделали выбор. Разве не так? Ты ненавидишь нас – за что? За то, что молимся своему Богу? Но каждый народ имеет своих богов, и ты не испытываешь к ним ненависти. Тебя раздражает, что наш Бог – един? Но и для тебя это не тайна. Мне ли напоминать тебе, что в окружении Навуходоносора все было пропитано предощущением Бога? Мне ли указывать тебе на Бел-Ибни, чьим учеником ты считаешь себя? Вспомни составленную им молитву, которую хотели утвердить как государственную:

Нинурта – это Мардук мотыги;

Забаба – это Мардук рукопашной схватки;

Эллиль – это Мардук царственности и света;

Набу – это Мардук счета;

Шамаш – это Мардук справедливости;

Адад – Мардук дождей…[47]

Он замолчал. Набонид пристально, с нескрываемой издевкой глянул на него.

– Что же ты не договариваешь? Почему умолчал о Сине – Мардуке, осветителе ночи?

– Не хотел тревожить тебя, гневить тебя.

Вновь наступила тишина.

– Ладно, – наконец выговорил Набонид. – Седекия действительно опасен. Не мне, – он вальяжно отмахнулся. – Против меня у него руки коротки, однако государству он может причинить немало бед.

– Может, тебе самому поговорить с ним? – предложил Даниил.

– Тщетные потуги, – откликнулся Набонид. – Он никогда мне не поверит. Он знает, что именно я настоял на том, чтобы ослепить его и лишить потомков мужского пола. Набузардан лишь исполнял приказ. Тебе, впрочем, он тоже не доверяет, но послужить ему некоторое время полезно. Что он говорил насчет царевича Валтасара?

– Его следует приблизить к трону и воспитывать под приглядом царя.

– Ты тоже так считаешь?

– Я не знаю. Поступки Валтасара меня смущают. Он дерзкий, не по годам буйный мальчишка. У него горячая кровь, так ли он послушен, как мерещится Седекии, не могу сказать.

– Хорошо, я сам займусь Валтасаром. Навещу Нитокрис, но это после того, как ты подкинешь нашему великому государю мысль о том, что лучший способ добиться расположения Амасиса – это осыпать милостями дочь египетского фараона и вести переписку от ее имени. Может быть, это единственный способ завязать отношения с этим мужланом на древнем троне царства Мусри. Пусть Седекия напророчествует, что это – мудрое решение. А войну мы начнем и, скорее всего, это будет война с Мидией.

– Но это самоубийство! – воскликнул Даниил.

– Хорошо организованное самоубийство подобно пиявкам. От него только поправляешься. Тем более что война начнется только после того, как будет раскрыт заговор на жизнь нашего великого государя, пусть его царственность будет вечна.

Даниил опешил и спросил.

– Ты мне не доверяешь. Кто-то задумал злое против нашего господина? Эти сведения точны?

– Не важно, точны они или нет. В любом случае раскрытие козней поможет решить главную политическую задачу момента – укрепление власти царя. Вот ты, Балату, и предложишь господину подумать о том, не будет ли уместно организовать заговор против его царственности? Злоумышленников, решивших покуситься на жизнь повелителя, мы подыщем. Они будут выловлены в самый последний момент и сурово наказаны. Тогда можно будет привлечь к ответственности и тех, кто оказывал им помощь. В чем выгода подобного плана? Мы перехватываем инициативу у недовольных в городе. После жесткого наказания вряд ли кто посмеет противостоять воле Амеля-Мардука, и после начала войны с Мидией мы получим возможность выдергивать из армии, из храмов всякого, кто выскажет недовольство. Теперь понятно?

Даниил кивнул, затем, словно опасаясь собеседника, отступил на шаг, с опаской глянул на «царского голову».

* * *

Через несколько дней после этого разговора Седекия, с вечера напарившийся в горячей хеттской бане, в начале сумеречной стражи прогнал наложницу.

– Ты слишком холодна, чтобы расшевелить мою одряхлевшую плоть, – завил он и ударами ноги сбросил женщину с широкого ложа. – Прикажи, чтобы мне прислали кого-нибудь помоложе. И не какую-нибудь завалявшуюся дурнушку вроде тебя, а соскучившуюся по ласкам красавицу.

Женщина резво скатилась на покрытый ковром пол и, скрывая радость, что так легко отделалась от этого выжившего из ума развратника, покорно, чуть всхлипывая, ответила:

– Слушаюсь, господин, – и показала ему язык.

Она поспешила к дверям, удивляясь наглости вчерашнего узника. Красавицу ему подавай! А она кто? Если бы он мог увидеть ее, ни за что не отпустил бы! Как же, пришлют тебе красавицу, огрызок Нергала!

Прошло несколько минут прежде, чем в комнату ворвался шелест тончайших тканей, следом до ноздрей Седекии долетел аромат увлажненного благовониями женского тела, послышалась легкая поступь.

– Я пришла, господин, – раздался тончайший, звонкий голосок.

Слепец затрепетал, сел на ложе. О таком голосе он мечтал все те годы, что сидел в глиняном мешке – грезил им во сне и наяву. В первые месяцы заключения он, не выдержав искушения, начал требовать женщину. Вошедший, топающий и чуть пришаркивающий на правую ногу страж ударил его в лицо. Потом поднес густо ощетинившийся, противно воняющий волосками кулак к носу и предложил понюхать. Спросил, чем пахнет? Седекия растерялся. Тогда халдейский воин подсказал:

– Смертью, понял? Больше не ори, понял?

Велика милость Господа, чудо свершилось, она пришла. Наверное, красавица из красавиц, подобная сказочной пери. Округлое личико, губки пахнут персиками. Спустилась с горних высот в его скромную обитель…

– Иди ко мне, – позвал старик и протянул руки. Затем внезапно встрепенулся. – А ты красива?

– Как утренняя заря, господин. Меня сравнивают с цветущим лотосом. Я очень свежа.

– Ну-ну, – проворчал довольный Седекия, – так уж и заря. Сейчас проверим.

Вновь послышался шорох, к голове прихлынул аромат нежнейших притираний. Густо запахло персиками. Седекия коснулся пальцами лба наложницы. Удивленно отдернул руку – что-то больно широк и грубоват. Морщинист. Ладно, посмотрим, на какие штучки способна эта «зоренька». Он вновь коснулся лица женщины, повел рукой по щеке, ощутил шероховатость щетины.

Седекия замер, затем услышал насмешливое:

– Что же ты остановился? Действуй, приласкай милашку.

– Кто здесь? Стража, – слепец попытался крикнуть, но голос сорвался. Закончил он противным, жалким шепотком: – Ко мне!..

– Ну, зови, зови, – вздохнул незнакомец. – О страже вспомнил! Мало тебе в доме скорби от этих мужланов доставалось. Опять захотел в темницу? На этот раз тебя упрячут в подземную яму, дырку на волю уже не проделаешь. Знаешь, как оно в яме? Сыро, мерзко. Бог не слышит. Или, может, кончить тебя здесь. Чуешь?

Седекия почувствовал, как что-то острое, холодное, как лед, коснулось горла. Тут же воображение окатило памятной сценой, когда после убиения его детей перед зрящими еще очами блеснуло длинное тонкое лезвие, и острие кинжала неторопливо, бесцеремонно проникло в плоть пониже глазного яблока.

Картина была до жути ясная. Голова закружилась, сознание начало меркнуть, однако спастись в обмороке ему не позволили. Принялись шлепать по щекам, затем сунули в ноздрю что-то угловатое, щекотливое, дурно пахнущее. От этого зловония голова вмиг просветлилась.

Некоторое время Седекия молчал, неподвижно, с горечью осознавая, что сидит в луже, натекшей из него.

Затем старик заплакал.

Тот же голос поинтересовался, очухался ли он? Голос был знаком, однако вспомнить, кому принадлежал этот уверенный в себе, чуть сглатывающий окончания слов баритон, не было сил. А надо вспомнить! Потом ярко, с новым приступом мочеиспускания возникло имя – Набонид.

Он вышептал его. Незнакомец подтвердил.

– Да, это я. Вспомнил наконец. Стражу звать будешь, ублюдок?

– Не-е…

– Тогда слушай внимательно. Ты понял, урсалиммский выродок, кто здесь хозяин?

– Да-а…

– Вот и делай выводы. Ишь ты, вздумал свалить меня! А шейка у тебя тоненькая, – чьи-то толстые горячие пальцы взяли его шею в кольцо, – горлышко хлипкое. Стоит дернуть за адамово яблочко, – те же пальцы цепко и крепко ухватили слепца за кадык, – и все! Запомни, тебя во дворце в любом закоулке достанут. Как тебе в голову пришло пытаться наводить здесь свои порядки?! Тебя в твоем поганом Урсалимму никто не сумел защитить, неужели здесь, в пределах, где властвовал бич Божий, ты надеялся вершить свою волю? Глуп человек, истинно говорю, глуп безмерно. Не по твоему уму завет. Что сказано в Моисеевом законе? Не убий, не возжелай ничего, что есть у ближнего твоего. И кумира не создавай. Но самое главное, не произноси имени Господа понапрасну.

Набонид замолчал и после долгой, мучительной для слепца паузы неожиданно спросил:

– Хочешь женщину?

– Хочу-у… – плаксиво ответил Седекия.

– Вот и договорились. Слушай, что я тебе скажу. Государь наш ждет добрых советов, а ты что надумал – меня из дворца выгнать? Так вот, при ближайшей встрече подскажешь царю, что тебе было видение – следует, мол, поскорее начать войну с Мидией. В этом спасение династии.

– Но и я о том же… – начал было Седекия. Он позволил себе выпрямиться, чуть распрямить плечи, попытался сдвинуться с влажного пятна. В следующее мгновение тот же голос вновь пригвоздил его к месту. Прежняя жуть сковала Седекию, оледенила сердце.

– О чем пророчествуешь ты, – заявил Набонид, – меня не интересует. Теперь ты будешь озвучивать то, что я тебе скажу. Запомни, война с Мидией неизбежна, но к ней следует хорошенько подготовиться…

– Да, конечно.

– Не перебивай, иначе лишишься языка. Запоминай, в чем замысел. Война предстоит долгая, трудная, и это в те дни, когда внутренний враг не дремлет. Решение такое – прежде всего необходимо вывести заразу, угнездившуюся в сердце Вавилона, уничтожить тех, кто творит злое против государя.

– Неужели такие есть? – Седекия не смог скрыть любопытства.

– Как не быть. Вот и надо вывести их на чистую воду.

– Я понял тебя, Набонид, и преклоняюсь перед тобой. Ты имеешь в виду, что даже если заговора нет, его следует выдумать?

– Ты узрел суть. Врагов надо вылавливать поодиночке, причем все должно быть взаправду. В таком деле безответственность неуместна. Прежде всего, необходимо разделаться с Набузарданом и Рахимом Подставь Спину. Они слишком много знают.

– Но они сосланы!

– Объясни господину, что их надо вернуть. Далее подскажи, чтобы он приказал крепко насесть на Рахима. Надо добиться, чтобы именно Подставь Спину дал согласие организовать заговор, то есть нашел среди ветеранов тех, кто безоглядно пойдет за ним. Мы их переловим и отыщем того, кто прячется в тени.

– Ты имеешь в виду Нериглиссара?

– Да-а… – Набонид запнулся, потом решительно подтвердил: – Именно его.

– Послушай, Набонид, – уже совсем спокойным тоном, переборов страх, спросил Седекия, – твоя хитрость граничит с властью судьбы. Общаясь с тобой, никогда не знаешь, что ждет тебя завтра. Тебе не жаль давних соратников?

– Ты хочешь женщину?

– Да.

– А я хочу блага Вавилону. В этом разница между нами. Ты, в бытность правителем Палестины, думал о том, как сохранить свою власть, я же служу городу. Если сейчас не проявить твердость, в государстве начнется смута. Известно ли тебе какое-либо иное, более страшное наказание для страны, чем братоубийственная война? Амель-Мардук – законный властелин. Все остальные незаконные. Если кто-то из незаконных придет к власти, другой спросит – почему не я? Ты все понял, что я сказал тебе, Седекия?

Слепец кивнул.

– Запомни, – продолжил Набонид, – я буду выступать против войны с Мидией, но ты настаивай на своем. Когда господин склонится к твоему мнению, объясни ему весь замысел. Только не спеши. Ему трудно уловить все сразу. Так что постепенно, шаг за шагом. На сегодня это все. Теперь можешь позвать слуг, пусть они обмоют тебя, сменят одежду. А затем получишь наложницу, – Набонид засмеялся. – Мой совет, тебе сейчас не женщина нужна, а хороший отдых. Усердно размышляй над моими словами. Доставить Валтасара во дворец господин должен поручить мне. Ты поддержишь меня, тогда будешь сыт и доволен, а красавицы будут почесывать тебе яички. Ведь ни на что другое ты не способен, верно?

– Да-а… – после короткой паузы подтвердил старик.

Наступила тишина, в которой отчетливо, невыносимо громко для слепца, зашелестели легкие ткани, затем послышались шаги, на этот раз, не таясь, отчетливо грузные, увесистые. Затем неожиданно две мягкие руки обвились вокруг его шеи. Он вздрогнул, разорвал объятия, столкнул женщину с ложа, упал ничком и зарыдал. Проклинал слепоту, Набузардана, Набонида – вопил молча. Жаловался Господу, взывал, требовал наградить его зрением, но даже в самую жалостливую минуту бывший иудейский царь ясно сознавал, что зрение в борьбе с такими, как Набонид, не поможет.

* * *

Через несколько дней Амель-Мардук внезапно вызвал к себе начальника своей канцелярии. Царь был недоволен и в присутствии Даниила и Седекии устроил Набониду выволочку за то, что тот до сих пор не известил его, что царевич Валтасар бездельничает, а его уже пора отдать в обучение, как и подобает царскому сыну.

– Позволит ли господин своему слуге добавить к сказанному? – спросил всем своим видом выражавший понимание своей вины Набонид. – Дело не только в молодом царевиче, но и в его матери тоже.

– Ты о ком? – сразу озлобился Амель-Мардук. – Об этой египетской суке? О дерзкой развратнице, перебравшей всех молодцов из своей стражи?

– Эти слухи преувеличены, господин. Я бы даже назвал их сплетнями. Да, царица порой позволяет себе недостойные ее титула утехи. Да, начальника ее охраны порой видали входящим в ее спальню, но это и хорошо. Это хорошая управа на нее. Но я о другом, великий царь. Не пора ли подготовку к войне поставить на более серьезную основу, чем беседы за пиршественным столом?

– Что ты хочешь этим сказать? – насупился Амель.

– Нитокрис – дочь прежнего фараона Априя, то есть особа царского рода. Нынешний узурпатор трона страны Мусри крайне озабочен установлением родства с царской семьей, поэтому он обязательно откликнется на приветственное письмо царской дочери, когда-то отданной в жены правителю Вавилона. Возможно, с помощью этой переписки нам будет легче договориться с птицеголовыми. Царь Лидии Крез ждет, когда же Вавилон очнется, поднимет голову, расправит плечи и перейдет от слов к делу.

Амель задумался.

– Ты предлагаешь посвятить нильскую крокодилицу в наши планы?

– У нас нет выбора, господин.

– Значит, ты предлагаешь переселить ее в Вавилон? В мой дворец?

– В Вавилон – да, господин. Пусть она поселится в летнем дворце.

– А что! – вскинул брови царь. – Это мне нравится. Мне не придется с ней встречаться, и она всегда будет поблизости, а ее щенок постоянно будет под надзором.

– Господин, вам придется проявить милость к Нитокрис и выказать ей свое уважение.

– То есть посетить ее после переезда в летний дворец.

– Ваша мысль, господин, опережает мои слова.

– Ха! – хохотнул Амель-Мардук, потом внезапно осекся и, бросив взгляд на слепого Седекию, строго добавил:

– Хорошо, я подумаю. Но в любом случае не будем спешить с переездом этого ублюдка Валтасара во дворец.

Глава 9

В Борсиппу Набонид отправился в пятнадцатый день месяца абу. В попутчики взял с собой Нур-Сина. Выехали утром и после полудня, следуя вдоль канала Нар, добрались до города, где обитал бог Набу, чье святилище, именуемое Эзидой, всю дорогу смутно вырисовывалось на горизонте. Сначала расплывчатым, опаленным солнечным светом, огромным бугром; затем, когда повозка одолела половину пути и солнце, накатисто одолев склон небосвода, переместилось к полудню, – ступени башни очертились ясно, насытились цветами, совпадающими с порядком ярусов Этеменанки. В конце пути, в самую жару, когда Набонид, всю дорогу расспрашивавший Нур-Сина об отце и Рахиме – какие весточки от них доходят, где квартируют, как ведут себя предатели-иври? – перешел к разговору о величии Вавилона, Эзида засияла величественно, в тон так и не потерявшей своих очертаний, оставшейся позади вавилонской башни.

Величие Вавилона, в чем оно заключалось? Нур-Син, к своим годам, в общем-то, никогда с дотошностью не размышлял на эту тему. Случалось, конечно, грохать глиняными кружками о столешницу в забегаловке в такт боевой песне, которую распевали старые солдаты: «Эллиль дал тебе величье – что ж, кого ты ждешь?..» Эта мелодия и слова наполняли душу привычным восторгом. Нур-Син, как и его сверстники и товарищи, полагал, что величие Вавилона – данность, охраняемая богами.

Не так выходило, если послушать Набонида. Он рассказывал о славе, осенявшей Вавилон, используя странные обороты, такие, как: «в прежние дни…», «в годы царственности Набополасара…», «в пятый год царствования Навуходоносора…», словно все уже было в прошлом. Словно глава царской канцелярии зачитывал летопись о делах давно минувших дней. Это было удивительно для Нур-Сина, никогда, в общем-то, не интересовавшегося сиюминутной политикой, любившего копаться в исторических документах, разгадывать старинные надписи, сделанные на полузабытых языках.

Величие Вавилона казалось незыблемым. Все, что знали и умели жители страны двух рек, виделось огромной глыбой, по сравнению с которой знания и умения других народов выглядели жалкими крохами. Весь мир считал месяцы и годы на вавилонский манер, ведь именно уману Бел-Ибни сумел связать ход Солнца и Луны в единый 19-летний цикл. Врачи Вавилона ценились повсюду, и каждый правитель считал за счастье иметь при своем дворе целителя, выучившегося в Небесных Вратах. Что уж говорить о наблюдениях за небесами. Местоположения звезд, ход планет, предвычисления будущих солнечных и лунных затмений, астрологические прогнозы рассылались отсюда во все концы обитаемого мира. Было много других областей, в которых Вавилон казался недосягаемым. Удивительно, но в словах Набонида все эти достижения, нависавшие над иными племенами, описывались в формах, свойственных прошедшим дням.

Нур-Син считал Набонида своим покровителем, поэтому не видел смысла что-либо скрывать от него. Он так и спросил – почему «царский голова» с помощью таких странных грамматических оборотов рассуждает о величии Вавилона.

Тот охотно объяснил.

– Слава, добытая Набополасаром и Навуходоносором, уже в прошлом. Ее запасы иссякают. И ладно бы, если нищала страна. Но Вавилон крепнет год от года, я ответственно заявляю об этом. У нас крепкая армия, много серебра и золота, чтобы докупить необходимое число наемников и оружие. У нас множество умелых и трудолюбивых ремесленников, способных изготовить самые лучшие в мире колесницы. В городе не счесть грамотных строителей, умеющих возводить неприступные оборонительные сооружения и создавать машины, способные одолеть любые стены. У нас есть все, чтобы владеть миром, но мы не можем им овладеть.

– То есть, – не понял Нур-Син.

– У нас нет главного – понимания, зачем нам нужна власть над всем верхним миром?

– А она нам нужна?

– Вот видишь, – усмехнулся Набонид, – ты тоже не понимаешь. Чтобы сохранить славу Вавилона, мы должны держать под контролем все страны и народы. Только в этом случае появится возможность загодя отражать нарождающиеся угрозы. Мы должны обеспечить нашим купцам наилучшие условия для продвижения наших товаров. Все должно свозиться в Вавилон и вывозиться из него.

– Это невыполнимая задача.

– При нынешнем положении вещей, конечно.

Он замолчал, и Нур-Син отчетливо осознал, что сейчас Набонид ждет от него вопроса. Единственного вопроса, который способен определить его судьбу, а также судьбу Луринду, от которой в последнее время молодой человек уже не мог отделить себя. Чем дальше, тем больше эта девица поглощала его мысли. Не только ее тело, красивое лицо, свежесть и приятный голосок донимали Нур-Сина. Будоражили и радовали ее вопросы, ее интерес, который она проявляла к тем древностям, которыми заведовал жених. Подобное любопытство охочей до знаний девушки придавало жизни неведомый ранее привкус, добавляло энергию, рождало жажду бегать, смеяться, дерзить и дерзать.

Нур-Син был рассудочного ума человек, еще ребенком сумевший отыскать верную линию поведения между грозным, недоступным для четвертого сына отцом и жалевшей, пытавшейся оградить сыночка от всяких невзгод, старавшейся все решить за него матерью. Стойкостью к побоям и разумным упрямством он в конце концов завоевал уважение отца. Жаром детских ласк и дерзким неповиновением сумел отстраниться от матери. Это была трудная наука, он сжился с ней, потому, может, и смог удержаться при дворе, в то время как карьера его старших братьев рухнула сразу после смены власти и сокрушения отца. Братьев разослали по дальним гарнизонам.

Удивительным было другое – познакомившись с Луринду, Нур-Син неожиданно обнаружил нищету освоенной им науки лукавого приспособленчества. Ничего из умения гнуть спину и, конечно, сопряженного с этим хамства, наглости по отношению к низшим, ему не понадобилось, чтобы установить добрые отношения с нежданно-негаданно свалившейся на него невестой. Не так было с другими девицами, даже с теми, кто отдавался за деньги. Нур-Син обычно ставил цель – что именно он хотел добиться от женщины! – и шел к ней непреклонно. Эта игра, скотская настойчивость не доставляли ему особой радости. В таких делах вовсе не хотелось хитрить, выгадывать, рассчитывать, но с детства вбитая рассудочность подсказывала – иначе не выжить. Иначе накажут, дадут плетей, лишат наследства, отрубят голову.

Хотелось простоты, свободы, легкости, чтобы слова шли из сердца, чтобы руки сами искали то, что милее всего на теле любимой, чтобы беседы были интересны, чтобы молчание доставляло наслаждение, так как более всего на свете Нур-Син любил тишину. Прежде всего, Луринду понравилась ему тем, что, пытаясь прочитать древний пергамент, не приставала к нему каждый раз, когда они встречались, с очередной трудностью при переводе, а собирала их в список и только потом, когда кончался лист пергамента, начинала расспрашивать жениха. Удивительно, но при такой манере общения уже давным-давно прочитанные тексты вдруг обретали новый смысл, открывался смысл прежних загадок, рождались неожиданные вопросы.

Что касается свадьбы, он решил сыграть ее как можно скорее, выпросить назначенное у отца и матери, отделиться и, наконец, зажить своим домом. Как-то, когда Хашдайя, сопровождавший девушку, отошел в сторону, он спросил у Луринду, что она думает насчет него. Не против ли воли выходит замуж? По нраву ли он ей?

Девица потупила голову и ответила совершенно поразительной фразой.

– Вы мне не противны.

Нур-Син тогда, помнится, рот открыл от изумления. Только ночью, завалившись спать на крыше, он вдруг осознал, что более желанного ответа ему не приходилось слышать от девицы. Сюсюкающие требования ласк, капризы, выклянчивание подарков, упреки в том, что он «противный», выколачивание признаний, что он тоже «лю…», порядком надоели ему.

Луринду как бы исподволь намекнула, что с ним можно начать. Она не против подать ему руку и отправиться в далекий путь, именуемый путем Набу или жизненной дорогой, и от этой малости, наивного и несколько странного признания молоденькой девицы он вдруг испытал необыкновенный прилив счастья. Хотелось взлететь над крышей, немедленно добраться до Луринду, обнять ее, трясти за плечи и кричать, что он все понял. Он рад, что не противен ей и все только начинается.

Они у порога.

Вдвоем!..

Утром он вволю посмеялся над своим порывом. Девка глупа, не более того. Согласна-то она согласна, но о какой страсти здесь можно вести речь. Впрочем, и того, что она способна дать, ему казалось вполне достаточным. В случае чего найдет утеху на стороне. Бесстыдство, с каким он рассуждал на эту тему, ничего, кроме улыбки, у него не вызвало. Бесстыдство выглянуло из прошлого, а ныне в груди теплился свет, озаривший его в ночи. Он не расстанется с ним.

Посчитав, что они с Луринду объяснились, Нур-Син при следующей встрече сразу заговорил о свадьбе. Девушка не стала жеманиться, уходить от разговора, ответила согласием на то, чтобы попытаться приблизить срок бракосочетания.

Сказала просто.

– Дед обещал после свадьбы выделить мне дом в квартале Шушан. Мне бы хотелось поскорее войти туда хозяйкой.

Нур-Син обещал преломить сопротивление матери и подготовить все к ближайшему празднику.

Теперь, жарким солнечным днем, в коляске, бок о бок с начальником, от него ждали вопроса. Не ответа – это было слишком просто, но проявления интереса к тому, что было сейчас самым важным для Набонида. Угадай – и ты в фаворе. Промахнешься – и сгниешь в забвении. Здесь простота, рожденная общением с Луринду, не спасет.

Он попытался восстановить ход мысли, отвлечься от приятных воспоминаний о невесте. О чем Набонид вел речь? О величии, которое недостижимо при нынешнем положении вещей. Почему оно недостижимо? Не то. Следует перескочить через несколько ступенек и спросить так, чтобы в самом вопросе уже читался ответ.

Неужели?.. Но это подсудное дело?!

Промолчать?

Рискнуть?

– Вы имеете в виду, господин, что все дело в кормчем, управляющем государственным кораблем? – выговорил Нур-Син и невольно покосился на скакавших сзади охранников-сирийцев, сопровождавших их в поездке.

Набонид не ответил. Смотрел перед собой, играл бровями – видно, хотел помучить писца. Наконец ответил.

– Ты правильно сформулировал проблему, Нур-Син. Это радует. Теперь весь вопрос в том, достанет ли у тебя мужества хранить тайну.

– Прошу простить, господин, но зачем мне о чем-то умалчивать? Тем более, пользуясь при этом таким бесценным даром как мужество.

– Еще один хороший вопрос, – кивнул Набонид. – Ты все больше радуешь меня, Нур-Син. Выходит, мой выбор оказался правильным, и ты воспитаешь царевича так, как этого требуют обязанности государя.

– Вы хотите сказать?..

– Да-да. Тебя назначили учителем к маленькому Валтасару. Это очень высокая должность, Нур-Син.

– Но причем здесь мужество?

– Оно понадобится тебе при общении с Валтасаром. Царевич дик и порой жесток, его надо воспитать. Но это не все. В этом деле тебе наряду с мужеством потребуется терпение. Много терпения… А мужество, много мужества, тебе будет необходимо при выполнении особого задания, которое я хочу поручить тебе. И конечно, умение держать язык за зубами. Вот это второе задание напрямую связано с твоим будущим: прозябать ли тебе в доме стражи, ходить в нижнем мире с отрубленной головой, или стать могучим и сильным, как и подобает сыну Набузардана. Но об этом после. Запомни, после этого разговора я не оставляю тебе выбора. Ты не можешь сказать «да» или «нет». Твое «да» уже внесено в мои планы. Ты меня понял, Нур-Син? Ты правильно задал вопрос, и обратного хода у тебя уже нет. Вот почему я приказываю тебе, как можно скорее сыграть свадьбу с Луринду.

Нур-Син не удержался и, не скрывая недоумения, пожал плечами.

– Причем здесь моя свадьба?

– Этого желают боги, – не поворачивая головы, подтвердил Набонид.

Впереди обозначились плывущие в жарком мареве крепостные башни Борсиппы, и разговор увял.

Городские стены были невысоки, однако система оборонительных сооружений, основу которых составляла сеть оросительных каналов и арыков, делала Борсиппу практически неприступной.

Собственно, вся Вавилония в фортификационном отношении считалась практически непреодолимой местностью. Этот тезис тогдашнего военного искусства, который казался очевидным всем правителям верхнего мира. С северо-восточного направления, со стороны Мидии, страну защищала возведенная Навуходоносором гигантская стена – она перекрывала прямой путь в глубь страны. С востока Вавилонию прикрывали крепости по западному берегу Тигра. Юг представлял собой болотистую, непроходимую низменность, с запада к Двуречью примыкали пустынные, жаркие, безводные земли, где жили дикие кочевники-арабы. В пределах страны семи городов противнику тоже негде было развернуться: все стратегические дороги пересекались каналами и оросительными арыками, мосты через которые можно было легко обрушить или сжечь. Сам характер местности до предела ограничивал возможность использовать конницу. Если прибавить бесчисленные трудности с подвозом штурмовых орудий и нехватку строительных материалов, вынуждавших врага все припасы тащить с собой, а это предполагало огромную, недостижимую численность войска, покорить Вавилонию было делом неисполнимым.

И, конечно, овеянная славой непобедимости армия, утвердившая свою мощь под стенами Каркемиша, Иерусалима, Тира и Суз, на полях Синая и Палестины, в горах Тавра, в долине Тигра, Нила и Керхе.

Вавилония была ухоженная страна. Земля размечена, опоясана хорошими дорогами, население многочисленно. Было ранее утро, и на полях уже трудились крестьяне. Вращались огромные колеса-нории, поднимавшие воду из каналов в арыки, вверх-вниз ходили деревянные журавли, бурдюками черпавшие воду. Вода струилась по канавам, ощутимый ветерок разгонял зной. Год обещал быть урожайным, значит, и детишек в стране прибавится.

Дворец, где помещалась попавшая в опалу царица и ее сын Валтасар, располагался в цитадели, треугольным уступом выдававшейся из линии городских стен. Крепость была сооружена на скалистом мыске. С двух сторон ее оберегали оросительные каналы, а со стороны города был прокопан сухой сейчас ров. Через него перекинут подвесной мост, который с обеих сторон охранялся крепостными башнями.

На крепостном дворе, выложенном плитами, было выстроено трехэтажное здание с глухими стенами, которое именовалось дворцом, хотя оно ничем не отличалось от городских домов в Вавилоне принадлежавших средним по уровню доходов сословиям.

Нитокрис, высоченная, заметно постаревшая, но все еще привлекательная и ухоженная, все с той же гривой прекрасных черных волос до пят, встретила гостей неприветливо. Ничего хорошего от этого посещения она не ждала. Царский голова, как утверждали слухи, являлся верным псом ненавистного Амеля. Правда, в прежние времена Нитокрис всегда была с ним в терпимых отношениях, может, потому, что Набонид никогда не позволял себе передавать царице обижавшие ее распоряжения, исходившие от Навуходоносора или Амеля-Мардука. Он всегда находил для этого второстепенных лиц. Набонид всегда держался с египетской царевной доброжелательно и ответственно. Правда, он со всеми вел себя подобным образом.

Навуходоносор очень быстро отставил от себя «египетскую кошку», как называли при дворе третью жену правителя. Всем во дворце пришлось испытать на себе ее несносный характер. Быстро забеременев, она первым делом попыталась полностью оттеснить Амтиду от царской спальни. Мидийская царевна в ту пору совсем исхудала, начала кашлять кровью. Навуходоносор недолго терпел выходки Нитокрис и приказал Рахиму не пускать ее в свои апартаменты. Это распоряжение, высказанное в форме пожелания, египетская кошка проигнорировала и продолжала рваться в покои царя. Тогда царь предупредил ее, что в случае неповиновения он прикажет остричь ее наголо. Нитокрис смирилась, организовала вокруг себя собственный кружок приближенных и слуг, с которыми после прихода к власти Амеля-Мардука и удалилась во вторую ссылку в Борсиппу.

– Мир вам, – приветствовала она «царского голову» и прибывшего с ним молодого чернявого, крупного телом писца, который, как ей помнилось, был приставлен к царскому музею.

Она пригласила гостей в дом. Все прошли через прихожую, из нее выбрались во внутренний дворик, где был разбит цветник и брызгал небольшой фонтан. Здесь было много зелени: по стенам вился плющ, в горшках цвели розы самых удивительных оттенков, в водоеме плавали лилии. Тут же гостей встретил маленький Валтасар. Глаза у него пронзительно-черные, непомерно крупные, указательный палец он держал во рту. Был он тих, что немало удивило Набонида, имевшего опыт общения с этим не по годам шумным буяном.

Нитокрис, Набонид и Нур-Син прошли в маленькую беседку, накрытую в это время дня тенью здания. Здесь было прохладно, тихо. Валтасар, последовавший за матерью, устроился рядом с ней – присел на корточки. Эта поза, отметил про себя Нур-Син, вряд ли допустима для царского сына.

Между тем Набонид объявил цель приезда, передал царице распоряжение правителя перебраться в Летний дворец, где он вскоре намерен посетить ее с выражением самых добрых чувств.

Нитокрис ничем не выразила удивления, вежливо поблагодарила за оказанную честь и поинтересовалась, когда ей позволят переехать. При этом она, томно изогнувшись, перебросила на сторону свои чудесные волосы, принялась перебирать их. Набонид ответил, что этот вопрос решается, затем представил Нур-Сина, назначенного в воспитатели царевича, которого поселят в царских апартаментах и где ему будут оказаны приличествующие его сану почести.

– Понятно, – кивнула царица, – Амель-Мардук решил отобрать у меня сына.

– Вовсе нет, благородная госпожа, – возразил Набонид. – Ему будет позволено в любой день и час, исключая время занятий, посещать вас. Вам также будет позволено в любое время навещать его. Если вы решите задержаться, вам будут предоставлены покои.

На этот раз Нитокрис не смогла скрыть удивления.

– С какой стати такие милости? В Амеле проснулись родственные чувства?

– И да и нет, госпожа, – ответил Набонид. – Государственные интересы требуют объединения царствующей семьи и установления добрых уважительных отношений. Нас ждут трудные времена…

Царица перебила.

– И Лабаши-Мардук будет переведен в царский дворец?

Набонид вздохнул.

– С этим юнцом дело обстоит сложнее. Во-первых, он не царский сын, хотя и член семьи; во-вторых, вам известно отношение нашего владыки к его непристойным выходкам…

– Да уж!.. – Нитокрис не смогла сдержать негодования. Ей тоже частенько доставалось от острого языка Лабаши. Именно он сравнил ее с «необузданной египетской кошкой, почуявшей запах царского мяса».

Царский голова развел руками.

– Ему будет предложено поселиться во дворце при условии, что он будет вести себя достойно и не нарушать семейных традиций. При первом же проступке он будет удален из дворца.

Нитокрис хмыкнула, погладила Валтасара по голове и указала на Нур-Сина.

– Это твой новый учитель, Вали. Слушайся его.

Валтасар громко спросил у писца:

– Ты умеешь стрелять из лука?

Нур-Син растерялся, хотел было напомнить, что его приставили учить царевича наукам: математике, письму, хождению звезд по небосводу, государственному делопроизводству, деяниям царей прошлых дней, но вовремя сдержался. Мальчишка был дерзок, невоспитан, может, лучше для начала подружиться с ним?

– Умею.

– Тогда айда стрелять уток.

Взрослые рассмеялись, после чего Набонид рассудил:

– Неплохая идея!

Нур-Син и Валтасар покинули беседку.

Когда Нитокрис и Набонид остались вдвоем, царица спросила.

– Что там насчет государственных интересов?

– Речь идет о союзе с Египтом. Нам необходимо наладить отношения с Амасисом!

– С этим подонком, захватившим трон?! – воскликнула царица.

– Те же самые слова сказал на днях наш владыка, – ответил Набонид. – Тем не менее мы вынуждены искать с ним дружбу. В этом деле твоя помощь, Нитокрис, будет неоценима. Что собой представляет Амасис, нам неизвестно. Знаем только, что он очень милостиво обошелся с твоим отцом Априем и, если бы не его окружение, которое потребовало выдать его разнузданной черни, Априй был бы жив. Далее, Амасис сейчас крайне озабочен установлением родства с членами предыдущего царского дома. Мы не можем упустить такую возможность. Тебе придется написать ему письмо, родственное по духу и богатое по содержанию. Сам Амель считает ниже своего достоинства связываться с узурпатором. Так что это твой шанс, Нитокрис.

– Вступить в переписку с убийцей отца и такой ценой купить милость того, кто оскорбил меня, сослав в эту дыру? Неужели ты полагаешь, что я соглашусь склонить голову перед сыном этой помешанной?

Набонид тяжело вздохнул, долго молчал.

Нитокрис вела себя спокойно. В ожидании ответа она начала неторопливо перебирать волосы, ловкими движениями изящных тонких пальчиков с длинными ноготками сплетать и расплетать их. Наконец царский голова очень тихо выговорил:

– Ты все о том же. И так громко. Зачем, Нитокрис? Мне бы не хотелось рассуждать на эту тему здесь, на виду у слуг. Я знаю в этом доме место, где нас никто не сможет подслушать. Там мы смогли бы спокойно обсудить, кто перед кем и зачем должен склонить голову и что из этого может выйти.

– Где же это место, Набонид?

– Твоя спальня, царица, – тем же тихим голосом ответил он.

– Ты с ума сошел? – царица тоже невольно понизила голос.

– А что, похоже?

– Ты – единственный известный мне человек, который, как мне казалось, никогда не свихнется в этом гадюшнике. Выходит, я ошиблась. Ты жаждешь меня?

– И это тоже. Но это не главное. Больше всего меня волнует судьба Валтасара – быть ему на царстве или нет.

– Ты хочешь предупредить меня, чтобы я не соглашалась переезжать в Летний дворец?

– Нет, царица, Летний дворец, это тоже моя задумка. Я желаю быть поближе к тебе. Но прежде хочу объяснить, что я силен. Ты же слаба. Но вместе мы можем стать неодолимы и сокрушить тех, кто встанет у нас на пути. Следовательно, судьба Валтасара – моя судьба.

– Твои рассуждения туманны, но что-то убеждает меня, что тебе можно верить. По крайней мере в этом вопросе… Меня хотят многие, – намекнула она, – и что из того? Может, ты отправился в путь, чтобы спровоцировать меня? Всем известно мое отношение к этому ублюдку. Ты приехал для этого, Набонид, или у тебя есть свой интерес?

– У меня есть свой интерес, прекрасная, но об этом в твоей спальне.

– Это обязательное условие?

– Да, желанная.

– Что-то по голосу я не чувствую, чтобы я была уж так желанна тебе.

– Я выучился скрывать страсти.

– Я не говорю – да. Но я и не говорю нет. Подождем до вечера.

– Хорошо. Теперь мне надо срочно увидеть Рибата, сына Рахима Подставь Спину.

– Этого мужлана? Его прощает только то, что он почтителен и учит царевича стрелять из лука и владеть копьем.

Набонид не ответил, долго смотрел на Нитокрис, взгляд его был изучающ, дерзок, однако в нем не было и намека на похоть. Царица оставила в покое волосы, неторопливо, изящно, пальчиком придерживая крышку, налила гостю и себе прохлаждающий напиток. При этом решила, что, должно быть, именно так крокодил выбирает крокодилицу, чтобы вместе выйти на охоту на крупного зверя.

– Как тебе нравится титул «главная царица»! Полновластная повелительница!.. Грозная, указующая!.. – с неожиданной выразительностью выговорил Набонид. – Какое звучное, возвышающее сочетание слов! Его пристало употреблять только по отношению к выдающейся женщине, способной настоять на своих правах.

Нитокрис усмехнулась, глянула прямо в глаза гостю.

– Как тебе слово «царь»[48]? Оно короче и звучнее.

Набонид ответил не сразу, только после короткой паузы подал голос. Сказал тихо, как бы размышляя.

– Я всегда верил, что найду в тебе, Нитокрис, надежную помощницу. Я долго ждал. Вполне могло случиться, что ни тебе, ни мне не дано было дождаться исполнения заветного желания. Но раз уж богам угодно!.. Если создатель Син повернул ход судьбы в нашу сторону, мы не вправе противиться. Что мы теряем и что можем найти? Несоизмеримо…

Он вновь замолчал. Долго разглядывал брызжущую струйку фонтана. Струйка была тоненькая, всего на несколько пальцев врезавшаяся в небо. В верхней точке влага на мгновение замирала, затем распадалась на несколько капелек, но это были именно те капельки, которые камень точат.

– У меня нет выбора, как только пустить тебя в свою спальню, – ответила царица. – Но зачем, если ты не относишься к членам семьи? Если не испытываешь страсть?

– Как знать. Да, я не отношусь к членам семьи. Пока! Как раз в этом ты и можешь мне помочь. О чем собственно мы здесь толкуем? О величии слова «шар Бабили». И что? К тому же, признаюсь, я знаю, что такое страсть, пусть не любовная, но не менее увлекающая, всеохватная, которая все эти годы терзала и тебя. Так что, как ни крути, а мы с тобой в каком-то смысле давным-давно стали любовниками. Я знаю, Нитокрис, ты вправе не верить ни единому моему слову, но если отмести поэтическую шелуху, жалобы по поводу неутоленной страсти, отделить зерно от плевел, окажется, что я нужен тебе не менее, чем ты мне. Смысл моего предложения насчет спальни в том, что я должен иметь гарантии, я должен увидать твое тело. Я должен обладать им!

– Ты полагаешь мое тело самой надежной гарантией? – спросила царица.

– Да, Нитокрис. Это придаст мне уверенность. В чем здесь хитрость, я объясню тебе позже. Когда мы останемся вдвоем. А сейчас прикажи позвать Рибата, сына Рахима Подставь Спину. Нет, лучше поставь его на ночь возле своей спальни. Скажи, кому из слуг ты полностью доверяешь? Только не называй мне имя этого хлыща из городского гарнизона, изредка навещающего тебя по ночам.

– Моя служанка Манофре и евнух Пенамун.

– Прикажи служанке охранять вход в коридор, ведущей к твоей комнате. Но это после того, как она проводит меня к тебе и я поговорю с Рибатом. А евнух пусть выпустит Рибата из цитадели. Ему следует обернуться за ночь.

* * *

Как только в доме с наступлением темноты все утихло, Манофре провела Набонида в спальню госпожи. Рибат уже находился на посту.

Сановник на ходу кивнул ему, вошел в комнату и обнаружил Нитокрис возле широкого бронзового зеркала. Тусклый светильник освещал небольшую, бедно убранную комнату. Сановник приблизился к женщине, поцеловал ей руку повыше локтя, затем приложил палец к губам и вновь вышел в коридор.

Рибат вытянулся. Набонид жестом показал, чтобы тот держал себя вольно, похлопал воина по плечу и указал рукой на дальний глухой конец коридора. Здесь в стену была встроена глубокая ниша, в которой была выставлена резная деревянная фигура бога Набу. Возле скульптуры тоже чадил светильник.

– Рибат, у тебя есть вести от отца? – спросил Набонид.

– Нет, господин.

– Я верю тебе. Теперь слушай внимательно. Сейчас тебя выведут из цитадели. У ближайшего перекрестка в зарослях тебя ждет конь. Ты поскачешь на нем в Сиппар. Езжай в обход Вавилона и Куты, по окружным дорогам. Доберешься до западных ворот Сиппара, там назовешь пароль «Айбур». Кто бы из стражей ни встретил тебя, он проводит тебя, куда следует. Там к тебе выйдет человек и отзовется «Шабу». Передашь ему на словах: «Жду завтра после полудня, в крепости». Спросит, откуда ты прискакал, ответишь из Борсиппы. Потребуй, чтобы тебе сменили коня, и до утра ты должен вернуться. Коня требуй той же масти. Ты все понял? Выполнишь?

– Господин, ты вернул меня к жизни, дал мне службу по чину, приставил к маленькому Валтасару. Я выполню все, что ты прикажешь.

– Привет тебе от дочери. Видал Нур-Сина? Он тоже приехал со мной. Вы с ним поговорили?

– С ним трудно разговаривать шушану. Он из знатной семьи.

– Ты тоже не собачий выблядок. Ничего, породнитесь, найдете общий язык. С Хашдайей они подружились.

– Хашдайя – молокосос, – мрачно усмехнулся Рибат.

– Ладно, ступай. Ты все понял? – спросил Набонид.

– Да, господин.

«Царский голова» вернулся в спальню. Нитокрис все также с потерянным видом обреченно смотрела в металлическое зеркало.

Набонид подошел ближе, робея, положил руки ей на плечи. Женщина не пошевелилась.

– Я должен был увлечь тебя разговорами, – начал Набонид, – осыпать подарками, возбудить огнем страсти. Я же пришел к тебе как к деловой партнерше с предложением расширить дело, как ни скучно это звучит.

Голос его дрогнул. Набонид кашлянул.

– Не буду убеждать тебя в том, что с первого же взгляда был сражен твоей красотой, хотя так оно и было. Тогда ты была моложе, ослепительнее… Все только и говорили, что покрывалом своих волос ты можешь прикрыть наготу, – он осторожно коснулся ее головы, позволил себе провести рукой.

Волосы у царицы действительно были сказочной красоты – иссиня-черные, жесткие, обильные; их масса дерзко пружинила под рукой.

– Я старался держаться подальше от тебя, старался посылать к тебе с приказами других людей. Прошло много лет, я уже поверить не мог, что когда-нибудь мне достанутся твои плечи, будет позволено коснуться твоей груди, войти в тебя. Увидеть тебя всю, владеть тобой. Я бы никогда не посмел оскорбить Кудурру. Но в той грязи, в которой мы начали барахтаться с того самого дня, как этот ублюдок взял власть, я вдруг обнаружил и светлые моменты. Это была мечта о тебе. Я вдруг узрел путь, ведущий в твое лоно. Теперь я здесь, я дошел. Хвала тебе, Син, ты велик и мудр! Ты одариваешь главным, что необходимо человеку – терпением.

– Зови меня Нети, – откликнулась египтянка. Она заметно расслабилась, взяла в свои руки пальцы Набонида. – Даже если это все вранье, все равно звучит обнадеживающе, – добавила она. – И интригующе… Пока мне нравится твое деловое предложение, Набонид.

– Он звал тебя Нети? – неожиданно спросил мужчина.

– Ты имеешь в виду моего мужа? Он вообще никак не звал меня. Разве что египетской кошкой…

– Я думал, ты не знала.

– Я знала все, иначе мне бы не выжить в этом гадюшнике, не вырастить Валтасара. Ты ревнуешь к нему?

– Что ты, Нети! – воскликнул Набонид. – Он – великий человек. Как я могу ревновать! – он неожиданно запнулся. – Это – бремя власти. Оно по плечам великим, оно неподъемно для окружающих. Он обязан был тебя взять, и с этим ничего не поделаешь. Но я никогда не мог понять, почему именно тебя! Ведь я просил тебя в жены у твоего отца, но он отказал мне. Мне! Второму человеку в Вавилоне. Я был готов на всю жизнь остаться вторым человеком, лишь бы ты была со мной.

– Я верю тебе, Набонид! Вот теперь я верю тебе! … – голос царицы дрогнул. Она заплакала. – Это я отказала тебе. Я упросила отца отдать меня за Навуходоносора, ведь сначала он после поражения моего отца выбрал мою сестру из дурнушек. Я решила, что это чары Амтиду, и я решила перебороть их. Я надеялась стать женой первого человека в Вавилоне, не второго – нет. Когда мне передали о твоем сватовстве, я только рассмеялась. Я была молода и глупа, Набонид.

Она поднялась в полный рост, чуть склонилась и сама поцеловала Набонида.

Тот тяжело вздохнул, впился губами в полные, теплые губы царицы, легко подхватил ее, донес до ложа, нежно опустил на простынь.

– Подожди! – шепнула Нети. – Я сама. Я отказала тебе, и я сама же должна загладить вину.

Она скинула с себя одежды, обнажила мужчину, распустила волосы, черным непроницаемым облаком окутавшие ее тело, и овладела им сверху.

Потом уже, после ласки, вряд ли удачной и долгой, но насытившей их обоих, Набонид, поглаживая ее свежую, прохладную грудь, спросил.

– Ты и сейчас решила быть сверху.

– Это только здесь, в спальне. Теперь я знаю, Набонид, с кем имею дело. Я знаю, ты прикажешь выбросить меня в сорную яму сразу, как только перестанешь нуждаться во мне. Я готова к тому, но сейчас ты мой, и я буду сверху, потому что я – царского рода, а ты, задумавший жениться на мне, всего лишь из знатных.

Набонид с необыкновенной нежностью поцеловал ее, при этом испытал такое возбуждение, что озадачил Нитокрис, заставил ее несколько раз взлететь, вцепиться в него, потребовать еще и еще…

Уже после отдыха, отдышавшись, Набонид искренне признался.

– Ты обо всем догадалась сама. Тем самым надежно застраховала себя от всякой опалы с моей стороны. Но разглядела ли ты самое ядрышко моего замысла?

– Женившись на мне и усыновив Валтасара, ты становишься членом семьи и можешь реально претендовать на корону.

– Так-то оно так, только задумалась ли ты над тем, позволят ли мне взять тебя в жены. Амель-Мардук, тем более Нериглиссар сразу почуют, куда ветер дует. Амелю подскажут доброхоты, а Нериглиссар способен сам обо всем догадаться.

– Это верно, – задумчиво выговорила женщина. – Что же делать?

Набонид ответил не сразу.

– Если все сложится удачно, я могу потребовать тебя в награду, – сказал «царский голова». – После того как случится неотвратимое, Нериглиссар станет главой семьи. Его слово будет решающим. Да, – утвердительно добавил он, – я потребую тебя в награду, и он согласится, если только я скажу, что ухожу в отставку. При этом тебе придется решительно возражать против подобного брака.

– Но разве в этом случае он не откажет тебе?

– Не откажет. Ты потребуешь взять с меня слово, что я никогда не буду пытаться усыновить Валтасара. И сама заявишь, что никогда не допустишь этого.

– Тогда в чем смысл?

– Ах, Нети, Нериглиссар доверяет словам. Мы с тобой должны найти такую форму клятвы, чтобы боги потом не обиделись на нас. Согласись, мог ли я решить этот вопрос, минуя твою спальню? Теперь мы нужны друг другу не только в государственном, но и в личном смысле. Если бы ты знала, какой восторг я, прожженный мошенник, коварный интриган, испытал с тобою. Знаешь, это приятно, когда вдруг осуществляются мечты молодости и вдруг оказывается, что в них ничего не поблекло.

Нитокрис ответила не сразу, тоже долго молчала, потом неожиданно погладила мужчину, несколькими движениями возбудила в нем мужество. Наконец жарко выдохнула:

– Дерзай, Набонид, я верю в тебя.

Глава 10

Рибат вернулся точно в срок. Пенамун встретил его у перекидного моста, который на ту ночь в цитадели не поднимался. Провел на конюшню, где воина уже поджидал Набонид.

«Царский голова» вопросительно взглянул на Рибата.

Тот кивнул.

– Все исполнил, как приказано.

– Молодец! – отозвался Набонид. – Заслужил награду. Получишь, когда придет срок. Запомни, если кто-то спросит тебя, куда ты скакал ночью, ответишь, в Куту. Это по пути. Нур-Син просил тебя доставить документы к судебному процессу в царском суде. Спросят, с кем встречался в Куте, ответишь, что это вас не касается. Если будут настаивать или грозить, назовешь имя декума Бел-Усата. Знаешь его?

– Видал, когда тот заходил к отцу.

– Вот и славно. Он предупрежден о твоем посещении. О Сиппаре ни слова, если даже будут пытать.

Рибат изумился.

– Пытать?

– Не исключено. Запомни, от одного твоего слова зависит судьба отца, твоя собственная. А также имущество семьи. Надеюсь, осознал?

– Да уж… – Рибат все еще не мог справиться с оторопью.

– Тогда замкни уста.

Весь день Рибат ходил хмурый. Сон не брал его, даже Валтасар не смог расшевелить солдата. Мальчик, с утра собравшийся с Нур-Сином стрелять уток на расположенном неподалеку небольшом, заросшем тростником озерке, бесцеремонно растолкал Рибата, приказал собираться и двигать вместе с ними.

Рибату пришлось тащить на себе снаряжение, а также снедь, которой по приказу Нитокрис снабдили сына в дорогу на кухне.

Отправились пешком с двумя собаками. По дороге Нур-Син попытался привлечь внимание царевича к растениям, которые произрастали на полях, по обочинам профилированной дороги с твердым битым покрытием, обратить его внимание на плодовые деревья в садах. Валтасар вовсе не слушал его. Тогда Нур-Син завел речь о ходе Солнца-Шамаша и годовом сельскохозяйственном цикле, составлявшим основу экономической жизни Вавилонии.

– Заткнись, а? – попросил мальчик и изобразил на лице плаксивую мину. – Лучше расскажи, как мой отец брал штурмом Каркемиш.

– Можно и о Каркемише, однако, царевич, мне кажется, тебе лучше поберечь спину от розог, которыми тебя наградят за нежелание слушать старших и осваивать науки, необходимые для управления государством.

– Кого? Меня? – изумился мальчишка. – Кто посмеет тронуть царского сына?

– Другой царский сын, нынешний царь Вавилона Амель-Мардук.

– Если он посмеет, я прикажу отрубить ему голову.

Нур-Син и Рибат застыли на месте, удивленно переглянулись.

– Ну что, встали? Пошли дальше, – заявил Валтасар.

– Нет уж! – решительно заявил Нур-Син. – Что-то мне расхотелось идти на охоту. Ты мал и глуп, по тебе плачет палка. Мы с Рибатом возвращаемся в замок. Когда нас спросят, почему мы вернулись так рано, почему бросили тебя одного, мы передадим твои слова. После чего тебя жестоко накажут. Запомни, Валтасар, только дурак может полагать, что весь мир вращается вокруг него. За тобой наблюдают боги. Если они отвернуться от тебя, попадешь в дом стражи, там отрубят голову не только тебе, но и твоей матери, а также всем, кто был рядом. Мне моя голова дорога.

Валтасар насупился.

– Не врешь?

Нур-Син ответил.

– Ручаюсь!

Мальчик вопросительно глянул на Рибата. Тот подтвердил.

– Точно, господин.

– Хорошо, я буду слушаться. Тогда, Нур-Син, скажи, что я должен усвоить в первую очередь, чтобы меня не наказывали?

– Это просто, царевич. Тот, кто хочет научиться управлять, должен уметь подчиняться. Никто никогда не мог стать великим властителем, пока на своей шкуре не испытал, что такое солдатская лямка, длинный переход, голодное брюхо, опасный враг. Правильно, Рибат?

– Это уж как водится, – согласился воин. – В походе всякое бывает.

– И под Каркемишем тоже? – поинтересовался мальчик.

– И под Каркемишем, – кивнул Рибат. – Там мой отец попал в плен, сумел сбежать и заслужить награду от самого Набополасара, твоего деда.

– Расскажите! – страстно потребовал ребенок.

– Обязательно, как только подобьем пару уток и устроим привал.

К сожалению, скоро их разыскал конный вестовой и приказал «писцу-хранителю» немедленно прибыть в цитадель.

Нур-Син попрощался с Валтасаром, протянул руку Рибату. Тот пожал ее, глянул в глаза будущему родственнику. Они впервые открыто посмотрели друг на друга. Писец подсказал:

– Называй меня Нур-Син.

– До свидания, Нур-Син.

– До свидания, Рибат. Об имуществе мы поговорим в Вавилоне. Я хотел бы как можно скорее сыграть свадьбу.

– Я не буду возражать.

– Я не буду обижать твою дочь.

– Надеюсь, благо… Нур-Син.

– Поверь, она пришлась мне по сердцу.

– Рад слышать. Ты снял камень с моей печени. Луринду у меня одна.

– Не беспокойся. Я сумею защитить ее.

– Надеюсь. По крайней мере из лука ты стрелять умеешь.

С тем Нур-Син и уехал.

К назначенному месту – небольшому укрепленному форпосту, защищавшему широкий мост, переброшенный через оросительный канал на границе с землями, принадлежащими общине Сиппара, Набонид и Нур-Син добрались после полудня.

Царский голова приказал сирийцам, плохо понимавшим по-аккадски, спешиться и отдохнуть в конюшне до вечерних сумерек. Там их накормят. Сам он тоже отдохнет, так как дальше из-за жары ехать не было сил.

Сирийцы не смогли скрыть радости. Молчаливые бородатые халдейские воины, стоявшие на посту, или, точнее, виснувшие на копьях, дремавшие с полуоткрытыми глазами, встрепенулись и принялись удивленно разглядывать чужаков, разодетых пестро, странно, с тюрбанами на головах. Набонид и Нур-Син прошли в дом. Здесь знатных гостей встретил начальник крепости. Он проводил их в расположенный в полуподвале прохладный просторный зал, где был устроен небольшой бассейн. Гости искупались, отобедали, затем разошлись по комнатам. Набонид откровенно зевал, тем самым вызывая нескончаемый приступ зевоты у Нур-Сина. Начальник предупредил писца, что на отдых отводится одна стража. В начале следующей они отправятся в Вавилон.

Нур-Син кивнул и, оказавшись в своей комнате, не медля рухнул на узкую лежанку, на которой были уложены бурдюки с холодной водой, покрытые войлочной подстилкой. Заснул сразу, также сразу проснулся. Оказалось, весь в поту, словно мышь. Сердце исступленно билось, видно, приснилось что-то жуткое, но что именно вспомнить не смог.

В следующее мгновение он услышал голоса. Один принадлежал Набониду, его басок ни с чьим не спутаешь. Другой был знаком, но сразу догадаться было трудно. Неожиданно незнакомец горласто рявкнул:

– Ты с ума сошел! Жертвовать Рахимом и Набузарданом!..

– Не горячись, Нериглиссар, – успокоил собеседника Набонид.

Нур-Син затаил дыхание – Нериглиссар! Это тайная встреча!.. Прежний ужас оледенил сердце, теперь стало окончательно ясно, что Набонид сознательно и настойчиво втягивает его во что-то противозаконное. Втягивает так, что не сбежишь, не спрячешься, уши не заткнешь. Он с тоской вспомнил Луринду. В следующее мгновение его внимание привлек почтительный говорок Набонида, приступившего к изложению своего замысла.

– Необходимо воспользоваться тем обстоятельством, что в окружении Амеля пока нет опытных, повязанных с ним кровью помощников. Закир недоверчив, неглуп, но молод и не знает города. Слепец озабочен только тем, чтобы выжить. Я уже приручил его. Нитокрис дала согласие начать переписку с Амасисом, причем мы договорились с ней, что все письма будут адресованы мне, и приниматься за подлинные только тогда, когда на них будут мои печати и условленные слова. О греках пока ничего не известно. Они вояки хорошие, службу несут добросовестно, но и им требуется время, чтобы следует осмотреться, приспособиться. Так что у Амеля нет другой возможности, как передать подготовку заговора в мои руки.

Заговорщиков будет две группы. Одна группа подставная, ее возглавит Рахим. Другая настоящая, в ней командиром пойдет старший сын Набузардана Набай. Общее руководство за Рахимом, он объяснит Набаю, как незаметно проникнуть во дворец. Мне не надо объяснять тебе, Нериглиссар, что дело должно быть совершено тихо, без всякого шума, крови и прочих ненужных беспокойств. Амель должен уйти к судьбе по причине болезни. Боги возьмут у него жизнь, а не мы. Ему устроят почетные похороны, и твое восшествие на престол не будет омрачено дурными слухами и смутой в государстве.

– Это понятно, Набонид, – ответил Нериглиссар, – но рисковать жизнями друзей – это не дело. Тем более, где тонко, там и рвется.

– Ты что, предлагаешь брать дворец штурмом! – вскипел Набонид, – и тем самым дать пищу самым нелепым слухам?! Ты хочешь в преддверии войны с Мидией устроить смуту в государстве? Сколько в этом случае появится двойников Амеля? Я должен убеждать тебя в очевидном?

Затем в тишине донесся тяжелый вздох Нериглиссара. Набонид вздыхал по-другому: порывисто, как конь, с каким-то даже хаканьем.

– Ты уверен, что Подставь Спину не пострадает? Что он сможет до конца сыграть свою роль? – наконец спросил Нериглиссар.

– Да, если он будет вести себя по-умному. Задача у него простая. После угрозы казнить всех его родственников он должен согласиться возглавить ложный заговор. Набрать людей, указать им место, где можно проникнуть в цитадель. Затем он должен привести своих людей к назначенному месту. Там будет сосредоточена большая часть верной демону стражи. Рахим внезапно нападет на них, затеет свалку, а Набай с группой посвященных проникнет в замок другим путем и разделается с Амелем. Проще не бывает.

– Ты называешь это простотой?

– Конечно. Люди из обеих групп подобраны. Каждый дал согласие, поклялся в храме. Подставь Спину знает, как незаметно проникнуть во дворец.

– Как?

– Ты что, не знаешь Рахима? Он никому и никогда не открывал своих тайн. Может, поэтому он дожил до старости и проживет еще столько же.

– Ты уверен, что он выполнит обещанное?

– А ты?

Вновь тишина. Вздох, сопенье. Наконец Нериглиссар согласился.

– Да, Рахиму можно доверять.

– Тем более, когда у него нет выбора. Лабасу спит и видит, как бы поскорее добраться до своих врагов. Почему-то врагов он видит в Набузардане, в Рахиме, других отборных, которые когда-то посылали его куда подальше. Эта незатейливость нам на руку. Однако с той поры, как Набузардана и Рахима сослали в Палестину, возникла непредвиденная трудность, способная обрушить весь замысел. Только совсем недавно я догадался, как с ней справиться.

– Ты имеешь в виду, что ни Рахим, ни Набузардан не согласятся сыграть роль подставных уток. Они не поверят ни единому твоему слову, тем более слову твоего посланника.

– Ты как всегда смотришь в корень, Нериглиссар, поэтому я рад помочь твоей царственности.

– О тебе мы поговорим попозже. Сейчас речь о Подставь Спину и о Набузардане. Как ты сможешь убедить их?

– Это по силам одному-единственному человеку на свете. Тому, кто сейчас сидит за стеной и подслушивает наш разговор.

Нур-Син от неожиданности свалился с ложа. Послышался грохот увлеченного его падением глиняного кувшина. За стенкой стало тихо, потом раздался встревоженный голос Набонида.

– Эй, парень, ты там случаем не расшибся со страху? Запомни, ты нам нужен, ты нам очень нужен целехоньким.

Нур-Син попытался что-то сказать, но слова застревали в глотке. Он не мог прийти в себя. Ужас охватил его – опалой, ссылкой теперь не обойдешься. Пытки с пристрастием и жуткая смерть – это самый легкий исход и для него, и для Луринду. Он не мог сказать, почему в этот момент вспомнил о невесте, но так было. Он как-то не смог отвязать свою судьбу от ее будущего.

Говорят, каждый умирает в одиночку. Но он еще не умирал, он еще только предвосхищал развитие событий и никак не мог понять, по какому праву с ним так поступают? За какие провинности боги втянули его в этот кровавый круговорот. Бред какой-то: свадьба, оказывается, вовсе не свадьба, а схватка не на жизнь, а на смерть. С другой стороны, Амель вроде бы не сделал ему ничего плохого, а он, царский дублал, уже по уши увяз в заговоре против законного властителя. Боги, вы наказываете жестоко! По мере ли грехов?

Его размышления прервал голос Набонида.

– Пришел в себя? Тогда заходи, дверь справа.

Что было делать? Сбежать? Куда. И все двери кроме той, что ведет в соседнюю комнату, по-видимому, заперты. Набонид в таких делах не оставляет выхода.

Он поднялся, пошел вдоль стены направо, нащупал дощатую створку и вошел в такую же, только более темную комнату, где за столом сидели самые важные вельможи Вавилона: «царский голова» Набонид и полководец Нериглиссар.

Полководец удивленно глянул на Нур-Сина.

– Это же четвертый сын Набузардана. Дублал в царском музее. Наш женишок.

– Именно. Видишь, как все удачно завязалось. Можешь, Нериглиссар, порадоваться за молодых – они полюбили друг друга. Значит, эта свадьба – дело благое, угодное небу.

– Садись, Нур-Син, – предложил полководец, – что стоять столбом. Ты все слышал, что было здесь сказано?

– Да, господин.

– Значит, тебе и скакать в Палестину за отцом и будущим тестем.

– Нет-нет, за настоящим тестем. Свадьба должна быть сыграна до его отъезда. Мы приглядим за молодой женой, а то мало ли что.

Вот это удар так удар. Нур-Син понял все и сразу. Набонид настолько ловко затянул петлю, что не вырвешься. Редкой силы ненависть поднялась в молодом человеке к этим сильным, умным, важным людям. Что могло оправдать их? Величие Вавилона? Плевать ему на это величие, если оно достается подобной ценой. И не величие это вовсе, а дележка наследства. Величие создавалось Напоболасаром и Навуходоносором и создавалось совсем иначе. Уж он-то знал! О том и Рахим рассказывал, и в анналах написано. Никогда они не пытались наступить на горло непосвященным. Прежняя, до дрожи в коленках, испытанная в детстве отцебоязнь овладела Нур-Сином, придала дерзости и хитрости. Перечить им глупо. Раз уж увяз, то надо торговаться.

– Хорошо, я готов отправиться в Палестину. Думаю, я сумею убедить отца и Рахима. Но на какие средства будет существовать здесь моя жена? Все ожидаемые выгоды в будущем, а теперь?

Набонид довольно усмехнулся, а Нериглиссар заметно погрустнел.

– Я полагал, дублал, что слава Вавилона для тебя не пустой звук. Оказывается, ты предпочитаешь звонкую монету, – с заметным разочарованием выговорил полководец. – О времена, о нравы!

Нур-Син промолчал. Сейчас не время вступать в дискуссию.

– У меня еще одно условие, – добавил он. – Если Луринду не согласится сыграть свадьбу до моего возвращения, я не буду настаивать.

На этот раз Набонид изумленно вздыбил брови, а Нериглиссар улыбнулся.

– Я согласен.

Набонид промолчал, подозрительно глянул на подчиненного ему писца. «Царскому голове» всегда было как-то неуютно без страховок.

– Ладно, – с недовольным видом согласился он. – Отправишься в начале ташриту. Весь путь займет месяцев шесть. Туда отправишься в качестве великого царского гонца, обратно вернешься с кисирами. К празднику Нового года все должны быть здесь. Затем недолгая подготовка – и за дело!

Набонид не удержался и потер руки.

– Могу идти? – спросил Нур-Син.

– Подожди, – жестом остановил его Набонид. – Теперь, Нериглиссар, самое время поговорить насчет меня.

– Чего же ты хочешь, Набонид? Ты останешься у руля канцелярии.

– Нет, господин. Я хотел бы уйти в отставку. Я хочу жениться и заняться собственным хозяйством.

– И этот заговорил о свадьбе! Кто же твоя избранница?

– Нитокрис.

– Кто?!

– Египетская кошка. Мы удалимся с ней в поместье вместе с Валтасаром.

– Валтасар – царский сын. Он должен воспитываться при дворце.

– Мы с Нитокрис не будем спорить. Мы желаем дожить свои годы тихо, мирно, на лоне природы.

– Странное желание, – задумался Нериглиссар.

– Но ты дашь согласие на этот брак?

– Если ты уйдешь на покой, да.

* * *

Всю дорогу до Вавилона, куда они прибыли с восхождением на небо юного, набирающего светоносную плоть Сина, Набонид и Нур-Син молчали. Каждому было о чем поразмышлять. Расстались они возле громадного, напоминавшего небольшую крепость сооружения, расположенного во Внутреннем городе и принадлежавшего роду Набузардана. На прощание Набонид предупредил писца-хранителя, чтобы тот был готов отправиться в Палестину в тот же день, как только получит приказ. На вопрос, когда же будет царская воля, Набонид пожал плечами, потом решительно добавил:

– Скоро. Очень скоро. Запомни, Нур-Син, никому не слова. Никому!

Нур-Син не спал всю ночь, ворочался на ложе. На рассвете громкий стук в ворота, ведущие на хозяйственный двор, поднял его. Он вскочил, уселся, оторопело решил, что это за ним, и натянул на грудь одеяло. Вот оно, возмездие! Сейчас схватят, отведут в дом стражи. Только через мгновение пришла мысль, что это всего-навсего арендатор, обязанный доставлять в дом господина свежую зелень и рыбу. С той минуты уже не ложился, прикидывал, как быть.

Занавес раздвинулся. Ужасающая, лишенная всяких светлых тонов, реальность предстала перед ним. Здесь не было места добру, милосердию, ласкам. Здесь за все требовали плату, даже за любовь, за возможность отсидеться в сторонке, за радость от прочтения древнего пергамента. Кто же требовал? Небожители?.. Их усилиями он оказался загнан в угол, застрял на краю? Или людьми? Кто является главными участниками заговора? Его отец, будущий тесть, начальник, которые должны были бы отнестись к нему с сочувствием, оберегать его, заботиться о нем…

На душе стало горько.

Итак, во главе заговора находится Нериглиссар. Это понятно. Его мозговым центровым является Набонид, его непосредственный начальник. Отец и будущий тесть – движущая и исполняющая сила. Они сговорились, прикрываясь подготовкой к свадьбе? Теперь не важно, кому первому пришел в голову этот ловкий ход. Скорее всего, Рахиму Подставь Спину. Бывший охранник горазд на подобные выдумки. В любом случае теперь он, Нур-Син, царский дублал, тоже в числе заговорщиков и, по словам Набонида, в этом сговоре ему отводится далеко не последняя роль. Или сразу отводилась? Вряд ли. Кто мог предположить, что опала обернется ссылкой. На первых порах его держали за куклу, как, впрочем, и Луринду. А они, глупые, поверили, что их родственники озабочены счастьем детей!

Вот эту обиду Нур-Син придавил сразу и напрочь. И Набузардан, и Рахим Подставь Спину как раз заботились о счастье детей, потому что та яма, в которую они угодили, не оставляла выбора. Такова реальность, рано или поздно Амель добрался бы до них, а следовательно, и до родственников. Не обязательно казнь, погром, в больном воображении обиженного завистника могло родиться какое угодно наказание. Это было очевидно.

Угнетало другое – отсутствие выбора. Жестокие наступали времена, суровые. В музее теперь не отсидишься, в семейном гнездышке тоже. Вправе ли он жертвовать Луринду? Теперь, когда он знает правду, может ли он как благородный, обязанный защищать ее мужчина подвергать любимую женщину опасности? В этом он хотя бы волен?

Понимания хватало, чтобы осознать, что этот заговор – только начало долгого пути. Большинство его участников уверены, что стоит успешно завершить дело, и все вернется на круги свои. Нериглиссар поведет их в победоносный поход, договорится со своим родственником Астиагом, покажет бронированный кулак Амасису и Крезу, и вновь в Вавилоне воцарятся мир и спокойствие, расцветут торговля и ремесла, и его величие поднимется на небывалую высоту.

Сказки! Детские мечты!.. Кому как не Нур-Сину, знатоку событий, происходивших в дни былых царствований, было известно, что так не бывает. Победа заговорщиков очень скоро обернется новой смутой, новыми крамолами, преступлениями, жестокостями, казнями и кровью, и так до скончания веков. Это было ясно, как день, тому можно привести тысячи примеров. В этой надвигающейся грозовой сумятице его волновал только один вопрос – как выжить?

По натуре Нур-Син не был трусом и готов был принести жертвы на алтарь отечества, но только в том случае, если отечество с уважением относилось бы к его выбору, ставило своей целью защитить его. Потребовать этого от государства – его, Нур-Сина, святое право. Только при этом условии он готов заключить договор. Теперь же ему, Нур-Сину, вмиг оказавшемуся в самой сердцевине заговора, было до боли очевидно, что ни о каком патриотизме, славе, величии города и речи не могло идти.

Истина открылась перед ним сразу, на всю глубину, во всех измерениях, с восходом солнца. Поверить в искренность намерений Набонида отойти от дел и спокойно доживать свой век вдали от бурь и волнений, молодой человек никак не мог. Царский голова обладал великолепным, пронзительным, острым умом. Он не мог не понимать, что в такое время в сторонке не отсидишься, тем более с царицей и возможным наследником престола за пазухой. В чем таился смысл интриги, затеянной Набонидом, Нур-Син понять не мог, да это было и не важно. Куда страшнее, что он, опять же против воли, оказался на стороне «царского головы». Судьба тыкала его носом, как слепого котенка, а он ведь нигде не нагадил! В таком случае, за какие прегрешения? В чем причина подобной замысловатой формы рабства? Или это и есть жизнь, какой она оборачивается на поверку? Это и есть ее хохочущее лицо. В чем искать спасение? Где найти тихий, приятный сердцу уголок?

Что же оставалось на его долю? В чем он властен? Этот вопрос не давал покоя, нудил и нудил, словно гвоздь в сапоге. Было до оцепенения страшно, мерзко. Завтра он явится на службу, развернет очередной пергамент, вычитает что-то новенькое о делах давно минувших дней, послезавтра женится. Через неделю отправится с тайной миссией в Палестину, по дороге его перехватят, доставят в дом стражи, подвергнут пыткам. Какая разница, выложит ли он, что знает, или сумеет сохранить честь и одолеть муки. Конец один – прямиком во владения мрачного Нергала да еще под руку с Луринду. Ни имущества, ни детишек, ни величия, ни славы.

Он сидел на ложе, опустив голову, сцепив руки, что-то грустно мычал – какую-то глупую песенку, которую распевали в портовых кабаках потные, пьяные грузчики.

Хвала Аруре, что локоть создан ею

И что руке сгибаться так удобно.

Ведь будь рука длинней,

То лили б в уши мы.

Короче – выпить было б невозможно…

Короче, свадьбе не бывать! До отъезда, разумеется. Если его схватят, есть надежда, что девушку оставят в покое. Но как объяснить это решение Луринду, если объяснять что-либо ему запрещено? Вот так, нахрапом, отметая любой вопрос. Такова, мол, моя воля. Заодно он сразу все поставит на свои места. Сразу покажет, кто есть кто в их долгой, на всю жизнь привязанности.

От этой мысли Нур-Син испытал облегчение, прилег на ложе и неожиданно погрузился в сон – сразу и до полудня.

Он увиделся с Луринду на следующий день. Вызвал запиской, посланной со слугой. На этот раз она явилась без Хашдайи, прибежала во дворец во второй половине дня. Нур-Син встретил ее у ворот, ведущих в цитадель, провел в здание музея. Расположились молодые люди в его апартаментах, в которых, случалось, писец-хранитель жил неделями. Здесь же был устроен его рабочий кабинет.

В здании было пусто, тем не менее Нур-Син, заперев девушку в дальней комнате, оставив ее при свете свечи, обошел все этажи, добросовестно проверил двери, темные закоулки и, только убедившись, что в здании нет никого из посторонних, вернулся к Луринду.

Девушка сразу почувствовала недоброе.

– Луринду, мне не хотелось бы тратить много слов, но свадьбу придется отложить, – сразу начал дублал.

– Почему?

– Есть причины, о которых я не могу тебе сообщить.

– Не можешь или не хочешь?

– Не могу. Меня отправляют в Палестину. Я должен передать приказ отцу и твоему деду, чтобы они возвращались в Вавилон.

– Для рассылки царских повелений существуют гонцы.

– Это особая, ответственная миссия. Ее можно доверить только писцу моего ранга. Послушай, подождем еще полгода, зато и мой отец, и твой дед примут участие в торжествах. В их присутствии нам легче будет получить ту долю имущества, которую они обещали нам.

Луринду погрустнела.

– Я вижу, тебя радует задержка, – ответила она. – Ты весел, будто боги открыли тебе будущее. Мало ли что может случиться за это время. В городе ходят разные слухи.

– Какие?

– Всякие. Говорят, что скоро начнется война с Мидией, а другие утверждают, что Мардук не допустит, чтобы Вавилон первым разорвал договор с мидянами. Старики говорят, что не нужна нам эта война. Много чего говорят, и все более что-то жуткое, грозное. Например, что кое-кто до смерти осточертел Вавилону.

– Вот и хорошо! – обрадовался Нур-Син. – Мы как раз переждем смутное время. Потом и жить станет легче, мы не будем бедствовать, Луринду. Хочу открыть тебе тайну, желанная…

Он впервые назвал ее желанной, даже примолк на миг. Девушка отвела глаза в сторону. Нур-Син встрепенулся и бодро закончил:

– Скоро царевич Валтасар будет перевезен во дворец, и меня приставят к нему воспитателем.

Луринду пожала плечами.

– Эта не та тайна, которую ты хотел сообщить мне.

– Почему?

– Потому что оказанная тебе милость никак не связана со свадьбой, а поездка в Палестину связана, и ты не хочешь объяснять почему. Тебя что-то мучает, Нур-Син.

– Что может мучить придворного писца как не желание услужить господину.

Луринду удивленно глянула на жениха. Он как-то странно выразился, словно она была чужая, и допытывалась у него признания в каких-то страшных грехах. Девушка опустила голову.

– Я готова повиноваться твоей воле, Нур-Син. Правда, я надеялась, что у нас не будет тайн. Хотелось с открытым сердцем, со всей заботой… Но нет так нет. До Нового года я вышью золотом твой парадный халат. Ты будешь в нем великолепен, а теперь проводи меня, я пойду домой.

Она вытерла глаза, направилась к двери. У порога повернулась и еще раз сказала.

– Я не знала, что так будет…

– Как? – всполошился Нур-Син.

– Что когда тебе будет угрожать опасность, ты будешь таиться от меня, и я ничем не смогу помочь тебе, – она вздохнула. – Это обидно, но, видно, так рассудил Мардук.

– Послушай, это только ради тебя. Ради нашего счастья. Если бы ты знала, ты бы согласилась со мной.

– Тем более доверься. Я крепкая, я не заплачу. Мать нашла тебе другую девушку? Из знатной и богатой семьи? Я готова вернуть тебе твое слово… Но зачем ждать полгода. Ты только скажи.

– Ах, ты ничего не понимаешь! – вскипел Нур-Син. – Сколько я думал о тебе все эти дни. Никого, кроме тебя, мне не нужно. Как ни странно, я совершил удивительное открытие: ты дорога мне настолько, что я готов пожертвовать собой, но тобой я не могу жертвовать! Не желаю. Луринду, у меня нет другой девушки, и мать смирилась. Я убедил ее, что без тебя мне нет счастья. Здесь другое, более… – он, подыскивая слова, повертел руками, но ничего не придумал и закончил: – Вот так.

– Как? – спросила Луринду.

Она вернулась, приблизилась к Нур-Сину, обняла его и поцеловала в губы. Тот порывисто обнял ее, прошептал:

– Если бы ты знала, как я не хочу уезжать!..

– Возьми меня с собой. Я крепкая, и дед обрадуется…

– Вряд ли. Сначала они сочтут меня за предателя.

Девушка с силой вцепилась в него.

– Ты везешь приказ об их казни?

– Нет, хуже, о возвращении в Вавилон.

– Это что, хуже казни?

– Не знаю. С какой стороны посмотреть. Твоему деду придется пройти по лезвию ассирийского кинжала, и я не верю, что он уцелеет. Впрочем, мне тоже придется не сладко, и кое-кто настаивает, чтобы мы как можно быстрее сыграли свадьбу, тогда ты останешься здесь заложницей. Вот этого я и не хочу допустить. Если Нергал позовет меня, я не хочу, чтобы его тень накрыла и тебя.

– Это и есть твоя тайна? – совсем по-взрослому усмехнулась Луринду.

Нур-Син кивнул.

– Ты говорил, – усмехнулась Луринду, – что хочешь взять меня в жены по любви, по сердечной привязанности, и я, дура, поверила. Ты полагаешь, что, ограждая меня от тайны, ты спасешь меня? Нур-Син, ты оскорбил меня, и я даю тебе слово, что если свадьба не состоится до твоего отъезда, то до Нового года я выйду замуж за нашего соседа Икишани.

– Ты с ума сошла!!

– Нет. Я просто хочу обеспечить свое будущее. Я сумею поставить Икишани на место и буду спокойна за своих детей. Ты найдешь себе более достойную партию. Все будут рады.

– Ты не понимаешь, о чем говоришь.

– Я понимаю, о чем говорю. Если я нужна тебе, ты должен быть уверен, что я никогда и ни за что не брошу тебя, всегда буду верна тебе. Таково мое решение! Ты с презрением отнесся к моему выбору, а это мне не по нраву.

– Ты не понимаешь!.. Наша свадьба всего лишь была поводом для другого торжества. Они только прикрывались свадьбой, чтобы сотворить злое.

– Кто они?

– Твой дед, мой отец и еще кое-кто.

– Злое по отношению к кому?

Нур-Син отвел глаза и молча ткнул пальцем в потолок.

Наступила тишина. Девушка широко открытыми глазами смотрела на молодого человека.

– Они собрались погубить…

– Да, – кивнул Нур-Син. – Неужели ты не можешь подождать до Нового года. С нами поступили, как с глупыми несмышленышами.

– Только не мой дед. – ответила Луринду. – Он никогда бы не согласился пожертвовать мною. Только по моему согласию. Он обязательно спросил бы меня.

Нур-Син криво усмехнулся.

– Ты мне не веришь?! – воскликнула Луринду. – Ты не знаешь моего деда. Ты – четвертый сын смог бы понять четвертого сына, которого судьба и Солнце-Шамаш вознесло на такую высоту. Он никогда не принуждал меня, и, если бы я не согласилась выйти за тебя замуж, он бы не стал настаивать.

– Возможно. Но как я могу отправиться в путь, зная, что оставил тебя заложницей.

– Ты полагаешь, если с тобой что-либо случится, беда минует меня?

– Не знаю… Ты можешь сказать, что ничего не знаешь и не имеешь ко мне никакого отношения.

– Ты придворный писец, грамотей, умник, а оказывается, глуп, как скорлупа ореха. Подумай сам, если мы отложим свадьбу, на меня на улице будут показывать пальцами. Твоя мать тогда ни за что не согласится женить тебя на опозоренной. Я не верю, что ты любишь меня.

Нур-Син окинул невесту долгим взглядом, потом тихо сказал:

– Очень люблю…

– Тогда докажи, – она еще теснее придвинулась к нему, прижалась. – Возьми меня здесь, сейчас. Сделай это немедленно. Через неделю проведем обряд, и мы хоть ненадолго поживем в своем доме, который подарил нам дед, который я убрала, где хоть и пусто, но весело. Ну же!

Она сняла покрывало с головы, обнажила волосы.

Нур-Син схватил ее за руки.

– Ну же! – настойчиво повторила девушка. – Потом ты сможешь объявить, что я нечестна, поэтому ты не хочешь брать меня в жены, и свадьбы не будет. Ты с легкостью исполнишь задуманное.

– О чем ты говоришь! – воскликнул молодой человек.

– О тебе. Будь мужчиной, Нур-Син.

Глава 11

Через неделю в храме Сина Защитника Царственности был проведен свадебный обряд. Узнав о предстоящем семейном торжестве и получив приглашение, «царский голова» ворчливо заметил хранителю музея, что строптивость не самое достойное качество для придворного. Нур-Син не ответил, только поклонился в пояс. Уже у порога, после жеста «царского головы», означавшего – убирайся вон! – дублал позволил себе сделать замечание:

– Для придворного, может быть. Но не для злоумышленника.

– Ты о чем? – встрепенулся Набонид, потом с угрозой спросил: – С ума сошел?

– Нет, господин. Я оставляю жену на ваше попечение. Ее безопасность будет свидетельством, что поручение, которое я должен буду выполнить, идет от чистого сердца. Постараюсь объяснить свою позицию известным вам лицам.

Набонид вмиг успокоился, с нескрываемым интересом посмотрел на писца.

– А ты, оказывается, хват, Нур-Син, – он некоторое время размышлял, потом одобрительно кивнул. – Что ж, меня радует, что ты сумел позаботиться о собственных интересах. Это действительно удачный ход – оставить молодую жену на мое попечение. Ты прав, я постараюсь обеспечить ее безопасность, иначе ни Набузардан, ни Рахим не поверят ни единому твоему слову, а у тебя не будет причины держать язык за зубами. Я правильно понял?

– Да, господин.

– Отлично. Это мне начинает нравиться. Ступай.

Еще через неделю Амель-Мардук по совету слепого Седекии согласился послать своего дублала в Палестину, чтобы тот уговорил отца и тестя принять участие в инсценировке заговора. Только Закир протестовал. Он настойчиво уговаривал племянника – в Вавилоне никому и ни в чем не доверять. Набонид обоснованно возразил – как же тогда управлять страной?

На смену двумстам гвардейцам дворцовой стражи, отправленным в Иудею, в Вавилон пришел большой отряд греческих наемников, которые до той поры квартировали в дельте Нила, в пределах царственности фараона Амасиса. Они вошли в город в конце осени, в начале сезона холода, когда в народе начали упорно поговаривать, что новый правитель определился с азимутом и война с Мидией стала неизбежна.

Греки сразу были допущены во дворец, размещены в опустевших после ухода халдеев казармах, а начальник отряда Никандр, выходец с острова Лесбос, был проведен в царские палаты. Амель-Мардук в присутствии Седекии, Закира, Набонида и Даниила коротко побеседовал с Никандром, затем Набонид поставил задачу строго охранять дворец, перекрыть доступ в него любому незваному гостю, сменить систему расположения постов. Никандр сам должен был решить, когда и где необходимо выставлять усиленные караулы. Кроме того, Никандр получал чрезвычайные полномочия обследовать все помещения дворца. При этом грек был обязан согласовывать свои действия с хранителем государственной печати, дядей царя Закиром, а также с рабути Набонидом.

Прошла осень, затем зима. Жители страны двух рек больше не вспоминали о коротком, обильном добычей походе. Дворец, окружение царя за эти месяцы заметно отгородились от окружающего его города. В Вавилоне стало тревожно, одно за другим посыпались зловещие знамения. Таким нашли город вернувшиеся Набузардан, Рахим и Нур-Син. Набузардану и Рахиму было передано устное распоряжение царя ждать дальнейших указаний в своих домах. Те двести стражей, что ходили с ними в Палестину, были частично отправлены в отставку, частично размещены в лагерях, где квартировал городской гарнизон, кое-кого разбросали по соседним городам. Подобная мера вызвала нескрываемое возмущение в армейской среде, о чем недвусмысленно заявил раб-мунгу Нериглиссар на очередном заседании государственного совета.

Амель-Мардук спокойно выслушал речь первого полководца Вавилона, на следующий день ему было вынесено официальное порицание и запрет на появление в Вавилоне. Нериглиссару как ответственному за охрану северной границы было предписано «денно и нощно укреплять рубежи Вавилонии и следить за неприступностью Мидийской стены».

Сразу после отъезда мужа Луринду перестали пускать во дворец, и за эти полгода она сумела на подаренное во время свадебного торжества серебро обставить расположенный в Новом городе домик. После переезда Нитокрис и Валтасара в Летний дворец, где по распоряжению египетской царицы в одном из крыльев был проведен капитальный ремонт, Луринду часто посещал Рибат, а мать первое время жила вместе с дочерью.

После отъезда мужа молодая женщина два месяца с надеждой и страхом прислушивалась к себе, однако никаких следов беременности не обнаружила. Это обстоятельство очень печалило ее, желавшую встретить мужа известием, что ждет наследника. Удивительное случилось в середине зимы, когда в царской канцелярии получили очередное личное послание фараона Амасиса к своей «дальней родственнице» Нитокрис. Переводчик-писец к тому моменту ушел к судьбе, а оставшиеся в канцелярии сепиру неожиданно запутались с переводом одной из фраз, в которой упоминалась воля Рэ. Писцы, как ни старались, не могли объяснить, причем здесь воля верховного божества. Набонид, поразмыслив, решил послать за Луринду. Та растолковала место в том смысле, что верховный бог страны Мусри опекает ушедшего в царство мертвых прежнего владыку Египта Априя, и наследовавший трон Амасис благожелательно посматривает на союз с Вавилоном, так как этот союз являлся краеугольным камнем внешней политики прежнего правительства. Следующей ночью «царский голова» проконсультировался по этому вопросу с Нитокрис, которая подтвердила правильность толкования. С того дня Амель-Мардук на время отсутствия Нур-Сина распорядился считать Луринду его заместительницей.

Во время празднования Нового, второго в царствование Амеля-Мардука года (560 г. до н. э.), верхам Вавилона, и в частности Нериглиссару, стало окончательно ясно, что правитель окончательно отказался от политического наследия отца и деда и, невзирая на предостережения сильных, определился с выбором азимута. Своей главной целью, как сообщили верные люди, Амель объявил разгром Мидии – предприятие для знающих и опытных людей неизбежное, но явно преждевременное и в каком-то смысле фантастическое, угрожающее самому существованию государства. Причем царь планировал начать войну первым, завязать бои на границе, а это уже пахло безрассудством, если не глупостью. Оправдания подобному риску не было. Вавилон слишком крепко стоял на ногах, чтобы жертвовать благосостоянием страны, в которой уже забыли о голоде, толпах нищих и обездоленных, бесчисленных шайках грабителей, наполнявших страну в годы военных поражений, прихода захватчиков и потери независимости. И все ради укрепления трона терявшего последние капли уважения правителя? Прошло не более шести десятков лет, как последний ассириец был изгнан из Небесных Врат, но память о погроме, которому подверг город Синаххериб, о временах беззаконий, убийств и торжества чужаков, беспрепятственно грабивших, угонявших в полон мирных жителей, еще теплились в памяти старшего поколения. Еще жили семейные легенды, в которых оплакивались безвременно погибшие родственники. Понятно, что город, наслушавшись злых вестей из дворца, затаился. Женщины из бедных кварталов втихую, стараясь не привлекать внимания властей, принялись скупать соль, сушеные финики и прочую долго хранимую снедь. Всякую тревогу, страх перед неизбежным старались спрятать поглубже, в самую сердцевинку мыслей. О том, что случится, если придут мидийцы, думать не хотелось. Добра от диких горцев ждать не приходилось. В ту пору особой популярностью стали пользоваться таблички и пергаменты, описывающие злодеяния Синаххериба, до основания разрушившего Вавилон. Единственное, что оказалось не под силу ассирийскому кровопивцу, – это снести Вавилонскую башню. Так она и стояла несколько десятков лет уродливым глинистым курганом с едва сохранившимися намеками на ярусы, со сгоревшим храмом Мардука на вершине. Этот образ особенно поражал воображение горожан. Неужели кто-то мог всерьез покуситься на жилище Бела? Как такое могло прийти в голову черноголовому, даже находящемуся в родстве с богами? Судьба Синаххериба была незавидна – он был убит собственными сыновьями.

Первыми, согласно намеченному Нериглиссаром и Набонидом плану, зашевелились храмы. С началом Нового года в царскую казну перестали поступать доходы, причитающиеся правителю по давнему соглашению, заключенному между столпами общества – святилищами отеческих богов, воздвигнутых в городах Вавилонии, и Набополасаром, основателем халдейской династии. Это соглашение было подтверждено и Навуходоносором, который даже увеличил долю храмов в военной добыче и доходах, собираемых с подвластных Вавилону территорий.

Как только Амелю донесли, что иссяк поток средств, поступающих в казну от храмовых общин, тот потребовал немедленно возместить все недоимки. В ответ храмовые писцы представили десятки и сотни копий с глиняных табличек, в которых были перечислены все долги царской власти святилищам. Разобраться в этой груде документов было непросто даже царскому суду, который начал выносить решения в пользу короны. Тем самым перечеркивалось одно из краеугольных положений вавилонской судебной системы, основанной на своде законов, принятого еще в дни правления царя Хаммурапи. Согласно древнему, составленному более двух тысяч лет тому назад кодексу, дела подобного рода входили в юрисдикцию народного собрания, которое, пусть и много лет не собиравшееся, под солнцем царской власти отошедшее в тень, все еще формально оставалось высшей судебной инстанцией.

Подобное разрешение тяжб произвело на верхи страны впечатление грянувшего грома. С этого дня любой царский судья получал право устанавливать свое понимание законов и установлений, сложившихся в древние годы.

Царь, по единодушному мнению своих советников, пошел напролом. Собственно, выбора у Амель-Мардука не было – без весомой доли храмовых доходов ни о какой войне с Мидией и речи быть не могло. Царской казны могло хватить на кратковременную военную операцию, однако в случае конфликта с Мидией Вавилон ждало долгое, жесткое, непредсказуемое противостояние. Но ради чего, задавались в городе вопросом, Амель-Мардук решил нарушить устоявшееся течение жизни, подрубить торговлю, пересмотреть не в пользу Вавилона отношения с зависимыми странами и бросить страну в горнило тяжелой войны, когда даже враг не желал начинать ее. Амель мог полюбовно решить все спорные вопросы с родственником Астиагом. Зачем война, если мидийское войско уже более чем полвека не знало поражений и по численности превосходило любую другую армию кроме вавилонской? Зачем решать спорные вопросы силой? Подобная политика казалось верхом безумия.

Только самой верхушке вавилонской знати, а также армейскому руководству, в подавляющем большинстве состоящему из халдеев, было известно о подлинной, скрытой от людских глаз подоплеке событий. Укрепившийся на троне после обретения царственности Амель-Мардук и его советники полагали, что, запершись во дворце, они сумеют обезопасить себя от дерзких поползновений недоброжелателей. После прихода наемников-греков и дополнительного отряда из Дамаска Амель решил приступить к выполнению главной задачи – к укреплению своей власти. В понимании царя, разделяемом его ближайшими соратниками, на пути безраздельного владычества над великим городом главным препятствием оставалась армия и, конечно, Нериглиссар. Как раз эту проблему и могла решить война с Мидией – затяжная, требующая многих усилий, кровопролитная, пожирающая ресурсы. Вот когда обнаружилась недальновидность Амеля-Мардука, его неумение разбираться в сложных политических вопросах. Если с точки зрения Египта и Лидии, а также Сирии, Финикии, Иудеи, Аммона и других мелких государств подобная война была благом, причем ее исход их не волновал, так как победитель оказывался в не менее тяжелом положении, чем побежденный, то для Амеля ее неблагоприятное окончание могло обернуться не только отлучением от трона, но и позорной смертью.

Амель в силу неосознанной нерешительности, всегда довлеющей над поступками малоспособных к умственной деятельности людей, а Закир вследствие непонимания и неумения досконально просчитать расстановку сил в Вавилоне, клюнули на коварный план Набонида, подсказавшего правителю, как расправиться с обидчиками в армии и установить над войском свой контроль. В условиях войны головы Рахима, Набузардана и других так и покатились бы к его ногам.

То-то будет радости.

* * *

Как-то ночью в начале сезона жары два грека в полном вооружении явились в дом Рахима Подставь Спину. Они подняли хозяина с постели и передали ему приказ начальника дворцовой стражи Никандра незамедлительно явиться во дворец. Для того чтобы никто не смог чинить препятствий старому декуму, его должны были сопровождать два стража.

Греки вели себя в доме старого воина осмотрительно и вежливо, однако для Рахима не стали тайной их любознательные взгляды, которыми они осмотрели двор и дом. Взгляды были наметанные – воины сразу приметили те помещения, где должно было храниться самое ценное, что имела семья.

В доме стражи на Рахима сразу насел Закир. Он обвинил его в предательстве, злом умысле, неблагодарности и черной зависти, если тот решился покуситься на жизнь того, кто был наделен царственностью.

Рахим тут же рухнул на колени, начал доказывать, что никогда не держал злых мыслей в отношении повелителя, призывал богов в свидетели. Закир долго слушал его, потом коротко приказал:

– Жечь огнем!

Набонид появился в застенке, когда Рахиму начали подпаливать седые волосы на груди. «Царский голова» замер на пороге, изумленно глянул на подвешенного на бревне декума, на двух палачей, стоявших возле него с факелами в руках, на вышедшего из себя Закира, пытавшегося ухватить Рахима за скудный венчик волос на затылке.

– Прекратить! – заорал Набонид. – Немедленно прекратить!..

Закир повернулся в его сторону и отступил от Рахима. Вернулся, устроился в кресле, грозно глянул в сторону появившегося сановника.

Набонид некоторое время изучал его взглядом. Рахима между тем спустили с бревна, окатили водой. Наконец начальник царской канцелярии спокойно, как ни в чем не бывало, спросил Закира:

– Ты что, сирийская собака, здесь затеял? Рехнулся, забыл приказ?

Закир от неожиданности даже привстал с места. Его лицо пошло пятнами, а Набонид между тем продолжал наступать.

– Отъелся на вавилонских харчах? Теперь безумствуешь!..

– Как ты смеешь?! – воскликнул Закир тонким дрожащим голосом. – Кто ты такой!

– Сейчас ты узнаешь, кто я такой! – тем же зловещим голосом ответил Набонид и добавил: – Запомни, с тобой сейчас поступят так, как потребует Рахим. Я добьюсь у государя указа.

Закир сразу сел на место.

– В чем дело? – он пожал плечами. – Я всего лишь проверял его преданность.

– Проверил?

– Да.

– Каков результат?

– Мерзавец именами вавилонских богов клянется, что всегда был верен государю. Конечно, врет, собака.

Набонид усмехнулся.

– Врет, говоришь? Кстати, чьими именами он клялся?

– Я не знаю точно. Восходящей луной клялся, солнцем… Заявил, что оно, как точно называется, не знаю, является его покровителем.

– Ага, не знаешь… Живешь в Вавилоне и не знаешь? Хорошо, подожди здесь.

Он вышел из пыточной.

Закир некоторое время угрюмо смотрел перед собой, потом крикнул палачам:

– Приведите его в чувство, – и указал на лежавшего без движения Рахима.

Слуги вновь окатили декума из кожаного ведра. Рахим приподнял голову. Закир подошел, взял его за подбородок.

– Скажешь, что с тобой хорошо обращались.

Взгляд у Рахима прояснился, он дерзко глянул на сирийца.

– Нет, уважаемый. Я расскажу все, как оно было. Как ты заставлял меня покуситься на жизнь господина. Как уговаривал найти сообщников, которым ты готов запла…

Он не договорил. Закир с силой ударил его ногой в лицо.

В следующее мгновение в подвальное помещение вошли Амель-Мардук и Набонид.

Набонид подвел Амеля к потерявшему сознание Рахиму, спросил:

– Что будем делать, государь? Дальше что? – затем он обратился к дяде царя: – В чем ты обвиняешь его, Закир?

– Он – собака! Он – двуличен!

Набонид кивнул.

– Хорошо, завтра весь город будет знать, что Рахима подвергли пыткам за то, что он собака и отличается двуличностью. Государь, позволь мне уйти в отставку. Я не могу служить рядом с теми, кто оскорбляет воина, всю жизнь сражавшегося за величие Вавилона.

Закир вскинул руки, обратился к царю.

– Господин, ты же сам…

Амель-Мардук отвел глаза в сторону.

– Хорошо, я подумаю, – тихо ответил он и направился к выходу из камеры.

Закир помчался за ним.

Набонид приказал пригласить лекаря, оказать Рахиму помощь и перенести в казармы дворцовой стражи. Там ему выделят место, у дверей поставят стражу.

– А ты, – он глянул на декума, – скорее приходи в себя.

Голос Набонида был холоден.

Тем же вечером Набонид с тремя писцами посетил Рахима и записал с его слов все, о чем спрашивал Закир. Судя по вопросам, картина получалась жуткая: царский родственник пытался склонить старого декума покуситься на жизнь царя. Хранитель царской печати был готов заплатить преступникам, которые согласятся последовать за Рахимом. Записи на коже были сделаны в трех экземплярах и тут же отосланы Даниилу и Седекии для ознакомления.

На следующий день Набонид официально запросил у Амель-Мардука аудиенцию. Цели ее он не скрывал – отставка. Царь вначале не поверил услышанному. Пустяковый эпизод с применением излишнего пристрастия к какому-то декуму неожиданно превращался в крупный дворцовый скандал, причем Амель-Мардук никак не мог понять, какая нужда заставила Набонида поднимать шум. Он давно хотел избавиться от начальника царской канцелярии, являвшегося, по существу, третьим человеком в государстве, но даже Амель скудным умишком понимал, что последствия подобной отставки будут самые непредсказуемые.

Закир все утро убеждал его в обратном, требовал прислушаться к голосу крови и поскорее убрать Набонида. Хранитель государственной печати доказывал, что начальник царской канцелярии по определению не может быть верен царю, на что Амель обоснованно ответил:

– Представь доказательства?

Когда же Закир принялся горячиться, настаивать, что в этом деле не требуется никаких доказательств, Амель только рукой на него махнул.

– Ладно, уберу Набонида, что дальше?

Закир уверенно заявил:

– Поставишь на его место этого грязного иври Балату-шариуцура. Я сумею держать его в руках.

– Да-а? – усомнился Амель. – Давай-ка послушаем, что по этому поводу думает сам Балату-шариуцур. Послушаем и Седекию. Порой из его уст доносятся дельные советы.

Советника и новоявленного пророка пригласили к царю. Услышав вопрос, они, не сговариваясь, погрузились в молчание.

Амель-Мардук, откровенно оробевший при виде печальных, помертвевших лиц близких к нему людей, не решился торопить их.

Наконец Даниил сделал шаг вперед и, поклонившись, спросил.

– Великий царь хочет услышать, что случится после отставки Набонида?

– Да, – Амель заерзал на троне.

– Начнется война, – Даниил пожал плечами.

– Как это, – удивился Амель. – Между кем?

– Между дворцом и городом. Исход ее очевиден, мы не продержимся более двух недель.

– Ты в своем уме? – Амеля бросило в краску.

Стоявший рядом с ним Закир стал бледен как свежевыделанная кожа для пергамента.

– Да, господин, я в своем уме, – подтвердил Даниил. Затем он, вновь пожав плечами, воскликнул: – И план Закира будет успешно завершен: тебя, господин, лишат царственности, а может, и жизни. Хотелось бы знать, сколько ему заплатили за измену?

Закир повернулся к царю, попытался что-то сказать, но в этот момент подал голос и Седекия, и Амель жестом заставил дядю замолчать. Начал слепец тихо, издалека.

– Слышал голос Бога. На миг прозрел, увидел змею, обвившуюся вокруг твоей шеи, господин. Прости, господин, но ты прислушиваешься к советам дурных людей. Мне зачитали вопросы, которые Закир задавал Рахиму. В них нет ничего, что бы оправдало Закира. Он достоин смерти.

Слепец протянул Амелю свиток. Царь бегло просмотрел его, потом глянул в сторону Закира.

– Ты с ума сошел? Уйди!

Некоторое время в зале для приемов стояла гулкая, настороженная тишина. Наконец Амель обратился к Даниилу.

– Балату-шариуцур, объясни, почему отставка Набонида приведет к войне между городом и дворцом? Почему ты, например, ты не можешь заменить его в царской канцелярии?

– В нынешних условиях это исключено. Сразу рухнет наша внешняя политика. Крез, лично знакомый с Набонидом и доверяющий каждому его слову, потребует доказательств его вины или измены. Что мы можем представить в качестве доказательств? Вот эти записи? – он сделал паузу и, не дождавшись ответа, продолжил: – Познакомившись с ними, царь Лидии перестанет нам доверять и откажет в сотрудничестве. Амасис решит, что его ловят на крючок, и весь выстроенный с таким трудом союз, направленный после Мидии, рухнет. Далее, как скажется отставка Набонида на внутренней политике? После его ухода храмы объявят о наступлении неблагоприятного для принятия каких-либо серьезных решений месяца. Следующий месяц тоже окажется неподходящим. Ты потребуешь отчета, тебе ответят, что таково расположение звезд на небе. Армия взбунтуется, призовет Нериглиссара…

– Они не осмелятся пойти на штурм дворца.

– У них не будет выбора, – Даниил поклонился, прижал руку к груди. – Прости, господин, мне непонятно, зачем нам вообще ступать на эту дорогу? Разве дело в Рахиме, Набониде? Перед нами стоит сложнейшая задача укрепления твоей царственности, а мы собственными руками рушим все до основания и начинаем заведомо проигрышный конфликт с сильными в Вавилоне. Кому это выгодно, если не твоим недоброжелателям?

– Ты хочешь сказать, что Закир спелся с теми, кому ненавистна моя царственность?

– Как я могу утверждать, спелся он или не спелся! Но сами вопросы, обращенные к Рахиму, подтверждают: либо боги лишили его разума, либо он действительно поет под чужую дудку. Рахиму следовало поручить важное государственное задание. Его можно было бы и принудить выполнить его. Но в открытую требовать, чтобы он набрал молодцов, проник во дворец и погубил нашего господина – это слишком. Какой же дурак согласится просто так пойти на смерть! Господин, пока случай с Рахимом не вышел за пределы дворца, а это обязательно произойдет, мы должны вернуться к ранее намеченному плану. И здесь без Набонида не обойтись. Наша цель – задержать в пределах дворца группу вооруженных, не имеющих сюда доступа людей. Провести расследование, ознакомить с его результатами сильных в городе и жрецов в храмах. Только потом принимать решительные меры. Вот когда будут уместны и необходимы пытки. А что сейчас?

– Хорошо! Я согласен! – решительно заявил царь. – Пусть Набонид действует. Я сам буду контролировать весь ход дела.

– А как же Закир? – спросил Даниил.

– Пусть пока отдохнет от дел.

– Господин, – поколебавшись, добавил Даниил: – Чтобы пресечь все слухи, вам необходимо сегодня же – сейчас же! – объявить о том, что Рахим Подставь Спину возвращен в дворцовую стражу. Ему поручено, скажем, охранять царский музей и висячие сады.

– В чем здесь смысл?

– С помощью этого назначения мы докажем, что решили ступать по следам твоего великого отца, убьем в зародыше всякий слух о том, что во дворце готовится заговор против сильных. Когда Рахим будет осыпан твоей милостью, все забудут, что его подвергли пыткам. Все решат, что раз его призвали во дворец, значит, ему будет поручено какое-то важное дело. В этом случае ему будет легче устроить то, ради чего он был возвращен из ссылки.

– А если он даст деру? – спросил царь.

Даниил позволил себе едва заметно усмехнуться.

– От имущества не сбежишь, как, впрочем, и от родственников. Мы же сразу конфискуем его собственность. Можно приставить к нему стражу. Можно вернуть в Вавилон его сыновей, как, впрочем, и сыновей Набузардана, и вновь принять их в дворцовую эмуку. Пусть пока охраняют узников в доме стражи. Кончено, под присмотром Никандра.

Амель-Мардук поджал губы. Молчал, поигрывал бровями – они у него были кустисты и черны, под стать бороде. Наконец царь спросил.

– Правильно ли я понял тебя, Балату-шариуцур? Ты предлагаешь вернуть в Вавилон всех моих врагов, чтобы они жировали здесь, смеялись надо мной, пели похабные песенки?..

В следующий момент подал голос Седекия.

– Послушай, господин. Врагов у тебя лично нет и быть не может. Есть враги твоей царственности, и их немного. С ними следует поступить по закону. Тогда все, кого ты считаешь своими врагами, рухнут на колени. Все они быдло, которое следует взнуздать и держать в страхе.

– Ладно, похоже, ты прав, – откликнулся Амель. – Балату-шариуцур готовь указ насчет Подставь Спину. С Набонидом я сам поговорю.

С того дня Никандр взял Рахима в оборот. Дотошный грек обошел с халдеем все помещения дворца. Искали подземные и тайные проходы К тому моменту подручные Никандра уже выявили несколько скрытых в стенах дворца коридоров. Обращались с Рахимом вежливо и холодно. По вечерам два вооруженных воина провожали декума домой, где сменяли стражу, дежурившую в доме Рахима днями.

Чем тщательнее велись поиски, тем тревожнее становилось на сердце у Рахима. Среди греков были те, кто знал толк в строительстве и понимал, как должна была быть устроена система вентиляции и сброса канализационных отходов в таких огромных сооружениях, как царский дворец в Вавилоне. Но самая большая опасность заключалась в том, что грек обратился к царю с требованием перестроить несколько ключевых в этом отношении помещений и, главное, выстроить новое здание и перевести туда апартаменты царя. Разместить его можно было на территории придворного парка.

Конечно, подобное строительство являлось долгим и трудоемким делом, и какой-то запас времени у заговорщиков был. До сих пор Амель-Мардук занимал прежние покои Навуходоносора – для подготовки покушения это было очень удобно. На этом строился весь план. Рахим сразу показал тайный ход, соединявший апартаменты прежнего царя с жилищем младшего брата Навуходоносора, который в былые дни организовал заговор против старшего брата и за это был подарен Мардуку. В те комнаты сразу перевели любимую жену Амеля. Правитель приказал отделать коридор, переложить лестницы, повесить там факелы.

После обнаружения этого тайного хода Амель-Мардук впервые после ночи, когда скончался Навуходоносор, удостоил бывшего декума разговора. При встрече новый царь коротко распорядился:

– Служи верно!

С того дня отношение к Рахиму во дворце заметно изменилось, он даже получил некоторую свободу перемещений. Однако от внимания декума не укрылось, что Никандр по-прежнему не доверял ему и с той же настойчивостью выспрашивал у ветерана, как соединяются те или иные помещения и нет ли между ними тайного хода. Даже похвала царя мало что изменило в отношении грека к Рахиму. Судя по всему, Никандр отнесся к обнаружению тайного хода из спальни прежнего царя в апартаменты его младшего брата как к хитроумной уловке со стороны старого декума. Рахим не мог избавиться от впечатления, что Никандр знал об этом проходе, что, в общем, особой тайны не составляло. Многие из тех, кто долгие годы служил во дворце, были наслышаны о попытке покушения на Навуходоносора, хотя по приказу царя события той ночи разглашать запрещалось. Кроме того, при известной ловкости и настойчивости Никандр мог разузнать и о канализационных колодцах, а также о подземных туннелях, с помощью которых в дворцовые бассейны, фонтаны, бани подавалась вода.

Рахим с тревогой ждал, когда же Никандр приступит к их осмотру. Проверка началась в середине месяца абу, скоро очередь дошла и до водных ям в дворцовом парке. К удивлению и радости Рахима, эти широкие лазы, наиболее опасные с точки зрения возможности проникновения чужаков в дворцовый комплекс, были осмотрены крайне поверхностно. Никандр на лодке проверил подходы со стороны реки и, не отыскав входных устьев, на этом успокоился. При встрече с Набузарданом Рахим предложил подкупить грека, однако все попытки поговорить с Никандром по душам провалились. С местными он отказывался вести переговоры. Рахим, встречавшийся в городе с тайными посланцами Набонида и Нериглиссара, изо всех сил торопивших декума, отвечал одно и то же: необходимо подождать. Выяснить, что к чему, иначе можно нарваться на большие неприятности. Набузардан как-то не выдержал и накричал на декума:

– Тебе заплатили! Ты нарочно тянешь время.

Рахим даже в лице не изменился. Встал и направился к выходу.

– Подожди! – крикнул ему вслед Набузардан. – Вернись.

Рахим возвратился, покорно уселся на прежнее место. На толстенном персидском ковре еще ощущалось тепло его тела.

– Доложи, что тебя смущает?

– Никандр что-то знает, но таит свои догадки. Думаю, хочет набить себе цену или что-то выторговать. Если ему известно о проходе под садами Амтиду, он владеет ситуацией. Он в любой момент может перекрыть этот канал. Набузардан, этот ход – наша палочка-выручалочка. О нем никто, кроме меня и Навуходоносора, не знает. Начинается он у северной крепостной стены цитадели на берегу канала Арахту, другим концом упирается в водоем, из которого черпают воду для полива садов Амтиду. Никандр проверил все бассейны во дворце кроме этих двух. Почему?

– Входы в туннели со стороны реки видны? – спросил князь.

– Нет, устья открываются только в межень. Их выкладывали мидийские мастера, они постарались хорошенько замаскировать их со стороны реки. Даже при самом низком уровне воды в Арахту расстояние между сводом и водой чуть поболее человеческой головы. Мидийцы даже не стали ставить там железные решетки. Они утверждали, что в этом нет никакого смысла, потому что железо скоро проржавеет насквозь, а заменить решетки никому не удастся. Злоумышленники, заверяли они царя, не смогут проникнуть во дворец через эти туннели.

– Вот видишь!

– Но я-то проник и прошел по ним до самого бассейна, где меня поджидал Кудурру. Мидийцы правы только в том, что никто не сможет ни починить, ни заменить там решетки. Сколько лет прошло, их уже нет, и дно тунелей несомненно приподнялось. Пройти можно, но по одному. Вот почему нам необходимо устроить суматоху наверху, возле цитадели и во внутренних дворах. По этой же причине я предлагал назначить срок на месяц улулу, когда вода в Евфрате будет на самом низком уровне.

– Другой возможности проникнуть во дворец не существует?

– Настолько удобной для большого отряда нет. Я знаю два канализационных люка, но там крутые и тесные изгибы. Я застрял, когда по приказу Кудурру охранял его царственность. Может, какой-нибудь ловкий уличный акробат, способный вынимать кости из сочленений, сможет там пролезть, но я таких не знаю. Только слышал о них… Никандр перекрыл все лазейки кроме тех ворот, через которые я должен провести в цитадель вооруженный отряд. Знаешь, подсобные ворота, ведущие со стороны реки на административный двор? Там, где дворцовая пристань?

Набузардан кивнул.

– Отряд, – продолжил Рахим, – будет заперт в каменном мешке между стенами и там разоружен, после чего начнется следствие. Пока я не отыщу разгадку, почему Никандр так беспечен в самом опасном месте, я не могу дать команду к бою.

– Послушай, Рахим, струна натянулась до предела. Набонид утверждает, что, если мы протянем еще две недели, Амель, вернее, Седекия, сумеет договориться с храмами. Там тоже не понимают, почему мы тянем. Запомни, лабасу в конце концов может согласиться на компромисс и отложить войну с Мидией. Тогда все рухнет, они договорятся за наш счет, и наши головы покатятся с плеч, как миленькие. Давай-ка еще раз обсудим план наших действий. Как ты сказал, тебе поручено провести в цитадель вооруженный отряд. Наши люди попадут в каменный мешок, им будет предложено сдаться. Они откажутся, устроят заварушку, туда начальник царской охраны перебросит подкрепления. В это время люди Набонида попытаются открыть главные ворота, ведущие в дворцовый комплекс. Но вся беда в том, что таких ворот трое. Пока доберешься до злодея!.. Другая – основная – группа наших людей через подземный туннель проникнет в висячие сады. Часть из них постарается освободить тех, кто будет заперт на административном дворе, остальные проникнут в покои лабасу и тихо, без шума покончат с ним. Если что-то сорвется, наши люди будут обязаны не щадя себя открыть ворота дворца. Когда отборная эмуку Нериглиссара войдет во дворец, уже ничто не спасет демона. Но в этом случае суматохи и лишнего шума не избежать. Я верно излагаю ход событий?

– Верно.

– Тебя, как я понимаю, смущает догадка, не готовит ли Никандр ловушку нашим воинам в висячих садах? В этом случае обе группы оказываются разделенными, и царская стража легко управиться с нашими воинами.

– Я проработал с добровольцами и этот вариант. Думаю, не так-то легко им будет справиться с моими ребятами. Тех, кто служил в пограничных кисирах, просто так не возьмешь. Меня смущает неясность с туннелем. Я не люблю неясностей.

– Но в чем ты видишь здесь трудность, Рахим? Скорее всего, грек не догадывается, что этот туннель проходим при низкой воде в Евфрате.

– Это не ответ, Набузардан. И в первой, и во второй группе идут люди, дорогие и тебе, и мне. Там будут наши сыновья, я не желаю жертвовать их жизнями. Своей тоже. Никандр не дурак. Если он выставит засады и на первом, и на втором участке и сумеет не допустить соединения нападавших, придется воевать. Мы не сможем ни открыть ворота, ни добраться до злодея, а вот этого нам точно не простят. Тем более нам будет худо, если в замке начнется настоящая битва. Кто бы ни победил, он все равно начнет искать виноватых. Тебя, может, и пощадят, а вот мне несдобровать. Я пытаюсь отыскать решение, которое при любом повороте событий привело бы к успеху.

– Оно существует? – Набузардан вздыбил брови.

– Оно всегда существует, – ответил Рахим. – Я жду знамения, пусть боги укажут выход.

– Хорошо, – неожиданно согласился князь. – Даю тебе три дня. После чего придется действовать в тех обстоятельствах, какие есть. Вступая в сражение, всего предусмотреть невозможно.

– Так-то оно так, но я не ощущаю уверенности, а чутье меня ни разу не подводило. Только три дня?! – неожиданно страстно прошептал Рахим.

– Этого мало? – насупился Набузардан.

– Это и много и мало.

Глава 12

Тем же вечером у себя дома он выставил обильную выпивку обоим грекам, которые были приставлены к Рахиму. Когда воины окончательно захмелели, один из них, более старший по возрасту, признался хозяину:

– Ты хитер, Рахим. Но не думай, что твои козни останутся безнаказанными, – он погрозил ему пальцем. – У Никандра острый взгляд. Еще никому не удавалось провести его. Так что и не надейся.

– То есть как никому? – изумился Рахим. – А нашему царю, великому и несравненному Амель-Мардуку.

– Не понял, – вскинул голову второй страж.

– Что же здесь непонятно. Вы нанимались охранять его царственность и жизнь, но не воевать с Вавилоном.

– Зачем нам воевать с Вавилоном? Наше дело охранять царя от таких, как ты, злоумышленников.

– Что если такие, как я, злоумышленники возьмут верх? Что тогда будет с вами?

– А что с нами может случиться? – теперь и первый воин выпрямился и глянул на хозяина. – Получим свои денежки и разойдемся кто куда. Я, например, вернусь в Галикарнас. Хватит, навоевался.

– А я останусь с Никандром и Кратоном, нашим пентархом. Их любят боги, они всегда остаются с наваром.

– С какой стати злоумышленники, которых в городе не перечесть, заплатят вам за охрану нашего несравненного царя? – с откровенной издевкой спросил Рахим. – Неужели вы полагаете, что злодеи сохранят вам жизни, если вы прольете хотя бы каплю вавилонской крови. Боги не дадут соврать, вам придется худо.

– Погоди, – остановил его один из стражей. – Мы-то здесь причем. Враги полезут, начнем рубить! И все дела.

– После того как тебе отрежут голову в Вавилоне, можешь забыть о Галикарнасе, – отмахнулся от него Рахим.

Оба стража, не скрывая удивления, уставились на хозяина.

– Погоди, приятель. Никандр обещал, что нам придется исполнять только ту работу, за которую нам платят. После окончательного расчета спокойно возвращаемся в Пелуссий, в свои казармы.

– Вы, ребята, в своем уме? – спросил Рахим. – Кто же вас выпустит из города, победят злоумышленники или проиграют. Кто позволит вам, отыскавшим все тайные ходы во дворце, жировать в Пелуссии?

– А как же договор?

– Всегда найдется пункт, который вы не выполнили.

Один из стражей – тот, что постарше, – поморгал, потом сурово предупредил:

– Ты специально морочишь нам головы, Рахим. Тебе это даром не пройдет.

– Мне, ребята, за всю жизнь ничего не давалось даром. Я привык за все платить, а вы, гляжу, совсем простые, если верите обещаниям Никандра. Он, может, и уйдет, но вас, клянусь несравненной Иштар, никто за здорово живешь из города не выпустит. А обещания… Что обещания – вода.

На этом разговор увял. Греки потеряли охоту подшучивать над хозяином. Они отвели Рахима в его спальню, заперли там, сами отправились на покой.

В ту ночь Подставь Спину долго не мог заснуть. На сердце было тревожно. Три дня, а решения нет как нет. Оба его средних сыночка просятся в бой, однако спешить с этим не хотелось – не давала покоя неопределенность, которая заметно туманила обстановку. Мало того что никто не мог предугадать, как поведут себя греки, но и среди самих заговорщиков не было полного согласия. Если таких ухарей, как сыновья Набузардана Набай и Нинурта, не надо было уговаривать – они сами рвались посчитаться с правителем, то опытные, умелые вояки, без которых вообще нельзя было начинать дело, чесали затылки. Слишком опасным казался план, предложенный Рахимом. Вдруг не удастся вырваться из каменного мешка, в котором их должны были якобы разоружить стражники Закира? Что произойдет, если сирийцы окажут решительное сопротивление? Таких «если» можно было много отыскать. Но главным «если», редко упоминаемым, но очень беспокоившим всю армейскую массу, являлась судьба царя. Поднять руку на сына Навуходоносора большинство полагали недопустимой, наказуемой дерзостью по отношению к тому, кто олицетворял царственность и величие Вавилона. Его всего лишь надо поправить, указать, как должен вести себя правитель, убрать чужаков из дворца, поручить Нериглиссару возглавить поход – тогда в городе и стране вновь воцарится мир, спокойствие и процветание. С другой стороны, в планы сильных и храмовой верхушки никак не входило оставлять Амель-Мардука в живых.

Вот тут, вздыхал Рахим, и вертись. Подставь Спину и сам полагал, что с Амелем необходимо покончить раз и навсегда, но как быть с сыновьями? Со своей кровинкой? Ладно, Рибата отставили, но как обезопасить Зерию и Хашдайю? Особенно Хашдайю, который рвался в группу Набая. Старший сын Набузардана во многом напоминал Рахиму своего дядю Шаник-зери. Набай был нагл, бесстыден, спесив. Этот ни перед чем не остановится, и, как ни крути, но Рахим в самой середке мыслей тоже полагал, что проливать кровь сородича небожителей – дурной знак. Наказание последует неотвратимо. Рано или поздно. От него не спрячешься, спасение не отмолишь, не возместишь щедрыми жертвоприношениями.

Однако и обезопасить сыновей, вывести их из игры, он не мог, слишком далеко зашло дело. Долго во тьме, в бессоннице он прикидывал и так и этак. Превосходство в силах, неслыханно щедрая награда не могли в полной мере успокоить тех, кто согласился сыграть в поддавки с Закиром. Здесь могла помочь только твердая решимость всех участников довести дело до конца, – та, обычно невысказываемая уверенность, что если придется гибнуть, то все, как один, скопом. Иного не дано. Он обязан предъявить своих сыновей как последний самый убедительный довод. Прикажет защищать их в бою.

Утром он вызвал их обоих, приказал сидеть. Зерия согласился сразу, а вот на Хашдайю пришлось прикрикнуть.

– Забудь о Набае. Пойдешь со мной.

Хашдайя разгневанно зыркнул на отца. Рахим помолчал, потом объяснил:

– Послушай, Хашдайя, запомни на всю жизнь – не дело шушану даже в мыслях поднимать руку на царя. Кто ты есть? Тебя из глины боги слепили, а царь – родич небожителям. Пусть другие испытывают судьбу.

Он не стал договаривать, что самое последнее дело для солдата поднять руку на своего командира, и безмерное зло – покуситься на того, кто облачен в царственность. Боги никогда не простят подобную дерзость. За других, втайне убеждал себя Рахим, он не ответчик. Если Набай настолько глуп, что решил лично расправиться с тем, кто носит корону, это его дело. Он сам себе голова, у него есть окорот в лице Набузардана, поэтому в присутствии бойцов из второй группы он насчет того, кто вправе посчитаться с родственником богов, а кто нет, помалкивал. Однажды, подпоив греков и тайно покинув дом, декум показал Набаю, где находится вход в устье подводного туннеля. Темной ночью сплавал с ним, отыскал отверстие. Действительно, воды там было по шею, однако дно твердое, устойчивое, брести можно. На том счел свою задачу исчерпанной. В любом случае проникновение в пределы дворцовой крепости такого количества вооруженных людей должно было спутать карты страже, а может, и привести ее в замешательство.

Вопрос заключался в том, как должны поступить «быки» из второй группы, если в висячих садах их встретят вооруженные, облаченные в бронь греки?

Кое-что, они, конечно, смогут. По крайней мере отвлекут внимание охраны и дадут время воинам Нериглиссара войти во дворец. По мысли Рахима, все равно без эмуки отборных, которая обязательно должна была прорваться во внутренние дворы, ничего не выйдет.

Это очень мало – три дня. Завтра оба грека, с которыми он только что так тепло поговорил, протрезвеют, к вечеру задумаются, на следующий день поделятся тревогой с товарищами. Хорошо, если только на следующей неделе наемники отважатся потребовать у Никандра ответ, что будет с ними, если злоумышленники возьмут верх? И отпустит ли царь Амель-Мардук свою стражу, если он разгромит мятежников? Тогда Никандр придет к нему, Рахиму.

Это слишком поздно.

К утру стало совсем тоскливо. Заныла печень от темного, смешанного с сикерой пива, ей стало неуютно в утробе. Это была плохая примета. Вспомнилась юность, уход в армию, плен под Каркемишем, ожидание раба Мусри, который обязался доставить добытое в бою домой в Вавилон, брат Базия, рискнувший поднять руку на царя.

Одна надежда на богов!

Нериглиссар, Набузардан и другие сильные, а также сангу, эну[49], жрецы-пасису, макку, бару уверяли, что вся троица богов – основателей верхнего мира – Эллиль, Эйа Ану, а также могучий, единовластный создатель мира Мардук, его соратники Шамаш, Син, Иштар, Нинурта, Адад, Нергал и другие попечители и хранители Вавилона – на их стороне.

Возможно, их усилиями так быстро проросло зерно, брошенное Рахимом в души наемников. Оказалось, что среди греков тоже нашлись сметливые и понятливые люди, особенно из философов. Эти очень скоро учуяли, что в городе и дворце запахло жареным. Зачем мертвому серебро? Этот вопрос теперь всерьез волновал наемников, и на следующий вечер декума проводили домой уже не два, а три стража, один из которых являлся таксиархом[50] и помощником Никандра.

Это был высокий, высохший до костей воин, возрастом, по-видимому, под стать Рахиму. Наемники всегда славились скупостью, а этот грек, облаченный в подогнанный по фигуре бронзовый, украшенный гравировкой панцирь, нарядный, поблескивающий на солнце шлем с гребнем из подстриженных гусиных перьев, в наброшенном на плечи алом плаще, – расщедрился на хорошее сирийское вино. Добравшись до дома, Рахим сдал обоих рядовых на попечение Нупты, которая всегда сытно и вкусно кормила приставленных к мужу стражей, а сам хозяин и помощник Никандра расположились в подсобке, подальше от жилых покоев. Рахим вскользь упомянул, что в обычаях горожан располагать жилые покои как можно дальше от входной двери, и так уж получилось, что гостиная, в которой ему было бы не стыдно принять гостя, упиралась в стену, разделявшую жилище декума со строением Икишани. Сколько дырок в стене навертел сосед, ему не известно, но лучше устроиться в подсобке, тем более что там прохладно и припасы под рукой.

Грек кивнул, коротко спросил, куда идти, и молча направился в ту сторону.

Подсобка оказалась просторным помещением с низким потолком. Здесь густел полумрак. Вдоль стен торчали горлышки зарытых в землю больших глиняных сосудов. Рахим и гость устроились на циновках и подушках, которые приволокли рабыня-старушка Нана-силим, а также два молчаливых молоденьких раба. Затем она же возложила круглую столешницу на низкий треножник и собрала закуску.

Сначала Рахим предложил гостю осушить фиалы. Закусив свежими огурцами и домашним хлебом, они тут же вновь наполнили бокалы, принялись болтать о том о сем. Рахим поинтересовался, как идет служба. Спросил, почему греки предпочитают работать в сражении короткими прямыми мечами. Гость объяснил, что изогнутое лезвие хорошо для резания, а в рукопашной, в самой толкотне, лучше действовать коротким колющим клинком. Это кому как сподручнее, возразил Рахим. После третьего тоста грек наконец назвал свое имя – зови меня Кратоном – и заявил, что они с Рахимом давние знакомые.

Хозяин удивленно глянул на гостя.

– Да-да, Подставь Спину, – подтвердил Кратон. – Когда Закир приказал спустить тебя в подвал, я сразу вспомнил твою плешивую голову. По твоей милости я лишился брата. Помнишь сражение под Пелуссием, когда мы дали вам прикурить? Я ведь принимал в нем участие. И брат тоже. Помнишь фалангу, которую ты заставил перебраться на другую сторону оврага?

Рахим оледенел, однако вида не показал – кивнул и выжидательно посмотрел на гостя.

– Если бы ты не спохватился, – усмехнулся Кратон, – и Нериглиссар не заставил нас сменить позицию, мы в момент детально раздолбали бы всю вашу вонючую халдейскую свору. И брат остался бы жив. Я не виню тебя, нет… Это война. Просто я напомнил об этом, чтобы ты знал: как только Лисандр и Гермотим сегодня доложили мне, о чем ты здесь вчера трепался, я сразу смекнул – такой человек как Рахим Подставь Спину зря языком молоть не будет. Мы обсудили этот вопрос с Никандром. Он сначала разгневался, потребовал арестовать тебя. Тогда мы спросили – где надежда, что в том случае, если в городе начнется заварушка, мы живыми выберемся из Вавилона? Пусть объяснит детально, как на духу. Он не смог, тогда мы решили расспросить тебя. Мы ждем ответа.

– Кто мы? – поинтересовался Рахим.

– Командиры сотен – таксиархи, лохаги, заслуженные вояки из додекадархов[51], имеющие право голоса на военном совете.

Рахим ответил не сразу. Сначала съел луковицу – с хрустом, с нескрываемым удовольствием. Без хлеба, даже сушенными финиками не стал заедать. Потом ответил:

– Я вспомнил тебя, Кратон. Помнится, в те дни, когда я со своим кисиром охранял границу на Синае, ты пригласил меня на симпозиум. Удивляюсь, неужели ты до сих пор носишь копье? Столько лет прошло, мог бы и осесть где-нибудь в Дельте. Там, говорят, ветеранов привечают. Не то, что здесь.

Кратон кивнул.

– Было, все было. Завел поместье, семью, два сына подрастали, – он хмыкнул, прочистил горло и продолжил в прежнем, доверительном тоне. – Потом в стране началась заварушка. Амасис пошел войной на Априя, прежнего нашего фараона. Жестокий был человек, гореть ему в Аиде… Меня нарочным вызвали. Давай, мол, Кратон поспеши, помоги Априю. Сердцем чуял – не ходи, возраст не тот, но вот сдернула меня с места злая сила. Битву мы проиграли. Явился домой, вместо поместья одни головешки. Это сосед мой в Дельте подсуетился. Жену взял в свой дом, ребят продал в рабство. Куда, не знаю. Я на него с копьем, да только тем, кто в ту пору оказался на стороне Априя, не стоило размахивать оружием. Еле ноги унес. Остался я один-одинешенек. Решил на меч бросится, но удержал меня мудрый старик из евреев. Он пешком топал в Египет спасать своих. Звали его Иеремия.

Рахим не удержался и порывисто схватил гостя за руку.

Тот вздохнул.

– Вот и Иеремия меня также за локоть придержал. Не спеши, сказал, не гневи Господа нашего. Он за всеми детально присматривает, велика Его милость. Не спеши, говорит, а-а?.. Мы разговорились, ночь просидели возле пепелища, порассуждали о том о сем. О звездах, например. Они у нас над Пелуссием висят низко, каждая с кулак. И все они – Его творенье.

Рахим опустил голову, спрятал глаза. Замолчал и пентарх.

– Мудрый был старик, – наконец выговорил халдей. – После взятия Урсалимму отказался ехать в Вавилон. Заявил Навуходоносору – надо, говорит, сохранить слово Создателя. Царь спросил, почему ты, святой человек, не желаешь сохранять его слово в Вавилоне? Он ответил, что желает быть со своими людьми. Значит, верно говорили, что он вместе с иври в Египет подался.

– Да, – тем же тихим голосом подтвердил Кратон. – Там, в Египте, и сгинул. Если бы я знал, Рахим, – с необыкновенной, неожиданной горячностью воскликнул грек, – я бы не пустил его. Кулем повис бы на нем, закричал бы – не ходи!

– Не удержал бы, – с трудом выговорил Рахим. – Таких не удержишь. Может, он уже в райском саду, у Яхве за пазухой отдыхает.

– Награди его, Господин наш, вечным покоем! – выдохнул грек.

Некоторое время он с натугой сопел, потом смахнул соринку из глаз, поделился с хозяином.

– Он о тебе тоже упоминал. Говорил – Кратон, ты не один такой. Много вас, кто верит и не верит. Будешь в Вавилоне, отыщи Рахима Подставь Спину, он поможет. Спроси, сохранил ли он слова, что наговорил мне Господин в дни погибели Иерусалима?

– Храню и помню, – откликнулся декум.

– Я ему ответил, что халдейский воин по имени Рахим Подставь Спину мне знаком, по его милости я брата лишился. Он объяснил, что Рахим здесь не причем, на все воля Господина. Не ищи, говорит, Кратон, соринку в глазу ближнего твоего, когда у тебя самого бревно торчит. Во-о как! Рахим ли виноват, что вокруг злое да злое. Он сам небось воет от тягости жизни, не знает, как быть, куда глядеть, кого слушать. Вот и сообрази, Рахим, как меня в сердце ударило, когда я увидал, как тебя в пыточную тащат. Спросил, за что? Ответили, просто так, для порядка, ведь что-то недозволенное за ним так или иначе числится. Я к тебе долго приглядывался, к порядкам, заведенным в вашем городе, и скажу, как на духу – вы верное дело затеяли. Недаром нас с тобой Господин свел. Неспроста это.

– Это точно, это неспроста. Велик его гнев на тех, кто прозябает во тьме, но и нет предела его милосердию для тех, кто рад исполнять завет, да не нам он даден. Не в зависти дело, а в нежелании ужиться. Мне, халдею, с иври, тебе со мной, мне с царем – тот спит и видит, как бы половчее с меня шкуру снять. За что? За то, что верно служил, что сил не жалел? Много ли я прошу? Оставьте в покое, и ладно.

– Скажи? – неожиданно загорячился Кратон. – Старик знал, что мы встретимся? Он ведал, что с тобой случится, что со мной случится? Ведь он предупреждал о встрече. Вот мы встретились, а ты, оказывается, мне угрожаешь. Пугаешь смертью, если я буду верен своему долгу? Я не в обиду тебе это говорю, просто хочу понять – неужели это так необходимо, чтобы один из нас непременно пустил кровь другому?

– Я не пугаю, – ответил Рахим. – Мне ли тебя пугать. Видно, хождения твои были угодны Создателю, раз он привел тебя ко мне. Эх, Кратон, – декум порывисто вздохнул. – Иеремия учил, что Бог есть не только Создатель, Вседержитель, Судия – он прежде всего Любовь. Он водит человеков, указывает путь, назначает встречи, обещает подмогу. Но с какой целью? Чтобы в сердце любовь проснулась, чтобы ощутили мы в другом брата. Так мне кажется. Какое тебе дело до сумятицы, что началась в Вавилоне – но нет, он все-таки привел тебя сюда, принудил нас встретиться, решить наши земные дела под его пристальным взглядом.

– Выходит, так, – развел руками грек.

– Значит, Иеремия сказал, что я должен тебе помочь. Не знаю, чем я могу подсобить тебе, когда здесь все завертится. Вот что я скажу, Кратон, честью своей торговать – последнее дело, но если вы, пришлые, прольете нашу кровь, вам не уйти живыми из города. Не забыл, каков был Навуходоносор, бич Божий?

Грек кивнул.

– Так мы его дети и головы на плахи безропотно не положим.

– Благодарю за совет, – откликнулся Кратон. – Если мы выполним твое условие, нам позволят уйти из города?

– Я постараюсь как можно быстрее разузнать об этом. Но гарантии будут весомее, если ты и твои люди поможете нам.

– Этого не будет, Рахим. Кто нам потом доверится? Кто наймет?

– Ясно. Значит, до завтра, – он на мгновение задумался, потом предложил: – Знаешь, Кратон, я бы на месте Никандра пустил вперед сирийцев. Вообще пусть Никандр предупредит своих бойцов, чтобы те не спешили хвататься за копья или обнажать мечи. В этом-то вы вольны.

– Мы подумаем над твоим предложением.

Кратон не стал запирать Рахима в спальне. В самую полночь Подставь Спину выбрался на крышу. Что-то после этого разговора в его душе обломилось. Страстно захотелось действовать, бежать, рубить, только чтобы поскорее закончилось это гнетущее, вгоняющее в оцепенение ожидание.

Вспомнилась Луринду. Нур-Син, не в пример своему папаше, с уважением и любовью относился к супруге. Это радовало. Печалило, что был он четвертым сыном и не мог рассчитывать на наследство. Рахим прикинул, может, незаметно выбраться из дома и предупредить их, чтобы на эти три дня заперлись в доме и нос на улицу не высовывали. Но как добраться до них, они жили на другом берегу Евфрата. Мост уже разобран, наплавной разведен, а лодочники такую цену заломят, что только держись. Может, завтра?..

Небо было ясное, от края и до края усыпано звездами. Каждая из них служила прибежищем тому или иному божеству. Небесная сила была велика, но все они, с горечью подумал Рахим, всего лишь дети того, кто простер крылья над миром. Эта мысль, колыхнувшаяся вслед за ней вера, заставили его вздрогнуть. То ли воочию, то ли померещилось, но он ощутил на себе взгляд. Кто-то величавый смотрел на него с надеждой и любовью и, казалось, хотел погладить по голове. Этого взгляда хватило, чтобы разрушить последние сомнения, обнажить душу, отдать ее – всю печень! – тому, кто научил, свел с таким же уверовавшим, наградил братством.

Рахим заплакал от отчаяния. Он бы взмолился, но не знал, как это делать, какие здесь нужны слова. Одно только билось в голове: «А Господь Бог, великий царь, есть истина. Он есть Бог живой и Владыка вечный. От гнева его дрожит земля, и народы не могут выдержать негодования его».

Спросил:

– Господи, научи, как жить?

Вспомнились слова, часто повторяемые Иеремией.

«Вот как говорил Исайя: “Не желай ближнему своему того, чего не желаешь себе”».

Спросил:

– Господи, научи, как уверовать в Тебя.

Вспомнились слова, часто повторяемые Иеремией.

«Не ходи за суетой, не служи идолам, не твори себе кумира под всяким ветвистым деревом и на всяком высоком холме. Не поминай Его в суете. Не убий. Не прелюбодействуй. Не кради. Не возводи напраслину на ближнего своего и не желай ни дома его, ни жены его – ничего, что у ближнего твоего».

Так и простоял на коленях до рассвета. С первыми лучами солнца пришло знакомое по прежним ожиданиям битвы спокойное ожесточение.

Будь, что будет!

С именем Господа нашего, Мардука-вседержителя да победим!

Глава 13

Два следующих дня заранее подготовленные отряды размещались в городе на заранее условленных местах. В группу, возглавляемую Рахимом, которую декум должен был завести в каменный мешок и где стража разоружит якобы ничего не подозревающих заговорщиков, вошли воины из его бывшего пограничного кисира, а также такие умельцы, что не приведи Создатель встретиться с ними на ночной дороге. Все эти часы они провели на одной из близлежащих к городу вилл – тренировались в лазании по стенам, метании ножей, стрел, камней, учили Зерию и Хащдайю прикидываться дурачками, без шума, одним движением всаживать нож в основание шеи – так надежней, в прыжке сверху. Обсуждали, как бы половчее взобраться на стены накопителя, устроенного в подсобных воротах, ведущих в главный – парадный – двор комплекса. Отряд почти поголовно состоял из тех, кто когда-то входил в дворцовую эмуку и это место им было знакомо как свои пять пальцев. Подсобный проход позволял быстро выбираться в город, минуя главные дворцовые ворота. Когда пришел срок и начало смеркаться, принялись прятать под просторные хитоны длинные кинжалы, пращи, веревки, крючья, за спинами мечи, которыми придется работать после того, как им удастся вырваться из каменного мешка, нацепили оружие, которое заговорщики должны были сложить по приказу охраны. Стражники сначала будут торчать на верхотуре, и в сумерках им будет трудно разглядеть, все ли оружие сдано. Кое-кто должен был пронести луки и стрелы, чтобы сбить со стен охрану. Стены в этом месте были невысоки – на то и был расчет, а также на неуклюжесть и трусость сирийцев и молчаливое неучастие греков. Если не повезет, будут сражаться до последнего – в любом случае они оставят семьям столько серебра, сколько не смогли нахватать за все предыдущие походы.

Опыт подсказывал Рахиму, если греки будут соблюдать нейтралитет, то особых трудностей при исполнении задуманного не возникнет. Сирийцы за время, проведенное в Вавилоне, выказали себя на удивление похотливыми недотепами, жадными до побочных доходов вояками, которым было все равно, из чьих рук кормиться. Прибавьте внезапность, умение, нахрап, знание дворцовых переходов – все складывалось в пользу нападавших. Еще одно доказательство, что дело выгорит, Рахим привел за час до того, как якобы обманутых заговорщиков должны были впустить в пределы крепости. Рахим объявил, что с теми, кто будет защищать дворец, правителя не будет. Это был существенный момент, так как вавилонская армия была приучена к тому, что царь, точнее, Набополасар и Навуходоносор, всегда лично принимал участие в деле. Не в том смысле, что цари тоже стреляли из луков или работали мечами, хотя Навуходоносор, например, и рубкой не брезговал, но всегда видели все, что происходит на поле битвы. Им не требовались наблюдатели и соглядатаи, чтобы раздавать награды и наказывать трусов. Декум объяснил, что Амель намерен ожидать известий в своих покоях, так что его царственность не будет подгонять стражников, и те при виде приставленного к горлу кинжала вряд ли станут горячиться из-за внезапной перемены обстановки.

– Обещайте им жизнь, потом режьте как ягнят, – наставлял он своих бойцов. – Только не давайте им опомниться.

Воины Кудурру, приученные к тому, что царственность Навуходоносора была с ними в самых трудных обстоятельствах, встретили это известие на ура. К тому же воинам было официально обещано, что здоровью царя Амель-Мардука ущерба по мере возможности нанесено не будет. Правда, поклясться в этом Рахим отказался, однако уверил товарищей, что сильные, участвующие в заговоре, побеспокоились насчет охраны царя.

Вторая группа, которую должен был вести старший сын Набузардана Набай, хоронилась на противоположном берегу Евфрата, называемом Пуратту, в одном из принадлежавших Набузардану домов. Здесь же постепенно скапливались и прятались до пятидесятка отборных воинов из бывшей дворцовой эмуки, которой когда-то командовал Набузардан. Все, кто попал в этот отряд, относились к отпрыскам лучших родов Вавилона.

С наступлением ночи группа Набая должна были перебраться на левый берег Арахту, отыскать устье подземного канала, обнажившегося к тому моменту на высоту человеческой головы, добраться до водоприемного бассейна, выбраться наземь, найти гробницу Амтиду, войти в тайный ход, начинавшийся за статуей богини Инанны, и покончить с Амелем. Этих – сыновей Набузардана, а также воинов, испытавших нестерпимое унижение, сопровождая в Палестину возвращаемых иври, – не надо было убеждать, что мертвый лабасу лучше, чем живой. Пятидесятку гвардейцев было также приказано попытаться захватить и удержать ворота, ведущие на центральный двор, а также в случае необходимости помочь первой группе.

Утром решающего дня в Вавилон скрытно вошла отборная эмуку Нериглиссара. Солдаты были одеты запросто – кто вез на рынок чеснок, кто лук, кто фрукты. На больших арбах под ворохом соломы провезли оружие. Впрочем, оружия и в городе хватало.

Агентам Набонида, находившимся во дворце, было предписано попытаться захватить главные ворота, открыть их и впустить эмуку в пределы комплекса.

* * *

В полдень забегавшийся, невыспавшийся Набонид доложил царю, что все приготовления закончены. Теперь дело за гарнизоном дворцового комплекса. При этом «царский голова» позволил себе посоветовать царю приказать сирийцам и грекам до темноты сидеть в казармах, чтобы не вспугнуть заговорщиков. На места их лучше развести с окончанием стражи мерцания, когда ночь опустится на город. В темноте и удвоить караулы.

Амель-Мардук согласился. Потом неожиданно объявил, что будет ждать известий в парадном зале, сидя на троне – пусть там зажгут факелы. Набонид даже в лице сменился. Он бросился к стопам повелителя, убеждая его, что, несмотря на то, что все под контролем, лучше поберечь свою царственность и переждать события в собственных апартаментах под усиленной охраной из особо доверенных людей. Зачем испытывать судьбу? Боги желают, чтобы жизнь царя ни на единое мгновение не подвергалась опасности. Закир, присутствовавший при встрече, после короткого раздумья поддержал Набонида. Не возразил и Никандр. Тот вообще старался держаться в стороне, помалкивал и слушал. Между тем его люди весь день волокли в казармы сено из конюшен, а также глиняные сосуды с наптой, причем все эти припасы они заготовляли в неумеренных количествах.

Амель-Мардук вздохнул и, призвав богов в свидетели, заявил, что сам готов взять в руки меч и покарать злоумышленников, однако возложенное на него бремя царственности не позволяет ему так легкомысленно распоряжаться своей жизнью, поэтому он решил последовать совету. Затем перешел к текущим государственным делам и поинтересовался, как подвигается подготовка послания к египетскому фараону с предложением вечной дружбы и совместной борьбы против восточных варваров. Набонид доложил, что группа писцов под началом Нур-Сина сразу переводят текст на египетский язык. Работают день и ночь. Он обязал их закончить послание к завтрашнему вечеру.

Царь остался доволен. В тот день у него впервые за эти почти два года, что сидел на троне, было легко на сердце. Даже печень вела себя смирно. Страх, неуверенность, не покидавшие его все эти месяцы, отступили. Завтра он проснется полновластным правителем, способным казнить и миловать без всякой оглядки. Никто не посмеет упрекнуть его, накричать на него, съязвить, бросить вслед что-то непотребное. Это казалось несбыточным счастьем. Первым делом он накажет непослушных, затем заткнет пасти обидчикам, далее, как утверждает Седекия, человеческое быдло само склонится перед ним.

Во второй половине дня Амель-Мардук обошел со свитой дворцовые кумирни и лично возложил к изваяниям покровительствующих Вавилону богов хлеб, головки лука и чеснока, окропил их темным пивом. Не поленился посетить усыпальницу деда Набополасара и отца и уделить им немного пшенной каши и мяса. В первый раз решился прийти к их могилам и спросить предков – на верном ли он пути? Прислушивался долго, однако в душе было пусто и гулко. Неожиданно в памяти прорезалась игривая песенка, которую в те дни распевали в вавилонских кабаках: «Куда суешь ты руки, неугомонный?..»

Мелодия была не ко времени, но Амель-Мардук здраво рассудил, что, может, подобная игривость уместна? Стоит ли умничать под взглядами отеческих богов, с нетерпением ожидающих, когда же он расправится с замыслившими злое.

Напевая про «неугомонного», он направился в свои покои. У дверей спальни приказал не беспокоить его по пустякам. Пусть тот, кто явится сообщить о главном, воскликнет: «Свершилось, государь!»

Непременно «свершилось, государь», – иначе он прикажет наказать посланца. Поразмыслив, решил послать приглашение первой супруге – пусть она станет свидетельницей великого события, потом раздумал. Что за свидетель из женщины! Потом начнут шушукаться в гареме, все переврут, начнут хихикать и насмехаться. Нергал их побери! Следует позвать кого-нибудь из серьезных, государственных мужей, чтобы тот мог дать совет, подсказать.

Он подошел к двери и приказал привести Седекию.

Пророка привели не скоро – тот сначала пытался отговориться, ссылался на нездоровье, потом начал отбиваться, однако воины-сирийцы, откровенно недолюбливавшие мелочного, придирчивого старика, подхватили его под руки и поволокли на царскую половину. Седекии осталось только покориться судьбе и поджать ноги.

По знаку царя, Седекию усадили в кресло. Он и здесь порывался встать, принялся ощупывать подлокотники, однако, услышав голос правителя, сразу затих. Царь махнул рукой, стражники вышли. Все равно беседа не складывалась. Пророк отвечал невпопад. Он все прислушивался, словно ждал чего-то, потом к изумлению Амеля-Мардука попросил темного пива, сразу осушил полный кувшин и быстро осовел.

Скоро за окнами спальни смерклось, во дворец вползала дремотная тишина. Ни вскрика, ни звона оружия, ни ударов в большой войсковой барабан…

Ожидание утомило царя. Он поудобнее устроился в мягком кресле, смежил веки и погрузился в сон.

Набонид, расположившийся в своих дворцовых апартаментах, отдал последние приказания посвященному во все детали заговора писцу, выпустил его через тайный ход и подошел к окну. Проем выходил на административный двор. Прямо угадывались глухие стены дома стражи, впритык к ним были пристроены громадные казармы, в которых размещались сирийцы и греки. За ними складские помещения. Выше, заслоняя потускневшее небо, громоздилась цитадель, куда сейчас, должно быть, втягиваются воины Рахима. Башни темными угловатыми глыбами нависали над тем местом, где были устроены ворота, ведущие на парадный двор. Там в темноте уже должны таиться его люди с кинжалами в руках. Им приказано с тыла помочь отряду Рахима захватить ворота. Другие запрут в казармах греков и сирийцев. Конечно, если чужаки попробуют вырваться из западни, они сумеют разбить двери и выбраться во двор, но, судя по последнему, заполненному умолчаниями разговору с Никандром, греки особого рвения в эту ночь демонстрировать не намерены, а с сирийцами воины Рахима и Нериглиссара разберутся быстро.

Пронзительные вопли со стороны служебных ворот разорвали настороженную, хлипкую тишину. Следом под окном замелькали факелы, взад и вперед забегали люди, по верхам крепостных стен стража тоже понесла огни. Набонид поднял руки ладонями вверх и обратился к молоденькому, едва проклюнувшемуся на небесах месяцу.

– К тебе взываю, Всевидящий! Твоей волей живу, Твой удел оберегаю…

Он долго что-то бормотал, потом отер лицо, решительно повернулся, облачился в панцирь, надел и застегнул налокотники и поножи, натянул каску и направился в спальню, из которой был проделан ход в одну из крепостных башен, охранявших главные ворота. Там его поджидали два самых верных, доказавших свою преданность раба. На всякий случай. Об этом ходе не знал никто во дворце. Даже Навуходоносор не догадывался, что его секретарь имеет возможность в любую минуту незаметно выбраться из дворцового комплекса.

* * *

Рахим и его люди через чуть приоткрытые внешние подсобные ворота медленно, один за другим, вошли в накопитель. Как только весь отряд втянулся внутрь, внешние створки сомкнулись. Оказавшись перед запертыми внутренними воротами, ведущими на главный двор, и обнаружив, что створки, через которых их пустили в каменный мешок, сошлись, заговорщики первым делом тоскливо и истошно завыли. На приказание сдаваться они ответили нестройными криками, что повинуются, затем взмолились о пощаде. Закричали, что всегда были верны великому царю. Выли так искренне, что Закир, прятавшийся за зубцом на верху стены, решился высунуться.

– А теперь чего же? – насмешливо спросил он.

– Теперь Нергал попутал, – плаксиво ответили снизу.

Дядя царя приказал сложить оружие у створок, ведущих во двор, а самим отойти подальше и построиться вдоль стен, на что снизу откликнулся Рахим.

– Как прикажешь, господин!

Начальник дворцовой стражи, откровенно говоря, до сих пор сомневавшийся в успехе подобного неслыханного предприятия, вдруг разом уверился, что птичка и в самом деле угодила в клетку. Все произошло, как и было задумано. Теперь заговорщиков разоружат, отведут в дом стражи. Затем в город выйдут заранее подготовленные отряды и начнут хватать тех, кто был внесен в списки. Завтра начнутся разборки, суды, торговля со жрецами, и, считай через неделю, вряд ли кто в городе посмеет дерзить ему, плевать на его желания. Наконец-то можно будет вволю поживиться…

Он вышел в проем между зубцами, осторожно выглянул из-за низкого парапета, ограждавшего верх низкой, в два человеческих роста стены, и обнаружил, что преступники, собранные стариком-декумом, покорно складывают мечи отдельно и копья отдельно. Щиты лицевой стороной приставляют к стенам. Зрелище было невиданное, он перегнулся и лег животом на парапет, чтобы получше рассмотреть свору глупцов и негодяев, решивших нажиться на нанесения ущерба царственности правителя Вавилона. В следующее мгновение в его горло впился наконечник стрелы, и он, не удержавшись, повалился вниз, на каменные плиты, устилавшие пол крепостного накопителя. Вслед за ним получили свое и воины-сирийцы, собравшиеся на стенах и с любопытством, уже без всякой опаски, разглядывавшие придурков, согласившихся за такую ничтожную плату рискнуть жизнями. Оставшиеся в живых опешили, отшатнулись от зубцов, и этого мгновенного замешательства хватило, чтобы преступники, метнувшие вверх железные крючья, начали взбираться на стены.

Все свершалось в какой-то изумительно неповоротливой тишине, пока один из стражников не обнаружил перед собой одетого в черное врага. Тот словно родился из темноты. Сириец завопил так, словно из него сердце вынули. Орал недолго, в следующий момент длинный узкий кинжал заставил его замолчать.

Скоро на стене уже орудовали воины из кисира Рахима. Сам декум, вмиг облачившись в панцирь, ощутив в руке привычную тяжесть боевого меча, бросился к внутренним воротам. Они уже начали открываться, правда, двигались не спеша – пришлось подналечь плечом.

Декум молча указал мечом на внешние ворота, затем на ворота, ведущие в дворцовый парк, и бросился в ту сторону. Сверху, с башен, их осыпали градом стрел. Пришлось на мгновение отступить, укрыться в тени ближайшего здания. Со стороны казарм доносились жуткие вопли охраны. Его люди бросились к дверям, подперли их священными каменными быками с человеческими головами, навалили поверх все, что попалось под руку: каменные чаши, статуи, скамьи. Начали тыкать копьями в узкие оконные проемы. Наконец части дворцовой стражи через боковые выходы и служебные проходы удалось вырваться во двор, они тут же рассыпались в поисках злоумышленников. Рахим одним ударом поверг наземь налетевшего на него сирийского воина, вонзил меч ему в брюхо. Тот жалостно вскрикнул и затих. Сирийцы отхлынули. Греков видно не было – видно, наглухо забаррикадировались в своих казармах. Рахим обратил внимание, что с той стороны не доносилось ни звука. Недолгая пауза сменилась новыми жуткими воплями, крики донеслись со стороны висячих садов. Стражники, не ожидавшие, что число заговорщиков будет так велико, вновь отхлынули к казармам. Там и затаились. В этот момент со стороны служебных ворот послышалось шарканье тысяч ног, неожиданно в той стороне разом грянули: «Эллиль дал тебе величье. Что ж, чего ты ждешь?..» Песня стихла также внезапно, как и родилась – видно, командиры приказали ретивым заткнуться. Зачем поднимать шум, к тому же не на врага они шли, а вступали в собственный царский дворец. Рахим огляделся, натянул на голову сирийский шлем и повел свой отряд к воротам в дворцовый парк.

Через распахнутые служебные ворота на парадный двор кисир за кисиром начали вливаться воины из отборной эмуку Нериглиссара. Сирийцы, опомнившись, скопом бросились им навстречу, их напор оказался на удивление силен. Тут же вспыхнула ожесточенная схватка. Заминка произошла возле ворот, ведущих в дворцовый парк. Здесь на часах стояла личная охрана царя. Сгрудившись в строй, соединив щиты, они отбивали наскоки легковооруженных заговорщиков.

* * *

Шум, звон оружия, вопли, доносившиеся из дворов дворцового комплекса, привели Амель-Мардука в столбнячное состояние. Несколько мгновений он то жмурился, то пялился в окно, пытаясь угадать, что происходит во дворце. Почему звуки битвы доносятся со всех сторон? Где Закир? Кто в конце концов командует всей этой сумятицей. Он попытался добиться ответа от мгновенно проснувшегося Седекии. Тот сжался в кресле, втянул голов в плечи. Амель принялся тормошить его, потом принялся бить по щекам – говори, что творится? Отвечай, ну?! Тот в ответ мямлил что-то невразумительное. Затем крики стихли, царь бросился к окну. Там и застыл – пытался разглядеть в темноте, что же творилось в его дворце.

Неожиданно дверь распахнулась, и в спальню ворвался один из сирийских начальников.

Амель пришел в себя и закричал во весь голос:

– В чем дело?! Почему без доклада?!

Сириец рухнул на колени.

– Государь, – торопливо заговорил он. – Измена. В дворцовом парке нам удалось поймать предателей. Они проникли со стороны реки.

– Я же говорил! – обрадованно вскрикнул Амель. – Я же предупреждал, что нельзя доверять Рахиму. Это его рук дело. Он, змей, провел их во дворцовый сад.

Царь немного успокоился. Пришел в себя и Седекия. Он и подал голос:

– Личности предателей установлены?

– Да, господин. Мы поймали двоих.

– Кто они?

– Сыновья Набузардана, Набай и Нинурта-ах иддин.

– Где они?

– Их отволокли в подвал.

Царь, почувствовавший, что теперь по крайней мере хотя бы что-то стало ясно и есть повод распорядиться, приказал:

– Приведите их сюда.

Седекия вдруг соскочил с кресла, бросился в сторону говорившего, с разбегу на кого-то наткнулся, свалил его, случайно нащупал бороду и закричал:

– Господин, отдай их мне! Набузардан лишил меня зрения! Набузардан сгубил моих сыновей. Отдай их мне, господин!

Этот вопль вернул Амелю чувство собственного достоинства. Его слезно молили о милости – это было понятно. Не то, что крики на дворе. Кто кричит, зачем, по какому поводу, никто не может объяснить. Теперь его умоляют распорядиться судьбой пойманных преступников – значит, он должен распорядиться. Суд должен быть скорый и неотвратимый. Попался – прощайся с жизнью!

– Они твои, Седекия!

Стражники быстро приволокли Набая и Нинурту, поставили их на колени, схватив за волосы, задрали головы. Обнажили шеи.

Седекию подвели к пленным. Слепец коснулся плеча, перебирая пальцами, добрался до шеи, затем до горла. Погладил его, крепко сжал обеими руками, спросил.

– Ты кто?

Ответили из-за спины, баском.

– Это Набай, господин.

Зазвенело оружие.

– Где Нинурта?

Откликнулся тот же голос.

– Слева, господин. Рядом.

Седекия не отрывая пальцев правой руки от плеча вздрагивавшего, сильно потевшего Набая, потянулся левой рукой, нащупал волосы на голове Нинурты. Ощупал глаза пленника, нос, подбородок. Добрался до горла, нежно погладил адамово яблоко, затем откинул руку в сторону.

– Дай кинжал, – потребовал Седекия и раскрыл ладонь.

Кто-то вложил в его ладонь рукоять. Слепец, не желая терять соприкосновение с горлом Набая, жалостливо, со слезой в голосе, спросил:

– Нож длинный? Ассирийский?..

Тот же басок с некоторым раздражением ответил:

– Не-а. Обычный.

– А ассирийский есть? Такой длинный, узкий… – с той же слезливой обидой спросил Седекия.

Сбоку неожиданно донесся голос царя:

– Есть.

Завороженный происходящим, Амель вытащил из-под полы халата длинный, тонкий, блеснувший в дребезжащем свете ламп клинок. Вложил его в правую руку Седекии. Рот у слепца был открыт, из-под черной, прикрывавшей глазные ямки, повязки сочилась влага. Седекия решительно, оторвав руку от горла Набая, сорвал ее, принялся махать кинжалом из стороны в сторону, при этом кричал:

– Смотрите! Видите? Видите лезвие? Кровь на вашем роду, и мне отмщение! О, Яхве, благодарю тебя, что удостоил меня столь сладостного мига.

Старик нащупал голову Набая – лицо его исказилось. Пальцы сбежали к горлу, погладили отросшую щетину. Набай дернулся, странным образом всхлипнул, однако два стражника крепко держали его за плечи, а третий еще сильнее откинул голову назад. В следующее мгновение Седекия не спеша перерезал горло – обилие крови, хлынувшей из раны, удовлетворила его. Теперь он добрался до шеи Нинурты, нащупал глаза, продемонстрировал пленнику лезвие. На этот раз начал втыкать острие в кадык. Нажимал неторопливо, обеими руками, пока его ручка не коснулась шеи Нинурты. Тот все эти долгие мгновения рвался из рук стражников, потом пленник неожиданно обмяк, растянулся на полу. Кровь полилась из широко отверстой раны.

В наступившем молчании Седекия повернулся, принялся ощупывать воздух, видно, собирался вернуться в обжитое уже кресло, однако никто не протянул ему руки, никто не решился помочь ему. Внезапно в углу покоев послышался скрип, шорохи. С той стороны отчетливо потянуло затхлым сквозняком. Алебастровый, тончайшей работы вазон в человеческий рост упал на пол, со звоном раскололся. Заколебались язычки пламени в высоких светильниках. Следом толпа перепачканных в крови, распаленных, сопящих воинов ввалилась в помещение.

Царь повернулся в их сторону, в исступлении закричал:

– Опять без доклада?! Всех велю казнить! На кол, на кол!..

В следующий момент до него дошло, что воины появились совсем не с той стороны, с какой должны были доставить радостные вести. В свете многочисленных светильников, заправленных наптой, его заросшее бородой по самые глаза лицо внезапно исказилось. Как бы защищаясь, он успел вскинуть руки, ближайший к нему боец из тех, кто ворвался в комнату, ударил его мечом в грудь. Царь упал на пол. Кровь хлынула из открывшейся раны.

Все, кто были в комнате, оцепенели.

Кроме Седекии, который неожиданно резво присел на четвереньки, засеменил в угол, да так быстро, что никто не успел достать его мечом. На ходу он головой свалил подставку, на которой возвышался парный, матово светившийся в полумраке алебастровый вазон. Наид, во все глаза разглядывавший умиравших братьев, вдруг дико завопил и бросился на стражников. Те не приняли бой, отступили к дверям. Там застряли. Заговорщики догнали их и стали добивать прямо на пороге, затем схватка выкатилась в коридор.

В комнату из открытого тайного прохода вбежал Рахим, с ним еще несколько воинов. Декум осмотрел лежавшего на полу царя, вздохнул.

– Рахим! – закричал Наид. – Он убил моих братьев.

Он зарыдал, бросился к Набаю, принялся тормошить его. Рахим приблизился, присмотрелся – да, мертвее не бывает. Затем пожаловался:

– Зерию тоже ранили. В шею, стрелой. Тяжело, – и отвернулся от убитых.

После короткой паузы декум распорядился:

– Этого, – он ткнул пальцем в затихшего навсегда царя, – на кровать. Прикройте его покрывалом.

Следом схватил за плечо одного из заговорщиков.

– Ты за лекарем. Четверо в почетный караул. Остальным вынести убитых во двор. Никого больше не убивать.

Во дворе тем временем совершалось то, что обычно бывает, когда победители считают битву выигранной, а побежденные проигранной. На парадном дворе, где когда-то в славе восседал Навуходоносор, шла резня. Сдавшихся сирийцев сгоняли к крепостной стене, ставили на колени, руки приказывали класть на головы. Тех, кто медлил, убивали сразу. У остальных отбирали оружие, сдергивали с запястий и с голеней золотые браслеты. Если украшения не снимались, руки и ноги рубили. Жалкая участь постигла жрецов любви, попавших во власть бородатых, распалившихся от зверств вавилонян. Каждый старался поразить перепуганных визжащих юношей в зад. Мечи втыкали по самые рукояти. Кого-то уже успели приладить на копье, и острие пики торчало у несчастного из-за спины.

Ожесточение на ненадолго ослабло, когда во двор вынесли трупы Набая и Нинурты.

Воины собрались вокруг погибших. Набузардан с мечом в руке некоторое время возвышался над мертвыми сыновьями, при этом раскачивался взад и вперед и тихо подвывал. К нему приблизился Нур-Син, встал рядом, подпер плечом. Неожиданно вмиг постаревший «друг царя» направился к стене и ударом меча снес голову одному из пленных сирийцев. Те жутко завыли, принялись молить о пощаде. В этот момент к наблюдавшему издали за расправой, взгромоздившемуся на коня Нериглиссару подбежал молоденький декум и доложил, что греки отказываются открывать двери. Они заперлись изнутри, заявил он, и грозят поджечь дворец.

Набузардан встрепенулся, закричал: «Смерть наемникам!» и бросился на административный двор, к казармам, где затаились греки. Халдейские воины толпой бросились за ним. Туда же погнал коня и Нериглиссар, поспешили находившиеся возле него Набонид и сопровождавшие полководца офицеры.

Рахим успел опередить толпу, встал перед зданием, раскинул руки и закричал:

– Остановитесь! Они не причинили нам зла!

– Отойди, Подставь Спину! – приказал Набузардан и принялся размахивать мечом возле самого лица Рахима.

– Государь, – старый декум с криком обратился к Нериглиссару.

Тот подъехал ближе.

– Государь! – продолжал взывать Рахим. – Я дал им слово! Они не пролили нашей крови.

– Кто ты такой, проклятый шушану, чтобы давать слово врагу! – продолжал наседать на Рахима Набузардан.

Нур-Син бросился к отцу, попытался удержать его руку.

– Прочь! – остановил его старик. – Или ты ляжешь вместе с братьями. Отдай их мне, Нериглиссар. Они будут принесены в жертву.

Нур-Син бросился к царю, склонился в пояс.

– Государь! Не позволяй Набузардану совершить поступок, о котором он будет потом жалеть. Мы не должны трогать греков. Задумайся, господин, что случится, если они подожгут дворец. Кроме того, кто поступит к нам на службу, если мы перебьем наемников?!

Нериглиссар переменился в лице.

– Набузардан, прекрати! Твои сыновья будут похоронены с надлежащим почетом, я обещаю тебе…

– Послушай, Нериглиссар, – с убийственным спокойствием вымолвил Набузардан. – Либо ты отдашь мне этих ионийских ублюдков, либо я отказываюсь служить тебе.

– Ты ставишь мне условие? – удивился Нериглиссар.

– Я требую свое! – решительно заявил Набузардан. – Я требую награды за одержанную победу.

– Ты требуешь слишком много, Набузардан. Твой сын прав.

Набузардан не ответил. Он застыл с мечом в руке.

Между тем воин приволок на административный двор хныкающего, жалкого Седекию.

– Вот этот, повелитель, лишил жизни сыновей Набузардана, – сообщил он.

– И этого отдай мне! – потребовал Набузардан.

Теперь подал голос Набонид.

– К сожалению, Набузардан, мы должны и на этот раз отказать тебе. Этот человечишка является государственным трофеем. Мы должны иметь у себя запасного царя Иудеи, поэтому он останется жить.

– Нериглиссар, – спокойным, однако не предвещавшим ничего хорошего голосом спросил Набузардан. – Ты отдашь мне мое?

– Как решит государственный совет, Набузардан.

– Тогда прощай!

Старик вложил меч в ножны, повернулся и направился к главным воротам.

Все остальные намеченные мероприятия взял в свои руки Набонид. Он взял на себя труд оформить передачу власти. Тут же прямо у постели убитого царя, продиктовал Нур-Сину манифест, в котором сообщалось, что Амель-Мардук скоропостижно скончался (на этом месте Нур-Син вопросительно глянул на «царского голову», тот решительно, кивком подтвердил – именно скончался) и боги одарили царственностью зятя Навуходоносора, славного Нериглиссара. Затем лично дал указания начальнику личной эмуку Нериглиссара, где во дворце расставить караулы, сколько кисиров отправить в город для обеспечения спокойствия. Напомнил, что необходимо срочно взять под контроль оба моста и берега Евфрата. Новый правитель приказал Набониду, чтобы тот проследил, чтобы до утра убрали дворцовые покои и дворы, вымыли плиты и стены, привели священное место в надлежащий вид, так как завтра во дворце состоится заседание государственного совета, а затем похороны прежнего царя. На этом формальности были закончены.

Рахим вернулся домой с первым проблеском зари. Прежде всего посидел у постели раненого Зерии, возле которого хлопотали два лекаря, приведенные Нана-Силим. Лица у них были мрачные, тяжелые, вряд ли раненый дотянет до следующего вечера. У Рахима на смерть был глаз наметан. Вот и его дом скоро навестит Намтар. Явится за добычей. Тяжкая жертва, но как без нее. Набузардану тяжелее. С другой стороны, смекнул Рахим, теперь Нур-Син – второй сын и может рассчитывать на богатое наследство. Тоже неплохо. Семья спасена, завтра он разберется с Икишани. Может, пойти сейчас, пырнуть его мечом? Сегодня ночь беззакония. Завтра можно только пугать. Ладно, Нергал с ним, сил не было подняться.

Нериглиссар обещал Рахиму вновь взять его на службу, правда, здоровье уже не то, что ранее, но ведь новый правитель подберет ему какое-нибудь хлебное место. Как иначе?

К постели сына приблизилась Нупта, встала рядом, заплакала. Зерия кончался. В светильнике затрепетало пламя, затем погасло – видно, в комнату вошел посланец Эрешкигаль. Так и есть, вот и Нупта тоненько заголосила, зарыдала в углу Нана-силим, выходившая Зерию, когда тот едва не умер маленьким.

Сердце в груди сжалось с такой силой, что потемнело в глазах. Рахим обнял Нупту за пояс, покрепче уцепился за нее, поднялся, затем неверной походкой покинул комнату. Его нестерпимо клонило в сон.

С городских улиц доносились крики глашатаев, объявлявших о кончине царя. На крыше дома, где стояло ложе, ароматно запахло пахучей смолкой, которую привозили из Аравии – наверное, в храмовых дворах жрецы принялись разжигать ритуальные костры. Со стороны дворца доносился мерный топот, звон оружия – по-видимому, часть эмуку Нериглиссара вышла в город и начала занимать перекрестки, базары, храмовые дворы.

Рахим вытянулся на ложе. Теперь как назло сон не шел к нему. Может, потому, что встало солнце и все вокруг осветилось. Он долго смотрел в светлеющее звонкое, прозрачное до головокружения небо, пока слезы не заполнили глазные впадины. Вспомнился последний выдох Зерии, протяжный, изматывающий, с хрипотцой. Так ли оно бывает, так ли принимается за дело Намтар, Рахим не ведал. Ему стало совсем худо, сердце заныло с такой силой, что потемнело в глазах. Неужели злой дух решил, что раз уж довелось заглянуть в дом Подставь Спину, то лучше сразу двоих увести? Зачем два раза шляться! Смех смехом, но в тот миг декум пронзительно и явственно ощутил, что жизнь прожита, что ему уже не встать, не гаркнуть на Нана-силим, чтобы та побыстрее пошевеливалась, не погладить бок и левую грудь Нупты, его пчелки, с которой столько пройдено, пережито. Не натянуть на себя взятый с бою парадный панцирь с подвижными пластинками. Не взять кривой меч, выкованный в Дамаске. Надежней друга у него не было, с его помощью скопилась собственность, пришла слава, добыта честь.

Сердце нестерпимо жгла горечь. Навернулись слезы, когда вспомнил об ушедшем к судьбе Зерии. Мельком прошмыгнула мысль, что Набузардана никогда не позовут во дворец, но, впрочем, эта догадка не доставила ни радости, ни печали. Почувствовал облегчение, когда вспомнил о Луринду – может, успеет добежать, проститься с дедом. Впрочем, зачем? Он сделал все, что мог, теперь внучке не надо печалиться о том, как добыть хлеб для себя и своих детей, которых почему-то так и не посылал ей Господь. Что за наказание с этими женщинами, никогда не знаешь, какого подвоха ждать от них! В любом случае он выполнил свой долг, пора на покой.

Но все эти мысли шли мельком, налетами, пока не вспомнилось море. Единственный раз в жизни ему довелось проплыть необъятной водной гладью. В молодости, в начале службы. По приказу Навуходоносора… Из Библа в Ашкелон.

Море напрочь сразило его, сухопутного парня. Гладь была неоглядна, и вокруг все вода и вода. Палуба покачивалась под ногами, от подобной непоседливости становилось страшно и весело. К вечеру погода сменилась, налетел шторм. Он взмолился, простер руки к небу, а бородатый финикиец, хозяин судна, богохульно ржал над молодым халдеем и указывал на него пальцем. Уверял, это не шторм, а легкое волнение. Рахим не отвечал, но звездное небо, тишину и светлую мглу вскоре опустившуюся на успокоившийся водный простор счел Божьим знамением. Некоей тайной, в которой ему тоже доверили поучаствовать. Рахим с необыкновенной ясностью увидал дальний берег – полоска неведомой земли вдруг отчетливо обозначилась перед ним. Этим берегом было небо. В том и есть разгадка? Не подземные пропасти Эрешкигаль, не мрачные равнины нижнего мира, но именно небо – пронизанная сияющей голубизной ладонь Создателя. Небо кружило голову, звало к себе…

Ближе к полудню явился гонец из дворца с приказом явиться во дворец. Нупта едва растолкала мужа. Тот сначала долго ничего не мог понять. Наконец сообразил, кивнул, начал собираться. Сил хватило облачился в парадные доспехи, под них надел все чистое, по приставной лестнице спустился во двор, направился в выходу. Упал прямо на пороге. Бросились к нему, а он даже не вскрикнул, умер молча, покладисто. Сердце сломалось, так объяснила подругам внучка Рахима Подставь Спину Луринду, что означает «смоква».

Часть II

Медное царство

Царство его разрушится и разделится по четырем ветрам небесным, и не к его потомкам перейдет… ибо раздробится царство его и достанется другим кроме этих.

Даниил; 11, 4

Глава 1

Я, Нур-Син, сын Набузардана, внук Шамгур-Набу, потомок славного Ашурбанапала, составил эти записи по совету мудрого пришлого из иври, наби Иезикииля, наставника осевших в Вавилонии поклонников Яхве.

В прежние дни племя иври откололось от Страны двух рек и ушло на закат, в область Киннахи, иначе именуемую Палестиной или Ханааном. Повелением любимца Создателя, потомка Мардука Единосущного, царя Навуходоносора племя иври было возвращено на берега Евфрата. Теперь с воцарением в Вавилоне любимца Ахурамазды-Мардука, непобедимого воителя Кира, сына Камбиза, потомка Ахемена, племени Иезекииля позволено возвратиться в Палестину. Их предводитель Зоровавель обещал сохранить эти записи. Также уйдут на заднюю сторону верхнего мира и пергаменты, заполненные рукой сильного пророка Иеремии, хранившиеся в доме моей жены Луринду.

Но не все выселенные решили отправиться на родную землю. Многие остались в Вавилоне, и среди них постаревший Балату-шариуцур.

В месяце аяру мне исполнилось семьдесят лет. Сказал Син-лике-унини, и Соломон повторил – человек одинок. Когда Нергал в упор глянет на тебя из бездны, когда зычно вскрикнет, не будет у тебя ни сына, ни брата. Каждому приходит срок, и посланец подземного мира Намтар, что значит «судьба», берет тебя за руку и ведет мимо живых, и никто не подаст тебе руки, ни сын, ни брат.

Но бродить по земле лучше вдвоем, ибо если один упадет, другой поднимет товарища своего. Горе тому, кто упадет, и нет рядом никого, кто поднял бы его. Также, если лежат двое, то тепло им; одному как согреться? Нитка, втрое скрученная, не скоро порвется. Увы, нет со мной любезной моему сердцу Луринду. Увел ее Намтар в тот самый день, кода пали Врата небес. Зычно вскрикнул, и лишил меня радости жизни. Жизнь не веселит – суеты много. Куда не бросишь взгляд, все злое да злое. Мальчишкой мне довелось видеть непостижимого Навуходоносора, сына Набополасара, любимца богов и бича Божьего. Юношей я упивался величием Вавилона, зрелым мужчиной провел много дней в горах Персиды. На закате дней мне приходится быть свидетелем бесчинств пришлых и горевать о судьбе родного города, ограбленного войсками Дария, сына Гистаспа, потомка Ахемена.

Служанка рассказала, что вчера между воротами Гишшу и воротами Забабы рухнула часть внешней городской стены. То ли подмыли ее последние два обильные паводка, то ли никто за эти годы не удосужился подремонтировать Немет-Эллиль, только случилось неизбежное. Что построено, то должно упасть. Так было и так будет. Как реки текут в море, и не переполняется оно, потому что все возвращается на круги свои, так и творенья рук человеческих должны пасть, ибо красуйся они вечно, не нашлось бы на земле свободного места, где можно было бы поставить ногу.

Род уходит и род приходит, а верхний мир пребывает вовеки. Восходит солнце и заходит солнце и вновь спешит к месту своему, где оно восходит. Все возвращается на круги свои. Так говорю я, все повидавший Нур-Син.

Записи наби Иеремии достались мне после смерти уважаемого Рахима, прозванного Подставь Спину. Знайте, любопытные, что умение подставлять спину под тяготы общего груза, во исполнение долга перед государем, а также на потребу благосостояния семьи – любезное богам бремя. Без него трудно выжить, выстоять, сказать самому себе – меня гнули, но не сломали. Так тамариск убеждал пальму – сколько ни ходи ветер к югу, сколько ни буйствуй на пути своем, но сменится ветер и помчится к северу. Ветер возвращается на круги свои, как речные воды, устремившиеся в море, возвращаются к истоку, ибо как иначе были бы полноводны потоки, орошающие верхний мир?

Умер Рахим в одночасье, на пороге дома в день траура и светлой радости. В месяц абу новым правителем вавилонян по воле богов стал зять славного Навуходоносора полководец Нериглиссар. В те поры я был приближен ко двору и, хотя мой покровитель, «царский голова» Набонид, уроженец Харрана, впал в немилость и на ненадолго ушел в отставку, меня новый царь некоторое время держал подле себя, пока его сын и наследник Лабаши-Мардук не настоял, чтобы и меня, «собаку и прихвостня Набонида», убрали из дворца.

Я покинул царский музей и утешил моего отца, славного Набузардана, разрушителя храма в Урсалимму, которому новые власти тоже предписали закрыться в четырех стенах и без особого разрешения не выходить на улицу, ибо на «сыновьях его кровь сына Навуходоносора, царя Амель-Мардука».

Старик отложил привезенное из Египта, тростниковое перо, некоторое время сидел, посматривал в оконный проем, сквозь который в комнату проникал утренний свет, печалился. Задул лампу – комната наполнилась робкими рассветными сумерками.

Светало на глазах. Скоро встало солнце, его лучи окрасили стены домов резким оранжевым цветом. Воздух затрепетал, заколебались дали. Открылись разрушенные строения, часто, грудами мусора и щебня перегородившие улицу. Их было много. С ярусов Этеменанки, где когда-то селились соколиные семьи, теперь громадной стаей поднялось воронье и неспешно, ордой двинулись в сторону окружавших город полей и садов.

Нур-Сину припомнилось, как сразу после переезда в городской дворец маленький Валтасар всполошил стражу, придворных и самого Амеля-Мардука. Ранним летним утром мальчишка вышел во двор со своим охранником Рибатом, отцом Луринду, взобрался на крепостную стену и принялся расстреливать из лука ворон, отдыхавших на башнях. Шум поднялся небывалый, стража не могла ничего поделать с расшалившимся юнцом, а тот, выхватывая у Рибата стрелу за стрелой, казнил ошалевших, каркающих птиц. Сам правитель в домашнем халате выскочил на подворье. Вид его не предвещал ничего доброго. Губы подрагивали, пальцы сжаты в кулаки. Полумертвый от страха начальник стражи объяснил ему, что «мальчишка, видно, сошел с ума».

Амель-Мардук молча махнул рукой Валтасару – спускайся, мол! Тот сбежал во двор, без всякого страха глянул на раскрасневшегося, сопящего царя, спросил первым:

– Сможешь попасть?

Он указал на усаживавшихся на крепостные зубцы птиц и протянул царю лук.

Амель хмыкнул, принял оружие, наладил стрелу, прицелился и выстрелил вверх. К радости мальчишки одна из ворон, пронзенная в середине туловища упала на плиты. Валтасар захлопал в ладоши.

– Молодец! Тебя ждет награда. Я попрошу своего брата, царя Амеля-Мардука достойно одарить тебя.

Амель-Мардук захохотал басом, во весь голос, потом бросил лук и принялся хлопать себя по ляжкам. Начальник охраны позволил себе изобразить сопутствующую улыбку. Только Рибат, огромный, широкоплечий, спокойно взирал на веселящихся царевича и правителя.

Наконец Амель-Мардук заявил:

– Я и есть царь. Ты больше не буди меня в такую рань. Я назначу час для стрельбы.

Он глянул на лук, начальник стражи поднял его, протянул царю, Рибат подал стрелу. Амель приладил ее в боевое положение, долго целился, выстрелил. Птица с пронзенным крылом упала на двор.

Царь приосанился, глядя на Валтасара, добавил:

– Когда будешь охотиться, меня позови. Ты понял?

– Да, царь.

Сказать по правде, все они – и Амель-Мардук, и Валтасар, и Нериглиссар, и сын его Лабаши, в сущности, были детьми. Испорченными, порой наивными, порой жестокими, случалось, великодушными, но по большей части мелочными и злобными, позабывшими о Единосущном. Как мне кажется, только Набонид в этой компании правителей мог считаться повзрослевшим мужчиной, то есть размышляющим о главном, но и тот в конце концов погряз в суеверии, забыл о долге, поддался детским страстям и особенно ненасытному греху властолюбия.

Более всех я жалел о Валтасаре. Мальчик был неплохой, податливый. Из него мог вырасти надежный правитель, опора и щит Вавилона, однако случилось иначе, ибо сказал мудрый правитель Урсалимму Соломон – всему свое время.

Время рождать храбрых, и время растить негодных. Время полниться здоровьем и время заражаться дурными болезнями. Время добиваться славы и время копошиться в пыли. Время добывать хлеб свой силой мышцы своей и разума своего и время искать пропитание подаянием и угождением сильным.

Мальчику потакали, допускали до него не мудрых и достойных, а пришлых сирийцев, которые научили его по-своему служить Иштар. Убедили царевича, что его воля – закон. Напугали его – остерегайся могучих и никогда не противься воле того, кто сильнее.

Не учили его – умей терпеть, но говорили – во всем виноваты другие, пусть они терпят. Умей согнуть спину и дождаться своего часа.

Боже правый, Мардук светозарный, разве так сгибал спину Рахим? Разве он подличал и клянчил, разве пакостил и доносил? Разве шел на смерть по принуждению, а не по выбору?

Вскоре после смерти и несуразно пышных похорон Амель-Мардука, меня отставили от воспитания царевича. В последний раз мне довелось увидеть Валтасара перед отправкой в Лидию, куда Нериглиссар по совету моего покровителя Набонида решил направить меня с тайным поручением. Это случилось через сутки после того, как Валтасар приказал облить раба сырой наптой и поджечь. Интересно стало, велик ли будет факел. Напта, как рассказывали очевидцы, разгоралась худо, сильно чадила, так что молодой раб скорее задохнулся, чем погиб от ожогов.

* * *

С тягостным чувством покидал Нур-Син родной Вавилон, с разочарованием и ожиданием беды. О том ли мечталось после гибели Амель-Мардука, после тожественных шествий, после объявления о подготовке похода, который должен был состояться сразу после празднования Нового года и уборки урожая. Объявить-то объявил, а на север отправился спустя два года после утверждения его правителем страны, ибо все – суета. Слова правителя тоже.

До начала празднования Нового года и коронации Нериглиссар только и делал, что проводил смотры войску. Повсеместно твердил о том, что вернулось прежнее, славное время, когда о государстве заботились Набополасар и Навуходоносор. Приказал выбить табличку к коронации: «В мое правление да будут вознесены боги небес и земли. Старики пусть танцуют, юноши поют, женщины и девицы радостно выполняют женское дело и наслаждаются объятиями. Пусть голодные насытятся, жаждущие напьются, нагие оденутся». Но издать указы, подтверждающие права на землю тех, кто находился в армии, а также запрет на продажу этих участков за недоимки, так и не успел. Отремонтировать стену Имгур-Эллиль возле ворот Солнца-Шамаша не успел. Достроить второй мост через Евфрат не успел. Отобрать имения у придворных, сохранивших верность прежнему царю, перехватить собственность, которая досталась ему после смерти Амель-Мардука, выдать замуж свою дочь за сына эконома храма Эзиды в Борсиппе дней хватило, а вот для того, чтобы ограничить своеволие ростовщиков и наказать тех, кто гнал из дому жен и вдов воинов, руки не дошли.

Сразу после переворота Набонид напомнил Нериглиссару о его обещании отпустить его в отставку и разрешить оформить брак с Нитокрис в храме божественного Сина. Молоденький Лабаши позволил себе поскандалить с отцом по этому поводу. Юнец вообще требовал сослать Набонида или держать его под охраной вдали от города, но эта мера показалась дикостью даже недолюбливавшему «царского голову» Нериглиссару, тем более что единственный человек, способный занять место Набонида, иври Балату-шариуцур, решительно отказался от этой должности. Он отвечал за сбор налогов и царскую почту. Вот эти обязанности, объяснил он новому правителю, ему по плечу, а тянуть на себе полный воз внутренней и внешней политики, убеждать Египет и Лидию, что Нериглиссар будет в точности соблюдать заключенные ранее соглашения и налаживание отношений с Мидией никак не скажется на обязательствах Вавилона перед своими союзниками, – ему не под силу.

Нериглиссар настойчиво искал возможность организовать короткий и обильный добычей поход, но выступать агрессором и тем самым обрушить систему взаимной безопасности, выстроенной совместными усилиями Навуходоносора, Астиага и Креза, ему очень не хотелось. К тому же было ясно, что успешная военная операция, если даже и позволит снять напряжение в стране, справиться с трудностями, во весь рост вставшими перед государством, с ее помощью не удастся.

Противостояние с Мидией приближалось день ото дня. Астиаг старел, и после его смерти молодая хищная поросль мидийских князей непременно ринется в поход. Перво-наперво они, конечно, будут искать удачливого, энергичного предводителя, но эти поиски надолго не затянутся. Перед вавилонским царем стояла задача, насколько возможно оттянуть войну, выбрать удачный момент для начала боевых действий, поэтому просчет с выбором азимута, в котором должна быть проведена кратковременная военная операция, был чреват резким обострением ситуации. Нериглиссар скоро обнаружил, что помимо своей воли угодил в капкан – радость Астиага, получившего сообщение о том, что «лабасу больше нет», и к власти пришел верный последователь Навуходоносора, поздравления мидийского царя, его уверения в нерушимой дружбе, крепко связала руки новому правителю.

Нур-Син улыбнулся, спросил себя – что можно сказать о начале царствования зятя Навуходоносора?

Неглупый, однако не обладающий достаточным опытом верховного руководства страной, Нериглиссар оказался в положении жителей Сиппара, куда обрадованный сменой власти Астиаг приказал вернуть статую богини Анунит[52], в древние дни увезенную врагами из этого города. Вспомнился ужас и смятение, охватившее верхи Сиппара, когда в их город была доставлена статуя богини. Выходило, что все эти долгие годы сиппарцы поклонялись ложному изображению? Если нет, налицо недопустимое кощунство – великих богинь было две! Пришлось принимать специальное решение по этому поводу. Примерно в такое же двусмысленное положение попал и Нериглиссар. В искренности Астиага он не сомневался, однако помимо царя в Мидии были очень сильны знатные. Они слишком долго сидели без добычи. Они жаждали войны, и любая промашка со стороны Нериглиссара будет использована ими и против Вавилона, и против собственного царя.

В конце концов Нериглиссар был вынужден вызвать Набонида, открыто поселившего Нитокрис в собственном доме в квартале Бит-шар-Бабили. Событие для Вавилона неслыханное! Набонид открыто бросил вызов общественному мнению, однако утверждать, что Набонид действовал исключительно под влиянием страсти, я бы не решился. Подобным поступком он утвердил себя в качестве сильного, способного поступать по собственному разумению человека. В долговременном споре за власть, который разгорелся между ним и Нериглиссаром, Набонид одним ходом обыграл нового правителя, потому что в Вавилоне мог проживать только один человек, имеющий право поступать по собственному усмотрению и бросать вызов городской общине. Им мог быть только царь Вавилона.

Но это так, к слову.

Свидетельствую, что в те дни Набонида и Нитокрис действительно посетила страсть, свойственная только молодоженам. Мед любви они пили беспрестанно, оторваться друг от друга не могли. Иштар пригоршнями одаривала их желанием, и все равно Набонид чутко прислушивался к тому, что творилось во дворце. Ушей у него в свите нового правителя хватало. Получив вызов, Набонид тут же вызвал меня, чтобы я был помощником ему в этом деле.

Прежний «царский голова» объяснил новому правителю.

– Египет – наш данник, пусть даже номинальный, и те дружеские узы, которые мы с помощью Нитокрис завязали с Амасисом, пусть останутся. Что касается Астиага и Креза, то и здесь спешить нельзя. Из них двоих слабейшим является Крез, вот против него в союзе с Астиагом мы и должны попытаться сыграть. Но Крез должен начать первым, иначе гнев богов падет на наши головы.

– Как же этого добиться? – хмыкнул новый правитель. Во время разговора он беспрестанно теребил роскошную, завитую колечками бороду. Эта привычка появилась у него с того дня, когда я поделился с ним семейным преданием, что наш предок, великий царь, сильный царь, Ашурбанапал имел неприятную манеру во время разговора почесывать подбородок под бородой.

– Прежде всего, проявить выдержку, – ответил Набонид. – Полагаю, у нас есть два приемлемых азимута для вылазки: северный, в направлении на Пиринду и Хуме[53], и южный, в Аравию. С точки зрения стратегической целесообразности и безопасности государства нам следовало бы совершить поход в Аравию и захватить все оазисы, до которых сумеем добраться. В этом случае в будущем столкновении с мидянами мы обеспечим себе надежный тыл. Добавлю, если мы двинемся на юг, Астиаг и Крез будут держаться в стороне. Однако земли там скудные, бедуины – народ нищий, условия ужасные, жара невыносимая, сушь такая, что вряд ли войско останется довольно, если мы нанесем удар в этом направлении. Север перспективнее, но тогда мы будем вынуждены бросить вызов либо Мидии, либо Лидии, что нам тоже не с руки. С другой стороны, пока Астиаг у власти, нам необходимо: первое – выказать слабость; второе – показать свою силу. Как же решить эту противоречивую задачу? Только с помощью войны. Короткой, победоносной! Мое предложение сводится к следующему – следует распустить слух, что у нас произошел повальный падеж конского состава. Затем отправить посольство в Сарды с просьбой продать лошадей. Причем просить много, тысячи голов. Далее необходимо оттянуть пограничные отряды на границе с Пиринду, и в случае очередного набега царя Аппуашу на нашу территорию или на земли союзной нам Хуме вести себя так, словно у нас не хватает сил пресечь дерзость с их стороны.

Набонид сделал паузу, потом продолжил:

– Но, главное, господин, нам просто необходимо укрепить Харран. Взгляни на чертеж. Вот он, славный город на берегу Евфрата…

– Утверждают, ты сам оттуда родом? – спросил Нериглиссар.

– Да, там я появился на свет, но мать моя и отец, если не по рождению, то по духу вавилоняне. Моя мать, Адда-гуппи, является жрицей бога Сина. Она служила владыке великому, богу милосердному Сину и в царствование Набополасара, и в царствование Навуходоносора, но в дни Амель-Мардука она отказывалась просить бога о даровании благ городам и деревням. Теперь она вновь вошла в священную обитель. Она ждет, что ты обратишься лицом к могучему Сину и восстановишь в прежнем блеске его дом Эхулхул в Харране. Прошу тебя, господин, обрати внимание, север нашей границы представляет из себя дугу, в вершине которой расположен священный город. Если враг возьмет Харран, мы окажемся отрезанными от Заречья. Кто же в ближайшей перспективе способен покуситься на Харран. Это прежде всего мидяне, которые не упустят выгод подобного стратегического удара. Нельзя исключать удара и со стороны лидийцев. Итак, если мы приступим к укреплению Харрана, мы непременно всколыхнем все эти мелкие государства на побережье Верхнего моря. К тому же если мы умело продемонстрируем свою слабость, кто-то непременно попытается воспользоваться моментом. Вот и вся диспозиция на ближайшие два-три года твоего, так своевременно начавшегося царствования. Как только нам бросят вызов, мы будем действовать быстро и решительно, тем самым заставим всех, кто тешит себя надеждами на слабость Вавилона, проглотить языки.

Нериглиссар склонился над широким, сшитым из нескольких кусков пергаментом, на котором были изображены страны, примыкающие к Вавилонии с юга, запада, севера и востока. На западе были видны Сирия, Финикия, Палестина – вплоть до побережья Верхнего (Средиземного) моря, на котором на самом краю был размещен остров Кипр. Там же читались две горные страны: Хуме и Пиринду. Северная сторона карты ограничивалась Пафлагонией и Каппадокией (на полуострове Малая Азия), а также рекой Аракс. Восток был залит зеленым цветом. Там было изображено Мидийское царство с ее столицей Экбатаны, край Каспийского моря, ниже Парс с городом Пасаргады.

Царь некоторое время водил пальцем по клинописным надписям – в грамоте он разбирался худо – сказывалось низкое происхождение, но ни Набонид, отпрыск знатнейшей вавилонской семьи, ни тем более Нур-Син, потомок ассирийских царей, не позволили себе и намека на презрительную усмешку.

– Итак, – выговорил царь, не отрывая взгляда от карты, – если я тебя правильно понял, Набонид, ты предлагаешь сначала ударить по Крезу.

– Приструнить, государь. Сокрушить его у нас не хватит сил.

Правитель принялся отчаянно почесывать бороду.

Нериглиссар приглянулся Навуходоносору после сражения под Каркемишем, когда лихой наездник в скачках не уступил скифским кочевникам, которые с младенчества были приучены к лошадям. Нынешний владыка Вавилона был родом из халдеев, отец его жил бедно, если не сказать, что просто бедствовал. Нериглиссар отличался храбростью и разумом на военном поприще и ненасытной жадностью на гражданском. Темные люди вертелись возле него, особенной пронырливостью отличался Набу-ахе-иддин, который и проворачивал для своего хозяина самые грязные делишки, одним из которых являлось дело все того же прожигателя жизни и банкрота, несносного Балату, сына Набу-апла-иддина. Балату задолжал многим уважаемым людям. Он брал деньги в долг под залог отцовского имущества, передавал в пользование свою собственность, а полгода назад вдруг объявил себя банкротом. Его имущество пошло с молотка и было куплено Набу-ахе-иддином на имя Нериглиссара. Тот же Набу-ахе-иддин получил от нашего доблестного полководца доверенность на право рассчета с кредиторами. Тем, кто держал в залоге имущество Балату, Набу заплатил полностью, тем же, кто имел на руках векселя, предложил на выбор либо половину суммы долга, либо вообще ничего. Понятно, что никто из здравомыслящих людей не решился судиться с самим царем. Так Нериглиссар стал владельцем нескольких прекрасных особняков в пределах городской черты. Рассказывая о проделках Набу, люди посмеивались, а кое-кто морщился, качал головой и поминал при этом суровость и неподкупность старика Набополасара и Навуходоносора.

Наконец Нериглиссар оторвался от созерцания карты и коротко спросил:

– Что ж, диспозиция более-менее ясна. Кого предлагаешь отправить послом в Лидию? Здесь нужен толковый человек, способный провернуть это непростое дельце.

Набонид поклонился и указал на Нур-Сина.

– Его, владыка.

Царь глянул на молодого человека, усмехнулся.

– Смотри, Нур-Син, в женихах ты вел себя достойно. Докажи, что и в мужьях кое-чего стоишь, – он на мгновение примолк, потом доверительно добавил: – О ком я более всего жалею, так это о твоем тесте. Знатный был воин, умел подставлять спину. Сейчас таких не осталось. Выполнишь поручение, будешь награжден. Чего ты хочешь?

– Вернуться в цитадель, к коллекции собранных великим Навуходоносором ценностей.

Нериглиссар скривился.

– Ты полагаешь ценностями эти обломки древних царств? Они что-то стоят, их можно заложить?

Писец-хранитель почувствовал себя неловко.

– Я не думал об этом, господин.

– Ладно, если все пройдет удачно, можешь вернуться к своим черепкам. А ты, – царь обратился к Набониду, – займи место в царской канцелярии. Можешь совершить церемонию бракосочетания с Нитокрис.

– Благодарю, господин, – ответил Набонид.

– Только накрепко запомни, – добавил царь, – Валтасар будет воспитываться при дворе, и Нитокрис будет считаться твоей женой, а не матерью царевича. Соответственно и почести ей будут оказываться не как царице, но как супруге «царского головы».

– Твоя милость, господин, дает надежду, – спокойно ответил Набонид.

Глава 2

Нур-Син покидал родной город с тяжелым сердцем. Луринду страдала – боги не давали им наследников. Писец-хранитель, как мог, утешал жену, заметно подурневшую от слез. Перед самым отъездом решил посоветоваться с матерью. Та начала укорять сына – говорили тебе, предупреждали…

Нур-Син перебил Гугаллу и заявил, что никакая другая женщина, кроме Луринду, ему не мила, и хватит об этом. Мать поджала губы – она заметно постарела с тех пор, как Набузардана навсегда отставили от двора. Отец тоже выглядел не лучше – заметно обрюзг, стал чрезмерно раздражителен, ворчлив, целыми днями пролеживал бока в дальней беседке в саду и лишь изредка вызывал в свой дом родственников и интересовался хозяйством. Все сбросил на плечи жены, вертись, Гугалла, как знаешь.

Мать рассудила.

– Если не желаешь бросить бесплодную, возьми наложницу. В семьях наших арендаторов есть здоровые, ядреные девки, я уже одну приметила.

Нур-Син вздохнул.

– Я подумаю, матушка.

– Пусть твоя шушану послужит Иштар. Глядишь, великая богиня смилостивится.

Сын промолчал, побрел домой. На сердце было тяжело. В последнюю ночь перед рассветом, собравшись с духом, шепнул Луринду:

– Я не буду возражать, если моя смоквочка решит послужить Иштар. Я буду любить твое дитя так же, как если бы это был наш ребенок.

Луринду оцепенела. Она давно ждала, когда же муж решится заговорить о том, что столько дней томило их обоих. Бесплодие было неоспоримым знаком гнева величайшей среди Игигов[54]. Видно, там, расположившись на утренней звезде, в своем хрустальном дворце, великая богиня с неодобрением посматривала на испытывающую радость близости пару, до сих пор не удосужившуюся принести ей, богине любви, дары. Луринду спохватилась – обошла все главные святилища, внесла богатые дары храмам, а в уличных святилищах, где луковицу положила, где головку чеснока, где не пожалела миску чечевичной похлебки.

Не помогло. Тогда вот что пришло на ум – обратиться к тому, о ком Нур-Син и другие его товарищи отзывались как о Единосущном, которого в Вавилоне, с легкой руки Бел-Ибни, называли Мардук-Бел, а иври величали Яхве. Однако чем она, глупая женщина, могла бы привлечь внимание Того, кто создал мир? Чем ему послужить, выпросить сыночка. Муж как-то в шутку подразнил ее – если достанет образования, знания языков и свободного времени, оторвись от веретена, болтовни с Нана-силим и переведи на аккадский доставшиеся от деда писания урсалиммского наби Иеремии. Набонид обещал хорошо заплатить за свиток. Добавил, что «царский голова» обмолвился, что с помощью этого списка ему сподручнее держать в узде выселенных из Палестины иври. Про себя Нур-Син решил – пусть жена в его отсутствие займется делом, меньше о нарядах думать будет.

Луринду приняла вызов.

Вот что тоже не давало покоя Луринду с той поры, как она взялась за работу, вот чем она делилась с мужем. Кто он, этот Яхве, или иначе Саваоф, Меродах? Царь богов, отец богов или тот, о ком можно сказать, что он единосущен? Его мышцей, дланью, мыслью создан этот мир или он достался ему в наследство от темной безмерной Тиамат? Если этот Яхве – создатель всего сущего, в том числе и всех народов, живущих на верхней земле, почему иври полагают его чуждым исконным вавилонянам, чьим отростком они сами являются? Почему выселенные из Палестины не создают кумирен, храмов, святилищ здесь, на земле Шумера и Аккада? Почему таятся и не высказывают вслух о том, что есть истина? И убывает ли от подобного умолчания величие того, кто создал мир? Разве запрещено ей, простой женщине, прочитавшей завет в изложении страстотерпца Иеремии, обратиться к Господину с мольбой о даровании ей ребенка? Понятно, что подобные мысли могут не понравиться грозной Иштар, тогда по какой причине Создатель не в силах утихомирить свою божественную дочь? Почему Мардук не воссияет в единстве силы, любви и добра перед всеми, кто его почитает? Почему есть иври, халдеи, арамеи, египтяне, сирийцы, ионийцы, жители Каппадокии, Киликии, Пафлагонии, лидийцы, дикие мидяне, еще более дикие, разгуливающие в кожаных штанах-анаксиридах и жилетах персы? Почему им нельзя услышать слово нашего Господина?..

Хотя как раз у мидян, кадусиев, парфян, персов и прочих восточных варваров есть свое слово, говорят, не менее мудрое и проникновенное, чем слово иври. Его принес мудрый старец по имени Заратуштра. Ему, по словам мужа, поклонялась удивительная Амтиду, сумевшая пленить сердце Навуходоносора. Заратуштра или в переводе на аккадский «водитель верблюдов», утверждал, что мир есть поле битвы между силами света и тьмы. Каждый, кто стремится прожить достойно, должен встать в строй с бойцами светоносного Ахурамазды и вступить в схватку с первородным мраком, полчищами которого владеет злой дух Ангро-Майнью.

К кому обратиться ей, Луринду? Кого просить о милости, о счастье стать матерью? Или, может, на самом деле поклониться Иштар, отправиться на площадь и там присесть среди десятков и сотен женщин, решивших послужить благодатной богине?

Нур-Син хватался за голову от обилия подобных вопросов. Порой отмахивался, горячился, иногда всерьез начинал втолковывать женушке то, что знал сам, до чего дошел собственным умишком. Ответов было немного, и те казались легковесными, досужими, вроде рассуждений ионийских философов о количестве стихий, из которых возник белый свет. Случалось, молодоженам и скандалить, но всякие раздоры кончались с наступлением сумеречной стражи, когда Луринду готовила постель на крыше, разминала циновки, встряхивала подушки и одеяла.

Ночь покрывала их с головой и каждый раз одаривала нескончаемой радостью. Уже два года как женаты, а насытиться друг другом не могут. Тут еще эта командировка в Лидию.

– Что скажешь, смоквочка? – спросил муж. – Я не настаиваю. Мне самому не по душе этот обряд. Пережиток какой-то…

Луринду порывисто вздохнула, обняла его и ответила:

– Я бы хотела поехать с тобой. Ты – мой властелин, мой любимый и мое дитя. Без тебя мне трудно. Я не хочу, чтобы меня касались чужие руки.

Нур-Син вздрогнул.

– И я не хочу.

Он обнял жену, крепко сжал прохладное, дурманом влекущее тело. Вошел в нее – трудился долго, до изнеможения, до собственной радости, до радости, извергаемой ею.

Затем они лежали молча. Нур-Син смотрел в потолок. Луринду смотрела в потолок. Потолком им было звездное небо.

В Вавилоне стоял сильный зной, так что даже ночью Нур-Син и Луринду, спасаясь от духоты, вынуждены были укладываться на бурдюках с холодной водой

– Может, возьмем рабыню, – предложил Нур-Син. – Она родит нам сыночка. Я буду любить его, как родного.

– Но рабыня будет рядом, – возразила жена. – Или после появления ребенка ты хочешь ее продать?

Она помолчала, потом добавила:

– Я не хотела бы, чтобы со мной поступили также. Боги нас накажут, если мы отлучим ребенка от матери.

Вновь наступила тишина. Наконец Луринду с силой затормошила мужа, шепнула:

– Ты езжай, ни о чем не беспокойся. Я что-нибудь придумаю.

Она положила голову ему на грудь, поинтересовалась:

– Это не опасное путешествие?

– Нет, трудное. Придется много скакать верхом, много говорить, много слушать. Давай не будем спешить, родная. Решим, когда я вернусь. Писать тебе я буду во дворец. Главный сборщик налогов и хранитель царской почты будет извещать тебя, когда в Вавилоне получат весточки. Ты должна помнить Балату. Мы встречали его в цитадели, когда он явился туда вместе с Набонидом. Такой высокий, вальяжный, с ухоженной бородой. Смотри, Луринду, говорят, он очень охоч до молоденьких женщин, – тихо рассмеялся Нур-Син.

– Ты не веришь мне?

– Верю, родная моя, прекраснозубая.

* * *

Путь Нур-Сину выдался не близкий. Сначала вверх по Евфрату, затем по его притоку Балиху до Харрана, где по приказу Набонида писец – хранитель музея осмотрел городские укрепления, башню и храм Эхулхул, посвященный богу Сину.

Город представлял собой жалкое зрелище. После разгрома, которому его подвергли в дни царствования Набополасара, Харран так и не восстановил былое величие. Город был свят присутствием в нем жилища божественной Луны, однако более недостойного обиталища, какое могли предоставить люди небожителю, Нур-Сину встречать не приходилось. Грязный, украшенный дешевыми бронзовыми подсвечниками и штопаными, местами рванными, священными покрывалами храм напоминал скорее хлев, чем святилище того, кто упавших поддержка, неба осветитель. Скульптурное изображение первородного сына Эллиля Сина также пребывало в плачевном состоянии. То же самое можно было сказать о ступенчатой пирамиде, – издали, при подъезде со стороны Евфрата, она скорее напоминала скособоченный земляной холм, чем дом бога. Террасы местами осели, кромки округлились, в глаза шибали померкшие проплешины, где отлетели покрытые глазурью плитки. На величественном, ведущем на вершину башни торжественном лестничном пролете нельзя было сыскать ухоженную, без трещин и щербин ступеньку. Жрецы дракона всех капищ, всевидящего Сина, жаловались, что отпускаемое для города и храма золото и серебро шло в основном на укрепление и ремонт цитадели.

Священнослужители ныли: Харран стоит на отшибе, царь Амель-Мардук вообще всякие иные святилища кроме Эсагилы в Вавилоне презирал, новый правитель сюда глаза не кажет, областеначальник своевольничает.

Нур-Син составил доклад для Набонида, передал его гонцу, а заодно и длинное письмо к Луринду, в котором не жалел слов, чтобы описать чувства, которые он испытывал со дня разлуки с желанной. Изложил в стихах. Начал так:

Скорбь, как воды речные, устремляется к морю.

Как трава полевая вырастает тоска.

Посреди океана, на широком просторе

Скорбь, подобно одежде, покрывает живых…[55]

…Днем вижу тьму, ночью скорблю от разлуки

Во сне вижу тебя – сердце стремится к тебе…

Войска на границе поразили сопровождавших посла офицеров убогим внешним видом и полным пренебрежением обязанностями, которые были возложены на пограничную стражу. Особенно возмущался Хашдайя, произведенный после переворота в декумы и зачисленный личную эмуку Нериглиссара. Офицеров было четверо, прежде всего двое старших из старослужащих. Эти вели себя дерзко, посмеивались и над жрецами, и над жителями Харрана, и над горцами. Порой хохотали так, что мороз продирал по коже. Были они знатоки лошадиных достоинств и должны были в случае успеха миссии выбрать коней для армии. Еще один, молчаливый и угрюмый Акиль-Адад, отвечал за безопасность посольства и являлся как бы личным охранником Нур-Сина. Человек он был угрюмый, несколько вздорный, но к обязанностям относился серьезно и никогда не упускал момента лишний раз помахать для тренировки копьем, мечом или метнуть нож. Он и Хашдайю заставлял упражняться, когда же родственник попытался с помощью посла поставить Акиль-Адада на место, Нур-Син взял сторону пожилого луббутума[56]. Что плохого в том, если ты будешь мастером в метании ножей, во владении мечом и копьем, спросил он Хашдайю. Посол иногда и сам в охотку предавался воинским упражнениям. Тогда к ним подключались и два других офицера, и весь гвардейский кисир, сопровождавший писца – хранителя музея. Кроме того, всем офицерам предписывалось изучать дороги, ведущие к столице Лидии, а также собирать сведения о горных проходах и, прежде всего, о Киликийских воротах.

На границе посланники Вавилона наслушались жалоб на горцев из Пиринду, которые в последнее время совсем обнаглели. Набеги с той стороны не прекращались. Случалось, шайки разбойников, организованные по племенному признаку, доходили до Евфрата. Их пытались ловить, устраивали на них облавы, однако те ловко ускользали и уходили от погони. Впрочем, те, кто проживал в горах союзного Хуме недалеко от них, ушли.

Можно вообразить, какое изумление вызвало у местных воинских начальников доставленное Нур-Сином распоряжение нового царя сократить наполовину войска, охранявшие границу. Им предписывалось немедленно отойти в глубь страны и встать лагерем у слияния Балиха с Евфратом. Особой активности не выказывать. Обустроить лагерь, согласно секретному, переданному устно распоряжению, непомерно большой для отводимых кисиров. Заготовить все необходимое для стояния изрядного количества войск. О количестве запасов, свозимых в лагерь, числе обустраиваемых палаток для размещения воинов, помалкивать.

Через Киликийские ворота – глубокий и тесный, шириной в несколько десятков локтей каньон, прорезавший горы Тавра и открывающий выход во внутренние области полуострова Малая Азия, – посольство добралось до столицы Фригии Гордия, где Нур-Син с офицерами с любопытством осмотрели колесницу древнего царя, чьи поводья были завязаны так хитро, что никто не мог развязать их. Местные говорили, что тот, кому удастся справиться с узлом, будет их царем. Нур-Син, осмотрев огромную, с громадный кулак, связку стиснутых кожаных ремней, решил, что вряд ли найдется человек, которому будет под силу проверить, верно ли древнее пророчество.

Из Гордия посланцы Нериглиссара добрались до столицы Лидии Сард. Город располагался в ухоженной и на удивление живописной долине у подножия горного хребта, называвшегося Тмол, и скорее напоминал большое сельское поселение, каких в далеком Двуречье было не перечесть. Стен вокруг Сард не было, жилища в основном из камыша, обмазанного глиной, даже каменные дома были покрыты камышовыми крышами. Укреплен был только царский дворец, и то более естественным образом, чем крепостными стенами. Кремль возвышался на выступающей со стороны Тмола скале и только местами был окружен рукотворным крепостным венцом. Следовавшие с Нур-Сином военные начальники из халдеев только головами качали – подобную крепость взять трудновато, разве что измором. Даже проход к дворцовому комплексу здесь был устроен необычным способом. В подстилающей скале был пробит лестничный туннель, выводящий к подножию горы. Его нижнее устье перекрывалось бастионом, состоявшим из двух массивных внешних башен, достаточно просторного накопителя и внутренних башен, откуда и начиналась лестница, ведущая наверх, к дворцу. Возле внешних башен высились огромные скульптуры разинувших пасти львов, по этой причине ворота назывались Львиными. Входы представляли собой вытянутые полукружья.

Царский дворец с хозяйственными постройками и знаменитой на весь верхний мир сокровищницей располагался в северной части крепости. Доступ туда перекрывала еще одна крепостная стена.

Вавилонское посольство разместили на внешнем дворе в каменном двухэтажном доме. Нур-Син и его спутники прибыли в нерадостный день. Во дворце в ту пору случилось чрезвычайное происшествие. Общительный, умевший любого разговорить Хашдайя, успевший познакомиться с некоей служанкой из поварни, выяснил, что одного из евнухов царского гарема застали возлежащим на ложе с любимой царской наложницей.

Гнев царя был равен его удивлению. Как сообщила служанка, Крез, царь четырех стран света и великий царь, пребывает в раздумье, какое наказание могло бы соответствовать тяжести и оскорбительной дерзости подобного неслыханного злодеяния.

Халдейские офицеры сначала подняли Хашдайю на смех. Никто из них поверить не мог, чтобы евнух оказался способен на такое. Даже молчаливый Акиль-Адад улыбнулся и заявил – наверное, какой-нибудь ловкач переоделся кастратом и попытался овладеть наложницей. Ведь евнух, добавил он, это жалкое существо.

– Ты считаешь, – спросил его Нур-Син, – что именно по этой причине евнухи полагаются скромниками и допускаются в женские покои?

– Это же ясно как день! – пожал плечами луббутум. – Оскопление отняло у них всякую охоту к обладанию женщиной, вот их и допускают в гарем, даже если в действительности они и не прочь переспать с какой-нибудь красоткой.

– Ты считаешь, что оскопление отняло у них охоту влюбляться или способность сходиться?

– Конечно, ведь если уничтожен член, вселяющий в тело похоть, нет и любовной страсти.

– Ошибаешься, Акиль-Адад. Евнухи тоже способны влюбляться. Страсть порождается очами, она не угасает. Впрочем, если бы люди придумали способ искоренить подобные помыслы, все равно не стоит приписывать евнухам особое целомудрие, ведь они просто вынуждены к этому, потому что их насильственно лишили способности любить. Целомудрие состоит не в том, чтобы раскалять любострастие в стремление и страсть, а в том, чтобы обуздать себя и возвыситься над любовным бешенством.

– Легко говорить!.. – покачал головой один из старших офицеров.

В полдень посланцев Вавилона пригласили к царю.

К дворцу их провели громадными пропилеями, построенными совершенно в греческом духе. Ввели в зал, украшенный колоннадой. Пол был выстлан золотистыми и темно-пурпурными плитами. Трон стоял на возвышении в дальнем конце зала, рядом два стража в вызолоченных доспехах, по бокам – три советника царя.

Сам Крез, расположившийся на троне, был хмур, неулыбчив. Послов встретил неласково, сразу напомнил о взаимных обязательствах, о нерушимой дружбе. Добавил, что никто в Вавилоне не смеет упрекнуть его, что он хотя бы в пустяках пренебрег своим южным соседом.

Нур-Син сразу отметил, что лидийский царь забыл добавить к существительному «сосед» один из обязательных государственных эпитетов, соответствующих величию Вавилона, например «могучий», «великий», «блистательный».

Между тем Крез заявил, что пребывает в недоумении по поводу того, что происходит в Вавилоне. Он верил в дружеские намерения Амель-Мардука, но тот, как говорится, «сошел в Аид», и, говорят, не без посторонней помощи. Далее заявил, что всегда считал Набонида порукой прочного союза между Лидией и Вавилоном, но и этот мудрый муж отставлен от дворца. Уместны ли в таком случае какие-либо уверения, клятвы в вечной дружбе, которых несомненно в запасе у посланца Нериглиссара великое множество. К чему эти пустые слова, когда боги подкидывают смертным такие загадки, что трудно отыскать мудреца, который сумел бы разрешить их.

Нур-Син выступил вперед, склонился в пояс перед Крезом.

– Да, великий царь, я вынужден согласиться с тобой. Да, у меня припасено множество уверений, объяснений, разъяснений, доказательств, свидетельств верности нашего государя союзу между нашими странами. Но все эти слова – пустой звук по сравнению с просьбой, с какой обращается к тебе владыка Вавилона Нериглиссар, до сих пор скорбящий о безвременно ушедшем к судьбе царе Амель-Мардуке. Скорбит и «царский голова» Набонид. Кто-то неверно известил тебя, о, царь, об отставке мудрого Набонида. По его совету великий правитель Вавилона Нериглиссар обращается к тебе с просьбой продать добрых боевых коней, которыми славится твоя страна, и это обращение – истинное подтверждение великой дружбы, которая родилась между нашими царствами. Насчет загадок, которые боги подкидывают людям, уверяю тебя, нет такой, на которую нельзя найти ответ, ибо цель богов просветить смертных, дать им урок, явить назидательный пример, чтобы добродетель торжествовала не по принуждению, но являлась потребностью.

Крез пошевелился в кресле, устроился поудобнее, с интересом глянул на посла.

– Как звать тебя, посланник Нериглиссара? – спросил он.

– Нур-Син, государь.

– Какого ты рода?

– Я сын Набузардана, потомок Ашшурбанапала.

– Это радует, Нур-Син. Ты знатен, царского рода, и к тому, как я погляжу, не чужд философии. Каковы твои обязанности при дворе?

– Я заведую собранием диковинок, рукотворных и природных редкостей, скульптурных изображений, доставшихся нам от древних царей, занятных вещиц, которые порой так забавляют любопытных, а также библиотекой, которую собрали Набополасар и Навуходоносор по примеру моего предка Ашшурбанапала.

– А-а, так ты библиотекарь, Нур-Син. Почему не воин?

– Я – четвертый сын…

– Понятно.

Крез наклонился вперед, видно было, что разговор с послом его заинтересовал.

– Скажи, Нур-Син, встречалось ли в хрониках деяний древних царей происшествие, которое приключилось со мной? Ведь ты наслышан о постигшем нас бедствии, не так ли? Это скверный знак! Я не могу понять, на что намекают боги, дозволившие совершиться такой невиданной гнусности? Какого решения они ждут от меня? Какое наказание будет соразмерно с совершенным преступлением. Пойми меня правильно, Нур-Син, я искренне привержен мудрости, и для меня нет большей радости, чем общение с философами. В моем дворце меня посетили Солон и многие другие прославленные мудрецы, наслышанные о моей любви к философии, поэтому мне бы не хотелось поступать сгоряча, не добравшись до первопричин содеянного зла. Только потом я вправе вынести мудрое, взвешенное решение. Ты знаешь ответ, Нур-син?

– Да, государь.

Крез встал с кресла, грузный, ухоженный, с завитой колечками бородой, в тиаре, направился к вавилонянину. На ходу махнул рукой стражникам, чтобы те оставались на месте.

– В чем же он заключается?

– Ты, государь, должен назначить евнуху самое страшное наказание.

– Какое?

– Какое, как не жизнь!

Крез возмущенно вскинул руки.

– Разве он, осквернивший мое ложе, не достоин множества смертей?

– Я говорю не о прощении государь, но о мучительной казни. Если он будет жить скованный немощью, если не в радость будет ему ни еда, ни питье, ни зрелища, услаждающие тебя и твоих приближенных, если частое биение сердца лишит его сна, что чаще всего случается с влюбленными, – найдется ли для преступника более губительное мучение? Найдется ли голод, более изнурительный для утробы? Поверь, государь, если он не труслив и не слишком цепляется за жизнь, то вскоре начнет просить тебя о смерти или сам наложит на себя руки. Он будет проклинать этот день и будет скорбеть, что не умер сегодня и сразу.

Царь повернулся к советникам, глянул на них. Те пожали плечами. Наконец Крез обратился к Нур-Сину.

– Твой ответ достоин дельфийского оракула. Я не поскупился на дары жрице светоносного Аполлона, тебя тоже награжу достойно.

– Государь, лучшей наградой для меня будет твое согласие исполнить просьбу моего господина. В случае отказа любые дары, полученные от твоих щедрот, вряд ли сослужат мне на родине добрую службу. Если я выполню поручение моего царя, меня будет ждать награда, которую я охотно сочту и твоей тоже.

Крез некоторое время поразмыслил.

– Это верно, Нур-Син, – кивнул он. – Хорошо, выкладывай, что за нужда приключилась ни в чем не испытывающем нехватки, знаменитом своими сокровищами Вавилоне?

* * *

Старик поднялся, вышел на балкон, на уровне второго этажа огибавший дом и внутренний дворик, где был разбит цветник. Розы насадила Луринду, подбирала их тщательно, рассаживала с тайным умыслом. Что ей виделось в узорчатом, составленном из розовых бутонов, покрывале, распускавшемся весной на их дворе, одной Луринду известно. Вспомнилось, что землю под этот дом в квартале Рука небес неподалеку от Евфрата он купил на серебро, полученное от Нериглиссара. Крез сдержал слово и написал царю Вавилона, что просит одарить посла, сумевшего разгадать волю богов.

Нур-Син в ту пору не обманывался насчет дружелюбия и миролюбия Креза. Дела правителей редко совпадают с их человеческими пристрастиями, с зовом сердца, с любовью к философии. Как могло быть иначе, если он, Нур-Син, вынужден был говорить одно, а добиваться другого. И добился!.. Крез оказался простоват для правителя, любовь к мудрости причудливым образом соединялась у него, сына царя, внука царя, с детской уверенностью в том, что никто и никогда не сможет обвести его вокруг пальца, хотя бы потому, что он – избранник и сородич богов, а это что-нибудь да значит.

Старик усмехнулся – в глазах Всевышнего все мы рабы, все мы грешники и слепцы. В этом, наполненном скорбной мудростью или мудрой скорбью сосуде и хранится истина. Одна участь всем: праведнику и нечестивому, доброму и злому, облаченному в царственность и пребывающему в рубище, и нет здесь ни высших, ни низших. Крез уверовал, что боги не дадут его в обиду, если он верно будет служить им, соблюдать закон. Он не скупился на дары оракулам. Сколько золота, самоцветов он разослал по святым местам, вплоть до материковой Эллады, где в урочище возле Дельф, на треножнике восседала пифия – пророчица Аполлона.

Ведь что надумал Крез – отправить послов к самым известным оракулам. Дал им срок сто дней. Послы Креза добрались до Абы, до святилища Зевса в Додонах, другие были посланы к Амфиараю и к Трофонию. Отправились люди Креза и в Ливию, в храм Аммона.

На сотый день после отъезда из Сард царские посланцы должны были в полдень обратиться к оракулам с вопросом: «Чем в эту минуту занимается владыка Лидии Крез, сын Алиата?»

Когда гонцы вернулись, Крез собрал все оракулы, однако ни одно из прорицаний не удовлетворило его, кроме того, которое изрекла пифия.

Числю морские песчинки и ведаю моря простором,

Внятен глухого язык и слышны мне речи немого.

В грудь мою запах проник облаченной в доспех черепахи,

В медном варимой горшке меж кусками бараньего мяса.

Медь распростерта над ней и медной ризой покрыта[57]

Такое изречение посланник принес в Сарды. Оно немало удивило Креза, ведь царь, отправив послов, скрывшись от людских глаз, разрубил черепаху и ягненка и сам сварил их в медном котелке. Котелок накрыл медной крышкой.

Что ответили иные прорицатели, Нур-Син не ведал.

Вряд ли такое замысловатое испытание пошло на пользу царю Лидии. Человек не в силах проникнуть в смысл свершающихся под солнцем деяний. Сколько не трудись над этим, скольких оракулов не испытывай, все-таки ему не постичь этого. Крез возомнил себя мудрецом, ибо ему показалось, он нашел меру, с помощью которой можно проникнуть в Божий замысел и воссоздать прошлое, настоящее и будущее в том подлинном виде, в каком оно строилось и строится по воле Господа.

Нельзя в точности сказать, запрашивал ли он оракул и в том случае, когда к нему прибыло вавилонское посольство, однако, уверенный в себе, он уступил Нериглиссару всего два косяка кобыл-производительниц и одного племенного жеребца. Свою скупость объяснил падежом в его табунах. Нур-Син вслух выразил сожаление, но по дороге домой едва скрывал радость. Стоило посольству миновать Киликийские ворота, как зашевелилось царство Пиринду.

Глаза старика заслезились. Он отер их, еще раз глянул на цветастые узоры, выведенные розовыми бутонами. Старуха Нана-силим уверяла, что хозяйка вывела цветами имя проклятого иври Балату-шариуцура.

Так ли?

Глава 3

С возвращением Набонида в царскую канцелярию многочисленная дворцовая челядь и особенно писцы, которых при дворе было неисчислимое множество, сразу затаились. Трудно было поверить, что два льва сумеют ужиться в одном логове, однако последовавшее за этим скромное бракосочетание Набонида и Нитокрис внесло заметное успокоение в ряды чиновников, обслуживавших нужды огромного, широко раздавшегося к тому времени государства. Открытый демарш халдейских офицеров, сплотившихся вокруг юного наследника престола, требовавших опалы для ненавистного для них министра, закончился ничем. Нериглиссар крупно повздорил с сыном – приказал молокососу уняться, не слушать дурных советов, вести себя достойно и учиться, учиться и еще раз учиться. Хватит сочинять скверные стишки в угоду низкой черни, предупредил отец! Что пристало сынку знатного и богатого, не к лицу наследнику престола. Юнцу в ту пору стукнуло пятнадцать лет, и отец справедливо упрекнул его в том, что его дед, Навуходоносор в этом возрасте уже находился в армии и служил, как обязаны служить все, кто метит в цари. А ты, добавил Нериглиссар, сутками шляешься по кабакам или, что еще хуже, устраиваешь кабак в собственном доме. На это Лабаши справедливо возразил, что он всегда готов взяться за оружие, только где она, эта война? Разговор закончился на повышенных тонах, и Нериглиссар потом долго поминал в сердцах строптивого сыночка. Его упрямство, подогреваемое матерью Кашайей, всю совместную жизнь изводившей Нериглиссара упреками в том, что он ей не ровня, выводило царя из себя. Собственно ненависть к Набониду передалась сыну от матери. Были дни, когда Набонид втайне вымаливал у Навуходоносора руку его старшей дочери. Царь предпочел Нериглиссара, и Кашайя, женщина вздорная, но проницательная, сразу догадалась, что царский секретарь никогда не простит ни отцу, ни его семье этот отказ, поэтому, тревожась за сына, постоянно подбивала мужа избавиться от Набонида. Этот страх и ненависть перед «пронырливым и коварным интриганом» передались и Лабаши-Мардуку. В его присутствии молодой человек постоянно испытывал неловкость, то веко начнет подрагивать или, что еще постыдней, нога.

Набонид, вновь появившись во дворце, повел себя тихо. В решение вопросов, не относящихся к его ведомству, не вмешивался. Работал усердно, помногу и подолгу, так что со временем сумятица, ожидание отставок, ежедневных начальственных громов и молний, владевшие приближенными к трону писцами, постепенно улеглись, и работа дворцовых канцелярий вернулась к старому, заведенному еще при Навуходоносоре порядку.

Только Балату-шариуцур, заведовавший сбором налогов и царской почтой, ничуть не обманывался подобной безмятежностью и миролюбием «царского головы». Прикидывал, чего ждать, к чему готовиться? Мыслями ни с кем не делился, правда, временами замечал в глазах у наиболее проницательных дворцовых старожилов ту же невысказанную озабоченность. Более всего Даниила смущала нелепость царского дозволения Набониду и Нитокрис связать свои судьбы законным браком. Все было проведено, как требовал обычай, – с благословением настоятеля храма Эсагила, с церемонией хождения по кругу во дворе храма, с осыпанием невесты, еще более жгучей и чернявой, чем в молодости, ячменным зерном и сушеными финиками. Был устроен пир, который посетил сам правитель, правда, все остальные члены семьи как бы не заметили приглашения.

Подобное торжество выходило за рамки обычных, принимаемых в расчет династических браков. С кем, собственно, породнилась царствующая семья? С родовитым, плоть от плоти высшей вавилонской знати чиновником, не более того. Еще более удивительной казалась юношеская страсть, по воле Иштар обуявшая шестидесятитрехлетнего мужчину, а в том, что это была настоящая, ненасытная, пусть даже и тщательно скрываемая похоть, в городе никто не сомневался. Торговцы, разносчики родниковой воды, хлебопеки, фокусники, канатоходцы, базарные чародеи, доморощенные гадалки и знахари, пользующиеся недозволенными приемами подпольные толкователи снов, содержатели притонов, опустившиеся писцы, за полмины серебра готовые состряпать любой судебный иск и представить свидетелей, готовых подтвердить что угодно, – сначала посмеивались и пытались отыскать скрытый умысел в поступках этих женатиков, однако со временем и их пыл угас. Слишком очевидна была радость, которой светились лица Нитокрис и Набонида, когда те появлялись на храмовых церемониях или шли в составе царских процессий. Наоборот, чернь неожиданно воспылала к этой парочке всенародной любовью. При прохождении носилок с «царским головой» его грубовато подначивали из толпы: «Засади ей, Набонид, по-нашему, по-халдейски!» А уличные торговки порой кричали Нитокрис: «Эй, египетская кошка, пора одарить миленького халденком!»

Что с них взять, с придурков, со вздохом говаривал Набонид, однако видно было, что подобные советы были ему, как коту пенка на молоке. Нитокрис тоже доброжелательно скалила зубки и однажды даже позволила себе выйти из носилок и публично возложить головку лука и чеснока к изображению Иштар, выставленной в уличном святилище в бедном квартале, чем вызвала безудержное ликование толпы.

По мнению Даниила, из всех свойств человеческого характера Набониду менее всего была свойственна искренность, да и царевну из страны Великой реки трудно было назвать простушкой. Если кто-то и позабыл о кознях, которые эта египетская кошка строила Амтиду и Амель-Мардуку, пытаясь всеми силами вытеснить из сердца Навуходоносора его первую жену или отодвинуть в тень старшего царевича, то у писца налогов была хорошая память. Еще более странным казался негласный отказ Нитокрис от титула царицы. Теперь в дворцовых документах она упоминалась исключительно в качестве супруги «царского головы». Казалось немыслимым, чтобы дочь египетского фараона согласилась на подобное уничижение. Значит, Набонид сумел убедить ее, привел веские доводы, чтобы отойти в тень.

Какие?

Этот вопрос не давал покоя писцу налогов. Что скрывалось за отказом Нитокрис от титула царицы и матери царевича? Ведь согласившись на это условие, Набонид официально лишался всяких прав на причисление себя к царской семье, а следовательно, и от короны, о которой он, по мнению проницательных людей, всегда втайне мечтал. Не мог не мечтать, уверял себя Даниил. Тогда в чем же смысл подобного хода?

Набонид и Нериглиссар были крепкого здоровья, обоим за шестьдесят. Пройдет пяток лет, и Лабаши вступит в полосу зрелости. Тогда луна Набонида закатиться навсегда. Возможно, он рассчитывал на сложную систему избрания царя, существовавшую в Вавилоне, формально не дававшую никакого преимущества царским отпрыскам, однако на деле отец всегда мог обеспечить сыну в этом вопросе беспроигрышные позиции. Так оно было при Набополасаре, и Навуходоносору оставалось только сорвать готовый плод. То же самое случилось и с Амелем-Мардуком – он, хотя и не без трудностей, все-таки без лишних проволочек занял вавилонский трон. Семья вождей халдейского племени Якини уже почти сто лет царствовала в Вавилоне. Теперь очередь за Лабаши, тем более что Нериглиссар, выдав дочь за сына эконома храма Эзида в Борсиппе, породнился с высшей храмовой знатью и тем самым лишил оппозицию последнего козыря.

Набонид не мог не понимать, что время работает против него. Может, он заранее сознательно отступился от власти, чтобы обеспечить себе спокойную старость и безмятежный отдых до ухода к судьбе. Понятно, что как бы Лабаши не ненавидел Набонида, как-то приструнившего его за сочинительство похабных стишков, он не посмеет тронуть уважаемого и знатного вельможу.

Даниил отправился в поселение соплеменников на канале Хубур и поделился сомнениями с наби Иезикиилем. Старик внимательно выслушал Даниила. Молчал долго, что-то монотонно напевал про себя – тянул едва слышно, тоненьким гнусавым голосочком. Даниил прислушался – точно, боевая песня царя Давида: «Не бойся, муж желаний! Мир тебе, мужайся, мужайся!..»

Наконец старец заявил.

– Все в руках Божьих. Не спеши с решением. Оборотись к Господу лицом, а не спиною. Раскрой сердце – будет тебе сон, над ним задумайся, его и разреши.

И сон привиделся! Только не Даниилу, но самому Набониду, который, отправив Нур-Сина в Лидию, как-то вызвал главного писца в свой дом и на закате, в седьмой день месяца улулу, в конце сумеречной стражи, признался, что два дня назад, в часы ночного отдыха приснилось ему среди земли некое огромное дерево.

– Только деревом его мне тоже трудно назвать, – объяснил Набонид. – Оно также чем-то напоминало человека. Как ты думаешь, кого? – спросил «царский голова».

Даниил ответил не сразу, выговорил с запинками.

– Не могу осмелиться. Стоит мне назвать имя, я вновь окажусь в твоей власти. Как это случилось с Седекией, – иври помолчал, потом спросил: – За что испытываешь меня, Набонид? За что влечешь к гибели меня и моих соплеменников?

Набонид вздохнул. Поднялся, подошел к бортику, ограждавшему крышу и беседку на ней, куда он пригласил гостя. Тут же, на крыше, возвышалась ступенчатая, в человеческий рост клумба, где на каждом ярусе произрастали самые удивительные, собранные по всему миру цветы. По углам крыши в глиняных кадках росли пальмы. Здесь же был устроен фонтан. Как раз наступил час полива, и звучное, хрустальной чистоты журчанье было слышно на крыше. Сквозь растопыренные пальцы пальмовой листвы пробивался яркий золотистый свет полногрудой луны. Син с укором смотрел на иври – тот невольно поежился.

Лунный свет имел необыкновенную власть над Набонидом. Он, как ребенок, радовался лучам ночного светила, жмурился, что-то бормотал про себя. Точь-в-точь, отметил про себя Даниил, как Иезекииль, впадающий в блаженство во время бесед с Создателем. Такое на старика частенько накатывало, а вот Даниилу вещие сны давались тяжело, наслаждение от разговора с Богом было крупно пересолено болью и жуткой, до судорог боязнью.

– Послушай, Балату, – обратился к гостю Набонид. – У меня и в мыслях нет погубить тебя, заманить тебя и лишить жизни. Зачем? Ты и так мой. Каким ты был во власти Навуходоносора, таким и мне достался. У тебя есть дар. Ты веришь в себя, сомневаешься в себе и чуть что бегаешь к Иезекиилю, советуешься с ним. Не понимаю, когда дело касается женщин, тебе нет ýдержа – ты и смел и предприимчив, и никто пока не сумел поймать тебя на чужом ложе, – а в серьезных вопросах ведешь себя как…

Набонид неожиданно прервался, замер, принялся жевать нижнюю губу, словно в этот момент его осенила нежданная мысль. Наконец «царский голова» встрепенулся и как ни в чем не бывало продолжил:

– Может, потому, что пока никто не осмеливался тебя ловить?.. Но это упущение можно исправить. Ты уже не мальчик, Балату, а все не можешь уверовать, что твоими поступками управляет кто-то, более могущественный, чем Набонид, Иезекииль или Навуходоносор. Если тебя просят растолковать сон – это твой долг, ведь ты же блюдешь пост, обращаешься к Яхве, вымаливаешь у него милости и не считаешь эти обязанности обременительными. Так что не пререкайся и толкуй.

– Не сегодня. Толковать буду завтра или через день. Сегодня буду слушать и спрашивать. Это чудище ликом напоминало Навуходоносора, Набонид?

– Да, – помедлил хозяин, потом страстно, на выдохе воскликнул: – Это был он, с ветвями вместо рук! Большое было дерево и крепкое, и высота его достигала до неба, и лик его был на стволе и был видим со всех краев земли. Листва была ослепительно красива, и плодов на дереве множество, и пища для всех. Для зверей, для птиц, которые гнездились в его ветвях.

Он сделал паузу, потом уже спокойнее продолжил:

– Вот что видел я на ложе. Вдруг снизошел с небес Бодрствующий, чей лик был округл и светился серебром. Он сказал: «Срубите это дерево, обрубите ветви, стрясите листья и разбросайте плоды. Пусть удалятся звери из-под него и птицы с ветвей его. Но главный корень оставьте в земле, и пусть он в узах железных и медных среди полевой травы орошается небесною росою, и с животными пусть будет часть его в траве земной. Сердце человеческое отнимется от него и дается ему сердце звериное, и пройдут над ним семь времен».

Опять короткое молчание потом жаркий голос.

– Вот и скажи, Балату, что бы значил этот сон.

– Не сегодня, – упрямо повторил писец налогов. – Сегодня я оставлю тебя. Толковать буду, когда Господь даст мне ответ.

С тем и ушел.

Уже дома, устроившись на ложе и прогнав жену, Даниил решил, что сон был вещий, тут спорить не о чем. С этой мыслью забылся. Привиделось ему дерево. Только не лик Навуходоносора светился между ветвей, а Набонида! «В том и отгадка, – шепнул сошедший с небес Бодрствующий и Святой, на лице седая борода и очи исполнены света. – Дерзай, Даниил, раб Божий, – одобрил Бодрствующий, – и расскажи потомкам, что видел и что слышал. Служи беспорочно, остерегайся греха. Моя воля срубить дерева, насадить их, осыпать листвой, усеять плодами, дать тень всякому зверю и приют, и дом каждой птице. Будь смел, Даниил».

«Царский голова» и писец налогов встретились на следующий день, опять же в ночь, в ясную погоду, когда не тронутое ущербом око Сина вновь испытующе уставилось на содрогающегося от озноба иври. Его била дрожь, горло перехватывало, но Набонид ни словом не выказал неудовольствия.

– Господин, – начал Даниил, – твоим бы ненавистникам этот сон и твоим врагам значение его! Дерево, которое ты видел – это ты, Набонид. Тебе царствовать в Вавилоне. Ты, возвеличившийся и укрепившийся, и величие твое возрастет и достигнет небес. Власть твоя будет до краев земли. А что ты видел Бодрствующего и Святого, сходящего с небес, который сказал: «Срубите дерево и истребите его, только главный корень оставьте в земле, и пусть он в узах железных и медных среди полевой травы орошается росой небесной, и полевыми зверями пусть будет часть его, доколе не пройдут семь времен», – так это Тот, кто правит нами.

Он на мгновение замолчал, потом добавил:

– Быть тебе царем в Вавилоне, Набонид, но придет срок, и ум твой помутится. Семь лет ты будешь отлучен от людей и будешь бродить по пустыне. А что повелено было оставить главный корень дерева, это значит, что царство твое останется при тебе, когда ты познаешь власть небесную. Посему, Набонид, да будет благоугоден тебе мой совет: искупи грехи твои правдою и беззакония – милосердием. Вот чем может продлиться мир твой.

Набонид не ответил. Долго сидел на корточках на покрытой драгоценными коврами кушетке, смотрел в пол, потом коротко махнул рукой.

– Ступай.

Даниил и в эту ночь не мог уснуть – до утра молился, взывал к Господу, обливался слезами. Было сладостно и тревожно. Страх, овладевший сердцем, к утру обратился в пение. Услышал он голоса посланцев, о которых твердил Иезекииль. Челяди Того, кто повыше облака, чей престол небо, а подножие земля.

Утром встал свежим, отдохнувшим. С радостью обратился к Единосущному, затем весь день радостно и плодотворно трудился. Был отмечен Нериглиссаром за усердие и сметливость. К вечеру совсем обмяк. Дома выпил темного пива – точнее, напился допьяна. Хмель не брал его – Божий знак довлел над ним, заставлял соображать, как вести себя в пределах того срока, который были отпущены Нериглиссару, и до того момента, как Набонид возьмет власть. Был бы он в стороне, жил бы на канале Хубур – о том и беспокойства не было, а вот сидеть сиднем на сковороде, которую тайком начали накаливать незримые силы, в преддверии очередной сумятицы, которая неизбежно начнется в Вавилоне, он по складу характера не мог.

Так и чернь в Вавилоне приговаривает: «Не приложивши рук, богов не призывай.»[58]

Все, что прозрел, о чем узнал, добросовестно записал вечером.

На следующий день из Лидии примчался гонец с письмом от Нур-Сина. Даниил сразу доставил послание «царскому голове», тот немедля отправился к правителю.

Государственный совет собрали через два дня. Первым выступил Набонид, заявивший, что наступил час, когда пора готовить войско к походу. Правда, торопиться с этим не следует, добавил Набонид. Действовать следует решительно, но исподволь, и как только на границе станет жарко, немедленно выступать. Судя по отчету Нур-Сина, разбойники из Пиринду, а также покровительствующая им Лидия вряд ли упустят благоприятный момент и попытаются делом проверить стойкость и решимость нового царя. Каков будет ответ Креза, сказать пока трудно, но в любом случае мы должны быть готовы выступить в любой момент, невзирая на то, что приближается осень и впереди нас ждет дождливая зима. Собранных в Харране припасов хватит на три месяца. Если прибавить к этому добычу, которую возьмем в походе, а также припасы из нового урожая, можно будет воевать и далее, хоть целый год, а этого срока нам должно хватить, чтобы показать, что в Вавилоне не забыли, как управляться с мечом.

Возражавших не было. На том и порешили.

* * *

Среди запечатанных официальных пергаментов к Даниилу попал и свиток с личным письмом к жене Нур-Сина. Писец некоторое время разглядывал печать посла, на которой был изображен поднявший лапу лев – символ рода Набузардана. В памяти всплыло симпатичное личико его молоденькой женушки. Припомнилась статная, привлекающая взор девица, ее неподдельный интерес к древностям, хранившимся в царской кунсткамере. Сейчас, по-видимому, красотка уже успела раздаться вширь, правда, что-то не было вестей, что жена Нур-Сина разродилась первенцем. Пришло на ум, что женщина, должно быть, в курсе дел Нур-Сина, которого проницательные во дворце считали самым доверенным помощником Набонида. Во время подготовки недавнего заговора его отправили в Палестину, чтобы Нур-Син уломал отца и тестя поучаствовать в организованном Набонидом предприятии. Писец-хранитель выполнил задание, он должен многое знать. Возможно, умник делится с женой дворцовыми тайнами, тем более что она тоже не чужда царскому кругу, все-таки внучка Рахима. Нериглиссар, любивший рассуждать о воинской чести и верности, не устает вспоминать бывшего декума. Почему бы ей не поделиться со мной, тем, что знает. К тому же полезное, соединенное с приятным, радует душу и разгоняет кровь.

Соображал Даниил спокойно, обстоятельно взвешивал свои возможности, перспективы и возможные опасности, которыми грозила подобная связь. До сих пор он не знал отказа. Ведь супруга Нур-Сина в самом деле красотка! Почему бы не потратить на нее несколько драгоценных часов. А насчет опасностей – так они падают только на неопытных любодеев, ему, старому ходоку, чего опасаться.

Жена у Даниила была вавилонянка, женили его по принуждению, иначе ему никогда бы не сделать карьеру при дворе. По крайней мере Балату-шариуцур сам так считал. В наложницы по обычаю взял соплеменницу. Эти две женщины превратили его дом в ад. По Вавилону долго ходила остроумный ответ Балату на вопрос, который задал ему на пирушке один из молодых повес. «Когда, Балату, предпочтительнее всего сходиться с женой?»

Даниил ответил не задумываясь.

– Когда тебе более всего захочется причинить себе вред.

Луринду встретила почетного гостя в полутемной прихожей, куда с улицы попадал всякий человек; предложила помыть руки. Сама полила из высокогорлого глиняного кувшина, затем подала полотенце и провела во внутренний дворик.

Домишко, сразу после свадьбы купленный в складчину Набузарданом и Рахимом в Новом городе, был невелик, в два этажа, с узким внутренним двориком. Чтобы сохранить прохладу, жилые комнаты, как и во всех вавилонских домах, располагались на южной, дальней от главного входа стороне, чтобы солнце как можно меньше заглядывало в помещения. На первом этаже размещались подсобные каморки, кладовые, внизу также жила рабыня Нана-силим, ушедшая вместе со вскормленной ею Луринду, и два араба, купленные Нур-Сином по рекомендации Набонида для ведения хозяйства. Оба были в перезрелом возрасте, но еще крепки, владели многими ремеслами, отличались покладистостью и трудолюбием.

При появлении высокого гостя арабы вышли во двор, поклонились, притащили лестницу, по которой жильцы взбирались на второй этаж. На ночь один из арабов затаскивал лестницу на антресоли и, кряхтя, спускался по деревянной балке, поддерживающей балкон.

В присутствии дворцового, шикарно разодетого писца подниматься первой Луринду постеснялась – слишком горячи и настойчивы были его глаза, когда он поглядывал на молодую хозяйку. Она пропустила вперед гостя. Ремешки сандалий у сановника, отметила про себя Луринду, были украшены золотым тисненым узором. Должно быть, подобная обувка была недешева! За ним, подобрав длинную рубашку и полотняную накидку, ловко взобралась женщина. Наверху Даниил помог ей, подхватил за талию. Луринду молча отстранилась, потом пригласила царского писца в помещение для гостей.

Здесь хозяйка предложила Даниилу прилечь на возвышение, сама установила железную треногу, на нее уложила круглую столешницу. Нана-силим принесла фрукты, охлажденную воду, а также жбаны с холодным пивом двух сортов – легким и крепким темным. Хозяйка сама расставила угощенье и напитки перед гостем.

Живут небогато, отметил про себя Даниил, знакомясь с домом и тайком приглядываясь к хозяйке, чье личико привлекло его внимание еще в ту пору, когда он впервые встретил ее в царском музее в компании с женихом и дядей. В Вавилоне варили шестнадцать сортов пива, и в особняке Даниила в квартале Бит-шар-Бабили все они выставлялись для гостей.

Даниил расслабился, в гостиной было прохладно. Женушка Нур-Сина заметно робела в его присутствии, вон как щечки заалели. Эта простота веселила и горячила кровь. Неплохо найти с ней общий язык, а еще лучше сойтись с ней. Это явно будет не вред организму, наоборот, обладание этой простушкой разгонит кровь по жилам, погасит желание. Не к месту вспомнилась жена, от этой мысли его слегка передернуло. Погасишь огонь и можешь без всякого ущерба для здоровья отпихнуть от себя раздавшуюся вширь жену. Судя по отзывам царя и кратким комментариям Набонида, посольство было успешным, теперь Нур-Сина могут ждать высокие должности при дворе. Нериглиссар ценит заслуги. К тому же с таким происхождением, как у сынка Набузардана, ему все дороги в Вавилоне открыты. Однако он, похоже, мямля, в награду за посольство потребовал должность хранителя никому не нужных камней и черепков. С другой стороны, человек он добросовестный и сумеет сохранить в целости и сохранности сосуды и утварь, доставленные из храма Соломона. Эти священные предметы очень понадобятся, когда колена Израилевы вернуться на Землю обетованную. Что, если этот Нур-Син в начальники над Даниилом выбьется? Вряд ли. Даниилу тоже грех жаловаться – он, единственный из советников Амеля, сохранил не только чин, но и место. Более того, пошел на повышение. Не повезло Седекии, его опять затолкали в узилище. Говорят, попал в ту же камеру, в которой просидел около двадцати лет до недолгого освобождения. В этой ухмылке судьбе опять же читалась рука Набонида. При мысли о несменяемом «царском голове» сердце оледенело. Ах, если бы действительно удалось проникнуть в замыслы этого змея! Может, с помощью Луринду удастся проложить тропку к тайнам Набонида. Если ему удастся овладеть сердцем этой красотки, так оно и будет.

Он попросил Луринду присесть – та покорно, бочком опустилась на тростниковую циновку.

Даниил протянул ей запечатанный перстнем Нур-Сина свиток, при этом добавил:

– Я не буду возражать, если прекраснозубая Луринду решит сразу ознакомиться с письмом. Я подожду.

Женщина чуть покраснела. Она с благодарностью взглянула на гостя, чуть натянула платок с той стороны, с какой сидел чужой мужчина, и развернула свиток. Читала быстро, слету, чем немало поразила Даниила. Вавилонянки, особенно знатные, а также женщины среднего сословия практически все знали грамоту, однако улавливали написанное с трудом, большинство водило пальчиком по строчкам. Эта же справлялась с чтением без заминок, пришептываний и перечитываний по слогам.

– Если уместно спросить, – подал голос Даниил, – хотелось бы знать, о чем пишет благородный Нур-Син?

– Интересутся хозяйством, – простодушно ответила женщина. – Он спрашивает, почем нынче фрукты в Вавилоне? Какую цену дают оптовики и предупреждает, чтобы я не спешила с продажей фиников и подождала его. Он с посольством спешно возвращается из Сард.

– Неужели такие скучные вопросы интересуют такую милую женщину? – удивился Даниил.

– Жить-то надо, – пожала плечами Луринду и опустила глаза. – Мы не так богаты, чтобы задешево отдавать урожай.

– Я мог бы помочь найти перекупщика, который не поскупился бы на хорошую цену, – предложил Даниил.

– Муж распорядился подождать его возвращения. Значит, буду ждать. Приедет, сам займется. Я передам ему ваши слова.

– Как знаете, прекраснозубая Луринду. Можно я буду вас так величать?

– Вы вправе, господин, называть меня как угодно, но я надеюсь, что вы не имеете в виду уронить мою честь.

Даниил несколько смешался. По правде говоря, он как раз это и имел в виду и неожиданно для самого себя выговорил:

– Если чувства, прихлынувшие в мое сердце и понуждающие обращаться к вам со словом «прекраснозубая» кажутся вам оскорбительными, я готов унять его и называть вас «уважаемая», «добродетельная», «неприступная». Но мне более по сердцу обращение «желанная».

– Вы смеетесь надо мной, господин. Достойно ли это человека, который прославлен своей ученостью и умением разгадывать сны. Это редкий дар. Божий дар.

– Оставим Богу богово, а сейчас поговорим о вас. Чем же вы занимаетесь в отсутствие вашего ученого мужа?

– Хозяйством. Столько хлопот. Мы не так богаты, чтобы передоверить все рабам и управителю имения. Мне приходится прясть, потом занимаюсь набивкой ковров, шью накидки. Иногда плету циновки.

– В этом нет ничего зазорного. Царские дочери тоже не сидят без дела. Царица Кашайя, например, научилась замечательно окрашивать шерсть в синий цвет. Она ткала плащи для всей царской семьи, в том числе и для самого Навуходоносора. Помнится, когда мы встретились в царской коллекции, вы с таким интересом осматривали редкости, собранные в царском музее. Что вам запомнилось более всего?

– Там много интересного, но меня перестали пускать в музей. Сейчас я занимаюсь переводом на аккадский писаний древнего мудреца, однако многое мне там непонятно.

– Вот как. Кто же он, – заулыбался гость, – этот убеленный сединами обольститель, сумевший увлечь своими стихами такую хорошенькую женщину?

– Вам должно быть известно его имя. Его зовут Иеремия. Он предрекал уверовавшим в единого Бога плен, и его пророчество сбылось.

Даниил невольно сглотнул, выпрямился, улыбка сползла с его лица.

– Откуда тебе известно о пророчестве великого учителя? Кто рассказал? Нур-Син?

– Нет, уважаемый Балату, я нашла его в записках наби Иеремии. Они достались мне от деда, встречавшего старика в сокрушенном городе и спасшего его от смерти.

– У тебя сохранились записи Иеремии?! Покажи!

Луринду кивнула, потом поднялась и легко выбежала из комнаты. Вернулась быстро, протянула свиток писцу. Тот осторожно, боясь повредить пергамент, отогнул начало свернутого листа.

Прочитал.

«Как одиноко сидит город, некогда многолюдный! Он стал, как вдова; великий между народами, князь над областями сделался данником!..»

– Это же плач Иеремии! – воскликнул гость.

– Да, Балату. Я перевожу его поэму на аккадский язык.

– Ты кощунствуешь, женщина! – внезапно рассвирепел Даниил. – Кто позволил тебе прикасаться к этим записям? Как ты осмелилась перелагать язык Создателя на варварское наречие.

– Не надо обижать меня, Даниил. Разве мы все не дети Мардука? Разве после того, как Господин смешал наречия и рассеял племена, только иври могут считаться избранным народом?

Даниил невольно выпрямился, в упор глянул на молодую женщину – та невольно напрочь прикрыла лицо шалью. Смотрел долго, неотрывно, пытаясь осмыслить услышанное, вмиг вернувшее его в те полузабытые минуты, когда он, еще подросток, насильно приведенный в Вавилон, задавал те же вопросы крепкому еще в те дни Иезекиилю, утешителю страждущих, хранителю имени Бога, изрекателю его воли. Усилием воли Даниил взял себя в руки – вряд ли будет уместно объяснять этой язычнице, насколько неуместны ее вопросы. Лучше обратить все в шутку, попозже вымолить у Создателя прощение за такое легковесное обращение с его именем. Таких любопытных, пытавшихся проникнуть в суть исповедания иври, в Вавилоне хватало. Были среди них и подосланные Набонидом…

Он с опаской глянул на женщину – вот тебе и прекраснозубая, вот тебе и обильная кудрями. Затем решительно осадил себя – хватит паясничать! Вряд ли эта женщина трудится на Набонида, в подобном случае доверенные слуги Даниила, его сородичи-иври, которых полным-полно в городе, давным-давно приметили бы ее во дворце, в доме стражи, в особняке Набонида. К тому же она внучка Рахима…

Ответить ей всерьез? Ей, кровь от крови, плоть от плоти этого гигантского языческого капища, этого места, где смешались языки, где явился бич Божий и пригнавший их, грешивших, забывших и оскорблявших Моисеев закон, в поганый Сенаан?

– Эти вопросы, – наконец подал голос Даниил, – выказывают ваш недюжинный ум и интерес к… – он на мгновение примолк, потом отвел глаза и обреченно добавил: – Ты спросила, Луринду, о самом драгоценном, что есть в моей душе. Самом потаенном… Это знание согревает меня, оно мне дорого как возможность служить Господу нашему. Зачем тебе это?

Она ответила не сразу, сначала потупила глазки, потом тихо выговорила:

– Я хочу знать, как жить правильно и что значит следовать истине. У меня есть на то своя причина. Только истинный Создатель способен помочь мне.

– Этому противятся твои боги. Ты понимаешь, о чем я?

– Да, господин, но это сильнее меня. Сильнее любви к мужу, которую ты пытался проверить на крепость. Сильнее страха наказания, поэтому я обратилась с вопросом к тебе, осмелившемуся указать самому Навуходоносору, что станется с Вавилоном.

– Я был молод, дерзок. Страдал с моими товарищами, которых едва не спалили в огненной печи. Теперь я потолстел, обрюзг, обленился, бесстыдно жажду женской плоти, в том пытаюсь найти забвение. Прости, но ты сама коснулась загадки, как жить.

– Я принадлежу одному мужчине. Он дорог мне. Он дарит мне радость, учит меня, – она запнулась, потом, словно собравшись с духом, решительно продолжила: – У нас с Нур-Сином нет ребенка. Мне тягостно ожидать его возвращения, потому что я опять порожняя. Я обошла все храмы в Вавилоне. Нет святилища, уличной ниши, где бы я не оставила дольку чеснока, не пролила пива, не положила сушеный финик. Самого лучшего сорта, уважаемый Балату, царского, просвечивающего. Я не скупилась, но все без толку. Я возопила к небесам, обратилась к наставлениям и жалобам Иеремии и наткнулась на его пророчество о гибели Вавилона. Зачем тогда рожать? Но я хочу ребенка, я не могу без маленького. Научи, мудрый, как мне быть?

– Но почему я?

– Ты же разговариваешь с Господином во сне. Вопроси Создателя, в чем я провинилась, почему он лишил меня такой малости, как дитя? Пусть он прикажет Иштар одарить меня маленьким.

– Луринду, он беседует со мной на непонятном, едва угадываемом языке. Я не могу обещать, что Господь исполнит твою просьбу.

– Нет так нет, – кивнула женщина, – но ты все-таки поинтересуйся.

– Как ты не можешь понять, – разгорячился Даниил, – что Господа нельзя ублажить головкой чеснока, горсткой каши, кружкой пива. Он – Единосущен, то есть присутствует всегда, везде и во всем. И жертву может принять, если только она принесена в единственном месте на свете, которого больше нет.

– В урсалиммском храме?

– Да!

Даниил вскинул руки, потом с той же страстностью продолжил.

– Нет Иштар, но есть похоть. Нет Адада, есть гроза, гром. Нет Нергала, но есть преисподняя. Кумиров нет! Господь – это не царь, не отец, не вождь других истуканов, но Слово, Воля, Истина. Он – един! Он судит и рассуживает, милует и наказывает. Он ведет к победе и испытывает верность, он уводит в полон и возвращает на Землю обетованную. Никто не может угадать его замысел, уговорить его, ублажить, слукавить. Смертному неведомы Божие деяния, поступь его во тьме.

– Но как же добиться, чтобы твой и мой Господин глянул в нашу сторону?

– Живи по завету, исполняй предписываемое… – он неожиданно хлопнул себя по лбу, воскликнул: – О чем это я! Это может касаться только тех, кто… Как поступать тебе, я не знаю.

– Если Яхве – создатель всего сущего, в том числе и всех народов, живущих на верхней земле, почему иври полагают его чуждым исконным вавилонянам, чьим отростком они сами являются? Почему выселенные из Палестины не создают кумирен, храмов, святилищ здесь, на земле Шумера и Аккада? Почему есть иври, халдеи, арамеи, египтяне, сирийцы, ионийцы, жители Каппадокии, Киликии, Пафлагонии, лидийцы, дикие мидяне, еще более дикие, разгуливающие в кожаных штанах и жилетах персы?

– Хорошо, я отвечу на этот вопрос, но ты обещай, что ответишь и на мой.

– Я согласна.

– Ты спрашиваешь, почему на земле существуют иври, халдеи, арамеи, египтяне? Почему они разбрелись по верхней земле? Почему не схожи и непонятны друг другу их речи? Вот о чем говорят наши мудрецы. Это случилось давно, когда на всей земле был один язык, одно наречие.

– До потопа? – спросила Луринду.

– После. Сказали люди: построим город и башню высотой до небес и сделаем себе имя прежде, нежели рассеемся. И сошел Господь посмотреть город и башню, которую строили сыны человеческие. Сказал Господь: вот, один народ, и один у всех язык; и вот что они начали делать. Не отстанут они от задуманного. Смешаем их язык так, чтобы один не понимал речи другого. И рассеял их Господь оттуда по всей земле. Перестали они строить город. Посему дано ему имя Вавилон, ибо здесь смешал Господь язык всей земли, и оттуда рассеял их Господь по всей земле.

– Значит, вот откуда пошел наш город и вот почему наша башня Этеменанки неугодна вашему Богу? – задумчиво спросила Луринду.

– Я бы не стал подобным буквальным образом осмысливать древнее сказание, – смутился Даниил.

– Но наши жрецы утверждают, что башню построили наши предки-шумеры, пришедшие на равнину меж двух рек в давние дни. Явились они с гор и возвели гору, ибо с вершин они привыкли разговаривать с богами.

– Ваши жрецы утверждают, что Нинурта – это Мардук мотыги Эллиль – это Мардук царственности и света, Набу – это Мардук счета, Шамаш – это Мардук справедливости.

– Разве нет?

– Нет. Он – Единосущен и не может воплощаться ни в камне, ни в истукане, ни в дереве.

– Мудрый Балату, ты не мог бы дать мне писаные правила, которые достались вам от Господина.

– Я постараюсь, женщина. Но взамен ты не согласилась бы продать мне пергаменты, заполненные рукой Иеремии?

– Нет, Даниил, дед запретил. Я могу их только подарить, так сказал моему деду Рахиму сам наби.

– Тогда подари!!

– Не могу, исполненный благородства господин. Не знаю, по какой причине, но не могу.

Глава 4

Старик выбрался на балкон, выходивший во внутренний двор и огибавший строение на уровне второго этажа, направился к лестнице и, постукивая палочкой по ступенькам, поднялся на крышу.

Наступил вечер, кончались сутки. На западном краю верхней земли нежились тучи. Солнце в той стороне, позевывая, склонялось к земле. Вдоль улиц и кое-где над крышами зеленели метелки пальм, в каналах и арыках темной бронзой отсвечивала вода. Усталая земля готовилась накрыться тьмой. Внизу, во внутреннем дворе, перекликались работники. Все достанется сыновьям Хашдайи, моего свояка. Ребята они неплохие, но у них свои заботы, своя служба, жены, дети.

Я остался один, как перст. Вспомнились стихи, сочиненные по случаю гибели Луринду, моей смоквочки.

Боже, отнял жену ты, отнял сына.

Боже, полную скорби прими молитву.

Точно воды речные, куда я иду, – не знаю.

Точно барка… где причалю, – не знаю…

Боже, упал я – подними меня, оступился – подай руку!

В водах спокойных ты мне весло,

В водах глубоких – правило…[59]

Старик вздохнул, посидел бездумно. Скоро совсем смерклось.

Житель потемок, прочь из потемок! Один остался, впрочем, это тоже суета. Сердце порадовали звезды, вон их сколько высыпало. Разбежались стайками, улеглись созвездиями, указав для знающего направления на север, в Малую Азию, на восток, в Персиду, на запад, в страну Великой реки. Везде пришлось побывать. Обозначился зодиакальный путь. По нему, как утверждал мудрый Бел-Ибни, следует все живое. Скоро и я отправлюсь в путь. Что с собой возьму? Дом с собой не возьму, утварь с собой не возьму, землю с собой не возьму. Разве что посох, чтобы поспешать по небесному пути, может, удастся догнать смоквочку. Потом вместе поторопимся, попробуем настичь сынка. Он ушел далеко вперед, но все равно мы постараемся. Чем еще на небесах заняться? Жаль, что на этом пути никто не может остановиться, перевести дух, подождать родных и близких и далее вместе, одной семьей.

Меня питают надежды, это тоже суета. Ну и пусть! Догоню родных, перескажу им, что творится на земле. Я много знаю, я хранил царское слово. Не спешил уходить от лица его, не упорствовал в худом деле.

Сказал мудрый Син-лике-унини – для всякой вещи есть свое время и свой устав. Были дни, когда я угодил в милость, и Нериглиссар велел мне сопровождать его в походе.

– Ты знаешь людей, понимаешь языки горцев, тебе известна местность. Пойдешь со мной на Аппуашу, – приказал царь.

– Государь, я не военный человек, – ответил я. – Будет ли от меня польза в походе? У тебя достаточно толмачей, есть и офицеры, излазившие отроги Тавра, осмотревшие Киликийские ворота. Например, Акиль, Хашдайя.

– Можно смотреть и не видеть, слушать и не понять. Я доверяю тебе, Нур-Син, ты дурного не подскажешь. Я пока не выжил из ума и готов слушать дельные советы. Мне кажется, ты в состоянии мне их дать. Так по крайней мере утверждает Крез, а он не чужд мудрости.

Что было делать? Я оставил дом, Луринду и отправился в поход.

Осенью третьего года царствования Нериглиссара (557 года до н. э.) Аппуашу, царь Пиринду – горной области на юго-востоке Малой Азии, подстрекаемый Крезом, напал на соседнее царство Хуме, являвшееся союзником Вавилона и Мидии.

Получив известие о вторжении, Нериглиссар сразу поднял вавилонское войско и ускоренным маршем, налегке, направился на север, в сторону Харрана. Ветераны одобряли царя, подгоняли новобранцев, которых за эти годы в войске стало заметно больше. Шагай шибче, подбадривали они юнцов, ставь ноги уверенней, стреляй прицельней, руби смелее и не забывай подцепить горца копьем. На марше бородачи во все горло распевали песни – было весело. Некая невысказанная, но явно ощутимая, бодрящая аура подвисла над эмуку и кисирами, над малочисленным обозом, где везли разобранные стенобитные машины, над союзными и наемными отрядами. Помахавшие на своем веку мечами вояки делились между собой – неужто вернулось доброе старое время, когда Кудурру никому не давал спуска, гнал и гнал воинов вперед, на штурм приморских твердынь, к Великой реке, впадающей в Верхнее море, в горы к востоку от Тигра.

На марше «Эллиля» не пели, всему свое время. Распевали похабщину и строевые гимны. Судачили о царевиче, который на поверку оказался хлипок, следовал за армией в повозке. Отмахал денек на коне и слег с приступом ломоты в заднице. То ли дело Кудурру – этот с кисиром охраны даже в зрелом возрасте неделями мог не слезать с жеребца. На стоянках у костров пересказывали прежние байки, обсуждали новости из Вавилона, прикидывали, сдержит ли слово Нериглиссар, обещавший после похода наполовину скосить налог для семей призванных в армию шушану.

В лагере, устроенном под Харраном, армия не задержалась. Туда уже были согнаны вьючные животные, рабы, доставлены повозки – все, что должно было составить полноценный обоз наступающей армии. Уже через неделю авангард Нериглиссара, изгоняя мелкие отряды враждебных горцев с территории, принадлежавшей Вавилону, вышел на границу с союзным царством Хуме и круто повернул на юго-запад, к Пиринду. Этот маневр, но главное, быстрота перемещения армии, подвижность ее оперативных единиц, по-видимому, произвели глубокое впечатление на Аппуашу, и царь Пиринду начал спешное отступление из пределов Хуме.

Уже через неделю стал ясен маршрут отходившей вражеской армии. Неприятель устремился к Киликийским воротам, полагая, что потеря этого стратегического прохода через горы позволит вавилонянам отрезать армию от собственной столицы, выйти в тыл Пиринду и обрушиться на страну с запада.

На совещании в походном шатре Нериглиссара – это был тот же шатер Навуходоносора, только подлатанный и искусно подновленный, – было решено ускорить движение и постараться занять каньон ранее Аппуашу. При поименном опросе начальников отрядов тяжелой пехоты, колесниц, конницы и легковооруженных подсобных частей, командиров эмуку и специально приглашенных офицеров все кроме луббутума Акиль-Адада и декума Хашдайи поддержали это предложение.

Подобная дерзость со стороны младших офицеров в первые минуты вызвала неодобрительный шум в походном шатре. Нериглиссар поднял руку, установил тишину и предложил несогласным объяснить, с чем именно они не согласны. Новый правитель с подчеркнутой скрупулезностью соблюдал форму обсуждения военных планов, установленную еще при Набополасаре, так что некоторых офицеров, успевших поприсуствовать на подобных собраниях у Навуходоносора, прошибло до слез. Их можно было понять – десять лет без войны, без добычи, они сиднями просиживали в городских домах и имениях, порой напиваясь до одури темного пива, и это в тот момент, когда и силенка еще была в руках, и кони перегуливали на пастбищах.

Пожилой луббутум встал.

– Вопрос о Киликийских воротах был очевиден еще до начала кампании. Вопрос в другом, в каком именно месте горцы собираются защищать этот проход?

– То есть? – набычился царь.

Не удержавшись, вскочил Хашдайя, однако Нериглиссар жестом усадил его.

– Сядь, сын Рахима. Акиль-Адад еще не все сказал.

– Господин, в те дни, когда мы следовали на закат под началом благородного Нур-Сина, – луббутум чуть поклонился в сторону ведущего протокол заседания писца, – мы, воины, поспорили, кто из нас четверых придумает самый удачный план разгрома армии, которая посмеет вторгнуться в эту страну. Я выиграл. Теперь все разворачивается в точности с тем замыслом, которым поделились со мной боги. Пиринду собирается дать нам генеральное сражение не в самих Киликийских воротах, а на подступе к ним.

– Ты имеешь в виду, что они устроят засаду до того, как мы подойдем к проходу.

– Это очевидно, государь. Аппуашу понимает, что удержать ворота против нашей, овеянной славой армии им не удастся. В то же время горцы не могут допустить, чтобы это ущелье перешло в наши руки. Очевидно, что в самом ущелье устроить засаду нельзя. Никто в здравом рассудке не сунется в эту теснину, не проверив близлежащие скаты. Войск у нас достаточно, чтобы полностью овладеть местностью, прилегающей к воротам. Напротив, у Аппуашу, при том недостатке живой силы, какая есть в его распоряжении, единственная возможность спасти страну – это нанести нам поражение в одной-единственной битве. Это говорит о скудости его умишка и неуместной дерзости. Поэтому он попытается устроить нам засаду к северу от ворот, где есть возможность обеспечить внезапность нападения. Мы без всякой опаски устремимся к проходу, полагая, что там будет главный бой, но это случится ранее.

Он подошел к карте и ткнул пальцем в горную долину, расположенную в десятке беру от Киликийских ворот.

– Вот здесь. Мы с Хашдайей полагаем, что Аппуашу вышлет вперед сильный отряд, с помощью которого постарается заманить нас в ловушку. Чтобы не потерять противника, ты, господин, поспешишь за бегущими, полагая, что главный бой ждет нас либо у ворот, либо в самом каньоне. А они сожмут нас на марше. Вот здесь, – он еще раз указал на изображенные на чертеже горы и извилистый путь.

– Чем же это место может прельстить врага? – пожал плечами Нериглиссар.

– Обилием леса. Кроме того, несмотря на то, что склоны здесь кажутся пологими, у самого подножья они круто обрываются к горной речке. С другой стороны долины склоны тоже по большей части обрывисты, а те места, где можно спуститься к караванной дороге, легко перекрыть малочисленными заслонами. Здесь достаточно места для сражения. Как только мы основными силами втянемся в межгорье, они устроят завалы на обоих выходах и атакуют нас с гор. Наши войска будут на марше, к сражению не готовы. Если им не удастся опрокинуть с первого наскока, они засядут в лесу и примутся обстреливать со склонов. Мы будем вынуждены пойти в атаку, однако ни конницу, ни боевые колесницы здесь использовать нельзя, а в пешем строю они нам не уступят, тем более что мы будем на открытой местности, а их лучники и пращники будут обстреливать наши порядки из-за деревьев.

В палатке наступила тишина. Царь склонился над чертежом. Неожиданно он грубо помянул владетеля подземного мира Нергала и стукнул кулаком по столу. Затем заявил:

– Логично! Но это все домыслы! Если ты не прав, Акиль-Адад, мы упустим время и дадим им намертво вцепиться в Киликийский проход.

– Да, государь. Такой вариант тоже возможен.

– Мне не нужны пустые рассуждения, мне нужны сведения. А посему…

Он прервал речь, закрыл заседание и распустил совет. Оставил начальника тяжелой пехоты, считавшегося его первым заместителем, командира своей элитной эмуку, Акиля, Хашдайю и Нур-Сина.

Распорядился кратко.

– Я сам отправлюсь в разведку. На рассвете. Вы пойдете со мной, – он указал на Акиль-Адада и Хашдайю. – Погляжу, что вы там высмотрели.

Затем кивнул Нур-Сину.

– Ты тоже со мной.

После чего царь приказал командиру эмуку вызвать проводника из отряда союзных горцев, а также подготовить десяток отборных – царь перечислил их имена – и предупредил, чтобы все держали язык за зубами. Никто в лагере не должен знать, что правитель покинул расположение войск.

– Даже царский сын, благородный Лабаши? – спросил начальник пехоты.

– Даже он. Отправимся с рассветом.

Затем Нериглиссар приказал подготовить разведывательный пятидесяток и на глазах у всей армии отправить его по торному пути, по которому в сторону Лидии и греческого побережья Верхнего моря ходили торговые караваны. Воины должны вести себя нагло и шумно. По возможности пусть постараются захватить языка. Выступить они должны спустя одну стражу после того, как из лагеря уйдет первая группа.

* * *

С заходом Луны-Сина, в начале предутренней стражи возглавляемый царем отряд отправился в путь. Вел их проводник из Хуме, а также Акиль и Хашдайя, в свое время под видом охотников излазивших окрестности, прилегающие к караванному пути. Сначала двигались наезженной дорогой, потом с разливом солнечного света укрылись в лесу и поехали тропами. В полдень следовавший впереди дозор словил пикет киликийцев – те как раз сварили кашу, зажарили на вертеле кабана. Вавилоняне воспользовались угощением, с пристрастием допросили ротозеев. Сведения, полученные от вражеских воинов, вроде бы подтверждали сказанное Акилем. Их поставили здесь, чтобы дождаться появления вражеского войска и немедленно сообщить в дальнее урочище, где должна была располагаться ставка Аппуашу. Нур-Син, переводивший с местного, долго бился, пытаясь поточнее разузнать, где именно находится ставка царя Пиринду. Оказалось, что логово царя отделяло от Киликийских ворот около восьми беру, что тоже указывало на справедливость утверждений Акиля и Хашдайи. Вряд ли опытный вояка Аппуашу встанет так далеко от места предполагаемого сражения.

Далее ехать было опасно – в лесах могли быть спрятаны и другие вражеские секреты, однако царь решил со всей предосторожностью двигаться вперед. Без осмотра местности нельзя было принимать решение. По крайней мере те места, где они проезжали, никак не годились для засады. Склоны были пологи, речушки мелки, леса труднопроходимы. В этих условиях местность становилась серьезной преградой также для тех, кто готовил засаду. При передвижении войск сразу терялась видимость между отрядами, настолько густы были заросли и глубоки овраги. Никакие гонцы в этих условиях помочь не могли. Воевать вслепую Аппуашу вряд ли решится.

Когда же вавилоняне втянулись в известную уже по рассказам Акиля и Хашдайи долину и двинулись по верхней кромке левого, дальнего от врага ската, Нериглиссар заметно помрачнел.

Лес в этих местах был строевой, сосновый и более напоминал храм под открытым небом. Гигантские стволы-колонны упирались в синий, померкший от обилия зеленой хвои небосвод. Под ногами хрустел мох, лужайки, покрытые травой, были редки. Кустарник прятался по редким распадкам и берегам ручьев. Разведчики несколько раз натыкались на местные капища, где за выстроенными в забор кольями на пришельцев взирали вырезанные из дерева истуканы. Киликиец из Хуме даже подойти к святилищам не отважился. В первый раз, когда вавилоняне кощунственно нарушили покой деревянных божков, его едва кондрашка не хватила. Нериглиссар подъехал к нему, свесился с коня, взял за шиворот, поднял, поставил на землю, затем обратился к Нур-Сину.

– Объясни ему, что бог один. Его имя Мардук. Эти, – он указал в сторону капища, – ему подчиняются.

Нур-Син перевел. Проводник несколько оправился, отряхнул колени, потом осмелился возразить.

– Мардук велик там, в Двуречье, а здесь горы, Хуме, Пиринду. Они, – он кивком указал на капище, – не послушаются его.

– Что он сказал? – заинтересовался царь.

Нур-Син объяснил.

– Скажи, что все это, – царь обвел рукой небосвод и светлые боровые дали, – создал Мардук. Как же дети и подданные небесного царя могут ослушаться его?

Еще через час пути они добрались до бурного, сбивавшего с ног потока. Вырвавшись из глухого распадка, река разливалась и начинала часто петлять по пологому дну долины. Видимые на противоположных склонах изжелта-зеленые откосы позволяли тем, кто прятался в засаде, безбоязненно осыпать стрелами сгрудившихся у переправ врагов. Издали едва слышно тянуло дымком, видимо, киликийцы уже начали занимать исходные позиции.

Царь приказал поворачивать назад. В лагерь вернулись затемно. Здесь его обрадовал начальник элитной эмуку. Доложил, что посланные в дозор задержали перебежчика, утверждавшего, что ему все известно о планах Аппуашу.

– Да ну? – изумился Нериглиссар. – Он кто, брат царя, его отец или сын?

– Нет, он из поварни. Вавилонянин, три года назад угодивший к киликийцам в плен. Так он говорит.

Царь кивнул, обернулся к Нур-Сину.

– Вот и пришел твой час, писец. Разузнай-ка, что на уме у этого патриота, решившего подсобить соотечественникам. Акиль и Хашдайя помогут тебе. Только работать тихо, без криков и шума. Когда понадобятся крики, мы их организуем. Лабаши поможет тебе.

Далее Нериглиссар приказал посадить проводника-горца, ходившего с ними в разведку, в отдельную палатку, приставить к нему караул из толковых и надежных солдат и оберегать союзника от всякого общения с другими, прежде всего со своими соплеменниками. Царь пояснил проводнику.

– Если хочешь получить заслуженную награду, сиди спокойно. Ни с кем не заговаривай, не высовывайся, не пытайся сбежать. Это в твоих же интересах. Отдохни, отоспись. Неудобства скоро кончатся. Как только мы разобьем Пиринду.

* * *

Принимаясь за дело, Нур-Син первым делом подивился – неужели в том и скрывалась загадка его приглашения в поход, чтобы доверить ему допросы перебежчиков и выловленных шпионов. Тогда зачем надо было перед выходом в поход скрывать круг его обязанностей? Почему царь вспомнил именно о нем? Показания перебежчика придется проверять прижиганием огнем или бичеванием, но и по этой части у Нериглиссара было достаточно мастеров. Выходит, правитель ждет от него чего-то другого?

После возвращения из Лидии Нериглиссар выполнил обещание и возвратил писца-хранителя в музей. Однако с того дня сына Набузардана начали часто вызывать к царю, и Нур-Син не заметил, как оказался кем-то вроде царского секретаря. Ему приходилось сопровождать Нериглиссара на заседания государственного совета, его приглашали в апартаменты правителя. Царь все чаще и чаще, в ущерб Набониду, интересовался его мнением по тому или иному вопросу – просил отвечать запросто, что думаешь, то и говори.

Набонид ни разу не выказал неудовольствие, словно подобное возрастание милостей, оказываемых формально подчинявшемуся ему писцу, его нисколько не тревожило. Это обстоятельство более всего беспокоило Нур-Сина. Зная Набонида и открыв для себя, что нового царя тоже нельзя было назвать простаком, лихим, бездумным воякой, он ощутил на сердце смертельный холодок: вновь его втягивали в какую-то интригу, и он словно жертвенный баран был вынужден ступать под нож, который уже занес над ним негласный распорядитель этой церемонии. Удивительно, но «царский голова» сам настоял перед правителем на том, чтобы передоверить Нур-Сину обработку части дипломатической почты, а именно переписку между Нериглиссаром и его дядей Астиагом, составлявшую одну из самых строго охраняемых государственных тайн.

В чем заключалась причина такого неожиданного взлета? Внимание сильных трудно заслужить знанием языков, умением вести дипломатические переговоры, ученостью, даже личными пристрастиями, тем более умением разбираться в древних клинописях, папирусах и пергаментах. В природе правителей доверять только тем, кто выкажет безграничную верность, готовность пойти на все, или тем, кто сумеет убедить в этом своего покровителя. К сожалению, верность, знания и способности по большей части редко стыкуются в одном лице.

Вот с какими мыслями писец-хранитель царского музея явился в пыточную, устроенную в шатре, разбитом в стороне от лагеря и охраняемый специально подобранными воинами из элитной эмуку правителя.

Лабаши-Мардук уже ждал его. Наследный принц был явно недоволен тем, что какой-то писец средней руки посмел явиться после него. Лабаши ничего не сказал по этому поводу, однако его кисло-надменная, совсем еще мальчишечья физиономия ясно выражала его чувства. Нур-Син объяснил, что задержался по служебной надобности, однако выражение лица наследника не смягчилось. Это была не первая их встреча, но до сих пор дело ограничивалось поклонами со стороны Нур-Сина и легкими кивками, которыми наследник престола обычно одаривал дворцовых чиновников, «канцелярских мышей», как он обычно выражался. Неприязнь Лабаши, шестнадцатилетнего юноши, изо всех сил пытавшегося выказать себя взрослым, суровым и проницательным человеком, ко всем «прихвостням Набонида, ретрограда и консерватора, камнем улегшимся на пути нововведений», – была известна во дворце. Лабаши редко появлялся в Вавилоне, все больше сидел под крылышком матери в Сиппаре, в родовом имении, напоминавшем укрепленный замок. На официальных и посвященных богам церемониях держался особняком, окруженный группой молодых офицеров-халдеев и сверстников из отпрысков храмовой знати. Все они отвергали «старину», полагали, что пришло время новых ценностей, нового устава. С придворными члены кружка Лабаши общались редко, при этом не стеснялись выказывать пренебрежение к «писарчукам и блюдолизам, присосавшимся к государственному пирогу». Более всего на свете Лабаши любил чувствовать себя непонятым или, на худой конец, несправедливо обиженным. Или изображать себя таковым. Это было как поветрие, свойственное тем наследникам престола, кто очень рано ощутил свою значимость и недооцененность. Обидеть его ничего не стоило, чиновники порой перешептывались между собой, что Лабаши специально появляется во дворце, что почувствовать себя оскорбленным, метнуть громы и молнии, напомнить о том, кто хозяин в стране, и удалиться с чувством исполненного долга. Поводов для обид, по мнению придворной челяди, было более, чем достаточно: их нерадивость, зевки во время разговора с наследником престола, не говоря уже о бесстыдном почесывании ноги об ногу, шмыганье носом, ошибка в произнесении титула, вызывающая нерасторопность при исполнении приказа – да мало ли что могло вызвать неудовольствие принца, его публичные жалобы, запахивание алого плаща и требования коня, на котором он умчится из «этого скопища гадюк, где каждый змееныш так и метит нанести ему оскорбление».

Правда, в отличие от недоброй памяти Амеля Лабаши-Мардук трудно было назвать злопамятным человеком, молодость и здоровая натура брали свое – он быстро веселел. К тому же молодой князь был ядовито-остроумен и не глуп, и Нур-Сину казалось, что эти качества составляли лучшую часть его характера. На их основе могла родиться личность, способная изменить уклад жизни в Вавилоне. Все, кому приходилось близко сталкиваться с наследником, как один, полагали, что худшее в его нраве являлось следствием нуденья и желчи Кашайи. Именно мать извратила его взаимоотношения с приближенными к трону вельможами, а окружившие его в последнее время людишки старались подогреть амбиции наследника исключительно в корыстных интересах. Именно Кашайя по своему образу и подобию воспитывала сына. К сожалению, в детстве Лабаши не повезло иметь в наставниках строго и неподкупного, обладающего здравым смыслом человека[60]. Некому было объяснить ему, что обиды – шелуха для венценосца, не более чем способ понять, с кем имеешь дело. Главное для него, призванного царствовать, следовать добродетели власти, которая заключается в дерзости, исполняемой в рамках закона, и здравомыслии, способном приземлить любую, самую завиральную идею, осуществить ее с дотошностью и упорством крестьянина, насаждающего финиковые пальмы.

Вот и на этот раз Лабаши поначалу отказался вести совместный с Нур-Сином допрос перебежчика. С дрожью в голосе заявил, что раз его приставили помощником к писцу-хранителю, значит, он должен помалкивать и набираться опыта, а рот открывать – это уже удел мудрого, многоопытного писца.

– Поверьте, Лабаши, – попытался объяснить Нур-Син, – я тоже впервые выполняю это задание. Может, нам будет легче объединить усилия?

Юнец многозначительно вздохнул, но промолчал.

Нур-Син перевел дух, приказал привести перебежчика.

Тот действительно оказался родом из Вавилона. Это был тощий, высокий мужчина средних лет, обритый наголо, чуть повыше лба краснело клеймо. На бедрах пропитанная кровью повязка – его уже подвергли бичеванию, однако, как пояснил войсковой палач, негодяй продолжает утверждать, что Аппуашу готовит ловушку.

Нур-Син долго и пристально смотрел на перебежчика. Тот стоял на коленях, голову опустил, на черепе уже начала отрастать седая щетина.

– Говоришь, родом из Вавилона? – спросил Нур-Син.

– Нет, господин, я из Сиппара, – он поднял голову. – Когда-то меня звали Шума. Я был торговцем.

– Была семья?

Перебежчик сглотнул. Голос у него сел, поэтому он кивнул.

– С ними случилось несчастье? – спросил Нур-Син. – Тебе принесли весточку?

У Шумы опять же сил хватило только кивнуть.

– Послушай, Шума, – доброжелательно пояснил Нур-Син. – Ты сам должен понимать, что Намтар стоит у тебя за спиной. Он уже занес меч, так что ты лучше говори. И говори правду. По правде будет и награда. Соврешь – Намтар опустит меч. Скажешь правду – сохранишь жизнь и, может, даже получишь награду. В том порукой принц-наследник, присутствующий при нашем разговоре. Поэтому не надо перед ним вилять, каяться, изображать горе, пытаться разжалобить господина. Ты лучше говори.

– Горцы… Горцы напали на наш караван, когда мы шли в Сарды. Ограбили, связали руки, отвели в Кирши, там посадили в земляную яму, потребовали написать домой, чтобы прислали выкуп. Я написал, господин. Что я мог поделать? Жить хотелось. Думал, вывернусь как-нибудь.

– Вывернулся? – спросил Нур-Син.

– Нет, господин. Выкуп привез мой старший сын. Они ограбили его и посадили в ту же яму, где сидел я. Он рассказал, жена все продала, а толку… Теперь, наверное, нищенствует в Сиппаре.

Лицо Лабаши исказилось, стало гневным, с примесью брезгливости.

– Скажи ему, писец, – заявил он, – в Сиппаре нет нищих! Есть бездельники и тунеядцы, а также бродяги, отбившиеся от соотечественников и пренебрегающие долгом перед приютившей их землей! – с резкостью в голосе добавил юнец. – Всем хватает милостей, распределяемых в храме Блистательного Шамаша Эбаббаре. Также спроси этого негодяя, где он жил в Сиппаре?

– Где ты жил в Сиппаре, негодяй, – спросил Нур-Син.

– На улице победоносного Нинурты. Возле восточных ворот, ведущих к Тигру.

Лабаши, по-видимому, самому наскучила утомительная игра в величие, которая требовала непременного посредничества между подлым черноголовым и облаченным царственным светом наследником. А может, он решил, что в достаточной степени осадил навязанного ему писца – теперь тот будет знать свое место. Он даже несколько расслабился, подался вперед и попросту спросил:

– Послушай, несчастный, как твое полное имя?

– Мардук-шума-узур.

– Ты говоришь правду?

– Да, господин.

– Я слыхал о таком. Выходит, ты не из инородцев?

Шума вскинул голову.

– Да, господин… О, господин! Может, вы что-нибудь знаете о моей семье. О Ринде и дочках?

Лабаши откинулся к спинке кресла, некоторое время не без интереса рассматривал перебежчика. Нур-Син, в свою очередь, с тем же любопытством поглядывал на наследника. Тот совсем опростился – заговорил с сиппарским акцентом, над которым смеялись во всей Вавилонии.

– Она сдает их в наем. Да и сама не прочь подцепить какого-нибудь прохвоста с тугим кошельком.

Шума опустил голову. Нур-Сину было видно, как у него несколько раз дернулось адамово яблоко.

– Когда я уезжал, тройняшкам было по одиннадцать. Храмовый жрец уверял, что тройняшки – это к счастью. Вот оно, счастье…

Он замолчал, как-то разом ожесточился.

– На все воля Мардука, – утешил его Нур-Син.

Пленный поднял голову, криво усмехнулся.

– Что-то не верится, чтобы Мардука-Бела занимали беды такой мелкой козявки, как я. Как говорится, только жить начал, прошло мое время. Куда ни гляну – злое да злое! К богу воззвал, он свой лик отвернул.

– Я гляжу, ты не чужд поэзии, – удивился Лабаши. – Расскажи правду, и облегчишь свою участь.

– Чем, господин? – спросил Шума. – Разве что пытки будут легче? Не станете жечь пятки огнем? Ломать кости?

– Нет, Шума, – вступил в разговор Нур-Син и одновременно положил руку на запястье Лабаши – помолчи, мол. Тот вздрогнул, однако сумел сдержаться. – Расскажи правду, чтобы мы могли помочь тебе. Теперь ты во власти закона, царствующего в Вавилоне. Ты можешь обратиться за милостью.

– К кому, господин? – усмехнулся Шума.

– К принцу-наследнику. Вот он, перед тобой. Он вправе ходатайствовать перед царем. (При этих словах юнец не удержался и скорчил недовольную гримасу.) Теперь ты его клиент, но, прежде всего, и это перво-наперво, ты свободный человек. Вот и веди себя как свободный человек.

Шума зарыдал. Взахлеб, со слезами, попытками освободить связанные за спиной руки. Лабаши сделал знак стражам, те сняли путы. Пленный вытер тыльной стороной ладони лицо.

– Я – свободный человек?! Я могу идти куда захочу? А мой сын, что остался у варваров? Он по-прежнему раб и ему некуда идти. Ему остается одно – сидеть в колодках и ждать, когда отрежут голову. Как, впрочем, и мне. Зачем мне свобода? Зачем мне это, если мне идти некуда? А Ринда моя свободна? Стоит мне появиться в Сиппаре, и она наложит на себя руки. Я знаю ее, я ее такую и брал в жены. Она сгорит от стыда. А дочки? Они тоже свободны продавать свои тела? Зачем им такая свобода?

– Вот и давай разложим все по полочкам, – поддержал его Нур-Син. – В чем мы можем помочь тебе, в чем ты сам должен помочь себе. Как иначе, Шума? Ты грамотен, знаешь стихи о несчастном страдальце. Стихи, конечно, полезное занятие, но и руки к своей судьбе следует приложить. Нельзя же как отвязанная лодка поддаваться течению. Итак, они оставили сына в заложниках? Как ты попал в полевую ставку царя Аппуашу?

– Я работал на кухне во дворце. Когда объявили сбор войска, меня приставили к поварне, где готовили пищу для царя. Он любит вкусно поесть. Когда царь перенес ставку к северу от Киликийских ворот, меня ни с того, ни с сего заставили прислуживать в его шатре. Там я слышал разговоры вождей: где встал лагерем вавилонский царь, как велико его войско. Один из разведчиков сообщил – не сосчитать! Предводители отрядов смеялись, а один из военачальников похвалялся, что, несмотря на то, что их горстка, они в кровь расшибут Нериглиссару голову, не допустят его до теснины. Вечером меня отправили за хворостом для костра, причем предупредили, чтобы я отошел подальше к югу и не гадил, не рубил возле лагеря. Один из охранников ударил меня и приказал уйти за пикеты – воинов, мол, предупредили, что раба отправят собирать дрова, поэтому они не станут чинить тебе препятствий. На прощание пригрозил: «Не вздумай дать деру. Догоним, посадим на кол!» – и засмеялся.

Я ушел в лес, долго плакал, потом решился – была не была! Господин, я все сказал, как оно случилось. Я не предатель, просто понадеялся на удачу. Здесь меня подвергли бичеванию.

– Послушай, Шума, ты не глуп, – сказал Нур-Син. – Ты сам должен понимать, что твой побег выглядит нелепо. Зачем было посылать тебя за линию пикетов? Может, для того, чтобы ты к нам сбежал?

– Я так и решил, господин.

– Интересно, – вступил в разговор Лабаши. – Если ты так решил, то зачем обижаешься, что тебя подвергли бичеванию. Ты же знаешь, как поступают со шпионами. Ведь тебя могли счесть за шпиона?

– Могли, господин. У меня не было выбора, господин. Если бы я вернулся в лагерь пиринду, пусть даже набрав хворост, меня забили бы палками до смерти.

– С какой стати?

– Почему я оказался глуп и не попытался воспользоваться возможностью сбежать, – ответил перебежчик. – Стражник неспроста указал мне направление, в котором расположен наш… ваш лагерь, господин. Добравшись до вас, я мог рассчитывать на освобождение. Если, конечно, меня не казнят до того момента, как начнется сражение.

– Ты сообразительный человек, Шума, – заявил Нур-Син. – Допустим, что все рассказанное тобой правда. В таком случае, с какой целью тебя выпустили из лагеря?

– Чтобы государь Вавилона усомнился в моих словах и решил, что его ждут у Киликийских ворот.

– Ты полагаешь, что это не так?

– Нет, господин. Сосновая долина или долина Рибани – вот самое удобное место для засады. Если бы Аппуашу сделал ставку на Киликийские ворота, он не стал бы созывать войска в Сосновую долину, а об этом я знаю точно. Господин!.. – голос Шумы вдруг взвился до истеричной нотки. – Вы спрашиваете меня о том, чего я не могу знать! До чего дошел своим умом!.. Если я окажусь лгуном, меня казнят.

– Но если ты сказал правду, если твоя сообразительность не подвела тебя, тебя ждет награда. Как вы считаете, князь? – Нур-Син с почтительностью обратился к Лабаши.

Тот вмиг обрел величавость, задумался, затем внушительно кивнул.

– Поэтому давай разберем до тонкости все, что тебе довелось увидеть и услышать в лагере пиринду, – добавил писец-хранитель.

Они провозились около часа, пока в палатку не явился Нериглиссар, и допрос повторили, на этот раз уже с некоторым доверием к словам Шумы. По всему выходило, что Акиль и Хашдайя были правы. Перебежчик особо подчеркивал, что Сосновая долина является любимым местом охоты Аппуашу, и он, Шума, сопровождавший царя в этих поездках, хорошо изучил местность. Там, в сосновых лесах обитают их боги, добавил Шума. Там целебный воздух… К тому же скаты обрывисты и удобны для стрельбы из луков, кое-где, по заросшим кустарником, пологим распадкам открываются удобные спуски, через которые Аппуашу может выпустить на врага крупные конные отряды или пехоту, способные порвать линию врага и разрезать вражескую армию на несколько частей. Шума поклялся именем Мардука, что горцев в несколько раз меньше, чем вавилонян. Немного у них и конницы, поэтому они никогда не решатся выступить против царя в открытом бою. Лучники пиринду неплохие, стреляют метко, но вразнобой и без команды. Эти наблюдения согласовывались с теми, что доставили армейские разведчики. Совокупность сведений подтверждала, что Аппуашу мог рассчитывать только на засаду, в прямом противостоянии с куда более многочисленными и лучше вооруженными вавилонянами шансов у него не было.

В конце допроса Нериглиссар обратился к Шуме.

– В горах есть обходные тропы, чтобы напасть на пиринду с тыла?

– Да, господин.

– Ты их покажешь?

– Да, господин… – он примолк, опустил голову, потом вскинул ее. – Господин… я бы хотел помочь своим. Я… мечтал об этом все три года. Господин, дозволь, чтобы мне разрешили взять в руки меч.

Нериглиссар пристально посмотрел на Шуму, затем замедленно кивнул.

– Разрешаю.

Он приказал увести перебежчика. Когда царь, его сын и Нур-Син остались одни, Нериглиссар спросил:

– Что дальше?

Лабаши заговорил горячо, разрубая воздух ребром ладони.

– Если Шума не врет, а похоже, он говорит правду, мы должны спешно поднимать людей и, разделив армию, попытаться окружить Аппуашу в его лагере…

– Сын, делить армию – это последнее дело. На это можно пойти только в исключительном случае, если твердо уверен, что твое решение правильно. Пойми, что, разделив войско, ты уже не в состоянии обеспечить единое командование. Каждому отряду придется действовать самостоятельно. Это не так просто, Лабаши. А я до сих пор не уверен, что Аппуашу ждет нас именно в Сосновой долине.

– Но почему, отец! – вновь загорячился юноша.

– Потому что армия – это единственное, что есть у меня на сегодняшний день. Это не мало, но и не много. Все остальное в государстве в руках Набонида. Если я проиграю сражение и потеряю армию, тебя, Лабаши, ждет незавидная судьба. Впрочем, меня тоже.

– Так отставь его. Предай суду, казни! – воскликнул наследник.

– Экий ты быстрый. А что дальше? Смута в государстве, сумятица в делах, жрецы в храмах впадут в ярость, начнут бодаться, перестанут делиться доходами. Ты жаждешь нововведений, а это бунт, кровь и, не дай Мардук, гражданская война, о которой только и мечтают Аппуашу, Крез, этот пронырливый фараон из Саиса, Мидия.

– Как Мидия? – изумился Лабаши. – Но Астиаг наш верный друг!

– Да, Астиаг нам верный друг, но он стар, а его окружение спит и видит, как ловчее порвать Вавилон на куски. Ты этого хочешь?

– Но я не понимаю… – развел руками Лабаши.

– Вот именно! – подчеркнуто резко заявил Нериглиссар. – А ты понимаешь? – обратился он к Нур-Сину.

– Теперь понимаю, – едва слышно выговорил писец и облизнул губы. – Ты, государь, хочешь иметь своего человека в окружении Набонида. Ведь ваш сын считает меня прихвостнем «царского головы».

– Ты тоже ничего не понимаешь, – обреченно махнул рукой царь. – Послушай, Нур-Син, много ты знаешь о замыслах Набонида?

– Нет, государь. Он никогда и никому не открывает своих тайн.

– А я знаю. Он рвется к короне. Он уже закусил удила! И я ничего не могу с ним поделать. Если этот поход окончится ничем, если добыча, взятая в Пиринду, не будет обильна, мне и моему сыну конец! Рано или поздно!.. Но даже в том случае, если я выиграю войну, это ничуть не ослабит позиций Набонида. Я могу подослать к нему убийц, но и это ничего не решит. Если он погибнет, подобная дерзость вызовет гнев богов. Они не любят, когда кто-то пытается вмешаться в их замыслы. Если же он останется жив, то я даже не хочу загадывать, что случится потом. Расплачиваться придется тебе, Лабаши. Это тебе понятно?

Сын не ответил.

Нериглиссар продолжил.

– У меня есть только одна возможность справиться с Набонидом, я должен обыграть его. Доказать, что он слишком долго сидит на одном месте. Что страна плохо управляется. Что мы постоянно упускаем возможности увеличить славу Вавилона, а этого можно добиться только реформировав власть. После чего Набонида можно раздавить и отпустить с миром! Пусть потешится на старости лет со своей египетской кошкой. Но это имеет смысл только в том случае, если я сумею заменить его человеком, который с ходу возьмет в руки поводья государственной машины и, не допуская ни малейшего сбоя в ее работе, начнет действовать бодро, с пониманием необходимых перемен. Мне нужен человек, который был бы способен реорганизовать работу государственной машины. Этот человек также должен быть угоден великим жрецам. Его должны знать в стране. Он должен быть не глуп, разбираться в обстановке и пользоваться авторитетом у соседних правителей. По крайней мере при составлении своих коварных планов они должны брать его в расчет, как это имеет место с Набонидом. Он всегда самый крупный выкид на игральных костях, который может выпасть при любом броске и решить игру в чью-то пользу. Есть у меня такой человек? Нет у меня такого человека. Но есть кандидат. Это ты, Нур-Син. Я давно приглядываюсь к тебе. Все считают тебя человеком Набонида, но ты нигде и никогда не высказал своих пристрастий открыто, руки у тебя не связаны. У тебя, по сути, нет врагов. Завистников, недоброжелателей – этих навалом, но нет злобствующих против тебя. Ты сын Набузардана, а это имя до сих пор звучит в Вавилоне. Ты не глуп, сумел договориться и тем более произвести впечатление на Креза, а это отличная характеристика. Пока нам совсем ни к чему ссориться с Лидией. Ее черед придет, но спешить нельзя – споткнешься, лоб расшибешь.

Он помолчал, прошелся по шатру, придавил ногой запекшуюся на земляном полу кровь.

– Вот так, сын Набузардана, моего лучшего друга. Теперь у тебя тоже нет выбора, ты будешь преданно служить мне и моему сыну. Ты слишком много знаешь. А ты, – он обратился к Лабаши, – укороти язык, иначе я тебе его сам укорочу. С кем ты собираешься править в Вавилоне? Со своими пьяницами и бабниками, дремучими завистниками, не способными ни к какому делу задирами? С любителями стишков? Лабаши, ты играешь со смертью, это тебе понятно? Ты не имеешь права потерять власть, это гибель и для тебя, и для всей семьи. Скажи, ты способен сработаться с Нур-Сином?

Лабаши при последних словах отца страшно покраснел, сжал руки в кулаки, однако после заданного отцом вопроса, юноша сумел взять себя в руки, ответить спокойно, после раздумья.

– Постараюсь, отец. Он сын Набузардана, этим все сказано.

– Ну, хвала Мардуку. Теперь, ребята, давайте обсудим, как нам ловчее поступить с Аппуашу. Я должен действовать наверняка, посему давайте-ка еще немного поиграем с Аппуашу.

На следующий день царь приказал выставить на дальних подступах к долине Рибани усиленные секреты. В полдень в лагере было объявлено, что завтра войска выступят в поход и спешным маршем проследуют к Киликийским воротам, захват которых сулит скорое окончание войны. К вечеру секреты поймали нескольких перебежчиков-горцев из союзных отрядов. Двоим дали уйти. Тех, кому не повезло, жестоко казнили на глазах у войска.

Наступило утро, миновал полдень, однако приказ выступать так и не был оглашен. Тем не менее отдельные кисиры тяжеловооруженной пехоты, легковооруженных воинов, а также конные отряды начали сниматься со стоянок и без лишнего шума исчезали в окружающих лесах. Только утром четвертого дня огромный обоз, сопутствующий пятидесятитысячному войску, тронулся в путь. Ночь провели в походных колоннах. Где тьма настигала людей, там и устраивались на ночевку. Особые команды развозили в кожаных бурдюках питьевую воду.

Аппуашу атаковал вавилонян на следующий день, в полдень. Сначала колонны обстреляли лучники, укрытые на склонах долины. Халдеи сразу выставили заранее заготовленные плетеные щиты. Считавшиеся лучшими в мире вавилонские лучники открыли ответную стрельбу. Следом подготовленные штурмовые отряды, устремившись вверх по скатам, напали на скопившихся в сосновом бору горцев. По сигналу труб на пиринду с тылу навалились проведенные тайными тропами кисиры. К вечеру армия Пиринду перестала существовать. Аппуашу бежал в Лидию.

Победа была настолько оглушительна, настолько напомнила разгром египтян под Каркемишем, что в ставку Нериглиссара сразу зачастили послы из соседних стран. Прибыли с поздравлениями гонцы от Астиага, Крез прислал посланцев с выражением вечной дружбы. Последних приняли холодно, однако Нериглиссар заверил лидян, что армия Вавилона не переступит границ союзной Лидии. Что же касается Пиринду, то коварство, разбой и неуважение к соседям должны быть наказаны в полной мере.

Через два месяца Нериглиссар взял обе столицы Западной Киликии – Кирши и Уру, и оттуда, разграбив прилегавшие к Лидии области Пиринду, повернул к морю. Здесь был взят город Питусу, лежавший на острове в трех километрах от берега. При этом впервые в истории войн Нериглиссар осуществил высадку морского десанта – вавилоняне добрались до острова на кораблях и с ходу взяли крепость.

На том кампания закончилась, и в месяце шабату (начало февраля 556 г. до н. э.) войска, обремененные огромной добычей, возвратились в Вавилон.

Глава 5

Вернувшись домой, окунувшись в повседневные заботы, Нур-Син другими глазами взглянул на исход противостояния между царем и Набонидом. Очень быстро развеялся энтузиазм и надежды, связанные с личностью нового царя. Оглушительная победа над Пиринду сыграла с Нериглиссаром злую шутку. Оказавшись в Вавилоне, в окружении прежних советников, царь словно утратил слух, ослаб зрением. Нериглиссар на глазах бронзовел, полнился величием. Высокие, благородные цели, перспективные внутри– и внешнеполитические планы, необходимые реформы, о которых он так много рассуждал в походе, которые детально обсуждал в дорожном шатре с Нур-Сином и Лабаши, начали тускнеть, мельчать, размываться досадными, напыщенными заявлениями, нелепыми поступками, а также вызывающими общее замешательство требованиями.

Например, он начал настаивать на переносе дополнительного месяца, который согласно таблицам Бел-Ибни должен был последовать за календарным аддару, на начало осени следующего года. Во времена Навуходоносора наставник царя Бел-Ибни упорядочил годы, когда можно было вставлять дополнительные дни. Введенные Навуходоносором установления требовали добавлять подобный месяц после шестого и двенадцатого месяца. Несколько десятков лет Вавилон (то есть, по общему мнению, вечность) город жил по этому распорядку, очень скоро превратившемуся в обычай.

Требование нового царя, обращенное к жрецам, означало, что празднование Нового года и, следовательно, подтверждение царственности правителя переносилось на более ранние сроки. Понятно, что царю и его ближайшему окружению не терпелось как можно скорее воспользоваться на внутриполитическом фронте плодами победы над Аппуашу. Нур-Син не ведал, кто именно посоветовал Нериглиссару использовать этот вопрос как повод для того, чтобы дать бой недругам и попытаться приструнить храмовую знать. Однако он позволил себе выступить против попытки ради сиюминутных политических интересов посягать на древнее установление. Секретарь пытался убедить Нериглиссара, что нельзя бездумно взламывать краеугольные, установленные предками правила. С практической точки зрения, добавлял он, этот непродуманный, торопливый ход давал жрецам возможность проявить оправданную строптивость.

Царь махнул рукой, погрустнел, потом в сердцах добавил – когда-то надо и власть употребить. А перенос сроков – вопрос пустяшный, никому же в голову не приходит оспаривать у него, коронованного царя, милость богов, одаривающих смертных царственностью. Так что, пусть жрецы не противятся.

Удивительным казалось Нур-Сину и покровительство Нериглиссара, оказываемое темным личностям, которые вмиг захватили в свои руки распределение захваченной добычи. Создавалось впечатление, что, вопреки только что сказанным словам, Нериглиссар в глубине души до сих пор не был уверен, что боги в самом деле наградили его короной, и вся страна так или иначе находится в его ведении. Говорят, привычка – вторая натура. Человек, выросший в нищете, пусть даже он теперь сидит на горе золота, не может не упрятать на черный день мину-другую в подвешенный на поясе кошелек. Благородному, выросшему в знатной семье Нур-Сину трудно было понять, как выколоченные из арендаторов крохи, как отсуженное у вдов и инвалидов старое тряпье, могли тешить душу такого далеко не глупого, производившего впечатление государственного человека, каким казался Нериглиссар? В армии скоро начали поговаривать – за что сражались? Где наше законное, что было отдано в общую кучу? Где справедливость при выделении доли меча, лука, коня? Где в конце концов награды за храбрость, которые Набополасар и Навуходоносор всегда раздавали лично, по собственному усмотрению, при этом действительно лучшие обычно получали самые жирные куски. Где послабления налогового ярма? При таких-то богатствах, которые взяли в Пиринду, писцы продолжали выколачивать из воинов-арендаторов каждую луковицу, каждый финик недоимок!..

Вот что также раздражало Нур-Сина – усилиями приближенных к царю советников, а также Лабаши-Мардука, который перебрался со своей сворой в городской дворец, несмотря на все усилия Нур-Сина удержаться в рамках согласованных в походе планов, противостояние с Набонидом неожиданно скоро окрасилось личными пристрастиями. Труднейший внутриполитический вопрос замены старой бюрократии не только преданными новому правителю, но и действительно достойными людьми, неожиданно свелся к личной вражде. Царское окружение перешло к политике «развязанных рук», они теперь не брезговали никакими методами. В ход пошло и несогласие Набонида на перенос сроков празднования Нового года. Его возражение было преподнесено как открытый заговор против существующей династии. Если даже и так, убеждал Нур-Син царя, все равно действовать следует последовательно, исходя или, если угодно, прикрываясь, «государственными интересами». Так и только так! Нур-Син, имея возможность побеседовать с царем с глазу на глаз, пытался объяснить ему вред, который нанесет престижу его власти близорукая и, по сути, бесперспективная линия, основанная на бездоказательном изничтожении противника исключительно на основе домыслов и невысказываемых страхов. Только распахни ворота для скандальных решений, доверься доносчикам, ограничь свои помыслы исключительно всепоглощающей борьбой за власть, – и Вавилону несдобровать! Нериглиссар и на этот раз внимательно выслушал своего секретаря, согласился с тем, что действовать следует масштабно, копать глубоко… Следом к Нур-Сину явился Лабаши и завел разговор на ту же тему. Принц интересовался, как сын Набузардана относится к тому, что в армии теперь куда больше инородцев, чем было при Навуходоносоре. Почему, спрашивал наследник, обладающий состоянием считает за честь отмазать сына от армии, нанять какого-нибудь нищего, а то и увечного египтянина, перса, иври и отправить его в солдаты? На каком основании пришлые в Вавилоне начинают захватывать судейские должности и рассуживать коренных вавилонян? Кто позволил переселенным племенам тайно воздавать почести чуждым Вавилону богам и игнорировать культ Бела-Мардука? Разве эти вопросы не требуют незамедлительного решения? Разве в преддверии внешних потрясений Вавилон не должен укрепить собственные тылы, сплотиться вокруг царствующей династии? Разве не пора отменить изжившую себя традицию выборности царя, тем более ежегодное подтверждение его царственности? Кто первый противится введению нового порядка престолонаследия? Разве не Набонид? Сколько же можно терпеть его интриги, жить рядом с чумой, способной погубить город.

Нур-Син почтительно выслушал юного наследника, согласился, что нововведения необходимы, но вводить их все сразу, тем более после незаконного свержения такого уважаемого человека, как Набонид, представляется невыполнимой задачей.

– Что же! – громко, с некоторой даже мальчишеской пылкостью воскликнул юноша. (У него в ту пору только-только начали пробиваться первые усики.) – Сидеть и ждать, пока этот крокодил не сглотнет нас по одиночке? Уволь, писец, чем дольше мы будем тянуть с этим делом, тем слабее будем становиться, а это порождение Эрешкигаль очень скоро напьется нашей крови.

– Но и первыми пускать кровь нельзя! Боги не простят покушения на величие Вавилона.

– Это ты так считаешь, писец. – Теперь юноша не скрывал презрения к собеседнику. – Есть люди, которые полагают, что как раз нельзя медлить. Когда власть будет в наших руках, кто вспомнит о случайно брызнувшей крови.

На том и расстались, а через неделю Нур-Сина отстранили от должности царского секретаря и приказали вернуться в музей. Отставка была смягчена крупными наградными. Нур-Син, как было принято, выразил горячую благодарность и восхищение обрушившимися на него щедротами, однако в душе очень быстро уяснил, что Нериглиссару или, точнее, Лабаши, а может, кому-то еще в их окружении, оказалось не по дороге с благодушно настроенным, витающим в облаках высоких идей и благородных поступков писцом. Зная нравы двора, Нур-Син пришел к выводу, что отставка его, сына Набузардана, только начало, и царская опала не заставит себя ждать. Оказалось, что Лабаши, то ли по молодости, то ли таков уж у него был характер, предпочитает сводить счеты, а не искать согласия с теми, кто брезгливо относится к его дрянным стишками, а также проявляет благоразумие в отношении древних традиций, полагая, что пришлые и переселенные в Вавилон племена тоже могут рассчитывать на закон и благожелательность правителя. Кто убежден, что подлинное величие не только в силе и знаниях, но и в отстаивании справедливости.

Через неделю после отставки Нур-Сина храмовые жрецы поставили Нериглиссара перед выбором: либо царь не противится введению дополнительного месяца, как того требует обычай, и подтверждает его своим указом, либо жрецы по собственной инициативе объявляют о втором дополнительном аддару и отказываются участвовать в праздновании Нового года. Свои требования они подтвердили расчетами положения звезд на небе, многочисленными гаданиями и символическими знаками, на которые в те тревожные дни не скупились небеса. Набонид решительно встал на сторону жрецов. Нериглиссар вынужден был пойти на попятный, однако спустя несколько дней сделал «царскому голове» официальное внушение по поводу возмутительного поведения Нитокрис, которая, с точки зрения короны, слишком часто появляется на улицах, где позволяет себе оказывать милости бедным, благословлять девиц на счастливое супружество, а то и награждать достойных. Недопустимым сочли претензии Нитокрис называть себя «подобная Шаммурамат» (Семирамида), напоминая гражданам о древней царице, о которой до сих пор в Вавилоне рассказывали легенды. Царь при разговоре потребовал у Набонида приструнить жену, объяснить ей, что теперь она никакого отношения к царской семье не имеет. Если она продолжит действовать в том же духе, Нериглиссар сочтет ее поведение нарушением договора, заключенного между ним и Набонидом.

Нитокрис на время присмирела, но кто мог уверенно сказать, было ли это отступление поражением или тайной уловкой?

За полтора месяца до празднования Нового, четвертого, года царствования Нериглиссара, царь Мидии Астиаг прислал в Вавилон письмо, в котором предложил организовать совместный поход против Лидии. Набонид и поддерживающие его члены государственного совета или, как прежде назывался этот орган, совет старейшин или граждан «мар-бабили», резко выступили против. Они доказывали, что, если даже союзникам удастся разгромить Лидию, Вавилону не хватит сил управлять так далеко расположенными землями. В то же время страна Аккад потеряет важного союзника, способного помочь ему в противостоянии с мидийцами. Противная сторона, где все большую власть начал забирать взрослеющий Лабаши, доказывала, что в перспективе разгром Лидии неизбежен и важно вовремя вступить в дело. Добыча, полученная в этом походе, с лихвой оправдает все расходы и издержки. Нериглиссар долго не высказывал свое мнение, давая каждой стороне выговориться всласть.

Заседания совета было намечено на последний день основного месяца аддару, так как, согласно традиции, в течение последних двадцати девяти дней нельзя было принимать каких-либо серьезных решений. Более того, утверждали жрецы, на этом настаивали звезды, выстроившиеся в угрожающий, обещающий многие невзгоды городу и царю, порядок. Сменился и лик Луны-Сина – теперь бог багровым мрачным оком взирал на происходившее в верхнем мире.

За неделю до назначенного срока главный писец-сборщик налогов и распорядитель почты Балату-шариуцур посетил вновь переведенного приглядывать за царскими коллекциями Нур-Сина. Заглянул по какой-то пустяковой надобности. Там, на втором этаже, в одном из столбов света, падавшего через проемы в крыше в верхнем междуэтажном перекрытии, они и разговорились. Даниил расспросил о походе, в котором принимал участие хранитель музея, восхитился его быстрым взлетом по служебной лестнице, посочувствовал по поводу скоропалительной отставки, успокоил тем, что во дворце подобные перепады – дело житейское и царь по-прежнему высоко ценит сына Набузардана. Затем, как бы невзначай, поинтересовался, не была ли его отставка заранее согласована с ним? Вопрос поставил Нур-Сина в тупик, однако он не подал вида, что не понял, на что именно намекал писец налогов. Наконец Даниил между прочим спросил, какого мнения Нур-Син о наследнике престола Лабаши-Мардуке? Верно ли говорят, что тот задумал перетряхнуть не только дворец, но и город? Жаждет навести в нем новый порядок, прежний его не устраивает! Если ты исконный вавилонянин или халдей, заявляет Лабаши, то и числись в составе городской общины, веди себя, как подобает «мар-бабили», гражданину и хозяину страны. Воюй, суди, владей землей! Если потомок военнопленных из Египта, обращенных в государственных рабов еще при Навуходоносоре, поступай, как подобает низкому. Знай свое место, плати повышенную подать, не лезь в свидетели, тем более в судьи, разбирающие дела племенной общины. Молись открыто, не забывай нести дары и ежедневно публично поминать опору и надежду Вавилона всемогущего Мардука-Бела.

Разговор, до того приятный и доброжелательный, прервался. Нур-Син молча пригласил писца налогов в свою рабочую комнату, затем не поленился обойти соседние помещения и изгнать оттуда двух рабов, начищавших кирпичной пылью медное «море» из Урсалимму. Наконец, Нур-Син вернулся, присел напротив гостя и развел руками.

– Вы задаете трудные, я бы сказал, опасные вопросы, уважаемый Даниил.

Хозяин назвал сановника по его родовому имени. Помолчав, добавил:

– У меня нет определенного ответа. Теперь бал во дворце правят люди, которых ранее и на порог туда не пускали.

– Я слыхал, молодой князь очень не любит инородцев?

Нур-Син вздохнул.

– И на этот вопрос мне трудно ответить. Не могу сказать, что наследник твердо предпочитает что-то одно, а к чему-то другому испытывает отвращение. Поговоришь с ним, он соглашается с тобой – да, твои слова разумны. Да, это полезно и благородно. Проходит день, другой, и все оказывается шиворот-навыворот. Самое неприятное это то, что соглашается он с тобой нехотя, как бы одаривая тебя милостью, а вот противится с недостойным наследника жаром, с упоминанием таких выражений, как «башку сверну», «червь подколодный», «недоносок» и «выкидыш Эрешкигаль». Симпатии к инородцам он не испытывает, это точно, но я пока не решил: к инородцам или к иноверцам.

– Но разве не взвешенностью по отношению к тошавим, к тем, кто не по собственной воле был приведен сюда, отличался его дед? Разве на пользу городу вражда, кровь, погромы, захват чужого имущества, раздел на побежденных и победителей?

– Это вы, уважаемый Даниил, рассказываете мне, ученику Бел-Ибни и прихвостню Набонида?! Если, например, хорошо вам известный нынешний «царский голова» и делит людей на достойных и недостойных, то только по отношению к имени Творца, чьими усилиями был создан мир. Мы с вами никогда не станем спорить, каково его подлинное имя, хотя каждый уверен, что он зовется так, как записано в его древних книгах. Разве не так, уважаемый?

– Именно так, благородный Нур-Син. Разговор с вами как глоток свежей воды в этом пронизанном зловониями болоте. Если вам придется трудно, всегда можете рассчитывать на меня. И, конечно, я всеми силами готов помочь вашей несравненной супруге, сразившей меня непривычным, сбивающим с толку пониманием того, что она почерпнула из книги наби Иеремии. На канале Хубур ее всегда ждут и готовы оказать гостеприимство.

– Спасибо, что вы поддержали ее в мое отсутствие, сразу передали письмо. Вы знаете, ей сейчас не просто.

– Сочувствую, Нур-Син. Искренне переживаю, что Господь до сих пор не обратил внимания на вас и вашу супругу, не наградил вас наследником. Еще раз повторяю, в случае надобности вы вполне можете рассчитывать на нашу поддержку.

– Неужели вы, мудрый Даниил, полагаете, что надобность в этом уже появилась?

– Это я так, к слову…

* * *

Вечером, вспоминая об этом странном разговоре, в меру приятном, в меру тревожном, Нур-Син в который раз сердцем ощутил насыщенную тревогой, чреватую громами и молниями, обстановку, сложившуюся в царском дворце за полтора месяца до празднования четвертого года царствования Нериглиссара. На предощущения надвигавшейся грозы накладывались мысли о слепоте рока, о непостижимо выборочных щедротах и негаданно жутких наказаниях, которыми, не глядя, осыпает черноголовых высшая сила. Хранитель музея спросил себя, может, есть смысл посетить завтра Эсагилу? Поделиться с Создателем выпавшими на его долю невзгодами, но попадавшийся время от времени на глаза Шума, прибившийся к Нур-Сину после взятия Кирши, где он нашел сына обезглавленным, а после возвращения в Сиппар жену спившейся и продавшей деток содержателю борделя, как бы напоминал: сколько ни бейся лбом об пол у ног Мардука, сколько ни лобызай его золотые ступни, вряд ли небожитель в силах вернуть ему душевный покой. Иного Мардука искала душа. Украшенный самоцветами, золотой истукан мог, вероятно, осыпать черноголового милостями, наградить удачей, открыть путь к высшим должностям в государстве, низвергнуть в отставку, лишить жизни, но наполнить душу смыслом, жизнь целью, любовь детьми, – ему, видно, не под силу.

Вывод был до озноба нежеланный, навевавший горечь и неверие, но и бунтовать в тот живописный вечер не хотелось. Солнышко скатывалось к краю земли, позевывало в редких тучках, клонилось ко сну с томительной, завораживающей неспешностью. Ветерок припахивал благовониями, ароматом сырой земли. Вечером Нур-Син просмотрел переводы, сделанные Луринду для царского музея – занятные мысли высказывал Иеремия, но что толку в этой писанине, когда неизвестно, чем закончится схватка между Нериглиссаром и Набонидом. Казалось, что проще – поддержи царя, вплети свой голосок в хор многочисленных советников, окружавших правителя, поддакивай молоденькому ублюдку, убеди отца и всех, связанных с ним родственников, а также тех клиентов в армейской среде и жреческом сословии, кто зависим от Набузардана, одним словом, встань на сторону царя (в этом случае, прикидывал Нур-Син, Набонид действительно мог остаться в меньшинстве) – и можешь рассчитывать на безбедное существование.

Ночью Нур-Сина разбудила запыхавшаяся Нана-силим и сообщила, что его спрашивает какой-то незнакомец. Хранитель музея спустился по лестнице, подставленной ему арабом по имени Салман. Тут и проснувшийся Шума попытался подсуетиться, поддержал спускавшегося на четвереньках, задом, путавшегося в подоле ночной рубашки хозяина. С балкона, видимая в лунном свете, глянула встревоженная Луринду. Нур-Син снизу помахал ей рукой – иди, мол, спать. Так, в нижней рубашке и приблизился к двери. Глянул в специальное отверстие. У порога томился человек в темном плаще с капюшоном, накинутом на голову. Рядом двое вооруженных мечами мужчин. Лиц их, упрятанных в тень стены, разобрать было невозможно.

Незнакомец откинул капюшон.

Нур-Син торопливо откинул засов, распахнул дверь, удивленно воскликнул:

– Это ты, Рабайя? Что случилось?

– Ваш отец, почтенный Набузардан, с вечера плохо почувствовал себя. Приказал вызвать молодого господина к нему в дом.

– Подожди, я сейчас оденусь.

– Поторопитесь, молодой господин.

Добравшись до знакомого с детства массивного, выступавшего на мостовую, родового особняка, более напоминавшего крепость с башенками по углам, с ризолитами, с малюсенькой дверцей в проулок, выкрашенной в яркий красный цвет, Нур-Син на мгновение замешкался. Ему показалось, что дверь вроде омыли кровью. Он, не веря глазам, потрогал пальцем крашеную поверхность. Глупости! Дверь как дверь, а красный цвет отгоняет злых духов. Рабайя постучал, дверь тут же распахнулась, и Нур-Син вошел в набитую тьмой прихожую. По привычке, привитой Гугаллой, не глядя, сунул руки в глиняный сосуд, всегда наполненной свежей водой, омыл их. Теперь воду обязательно сменят, таков порядок был издавна заведен в отцовском доме.

Прошел в малый двор, затем, пропустив вперед слугу, поспешил за Рабайей на главный двор. Здесь Нур-Сину проводник уже был не нужен, он прямиком направился в дальний угол, в беседку. Так и есть – отец ждал его, как обычно, устроившись на усыпанной подушками тахте. Набузардан был не один, на соседней лежанке горой возвышалась фигура, укрытая широкой накидкой.

– Мир тебе, отец. Мир твоему гостю.

– Садись, Нур-Син. Времени у нас мало. Расскажи, что там во дворце? Готовятся к встрече Нового года?

– Да, отец. Мне приказано сочинить новые гимны к празднику. Их будут распевать лицедеи на ритуальном представлении во дворце. Лабаши сам пожаловал в музей и принес переведенные стихи, которые прислали ему из Ионии, от греков. Написал их какой-то слепой певец, в них повествуется о войне в Малой Азии, которую греки вели с теми, кого мы называем киммерийцами, осевшими на берегах Верхнего моря. Я спросил, как согласовать героические деяния чуждых Вавилону воинов с похождениями Гильгамеша? Он ответил, никак, нам дела нет до варваров. Мне следует только воспользоваться размером, каким написаны варварские стихи.

– Ну и?..

– Я просмотрел перевод. Там говорится об обидах, оскорблениях, о наглости военного вождя греков, ни во что не ставившего своего самого могучего воина.

– Больше Лабаши ничего не заказывал? – неожиданно подал голос незнакомец. – Например, что-нибудь вроде этого, на чужеземный манер?

Он процитировал:

Вокруг тишина, только слышно в ночи,

Как тешит египетскую кошку проныра-писец.

Она визжит, ибо приятны ей ночные забавы.

Повизгивает и проныра, дорвавшийся до царской плоти.

Нур-Син открыл рот от удивления, затем воскликнул.

– Боги мои, это же Набонид!

– Он самый, – подтвердил «царский голова» и откинул капюшон. – Ну, рассказывай, сынок, как вы с Нериглиссаром и его недоноском договаривались сбросить меня с насиженного места и отправить в почетную ссылку. Или прямо в бездну, в страну Эрешкигаль?

– Нет, господин, о казни и речи не было! Нериглиссар убеждал меня, что ради спокойствия в государстве он готов на все, – писец усмехнулся. – Он во многом меня убеждал.

– Что ж ты перестал подпевать ему? Сочинил бы на пару с Лабаши похабные стишки о том, что я ворую направо и налево, сплю и вижу, как бы поскорее напялить на себя корону. Вот послушай очередной опус этого прыща.

Набонид звучно продекламировал стихи, звучавшие очень необычно для благовоспитанного уха.

Вокруг тишина, только слышно,

Как кто-то проворный ворует с чужого поля лук.

Отгадайте, добрые люди, кто у нас охоч до чужого добра?

Кого ждет праведный суд?

Гость продолжил:

– Чуешь, что ждет воришку? Праведный суд. За ретроградство, за приверженность к традициям, за то, что развалил государственный аппарат, позволивший в течение трех месяцев собрать припасы для войны с Пиринду. Ведь ты же сам занимался этим, Нур-Син! Вот и напомнил бы правителю, в чем состоит его долг. Если Нериглиссар желает царствовать, он должен править в интересах города. Но это все слова. Поговорим о тебе. Ты имел сегодня разговор с Балату-шариуцуром?

– Да, уважаемый Набонид. Это был какой-то странный разговор.

– Ничего в нем нет странного. Он предлагал тебе отослать Луринду к его соплеменникам на канал Хубур?

– Да, уважаемый…

– Отправь немедленно. Перед рассветом к твоему дому подойдет повозка, пусть она будет готова.

– Но, уважаемый…

– Сам приготовься к худшему. У тебя в доме есть помещение, в которое не сможет проникнуть посторонний?

– Да, уважаемый…

– Там и ночуй до заседания государственного совета. Вооружи рабов.

– Зачем, уважаемый?

– Ты слушай, что тебе говорят, – вставил замечание отец. – Если ты слеп и глух, то помалкивай и внимай мудрым. Женку свою, порченную смокву, вывези в первую очередь, – он помолчал, потом угрюмо добавил: – Лучше, конечно, оставить ее в доме, чтобы наемным убийцам хотя бы какая-нибудь работа нашлась.

– Отец!.. – воскликнул Нур-Син.

– Ладно, – оборвал его Набузардан. – Пусть живет, все-таки внучка Рахима. Вот кого нам не хватает в эту минуту, Набонид. Что скажешь?

– Да, Рахим быстро соображал. Мы уже в эту ночь расправились бы с ублюдком.

– На нет и спроса нет.

– Отец, – воскликнул Нур-Син. – Уважаемый Набонид, объясните, в чем дело?

– В том, что Нериглиссар вот-вот поддастся на уговоры окруживших его проходимцев и лизоблюдов. Они уже давно требуют выдать им мою голову. Они хотят толкнуть царя на решительный шаг, после которого уже не будет возврата к нынешнему положению в стране. Они надумали сотворить какое-нибудь злодеяние и обвинить в нем моих людей, а потом и меня. По мнению Лабаши и его окружения, лучше, чем ты, кандидатуры не придумаешь. Молокосос рассчитывает, что когда Набузардан узнает, кто совершил убийство, он тоже примет их сторону. В этом случае перевес в совете будет на стороне крикунов.

– Но зачем убивать меня и мою смоквочку? – воскликнул Нур-Син.

– Неужели непонятно, – ответил Набонид. – Ты – реальный кандидат на должность «царского головы», который займет этот пост после того, как на совете в вопросе о войне с Лидией я, по расчетам Лабаши, займу отрицательную позицию. О том, что тебя прочат на мое место, в городе известно всем, и твоя отставка с этой точки зрения выглядит всего лишь как уловка, нежелание осложнять отношения со мной в преддверии новогодних торжеств.

Нур-Син обеими руками закрыл лицо. Молчал долго, никто его не торопил. Наконец он оторвал ладони ото лба.

– Вы, – очень тихо, почти шепотом, выговорил он, – вспомнили Рахима. Отец, – обратился он к Набузардану, – в ту пору я был простодушен как ребенок и не сомневался, что для тебя и Рахима счастье детей – высшее благо. С тех пор я очень повзрослел. Что-то мне не верится, чтобы ты, отец, слишком отягчал себя заботами о четвертом сыне. Может, и на это раз меня затягивают в силки, и вы полагаете, что я бездумно поверю в эту нелепицу насчет того, что Лабаши спит и видит, как бы покончить со мной?

Теперь долго молчал Набузардан. Набонид тоже помалкивал.

– Ты не прав, Нури. Ты мне дорог. Ты даже не представляешь, как ты мне дорог. А теперь, – он порывисто, со всхлипами вздохнул, – когда у меня осталось только два сына, дорог вдвойне. Может, с годами поймешь, когда у тебя будут свои сыновья, что значит своя кровинка. Мне обидно, что ты говоришь о том, что повзрослел, а рассуждаешь как малый ребенок.

– Почему, отец? Какой прок Лабаши в моей смерти? Неужели Нериглиссар всерьез поверит, что Набонид подослал злодеев, чтобы пришибить такую маленькую сошку, какой являюсь я? У меня рождается подозрение, что и на этот раз меня, как куклу в базарном балагане, дергают за ниточки, и вы задумали злое по отношению к царю. Но теперь я не позволю вертеть собою.

– Я ждал, когда ты задашь этот вопрос, Нури. Я мог бы приказать тебе исполнить то, о чем говорит Набонид, но твои слова обидели меня. Повторяю, ты полагаешь себя взрослым, а рассуждаешь как малое дитя. Рано тебе в «царские головы». Ты считаешь, что мы вертим тобой по своему усмотрению, по собственной воле? А ты задумайся над тем, может, нами тоже кто-то вертит? Может, мы тоже исполняем чью-то волю?

– Ты имеешь в виду богов?

Набузардан подумал, потом кивнул.

– И богов тоже, – затем поправился. – Богов в первую очередь. Наших, отеческих богов, чьими усилиями после погрома, учиненного Синаххерибом, был воссоздан Вавилон, кто помог нам, мелким людишкам, озарить его величием. Ты полагаешь, подняв руку на Нериглиссара, мы укрепим величие города?

– Но вы же подняли руку на Амеля?

– Амель не имел никакого отношения к величию и процветанию Вавилона. Он всегда был чужд этому городу. Он – порождение тьмы, и долг сильных и богатых в том и состоит, чтобы избавить народ от демона. Если мы допустим, чтобы исчадья нижнего мира начали вползать на трон, цена нам – пыль на дороге.

– Интересно! – воскликнул Нур-Син. – А Нериглиссар не враг?

На этот раз ему ответил Набонид.

– Конечно, нет. Он плоть от плоти Вавилона. Он его семя, и мы еще поборемся за царя, который сражался за город и страну. Но мы не можем допустить, чтобы троном овладел новый лабасу. Мы с твоим отцом рассчитывали, что Лабаши одумается, повзрослеет. Но он, по молодости ли, по глупости, закусил удила. Его нововведения, которые он собирается провести в жизнь, сродни нашествию врага. Он не понимает, что проще простого перессорить племена, населяющие Вавилон, а вот помирить их куда как трудно. Он рискует тем, что составило славу Вавилона, что хранит и возвеличивает его. Разве каждый, кто обрел здесь хижину, сумел заработать кусок хлеба, кому досталось от щедрот храмов, не считает себя вавилонянином? Разве арендатор, к какому бы племени он ни принадлежал, не сознает себя защитником страны и города. Стоит только одних возвеличить, а других низвергнуть, они сразу вспомнят, кто откуда родом, и брат поднимет меч на брата, а кто-то отойдет в сторону и будет издали наблюдать за схваткой. Четвертый же будет радостно потирать руки. Легче всего взбаламутить воду. Это раз плюнуть, особенно тому, кто правит городом. Нериглиссар колеблется, потому что он видит перспективу противостояния, которое собирается устроить в городе Лабаши. Нериглиссар все прекрасно понимает, но он только человек. Он пока еще не родня богам. Его пугают тем, что я отниму у него корону. Нериглиссар – выходец из шушану и не понимает, что отнять корону нельзя. Ею осеняют боги! Его сын не понимает, что корона не может достаться ему по наследству просто так, потому что ему так хочется! Он играет с огнем. Он торопится, молокосос. Хочет побыстрее, а что в итоге, его пока не очень-то беспокоит. Он и те, кто шныряет вокруг царя, сумеют убедить его, что, подослав к тебе наемных убийц, я пошел в атаку…

– Ты обвинил меня в том, что мне безразлично твое будущее, – прервал министра Набузардан. – А мы как раз думаем, как сохранить тебе жизнь. И твоей слишком грамотной смокве.

– Ну, Набузардан, – укорил его Набонид. – Умение разбирать древние тексты – это не такое уж плохое качество.

– Да, если женщина успешно выполняет все другие возложенные на нее обязанности.

– Отец! – воскликнул Нур-Син. – Мою жену вы отправите к иври. А что же будет со мной? Я буду защищаться!

– Чем? Мечом, копьем? – скривился отец. – Ты когда-нибудь держал меч в руках?

– Держал, держал, – ответил за Нур-Сина Набонид. – Он неплохо владеет луком. Рибат его хвалил.

– Я не о том, – рассердился Набузардан. – Разве мечом от злого обережешься? Разве не мозгами надо шевелить?

– Я пойду к царю, напомню о верной службе.

– Ты что, всерьез? – удивился Набузардан. – Ты так ничего и не понял? Я не хочу сказать, что Нериглиссар всему этому потворствует, – он сделал паузу, потом в сердцах добавил: – Он словно одурел от победы над мелким царьком, каким является Аппуашу! Как будто глаз лишился!..

– Вот именно, – подтвердил Набонид. – Итак, Нур-Син, слушай внимательно. Иври спрячут твою жену на канале Хубур, а ты, умник, собирайся в Мидию. Послом Нериглиссара. Я завтра поддержу тех, кто ратует за войну с Крезом. Правда, предложу не спешить и прежде хорошенько разобраться, не таится ли здесь какая-нибудь уловка. На эту войну можно пойти, если только мы будем иметь при дворе Астиага разумного и проницательного человека, который сумеет докопаться до истины. Против этого предложения никто не посмеет возразить. Меня поддержит твой отец и те, кто связаны с ним. Когда же речь дойдет до кандидатуры посла, я укажу на тебя. Мы прижмем выскочкам хвост! Им придется и с этим согласиться, тем более что Нериглиссар до сих пор высоко ценит тебя. Тем самым мы сохраним тебе жизнь и отведем непосредственную угрозу всем нашим единомышленникам. В любом случае этот компромисс они не смогут отклонить. Я знаю Нериглиссара, в гражданских делах он тугодум и, когда, по его мнению, желаемое сходится с действительным, он всегда полагался на меня.

Он помолчал, затем после некоторого раздумья закончил.

– Завтра во дворце не появляйся. Сиди дома и жди сигнала. Если на крыше моего дома – знаешь, на угловой башенке! – встанет столб дыма, немедленно спасайся. Бросай все и беги в летний дворец к Рибату. Он тебя укроет, а Валтасар защитит. Нам бы только новогодний праздник пережить, потом Нериглиссар успокоится, одумается и приструнит щенка. По крайней мере мы не теряем надежду вразумить его. Теперь все, отправляйся домой и готовь свою порченую в дорогу. Пусть едет налегке.

Глава 6

Перед самым рассветом в ворота дома Нур-Сина въехала арба, на которой арендатор привез хозяину земли оговоренные в договоре съестные припасы. В доме никто не спал. Луринду всхлипнула, горячо поцеловала мужа и, подталкиваемая Нур-Сином, направилась к арбе, где уже среди наваленных снопов соломы сидела перепуганная до смерти Нана-силим. Хозяин подсадил жену, подал мешок с рукописями, с которыми Луринду не захотела расставаться ни при каких условиях. Она загодя так и сказала мужу.

– Дедушкины пергаменты возьму с собой. Мало ли… Вдруг дом подожгут.

Нур-Син вздохнул.

– Не хотелось бы, чтобы иври прознали, что ты везешь с собой.

– Какая беда! Даниил уже, наверное, известил их. Это моя последняя надежда, Нури! Как бы глупо это не звучало, это моя последняя надежда! – с тихим исступлением выговорила она.

– Я не возражаю, родная. Мне так тревожно за тебя.

– Мне тоже. Может, поедешь со мной?

– Нельзя. Враги хватятся, начнут вопить о предательстве, о заговоре. Окончательно опорочат меня в глазах царя. Будет еще хуже.

На том и расстались.

Повозка выкатилась в проулок, затем на улицу, повернула к мосту. По дороге завернула в один из дворов, ворота которого оказались распахнутыми. Как только незнакомые люди, с ног до головы укутанные в широкие, скрепленные на плечах накидки, закрыли створки, арендатор, обернувшись к женщинам, укрывшимся за снопами соломы, быстро выговорил:

– Госпожа, вам туда, – он кивком указал на стоявшую рядом нарядную повозку с крытым верхом. – Служанку вам доставят денька через два.

Луринду с мешком под мышкой вылезла из арбы, заглянула в темную полость повозки, вскочила внутрь, и экипаж сразу тронулся с места. Женщина осторожно примостилась на краешке сидения, огляделась, погладила пальчиком кожу, которой был обтянут экипаж. Кожа мягкая, царской выделки, нигде ни щелочки, полость просторна, сидения мягкие. Тут она заметила напротив, в полутьме, чьи-то глаза, слабо ойкнула.

Мужской голос успокоил ее

– Тише, Луринду. Держитесь, сейчас возница погонит изо всех сил. Мы должны до рассвета выбраться из города.

– Кто вы?

– Не узнаешь?

В следующий момент действительно коляска резко подалась вперед, мягко запрыгала, заколыхалась на ходу. Звонче прорезался топот копыт, следом тот же низкий бархатистый басок признался:

– Несчастный, чье сердце вы разбили.

– Балату, это вы?!

– Да, недотрога.

Луринду попыталась откинуть полу, прикрывавшую вход во внутреннюю полость, выскочить из тележки, однако Даниил, бросившись вперед, придержал ее. Руки у него были сильные, пальцы теплые, хваткие.

– Куда? Разве тебе надоела жизнь? И потом, женщина, неужели ты полагаешь, что я позволю себе дерзость по отношению к той, кто поселился в моих мыслях, забрал сон, лишил радостей жизни. Но это не все. Неужели ты вообразила, что я позволю себе воспользоваться твоим бедственным положением, оскорбить жену друга и внучку того, кому доверился пророк Иеремия. Хотя, признаться, мне трудно совладать с собой. Так что я буду молиться. Господи, за что мне муки такие?.. Нет не получается, – шепот его становился все жарче, все пронзительнее и скороговорчивей. – Создатель, за что наказываешь греховной страстью? Зачем смущаешь сомнениями? Зачем научаешь таким словам – как прекрасна ты, возлюбленная моя! Хороши глаза твои голубиные под кудрями твоими. Волосы твои – как стадо коз, сходящихся с горы Галаадской… О, как прекрасны ноги твои в сандалиях, дщерь вавилонская! Округление бедер твоих, как ожерелье, дело рук самого искусного из художников…

Луринду слушала его, с силой закусив губку. Потом, почувствовав во рту вкус крови, с неожиданной решимостью заявила.

– Нет, все-таки я сойду. Укроюсь у отца. Если уж мне суждено погибнуть, то хотя бы без срама.

– Именно так! Именно так, любимая! Я больше не стану смущать тебя недостойными речами. Не пускай меня в свой виноградник! Береги его! Братья мои поставили меня стеречь дщерь вавилонскую, а я увяз! Жажду ее кистей виноградных, вина ароматного жажду. Не слушай меня, Луринду. Я умею терпеть. Я всю жизнь терпел: и жену свою местную, несытую корову, отмеченную пролежнями и зевотой. И соотечественницу терплю. Злая она, жаждет мести. Спросишь, за что? За все? За то, что выселили нас, что не любят нас. За то, что дом мой и лоно ее для меня обуза. Знаешь, нас учил терпению сам Навуходоносор. Хочешь, я расскажу тебе про Навуходоносора, про то, как нас вязали десятками, как мы шли в сторону Иерихона. Хочешь расскажу, как кружилась голова, когда, взобравшись на перевал, я оглянулся и увидел крепость Давида, дымы над Урсалимму. Много дымов… Солнце в тот день светило щедро…

Он сбился с речи, что-то еще попытался сказать, потом с горя махнул рукой, прижал ладони к лицу. Всхлипнул. Так с прижатыми ладонями сидел долго, до самых городских ворот, которые раскрылись незамедлительно, благо, уже совсем рассвело. Никому из стражей не пришло в голову интересоваться у возницы нарядной, знатной коляски, которого к тому же сопровождали два всадника, куда он следует.

Когда оторвал руки от лица, оказалось, что он улыбается. Точнее, жутко скалится, молча изображает необузданное веселье. Все, мол, трын-трава!..

Луринду не удержалась и, потянувшись, погладила его пальцы. Даниил встрепенулся.

– Послушай, Луринду, мне бы не хотелось выглядеть перед тобой похотливым кобелем, ибо сказано в Писании: «Похоть же, зачавши, рождает грех». Твои вопросы – вот что смущает меня! И не твои они вовсе, я сам спрашивал себя, чем же мы, иври отличаемся от тех же халдеев. Я уже не говорю о египтянах. От ефиопов мы, конечно, отличаемся, но не настолько же, чтобы и их лишать слова Божьего. А уж вавилоняне и подавно нам родственники. Отсюда нас вывел Авраам. Но нет мне ответа. Даже наш старший, Иезекииль, услышав вопросы, которыми ты донимала меня, приложил палец к губам. Ответил только через сутки. Сказал – приведите мне эту женщину. Тебя поселят в его доме. Он очень уважаемый человек. Он слышал Иеремию. Его нельзя тревожить попусту. Творец награждает его снами, он знает больше меня, видит дальше меня, чем кто бы то ни был в верхнем мире.

– Он умнее и хитрее Набонида? – удивилась Луринду.

– Не об уме или хитрости я веду речь. Это все суета, это все человеческое. Ни один умник не способен с уверенностью сказать, для чего он живет? По чьей воле? В чем истина?

– Иезекииль может?

– Нет, Луринду, и он не все может, но то, что знает – это награда ему от Господа. Тяжек его труд. Он ведет запись всему, что знали наши предки от сотворения мира, что досталось нам от Авраама, что открыл Господь Моисею на Синайской горе, отведя его руку с ножом, занесенную над первенцем его. Он постарается ответить на твои вопросы.

Угрозы, о которых предупреждал «царский голова», не были пустыми. На следующую ночь после отъезда Луринду, писец с помощью арабов и Шумы обварили кипятком человека, пытавшегося ночью, со стороны проулка проникнуть в его дом. Кто это был? То ли незадачливый воришка, то ли наемный убийца, сказать трудно, но сам факт попытки проникновения в жилище такого знатного господина, каким являлся Нур-Син, сын Набузардана, был примечателен. В Вавилоне ничего и никогда просто так не происходило. Местные грабители всегда знали, кого грабить, за кого городские стражи будут биться не щадя живота своего, к кому опоздает помощь, а на кого им просто наплевать. В таких случаях не могли спасти ни молодцы из дома стражи, ни деньги, только царская милость.

* * *

«Царский голова» и на этот раз сумел перехитрить врагов. Его выступление на заседании государственного совета, на котором впервые присутствовал наследник и которое должно закончиться крушением неустраняемого, всевластного министра, обернулось его триумфом. Гром победы долетел до ночного неба, до самого Сина – так по крайней мере спустя годы сам Набонид признавался своему министру Нур-Сину.

Это было непросто. Пришлось постараться. Загодя посоветоваться с друзьями, приструнить самых крикливых из его недругов – показать им кое-какие копии с глиняных табличек, оглашение которых могло стоить им либо головы, либо состояния, переговорить с высшей военной знатью, состоявшей в основном из халдеев. Этих он вопрошал в лоб – они в самом деле собираются воевать с Лидией? И все это ради амбиций мальчишки, чей нрав уже достаточно хорошо известен в Вавилоне? Они жаждут получить нового Амеля, устроить смуту в государстве, пожертвовать всем, что было накоплено, собрано, упрятано в сокровищницы?

Вояки угрюмо слушали его. Начальник боевых колесниц испытующе спросил Набонида – что же делать? Как справиться с Мидией, ведь столкновение неизбежно.

«Царский голова» напомнил о возрасте Астиага, сподвижника Навуходоносора, его окружении, которое ни в коем случае не желало видеть на троне Спитама, царского сына, за которым стояли жрецы – последователи Заратуштры, намеревавшиеся ввести единообразие в поклонении главному богу мидян Ахурамазде.

– Но главное…

В этом месте Набонид, несколько раз повторявший Нур-Сину историю тех дней, обязательно вздымал палец к небу, тыкал в зенит и добавлял:

– Главное, уметь дожидаться улыбки Создателя. Если ты прав, она не заставит себя ждать.

Предложение Набонида отправить послом в Мидию сына Набузардана, зарекомендовавшего себя в Лидии и в походе против Пиринду, прошло без возражений. После того, как узел был развязан, сам Нериглиссар, до самого волеизъявления помалкивающий, глухо покашливающий – он в ту пору подцепил где-то простуду и чувствовал себя неважно, – не смог скрыть облегчения. Общее возвышенное чувство единения охватило всех присутствующих кроме Лабаши и возведенных в чины рабути царских прихлебателей.

Вечером Нур-Син был вызван личные апартаменты Нериглиссара, где царь потребовал от хранителя музея забыть все прошлые обиды, примириться с присутствовавшим при разговоре Лабаши и послужить Вавилону. Нур-Сина и на этот раз щедро наградили. Затем после объятий с Лабаши Нериглиссар добавил, чтобы Нур-Син сразу после празднования Нового года отправлять в путь.

Сказать, что на канал Хубур за своей женушкой Нур-Син отправился в приподнятом настроении, значит, умалить ту радость и надежды, которые взбадривали молодого человека. Компанию ему составили Балату-шариуцур и Хашдайя.

Встретили его, возведенного в сан царского посла, с неслыханными почестями и нескрываемым подобострастием. Хашдайя, скривившись при виде посыпания экипажа родственника розовыми лепестками, наблюдая за скачущими вокруг них, распевающими гимны девицами, время от времени провозглашавшими: «Осанна! Осанна!» – спросил у Нур-Сина:

– С чего бы это они так распелись?

Не получив ответа, он вопросительно глянул на Балату. Тот жестом указал, что все правильно, так, мол, и надо.

Чтобы знатная вавилонянка поменьше бросалась в глаза, Луринду в поселении Хубур, где изгнанные из Палестины иври были приставлены к выделке обожженного кирпича, нарядили в одежды бедной вдовицы. Темного цвета верхнее платье было скреплено на плечах и груди медными затворами. Женщина была туго перепоясана, вместе с какой-то пожилой иври она с усилием вращала жернов ручной мельницы. Оторвалась от работы только в ту минуту, когда муж вошел в ворота. Резво поднялась, поклонилась, схватила кумган и полила Нур-Сину на руки, после чего откинула с лица край платка и глянула на мужа полными слез и радости глазами. Нур-Сину очень хотелось привлечь Луринду к себе, однако постеснялся чужих. Только положил руку ей на плечо. Так несколько мгновение они томились друг по другу, пока какой-то курчавый мальчишка, прошмыгнувший возле них, не привел их в чувство.

– Все хорошо, родная. Я за тобой, – шепнул Нур-Син, и далее, как бы не замечая женщину, направился к крыльцу глинобитной хижины, куда вышел невысокого роста, коренастый, с широкой, начинавшейся от висков, седой бородой старик. Голова его была также покрыта шапкой седых, стоявших дыбом волос. Седина его была благородно подбита желтизной. В руках посох, одежды свисали свободно, пояса не было – видно, в тот час Иезекииль предавался досугу. Старик первым поклонился вавилонскому вельможе, пригласил его в дом. Балату, в свою очередь, занялся Хашдайей.

В просторной глинобитной хижине было сыро и зябко, сказывалось соседствующее с поселением обилие воды. Пахло дымом от многочисленных печей, в которых иври уже третье поколение обжигали кирпичи. Поговорили о том о сем. Иезекииль сообщил, что доволен усердием и скромностью его женщины, и посему она может надеяться, что всякие ее вопросы к Всевышнему не останутся без ответа. Хотя, конечно, Господу по нраву не вопрошающие, а смиренные.

Нур-Син спросил:

– Значит, уважаемый наби, моя женщина получила ответы на свои вопросы?

– Я постарался, благородный. Я не скрывал от нее того, что мне известно, – старик неожиданно прервал речь, потом воскликнул: – Что мы все о серьезном да о серьезном. Гостя, тем более такого желанного, словами не насытишь.

Старик щелкнул пальцами. В комнату поспешили юноши, принесли треугольный стол уставили его едой, затем также молча покинули комнату.

– Угощайтесь, благородный Нур-Син. В Новый год мы празднуем Пасху. Праздник этот соединен с освящением опресноков и установлен Господом перед Исходом нашего народа из твердыни Египетской. Вот о чем я хотел попросить вас, благородный Нур-Син. Тексты, которые достались вашей жене от известного своими доблестями Рахима Подставь Спину, слишком ценны для нас, чтобы мы не пытались хотя бы выразить желание владеть ими. Не согласитесь ли вы продать их нашей общине.

– Нет, Иезекииль. Во-первых, это собственность жены, во-вторых, вряд ли она согласится расстаться с ними по крайней мере за деньги. Вот что я хочу сказать, уважаемый наби – не будем спешить и подгонять Того, кто создал мир и царствует в нем. Его слово рано или поздно обретет плоть, дойдет до смирных и ищущих, так что не будем насилием, деньгами, греховной торопливостью подгонять предвосхищенное.

– Что ж, этот ответ достоин той славы, которая идет о твоей мудрости, Нур-Син. Когда вы собираетесь в обратный путь?

– Завтра с утра.

– Хорошо. Вас проводят в достойное вашему сану жилище.

Вечером Даниил, оставшись с Иезекиилем наедине, поинтересовался – правда ли, что тексты, которые хранила Луринду, написаны рукой Иеремии?

Старец кивнул.

– Я сразу узнал его слог. Эти тексты безусловно самая полная запись. Большинство из них начертаны самим Иеремией, а там, где поработали его ученики, остались следы исправлений, сделанные его рукой.

– Неужели ты позволишь ей забрать эти пергаменты с собой?

– Не гневи Бога, Даниил. Мне точно известно, что сам Иеремия передал язычнику Рахиму эти записи. Ты осмелел настолько, что пытаешься преступить через волю пророка? Поднять руку на то, что нам не принадлежит? Поссориться с человеком, близким к Набониду, будущему царю? В который раз ты спешишь.

– Но разве можно доверять истину тем, кто поклоняется кумирам.

– Она и он поклоняются Создателю.

– Но иному, чуждому нам.

– Иных Создателей не бывает. Ее понимание Бога верно. Я не могу посягнуть на то, что завещано Иеремией.

– Значит, если она погибнет, если дом ее будет сожжен, мы потеряем слова Иеремии.

– На все воля Божья. – Старик помолчал, покивал, потом добавил: – Я приказал по ночам копировать пергаменты, так что по крайней мере плач Иеремии у нас есть.

– Твоя мудрость, Иезекииль, граничит с хитростью Набонида.

– Пустое, – махнул рукой старик. – Это все суета. Переписчики слишком спешили, чтобы не наделать ошибок. Я всегда с осторожностью отношусь к тому, что совершается в спешке, без ясно выраженной воли Создателя. Торопливость чревата неверным пониманием текста, описками, грубым ошибками. Чем все эти огрехи обернутся через много-много дней, кто может сказать? В такие минуты и наступает черед Создателя дать знак.

– То есть? – не понял Даниил.

– Я все сказал, – ответил старик.

Глава 7

Иезекииль словно в воду глядел. Под утро поселение иври было разбужено конными вооруженными всадниками, налетевшими со стороны Вавилона. Примчались с факелами, шумно, дерзко, на скаку хлестали плетками тех из селян, кто подворачивался под руку. Старший над конным отрядом зычно требовал ответа, где укрывается царский посол, куда его, вы, негодники, спрятали?

Стражник из иври ответил, что гостю оказали достойные почести, а теперь он пребывает в гостевом доме вместе со своей супругой, благородной Луринду.

– Где гостевой дом? – закричал бородатый воин, облаченный богато, в парадный панцирь. Его шлем ярко поблескивал в отблесках факелов. Рядом с ним держался еще один офицер. Этот вел себя скромнее, вид у него был невеселый.

Подскакали к гостевому дому, влетели во двор. Нур-Син, разбуженный перепуганной, спешно закутавшейся в простынь Луринду, вскочил с ложа, успел на ходу хлебнуть воды из глиняного кувшина и выбежал на крыльцо. Спустился по ступенькам.

Завидев его, оба начальника соскочили с коней. Первым направился к писцу-хранителю Шириктум-Мардук, сын Шаник-зери, дальнего родственника Гугаллы, следом за ним, придерживая пятерней набалдашник ручки короткого изогнутого меча, вышагивал Акиль-Адад, который сопровождал Нур-Сина в Лидию. Спустя мгновение на шум прибежал Хашдайя, спросонок обнаживший оружие.

Шириктум презрительно посмотрел на него и приказал:

– Спрячь! – затем повернулся к Нур-Сину и сообщил: – Срочный приказ царя – сыну Набузардана, послу царя четырех частей света, немедленно прибыть в Вавилон.

Он зыркнул глазами по сторонам и с заговорщическим видом, понизив голос, добавил:

– Царь сегодня утром почувствовал себя совсем худо. Распорядился без промедления созвать государственный совет. Велел собрать всех, кого можно.

Нур-Син вопросительно глянул на Акиля. Тот в ответ кивнул. Тогда хранитель музея пожал плечами.

– Причем здесь я? Я же не член совета.

Декум повертел головой. За оградой к тому моменту уже собралась большая толпа. В воротах, не решаясь подойти поближе, стоял Иезекииль. Шириктум придвинулся к Нур-Сину и с той же угрюмо-таинственной миной на лице объяснил:

– Набузардан отказался принимать участие в совете. Сослался на то, что болен и не может подняться с ложа. Он назвал тебя своим преемником в совете. Все родственники и зависимые от него люди выразили радость и поддержали это решение. Так что поторопись.

– А давленный приказ есть? – спросил Нур-Син.

– Есть, – кивнул Шириктум и достал из-за пазухи глиняную табличку. Протянул ее родственнику.

Принимая табличку с выдавленным текстом царского приказа, Нур-Син успел поразмышлять над тем, что этот Шириктум – дальний родственник его матери и, согласно раскладу родственных связей, он тоже входит в клан зависимых от его отца людишек. Его семья издавна считается подчиненной роду Набузардана, ведущего счет от царя Ассирии Ашурбанапала. Отчего же Шириктум ведет себя с главой рода так непочтительно? Ведь невелика же птица!.. Всего два месяца как декум. Пора и осадить дерзкого. Он некоторое время пристально разглядывал написанное на глине, затем, обращаясь к Шириктуму, коротко распорядился:

– Посвети!

Офицер махнул конному воину. Тот подъехал ближе, наклонил факел. Нур-Син поудобнее развернул табличку, прочитал.

«Царскому послу, Нур-Сину, сыну Набузардана. Пусть боги Бел и Набу изрекут тебе благополучие. Царь тяжко стонет. Всякий, кто любит царя и любит меня… – так, так, так. В конце подпись. – Я, Лабаши-Мардук…» – и оттиск орла, расправившего крылья. Это был отпечаток перстня наследника.

Действительно, вызов спешный, правда, смущал личный, удостоверяющий текст знак. Неужели Нериглиссар ослаб настолько, что не смог притиснуть к сырой глине царский перстень?

Нур-Син задумался. Не нравилась ему эта спешка, не нравился и оттиск на глине. Если царь болен, лечить его должны врачи, а не члены государственного совета. Почему отец так спешно скинул на него обязанности главы рода, когда есть средний брат? С другой стороны, братишка был заметно туповат и никто в семье к нему всерьез не относился, однако Наид все-таки старше его, четвертого сына. И отец никогда не изрекал свою волю насчет того, кому быть старшим в роде и представлять клан в государственном совете. Может, как раз на это проявление отцовской любви намекал Набузардан во время последней встречи? Может, в Вавилоне творилось что-то несусветное? В любом случае жену необходимо оставить на канале, но согласится ли она?

Луринду как раз в эту минуту вышла на крыльцо. В следующее мгновение над землей встало солнце, разбросало лучи по окрестностям, заиграло в верхушках финиковых пальм. Голова женщины была непокрыта. Нур-Син хотел было напомнить о покрывале, но засмотрелся. Не удержался, чтобы еще раз не припомнить ее, только что обнимавшую его, дарившую радость.

Все мужчины глянули в сторону крыльца. Луринду тут же скрылась в доме.

– Мне надо собраться. Решить здесь кое-какие дела, связанные с царской коллекцией, – решительно заявил писец-хранитель. – Выеду после полудня.

– Ни в коем случае! – возразил Шириктум. – Приказ наследника: никаких отговорок, сразу по получении приказа в путь.

В этот момент к ним подошел Балату-шариуцур.

– Что случилось? – спросил он.

Нур-Син протянул ему глиняную табличку. Шириктум попытался было отобрать ее, однако Нур-Син предупредил его.

– Не задирайся, декум. Это главный сборщик налогов и писец почты. Он вправе знать, что творится в столице.

– Иври пусть идет… – на этом месте Шириктум запнулся, потом добавил: – Куда ему заблагорассудится. Для него у нас нет распоряжений. Он не член совета. А наследник четко распорядился: «Найдете члена совета, не церемоньтесь. Сразу везите в столицу. Времени нет». Я не буду церемониться с тобой, Нур-Син.

– А со мной? – выступил вперед Хашдайя.

– А ты, огрызок Подставь Спину вообще помалкивай!

Акиль выступил вперед.

– Перестаньте, на вас смотрят варвары. Господин, наследник действительно просил вас поторопиться. Мы должны помочь вам как можно скорее прибыть в город.

Нур-Син не ответил, глянул прямо в глаза Шириктума. Тот не отвел взор. Хранитель музея продолжал испытывать его взглядом. Наконец тот не выдержал.

– Что ты смотришь на меня. Я только исполняю приказ.

– Жду, когда ты как должно обратишься ко мне. Если не дождусь, буду считать тебя злоумышленником и негодяем.

Шириктум схватился за рукоять меча, однако луббутум тут же схватил его за руку, крепко сжал. Тот, словно приходя в себя, потряс головой потом, не глядя на Нур-Сина, буркнул:

– Господин, поторопись.

– Вот так-то лучше.

В путь они отправились в коляске Балату. Шириктум и Акиль настояли, чтобы ее хозяин и Хашдайя добирались до города самостоятельно, без спешки. Хашдайя даже слушать их не стал – влез в экипаж и устроился напротив Нур-Сина и вцепившейся в него Луринду. Так и покатили.

До Вавилона добрались в хмурый, обещающий дождь полдень. Кортеж, не заворачивая к дому Нур-Сина, проследовал во дворец, где в административном дворе сновали встревоженные молчаливые писцы. Стража – вся поголовно – была мрачнее ночи. Посты были сдвоены, на башнях, во дворах и в парадном зале расхаживали усиленные патрули.

Лабаши лично встретил Нур-Сина. Стоял, покусывал губы. Дублал, выбравшись из повозки, с первого взгляда определил, что повсюду стояли люди Нериглиссара или, может, это уже были люди Лабаши? По крайней мере в глаза бросилось обилие солдатни из личной эмуку Нериглиссара.

– Люди уже собрались, – сообщил Лабаши. – Ждем тебя.

– Как здоровье царя? – спросил Нур-Син.

– Увидишь. А это кто с тобой?

В этот момент из коляски вылезла Луринду, следом Хашдайя. Нур-Син почуял недоброе, однако представил наследнику супругу. Хашдайя был знаком наследнику.

– Вот и хорошо, что твоя женушка тоже здесь, – повеселел Лабаши. – Ее проводят в мои апартаменты.

– Господин, я бы хотел, чтобы брат доставил мою супругу ко мне домой.

– Успеется, – усмехнулся Лабаши. Стоявший рядом Шириктум голосисто рассмеялся. – Пока она будет под надзором, ты будешь более покладист.

«Вот оно!» – мелькнуло в голове у Нур-Сина. Вот чего он опасался всю дорогу.

– Господин, – попробовал возразить Нур-Син. – Она устала. Мы без перерыва мчались всю дорогу. Ей надо отдохнуть.

– Я же сказал, успеется, – резко осадил его Лабаши.

Он повернулся к Шириктуму и распорядился.

– Отведи госпожу в мои апартаменты.

Хашдайя выступил вперед.

– Я не оставлю сестру.

– Вот и хорошо. Ты и присмотришь за ней, Хашдайя! – ответил наследник.

Когда Луринду отвели в следующий дворцовый двор, Лабаши пристально глянул на Нур-Сина.

– Надеюсь, ты все понял, писец? Проявишь благоразумие, и для тебя все кончится хорошо. Просто отлично. Ведь ты же проявишь благоразумие?

– В чем?

– Скоро узнаешь.

* * *

Тшедушный, молчаливый, похожий на тень слуга провел хранителя музея на царскую половину. Здесь, в опочивальне Нериглиссара, собралась бóльшая часть членов государственного совета. Набонид тоже находился в спальне. Нур-Син начал бочком пробираться к нему. В первый раз ему довелось побывать в комнате, которая считалась самой недоступной для всех, кто служил во дворце. Судя по рассказам Рахима, здесь мало что изменилось. Вот и знаменитые алебастровые вазоны в человеческий рост, которые разбили в ночь мести, когда Амеля пронзили мечом. Удивительно, но Нериглиссар был очень озабочен тем, чтобы восстановить украшение. Теперь их вновь пара. По стенам большие светильники, заправленные наптой. Языки пламени густо чадили, может, поэтому в опочивальне было темно и нестерпимо душно.

Правитель лежал на ложе, на котором когда-то истек кровью несчастный сын Навуходоносора. Нур-Син не испытывал к нему жалости, Амель, не задумываясь, обратил бы его, Нур-Сина, в пыль под ногами, однако жуткое ощущение истории, рокового порядка, которым следуют поступки богов и людей, охватило его. Это было давящее жутковатое чувство. Кем он был в этом кровавом потопе? Капелькой времени, камешком на дне потока, поглощенной водоворотом щепочкой?

Нур-Син вновь взглянул на царя.

Царь был в сознании. Его укрыли льняными простынями, ему было трудно, он тяжело дышал, на лбу постоянно выступала испарина. Лекари то и дело вытирали Нериглиссару лицо и все равно на лице, словно приклеенная, стыла странная, с приварком обиды, жалкая усмешка. Он смотрел на столпившихся по обе стороны от входа высших сановников, главных жрецов, владык канцелярий. Все жались к стенам, никто не решался подойти ближе.

Нур-Син, добравшись наконец до затерявшегося в толпе Набонида, вопросительно глянул на него. «Царский голова» криво усмехнулся, потом едва слышно шепнул:

– Соглашайся. Со всем, что будут требовать, соглашайся.

– Лабаши взял в заложники Луринду, – также тихо, стараясь не двигать губами, ответил Нур-Син.

– Тем более соглашайся.

Нериглиссар жестом подозвал слуг, приказал помочь ему сесть на постели. Те сразу засуетились, приподняли царя, подсунули ему подушки.

– Слушайте, – начал царь. – Не знаю, в чем я провинился перед богами, но нам следует поразмыслить над благом Вавилона. Именно сейчас, в трудную минуту. Не обо мне печальтесь, но о величии города. Вот для чего я собрал вас. Нельзя допустить, чтобы с моей смертью в городе восторжествовала смута. Власть должна быть незыблема. С этой целью я призываю вас поклясться великим Мардуком, что все вы будете верны моему наследнику Лабаши-Мардуку и в том присягнете сейчас, здесь. Документ будет основанием для того, чтобы главный жрец храма дозволил ему прикоснуться к руке Мардука. Все вы должны признать его законным правителем. Если мне суждено уйти к судьбе, я должен быть спокоен, что никто не станет чинить ему препятствий, и следующий год будет назван первым годом царствования Лабаши-Мардука.

Царь замолчал, откинул голову, начал дышать тяжело, с каким-то жутким, скребущим присвистом. От этого нудного, режущего по ушам зова, с которым к царю Вавилона подбирался незримый посланник нижнего мира Намтар, у Нур-Сина мурашки побежали по телу.

Наступила тягучая, прерываемая шипением огня в лампадах, тишина. Никто не ответил царю, никто не возразил, хотя его последняя воля сама по себе была немыслима ни в устах царя, ни любого другого гражданина, которому Вавилон распростер свои объятия. Сейчас и здесь растоптать самое твердое основание, на котором покоилась царская власть в городе и стране, – это требование было подобно грому среди ясного неба, новому потопу, незримо обрушившемуся на великий город. Не бывало такого, чтобы царь набрался дерзости вслух потребовать возвеличить выбранного им наследника, загодя приказать осенить его царственностью, тем более в дни траура! Даже Навуходоносор не мог себе позволить открыто пренебречь традицией. К удивлению Нур-Сина, изумление, вначале охватившее присутствующих, быстро растаяло. Все разом зашевелились, начали перешептываться, однако никто не воспользовался голосом, чтобы возразить, напомнить о древнем обычае, установленном еще царями Нарам-сином, Сумуэлем, Хаммурапи. Затем сановники разновременно, каждый насколько счел необходимым, склонились перед царем.

В зал внесли столик с начертанным на глиняных табличках текстом. Набонид вышел вперед, приблизился к ложу, встал на колени и припал лбом к свесившейся с ложа, костлявой, неожиданно старческой руке царя.

– Государь! Господин! Твой разум как всегда светел, ты пронзаешь взглядом все миры. Ты рассудил мудро – величие Вавилона не будет поколеблено. Все мы в том порукой.

Он на мгновение замолчал, оглянулся, затем заговорил вновь.

– Твоя воля будет исполнена. Мы не допустим смуты и заговоры. Я первый приношу тебе в этом клятву.

Затем он помянул Мардука Бела, его сына Набу, Солнце-Адада, Луну-Сина и в соответствии с древним порядком, всех других богов. После чего поднялся и приложил свой перстень к сырой глине. Вдавил крепко, от души.

Было видно, с каким облегчением встретил слова «царского головы» на глазах отходящий царь. Его лицо сразу умиротворилось, даже краснота спала. Он некоторое время глядел на Набонида, потом поманил его поближе. Следом подозвал Лабаши-Мардука.

– Я сомневался в тебе, Набонид, но теперь вижу, что был не прав. Если ты искренен, мне не следует бояться будущего…

– Государь!.. – прервал его Набонид и прижал руки к груди.

– Ладно, старый дружище, – слабо махнул рукой правитель. – Поддержи моего сына, тогда мне будет спокойно на небесах. Или в царстве Эрешкигаль. Обнимитесь, и да будет вам беспредельная милость того, кто создал мир.

Набонид охотно шагнул к Лабаши, протянул ему руки. Тот не удержался – поморщился, и эта гримаса ножом прошибла сердце Нур-Сина. Соглашаться со всем? Так, кажется, выразился Набонид? Проявить благоразумие? Когда его жена сидит с приставленным к утробе мечом?! Боги, ты, Создатель, если вы присутствуете здесь, неужели попустите гибель невинной женщины? Всякая мысль о государстве, о величии, о благоразумии и согласии, о доблестях и славе, в тот момент вызывала у него отвращение и тошноту, сходную с похмельем после темного пива. Он едва унял себя, притопил горечью нахлынувшие кощунственные мысли и далее неожиданно просто и ясно решил, что Шириктум и его покровитель-недоносок поплатятся за эти минуты. Он постарается! Если это было взросление, на которое рассчитывал отец, женивший его в силу государственной необходимости, в трудную минуту передавший четвертому сыну власть над родом, то Набузардан добился своего. Нур-Син разом и окончательно повзрослел, проникся ненавистью – чувством злым, недостойным того, кто создал мир, но почему-то именно эта страсть дала ему в решительную минуту силы подойти, поклониться царю, оставить на сырой глине отпечаток своего перстня, что-то восхищенное и лживое выбормотать в ответ на ласковый взгляд царя, который, по-видимому, в самом деле доброжелательно относился к нему. Теперь Нур-Сину было все равно, ему даже слезы не пришлось давить из глаз – сами потекли. Он вдруг завыл, запричитал, принялся хвататься за голову. Набонид помог ему отойти в сторонку, там умник разрыдался с такой страстью, что даже Набонид удивленно глянул на него.

Нур-Син рыдал и примечал все вокруг. Отметил и этот удивленный, вынырнувший из глубин души Набонида взгляд, напомнивший ему взгляд зверя, на мгновение выглянувшего из засады и тут же спрятавшегося в чаще. Теперь Нур-Син знал цену таким взглядам. Завесь, укутывавшая мир красотой, милосердием, ожиданием счастья, была сдернута. Теперь его нельзя было смутить словами, клятвами, мольбами, угрозами Божьего возмездия, но прежнее, наивное, доброжелательное осмысление жизни как радости, как поиск божества, которое ждет тебя, сыплет истинными, а не ложными милостями, утратившее свой смысл, но не потерявшее силу, – заставило разрыдаться его еще громче.

Таблички собрали, унесли на обжиг, на административный двор, где помещались дворцовые печи. Нергал с ними, с этими табличками, усмехнулся про себя Нур-Син. Выбравшись во двор в толпе сановников, хранитель музея решительно двинулся в сторону жилых помещений, занимаемых наследником. Он освободит Луринду, чего бы это ни стоило, добудет ее, и в следующий момент жуткий вопль потряс всех, кто толпился во дворе. За ним еще один, на этот раз пронзительный, женский. Все замерли, кое-кто из слуг и мелкой челяди встали на колени. Пошатывающийся Лабаши вышел во двор. Лица сановников, жрецов, воинских начальников, командиров тяжелой пехоты, конницы, лучников, старшего над царскими колесницами, командующего личной эмуку царя, распорядителей государственных приказов, высших писцов и канцелярской обслуги среднего ранга, работников и мастеров-ремесленников, трудившихся в многочисленных дворцовых мастерских – всех, кто толпился у ступенек, ведущих в парадный зал, обратились к нему.

– Отец… – трепыхнувшимся голосом объявил он, затем уже более стойко поправился: – Государь ушел к судьбе. Горе, горе! Плачьте, несчастные!

Нур-Син спросил себя – дерзкий стихоплет сам придумал эти слова или кто подсказал? Принялся вспоминать тексты древних поэм – ничего схожего не припомнил. Впрочем, это уже было не важно.

Глава 8

Не обращая внимания на крики и угрозы Шириктума, не глядя на него, молча, Нур-Син прошел в помещение, где были заперты Луринду и Хашдайя, добыл жену и, выбравшись из городского царского комплекса, отправился в летний дворец, под защиту тестя Рибата. Дома, в своей убогой, слепленной из необоженных кирпичей хибаре оставаться было нельзя. На кипяток рассчитывать глупо.

С переходом короны в руки Нериглиссара царевич Валтасар был переведен в летний дворец и с тех пор очень редко, только на ритуальных или праздничных церемониях появлялся в городе и в городском дворце. В тот год ему должно было исполниться десять лет. Он, как учили увивавшиеся вокруг него воспитатели, льнул к Лабаши. Тот, в свою очередь, относился к малолетнему дяде со снисходительным презрением, все время посмеивался над его страстью стрелять ворон, нежиться в постели, бичевать рабов до смерти.

Летний дворец вместе с расположенным по соседству замком-особняком Набонида, представлял собой единый оборонительный комплекс. Войти туда, вопреки желанию хозяев, можно только после штурма, исход которого был далеко не ясен. Разделявшая их улица легко перекрывалась завалом из камней и бревен. Ближайшие дома с легкостью выжигались с помощью напты и превращались в неприступное для врага предмостье, на разборку которого требовалось много времени. За это время Рибат, по совету Набонида, успел сформировать несколько кисиров, предназначенных охранять царевича. В этот отряд почти поголовно вошли гвардейцы, входившие в личную охрану Навуходоносора, а также воины и добровольцы, принимавшие участие в расправе над Амелем. Это были опытные бойцы, надежная опора для тех, кто собирался свернуть шею негодному стихоплету. Конечно, пять с небольшим сотен воинов не могли всерьез противостоять хорошо обученной, обладавшей боевым опытом пятитысячной эмуку Нериглиссара, однако даже для них летний дворец представлялся трудным орешком.

Требование ушедшего к судьбе царя не стало откровением для сильных в городе. Доверенные лица Набонида успели сообщить хозяину, что замышляет схвативший сильный жар царь. Подобным принуждением, грубым посягательством на основу основ передачи власти в Вавилоне Нериглиссар более навредил Лабаши, чем помог. Тем самым правитель выбил из рук Лабаши такие серьезные доводы, как обычай преемственности передачи короны, соблюдавшийся в городе более шести десятков лет.

Другими словами, дерзкое своеволие и поспешность развязали Набониду руки. Сам ли Лабаши подтолкнул отца на требование заранее дать клятву на верность наследнику, царское ли окружение, значения уже не имело. До той поры, когда за спиной юнца возвышалась овеянная царственностью, прошлыми победами фигура отца, взявшего штурмом Урсалимму, его претензии, наглость и дерзкие поступки воспринимались как воплощение грозной и безжалостной силы. Теперь, оставшись один на один с городом, сильными, с общиной, оскорбленной подобной неслыханной передачей власти, и в конце концов с народом, который, распевая гнусные стишки Лабаши, в свою очередь, сочинял против него не менее дерзкие строчки, юноша вдруг почувствовал, что, в общем-то, никто не спешит исполнять его приказы, кроме разве что откровенных дворцовых лизоблюдов. Однако их исполнительность ничего, кроме презрения, не вызвала.

Очень скоро испарилась надежда на военную силу, причем в достаточно оскорбительной для наследника в форме. Получив отказ от главного жреца храма Эсагилы начать в оставшиеся дни празднования Нового года церемонию приведения его к царственности, Лабаши приказал командиру личной эмуки Нериглиссара Набу-зиру-киниш-лиширу или попросту Зиру, привести к нему верхушку жрецов. «Я поговорю с ними по-свойски», – заявил он. Командир эмуку тут же попросил отставку, а в разговоре один на один предупредил Лабаши, что тот, видно, умом тронулся, чтобы посылать вооруженных людей в пределы храма Мардука Бела. Если даже он, Зиру, попытается исполнить приказ, люди все равно откажутся, ибо всякого, кто дерзнет на подобное святотатство, ждет проклятие. Достанется не только обидчику великого бога, но и всей его родне. Если наследник желает получить благословение Мардука, ему следует самому отправиться в храм.

Лабаши с удивлением обнаружил, что верных ему людей оказалось совсем не так много, как оно виделось в дни правления Нериглиссара. Всего-то группа молодых офицеров и друзей детства из Сиппара, которые, как выяснилось, успели увязнуть в долгах и теперь связывали свое будущее с немедленной и щедрой раздачей подарков, хлебных должностей и чинов. Этим действительно было наплевать на традиции и законы, но в совокупности они не представляли и тени силы, необходимой для захвата трона.

День Лабаши раздумывал, потом все-таки решился навестить главного жреца Эсагилы. Захватил с собой и табличку с оттиском печати жреца. Коллегия тут же приняла наследника и на вопрос, когда же они собираются выполнять клятвы, данные умирающему царю, главный жрец ответил не задумываясь – никогда!

После некоторого замешательства, которое испытал наследник, услышав подобный ответ, жрец добавил – никогда в Вавилоне не пренебрегали обычаем. Никто и никогда не пытался нарушить правило престолонаследия, установленное древними царями, поэтому и им, хранителям страны и города, не к лицу нарушать закон. Когда же Лабаши продемонстрировал им табличку с оттиском льва, главный жрец заявил, что этот отпечаток не имеет ничего общего с тем официальным перстнем, которым он скреплял такие важные документы. При этом он продемонстрировал камень, с вырезанным на нем драконом Мардука.

Лабаши бросило в краску. Он попытался набавить голос, начал кричать, что не допустит подобное мошенничество. Тогда ему указали на дверь. При этом наследника утешили, что правителем непременно станет член семьи Навуходоносора. Того требует народ, величие и слава Вавилона. В этом Лабаши может быть уверен. Лабаши решил, что речь идет о Валтасаре, и, поскольку он полагал, что крепко держит в руках сопливого стрелка по воронам, юноша решил выждать.

Утром четвертого после кончины Нериглиссара дня и на второй день празднования Нового года глашатаи объявили, что следующий год не может считаться годом царственности избранного богами, но будет занесен в анналы как год правления временного правителя, причем имени Лабаши-Мардука названо не было.

В то же утро Набонид и Нитокрис переселились в летний дворец. Мать приняла тайно вывезенного из городского комплекса сына в свои объятия. Затем Набонид удалился с Валтасаром и долго с ним беседовал. Во время разговора «царский голова» спросил у Валтасара, желает ли он царствовать в Вавилоне, на что ребенок с полной серьезностью ответил – непременно. И не только царствовать, но и побеждать врагов. Проламывать им головы, добавил он…

– Для этого, – объяснил Набонид, – тебе следует согласиться, чтобы я, «царский голова», глава канцелярии, усыновил тебя.

– Зачем это нужно? – спросил мальчуган.

– Иначе царем станет Лабаши-Мардук, – объяснил Набонид. – Ты же еще мал управлять государством.

– Если я соглашусь, чтобы ты стал мне отцом, тогда ты будешь управлять государством?

– Да, – подтвердил Набонид. – Я буду вынужден принять на себя эти обязанности, чтобы сохранить для тебя страну.

– Какая же разница между тобой и Лабаши? – деловито поинтересовался Валтасар.

– Такая, что Лабаши старше тебя на шесть лет, следовательно, вы с ним почти ровесники, а я почти на шесть десятков лет. Если я усыновлю тебя, ты станешь моим наследником. Старики не в пример молодым не долго засиживаются на этом свете. Я скоро уйду в нижний мир, а от Лабаши ты этого не скоро дождешься.

Мальчуган задумался, потом кивнул.

– Я согласен.

– Вот и хорошо, – погладил его по голове Набонид. – Вот и молодец.

Выйдя во двор летнего дворца, Набонид объявил, что по просьбе царевича он согласился усыновить его, чтобы мальчик не чувствовал себя обделенным отеческой заботой и лаской. В тот же день эта новость разлетелась по Вавилону.

На следующее утро, невзирая на объявленный траур, в храме Сина – хранителя царственности под охраной Рибата и его стражи была проведена церемония усыновления, на которой было объявлено, что Набонида с этой минуты следует считать законным отцом сына Навуходоносора. В отместку Лабаши издал приказ, смещающий Набонида с должности «царского головы». Молодые офицеры даже попытались арестовать Набонида, Нитокрис и Валтасара на выходе с храмового двора, однако охрана царевича, возглавляемая Рибатом, угрожая применить оружие, быстро отогнала десяток «раскудахтавшихся на всю округу петушков» – так окрестили эту свару на базарах.

Вечером Нур-Син, проинструктированный Набонидом, передал через Хашдайю и Акиля приглашение командиру личной эмуку Нериглиссара и другим офицерам, посетить его и воздать почести благодетельствующему дублалу богу. Другими словами, он пригласил их на свой день рождения. Командир эмуку выразил готовность посетить сына Набузардана. Узнав о приглашении, Лабаши вышел из себя и приказал собрать старших офицеров. Явился только командир эмуку Зиру и заявил юнцу, что он лично проследит, не замыслил ли царский посол, известный верностью Набониду, что-нибудь незаконное и не таит ли в сердце злобу. Весь следующий день обе стороны торговались насчет места, где организовать пирушку. Ни один из дворцов, ни какой-нибудь приличный кабак, ни особняк Набузардана, ни загородная вилла никого не устроили. В конце концов офицеры согласились посетить скромное жилище Нур-Сина в Новом городе, там и решили отметить день рождения хозяина и воздать почести его богу-покровителю. Несколько кисиров элитной эмуку с полудня взяли под охрану невзрачный домишко у ворот бога Адада, так что даже Нур-Сину пришлось добираться до родного жилища в сопровождении знавших пароль воинов из кисира Хашдайи. На соседних улицах также толпились воины, плотно обложившие небольшое здание.

Сначала выпили темного пива. Приглашенные из отцовского дома служанки расставили угощение и, согласно договоренности, воины Зиру проводили их в Старый город. В доме остались только арабы и Шума, которых заперли в подсобке. Во дворе был выставлен пикет из трех отборных. Как только офицеры почувствовали себя свободнее, они потребовали у царского посла объяснений, почему на празднике отсутствует их новый командующий, сын Нериглиссара. Нур-Син объяснил офицерам, что это мероприятие имеет частный характер, и он вправе приглашать на него близких и друзей по собственному выбору. Что касается Лабаши, то после того как он позволил себе взять его супругу в заложники, он не может считать сына Нериглиссара в числе своих друзей. Если же кто-то полагает недостойным пить и веселиться в отсутствие командира, то он никого не держит. В Лидии его как-то пригласили на подобную встречу, называемую симпозиумом, на котором греки – к слову сказать, храбрые и умелые воины, – свободно обсуждали самые разные вопросы. Например, в тот далекий вечер они в деталях рассмотрели, следует ли философствовать в пьяном виде, что родилось раньше – курица или яйцо, когда самое лучшее время для обладания женщиной, полагать ли число звезд четным или нечетным. Поговорили они тогда об уместном и неуместном способе сочинения стихов, также о том, надо ли процеживать темное пиво и, наконец, правильно ли они поступают, проводя совещания за вином.

Вот и меня, добавил Нур-Син, более всего интересует, какие вопросы можно считать уместными на дружеской пирушке, а какие нет. Вот, например, такое отвлеченное дело, как исполнение приказа. Этот вопрос сродни тому, когда философ спрашивает, что более доставляет нам пищу земля или море или почему многомудрая Иштар во время посещения подземелий Эрешкигаль в том же порядке надевала одежды и украшения, в каком снимала, а не в обратном? Что же касается исполнения приказа, то, на первый взгляд, здесь нет вопроса. Конечно, приказ необходимо исполнить. Однако стоит ли так поступать, когда он противоречит обычаю и наносит прямой ущерб величию и незыблемости порядка в родном городе, а также тебе лично? Он, Нур-Син, полагает, что исполнять подобный приказ не только преступно, но и глупо.

– Неужели достоин восхищения муж, который по приказу собственными руками слепо надевает петлю не только себе на шею, но и своим близким и малым детям?

Наступила тишина, затем командир эмуку неожиданно громко и требовательно заявил:

– Мы не греки, Нур-Син. У нас нет ни времени, ни желания отгадывать загадки, которыми ты славишься. В каком порядке Намтар облачал великую Иштар, пусть решают жрецы. Скажи прямо – призываешь ли ты нас отказаться выполнять приказы того, кто поставлен над нами?

– Ни в коем случае! Но только если над вами поставлен достойный, то есть получивший власть согласно обычаю и закону. И не только над вами, но и над страной. Как же быть, если это исходное условие не выполнено, если нет начальствующему поддержки в стране? Как быть, если кто-то неразумный пытается указывать богам, чтобы они награждали царственностью этого, а того и близко не подпускали к трону? Если этот неразумный указывает звездам, как им ходить по небесам? Если в сушеную смокву не ставит небесные странствия светил, определяющие все, что свершается на верхней земле? Как быть в таком случае?

Он замолчал. Никто из гостей не решился подать голос – видно, приглашенные офицеры сговорились: пусть приверженец Набонида выскажется, а мы послушаем.

Нур-Син продолжил:

– Конечно, никто не в силах запретить дерзкому приказывать звездам сменить проторенный путь. Он даже вправе потребовать у них двинуться в обратную сторону, но горе тем, кто решится осуществить этот приказ.

Он сделал паузу. Теперь самое время проверить, каково настроение собравшихся здесь воинов. Так ли безоговорочно они согласны подставлять головы, защищая права Лабаши на трон, или и им не сладко ощущать себя взломщиками в родной стране, разорителями отцовских могил, дерзкими выскочками, осмеливающимися перечить воле богов. Так сказал себе, но на самом деле прервал речь из страха за собственную жизнь. С них, с халдеев станется – могут выволочь во двор и прямо в родном доме отрезать голову.

Офицеры по-прежнему молчали. Теперь было ясно, что прямых указаний, как поступить с изменником, собравшиеся в его доме гости не получили. Лабаши как всегда не сумел рассчитать или не решился пойти до конца. В том была слабость юнца, что, действуя до поры до времени нагло и безрассудно, он в итоге отступал, пытался сделать вид, что ничего не случилось. Ему не хватало опыта, умения или просто разума, чтобы расчислить все последствия своих действий. Он действовал под влиянием момента, подчинялся чувству, постоянно что-то оставлял на потом, оставляя таким образом своим сторонникам зазор, когда те могли медлить и ждать. Вот и теперь, не имея прямых указаний, как быть, они все, в том числе и командир эмуку, ждали, когда же пособник Набонида перейдет к делу. Объяснит без всяких философских штучек, что предлагается взамен выполнению приказа. Особенно командир эмуку и пожившие в Вавилоне командиры, прекрасно понимавшие, что значит поднять руку на сына Набузардана. Завтра же город взбунтуется. Стоило ли рисковать состоянием и жизнью ради щенка, который им всем, и эмуку тоже, порядком поднадоел.

Нур-Син взял себя в руки – к делу так к делу. Хотел было вытереть пот, пробившийся на лбу, однако не решился сделать неуместный жест. Если его до сих пор не лишили жизни, значит, они готовы выслушать до конца.

– Неужели вы не видите, – обратился он к присутствующим, – что в Вавилоне полным-полно безумцев, пытающихся указать звездам, в какую сторону ходить. Зачем проливать кровь за безнадежное дело, не лучше ли окрасить мечи кровью в новом походе? Зачем устраивать вражду в собственном доме, когда наши соседи поднакопили столько добра? Разве пример Пиринду не урок всем нам?

Шириктум вскочил с места.

– Заткнись, предатель и клятвопреступник! Как ты смеешь восставать против законного государя, которому присягнул на верность.

Нур-Син замолчал, опустил голову, потом сурово спросил:

– Шириктум? Разве твоя семья не входит в наш клан, чьим главой я теперь являюсь? Разве это дело прерывать старшего в роде, тем более обвинять его в самых страшных преступлениях? Взгляни, Шириктум, здесь сидят люди, чьи семьи находятся не в самых дружелюбных отношениях с нашей семьей, но они достойно молчат. Они готовы выслушать меня и тех, кто стоит за мною. Если, – теперь писец обратился к гостям, – негодник так ведет себя в присутствии главы рода, что ждать, когда он дорвется до власти? Если голос Шириктума, – повысил голос Нур-Син, – это ваш голос, значит, вы хотите крови! Вы хотите гибели Вавилона, что неизбежно случится, стоит городу попасть в руки таких, как Шириктум, который откровенно плюет на традиции, на старшинство, на закон.

Вновь наступила тишина. Неожиданно Шириктум с ножом в руке бросился на Нур-Сина. Акиль успел перехватить его, декума тут же скрутили, обезоружили.

Разгневанный Нур-Син вскочил на ноги, затем усилием воли заставил себя успокоиться, сесть.

– Послушайте меня, храбрые воины. Да, мы не греки, поэтому не буду тянуть с ответом. Да, мне доверили огласить просьбу, с которой государственный совет в подавляющем большинстве обращается к вам: пусть элитная эмуку не будет препятствовать ни проведению траурной церемонии, ни нормальной работе канцелярий. Пусть воины выходят из дворца и размещается в своих казармах.

– Хорошо, – откликнулся Зиру. – Что случится, если мы откажемся?

– В таком случае, – ответил хозяин, – стражи порядка и армия возьмут в заложники всех родственников воинов, приписанных к эмуку. Верные люди ждут сигнала, после которого ваших родных начнут свозить в Борсиппу.

Возмущенный гул был ему ответом, на что Нур-Син спокойно возразил:

– Вы не кричите, а подумайте. Никто вас не принуждает, можете защищать стихоплета, сколько вам угодно. Но учтите, клятву на верность вы ему как царю не давали, а тот, кому вы присягали, ушел к судьбе.

– Но ведь ты сам поклялся на верность наследнику? – спросил один из офицеров.

– Когда? – спросил Нур-Син.

– Когда тебя привезли на совет у постели умирающего Нериглиссара.

– Когда мою жену взяли заложницей? Ты полагаешь, так и следует поступать? Хорошо, – предупредил он спрашивающего, – когда твою жену и детей тоже возьмут в заложники, я прослежу, откажешься ли ты присягнуть на верность новому правителю. Лично приду и посмотрю на тебя, такого храброго, не дрогнувшего перед лицом опасности, пославшего свою семью на казнь.

Командир элитной эмуку ударил кулаком в стену.

– Хватит орать!

Успокоив командиров, он обратился к Нур-Сину.

– Под новым правителем ты имеешь в виду Набонида?

– Нет, – ответил Нур-Син. – В этом я готов дать слово. Нового правителя выберет государственный совет. Он соберется в храме Эсагила перед лицом всевидящего Мардука. Лабаши-Мардук тоже должен присутствовать на совете. Если он сумеет убедить сильных и умных, что способен управлять страной, его имя тоже будет внесено в списки претендентов.

– Но мы желаем видеть во главе страны члена семьи Навуходоносора. Нам не нужны те, кто начнет обдирать нас, как финиковую пальму, засуживать по исковым заявлениям, давить все соки из тех, кто проливал кровь за величие Вавилона.

– Ваше желание законно. Я тоже присоединяюсь к нему. Нам не нужны чужаки или кто-то из худородных. Они будут думать о собственном благе, а не о славе страны. Правитель должен быть из семьи Навуходоносора.

– Но Набонид?.. Зачем этот фарс с усыновлением?

Офицеры вновь зашумели. Нур-Син поднял руку, все стихли. Вообще к концу разговора в зале стало намного дружелюбней.

– Акиль, – обратился писец к знакомому офицеру, – насколько мне известно, ты тоже усыновил ребенка твоего друга, павшего во время похода в Египет. Ты считаешь его сыном?

– Да.

– А он считает тебя отцом?

– Да.

– И вавилонский закон считает вас родственниками?

– Точно.

– Тогда, чтобы отказать Набониду в праве усыновить Валтасара, мы должны принять закон, в котором должны быть отменены и все иные усыновления, произведенные задним числом.

В зале наступила тишина.

– Хорошо, – заявил начальствующий над эмуку. – Мы согласны, чтобы избрание правителя прошло, как того требует закон и обычай. Мои воины будут охранять Эсагилу, я сам как член государственного совета буду присутствовать на заседании. Но скажи, писец, хотя мы и не греки, когда же, по мнению этих философов, лучшее время для обладания женщиной?

Все дружно засмеялись.

– На этот счет существует много мнений, – ответил Нур-Син. – Одни полагают, что это следует делать ночью, по мнению других исключительно днем, точнее, утром, когда пищеварение уже закончилось, ибо влечение после ужина связано с опасностью, так как пока пища не усвоена, и потрясения, сопровождающие половую деятельность, могут причинить вред желудку. Тем самым мы нанесем себе двойной вред. Существуют и такие, которые, укладываясь вечером, говорят – еще не время, а просыпаясь утром – уже не время. Есть и такие, которые предпочитают ночь дню, дабы излишне не распалять себя видом женского тела. Ночь, освобождая страсть от ненасытности и исступления, смиряет и успокаивает природу человека и не позволяет зрению доводить ее до бесчинств.

– Как насчет звезд, Нур-Син? Сколько же их все-таки на небесах?

– Греки молоды и дерзки. На этот вопрос, который задали мне на симпозиуме, я ответил, что только мальчикам, играющим в кости, уместно задаваться подобными вопросами.

– То есть?.. – не понял командир эмуку. – Что ты хочешь этим сказать?

– А то, что задавать такие вопросы, это все равно, что, протянув руку с зажатой в ней костью, спрашивать, что выпадет: чет или нечет?

– Я понял твой намек, – кивнул командир. – Ты предлагаешь бросить кости?

– Да, уважаемый.

Сразу после заседания государственного совета, на котором новым правителем был избран Валтасар, а соправителем Набонид, Лабаши-Мардук с группой своих сторонников бежал в Сиппар. Там в родном городе он с прежней дерзостью и недомыслием объявил себя царем и потребовал принесения присяги от воинских частей, стоявших на границе с Мидией. К отчаянию молодого человека все пограничные эмуку как один отказали ему в доверии и приняли присягу на верность Валтасару и Набониду. Тогда Лабаши отправил гонца к Астиагу с просьбой о помощи, чем, по существу, поставил себя вне закона.

Набонид не спешил вступать в борьбу с мятежным наследником. Он начал засыпать его письмами с просьбами, увещеваниями мириться. Он готов был на любые гарантии, если Лабаши откажется от притязаний на власть и сношений с мидийским царем. Заодно Набонид разослал гонцов во все области страны и в подвластные Вавилону государства с требованием немедленно присягнуть новым правителям. Получив ожидаемые изъявления покорности, он приказал армии выступить в сторону Сиппара. Колонны двигались медленно и, что еще более странно, войска были крайне малочисленны, тем самым Набонид как бы хотел подчеркнуть, что о штурме своего, исконного вавилонского города и речи не может быть. Так оно и случилось – в месяце симану (июнь 556 г. до н. э.) Лабаши-Мардук был убит. Наемный убийца заколол его в переходе дворца в Сиппаре. Народу было объявлено, что «случилось великое несчастье – несравненный Лабаши-Мардук, сын Нериглиссара, наследник престола, случайно закололся. Упал, споткнувшись, и проколол печень мечом». На следующий день по всем базарам Вавилона и сопутствующих городов побежала шутка – ходи осторожней, а то споткнешься, проколешь печень. Валтасар, узнав о гибели дяди, захлопал в ладоши.

Часть III

Царство железное и глиняное

Господи, услыши! Господи, прости!

Господи, внемли и соверши, не умедли ради Тебя Самого, Боже мой…

Даниил; 9, 19

Глава 1

Наступил вечер, спала жара. Небо прослезилось звездами. Старик решил, что на сегодня достаточно, отложил перо, свернул пергамент, на который заносил воспоминания о былых днях, сунул свиток в глиняный кувшин. Задул светильник, затем направился на крышу. На ходу, ступая мелко, опираясь рукой о стену галереи, припомнил годы, когда судьба так высоко вознесла его, когда его слово, даже произнесенное шепотом, звучало громко, к нему прислушивались. Смерть Лабаши вознесла его, но это, усмехнулся старик, тоже суета, как, впрочем, собственное величие и значимость, которыми он проникся в ту пору. Сказал мудрый Син-лике-унини, всему – свое время, каждому свой срок. Одна участь праведнику и нечестивцу, доброму и злому, жертвующему и не жертвующему. Тому, кто храбр дать клятву и кто страшится клятвы.

Так-то оно так. Все это пустые хлопоты, и все равно чувствовать себя сильным, приметным среди людей – это был радостный, веселящий сердце дурман. О тех летних днях до сих пор приятно вспоминать. С той поры жизнь потекла мощно, ровно, открылась широко, омыла столпы, насытилась мудростью. Тогда он отдал сердцу Богу.

Старик глянул на усыпанное мелкими и крупными звездами небо. Мрак уже накрыл Вавилон. Хвала Создателю, теперь не видны развалины, пометившие город, словно язвы. Скрылся из глаз осевший набок холм Этеменанки, задернулась мраком пустота в той стороне, где когда-то вперемежку с облаками зеленели в небесах метелки финиковых пальм. Теперь уже трудно было вспомнить, когда обрушились висячие сады. Ночью не хотелось вспоминать о том, что золотую статую Мардука персы по приказу царя Дария увезли из города. В сумерках в город возвращалось его, не имевшее начала былое. Горящие по всей округе огни напоминали о необъятности городских кварталов, факелы на башнях – о неприступности стен.

Старик любил этот город. В отлучках скучал по его ровным, проведенным словно по линейке улицам, по щедротам и суете, по площадям «У ворот», где всегда можно было узнать самые последние новости; по душному, пахучему от обилия забегаловок и трактиров, портовому району Кару – здесь разгружались товары, привозимые в Вавилон со всех сторон верхнего мира. Тосковал по дворцам и чудесам, которыми был славен родной город. Вызывая в воображении фигуры священных быков, львов и драконов-охранителей, статуи Иштар, Нинурты, священной троицы Ану, Эллиля и Эйи, неодолимые стены Немет-Эллиль и Имгур-Эллиль, старик не забывал обратиться к отцовским богам, к Создателю с мольбой сохранить и оберечь родной город. Истинно – это тоже суета, но все равно в томлении духа, в фантазиях, порой в бредовых снах в подлунном мире не было ничего притягательнее Вавилона.

Его толпы в пору воцарения Набонида были несчетны, базары являли все великолепие плодородной удобренной разливами Тигра и Евфрата земли, постройки восхищали разум и смущали душу.

Ныне город умирал, но слез не было. Все выплакал. По отцу, по смоквочке, по сыну, подаренному Мардуком в трудные дни сумасбродств, обрушенных на великий город Набонидом.

Через неделю после того, как было покончено с Лабаши, ушел к судьбе и отец Нур-Сина Набузардан. Вечером седьмого дня месяца ду’узу посла срочно вызвали в отцовский дом. Всю ночь он вместе со старшим братом Наидом и другими родственниками просидел у постели умиравшего отца. Сначала делили наследство. Дележка затянулась до полуночи, при этом с помощью хитрой уловки было соблюдено условие, требовавшее отдать половину всего, что было нажито отцом, старшему сыну. Набузардан разделил собственность на две далеко не равные части. Первую, меньшую он распределил так, как требовал закон, все же остальное оставил Нур-Сину. Ни старший, ни тем более младший сын не посмели возразить против последней воли отца, отдавшего большую часть земли, сокровищ и имущества старшему в роде, которым он еще раз, в присутствии родственников и свидетелей, обязал быть Нур-Сина. Наид склонил голову, тем более что Набузардан не обидел любимого сына. По знаку Набузардана Нур-Син и Наид облобызались, после чего умиравший дал согласие на охоту за Шириктумом. Услышав эти слова, завыла его мать, но перечить не посмела – следовало подумать о других детях. Под утро Набузардан приказал всем кроме Нур-Сина выйти. Когда они остались одни, Набузардан взял с него слово, что он как можно скорее возьмет вторую жену, либо наложницу, но в любом случае обеспечит род наследниками.

Прибывший утром в дом царского вельможи Набонид уже не застал товарища в живых. Дыхание наперсника Навуходоносора успел унести Намтар. Правитель подтвердил и скрепил царской печатью завещание Набузардана и приказал Нур-Сину следовать за ним. Они устроились в царском экипаже и в сопровождении отборных из кисиров Рибата, которыми командовал Хашдайя, покатил во дворец.

Молчали долго. Только в виду главных ворот дворцового комплекса, когда кортеж миновал ряды львов и драконов, шествующих по Айбур-Шабу, царь позволил себе слабость. Он положил руку на кисть Нур-Сина и выговорил:

– Крепись!..

Уже в своей канцелярии, которую он предпочитал бывшим царским апартаментам, устроенным в главном дворе, в соседстве с парадным залом, добавил:

– Дело сделано. Лабаши ушел к Эрешкигаль. Теперь нам нельзя терять времени.

– Я слушаю, господин.

– Отправляйся-ка, сынок, в Мидию, ко двору Астиага. Пришел черед провернуть то же самое дельце, которое ты так ловко обтяпал в Лидии. Мне нужен повод, чтобы отправиться в поход. Короткий, победоносный, обильный добычей…

Ошеломленный Нур-Син некоторое время растерянно смотрел на Набонида. Правитель не торопил его. Он подошел к окну, выходящему на первый административный двор, встал, сложил руки за спиной и принялся перекатываться с пяток на носки.

Был Набонид невысокого роста, плотен, лысоват, по затылку венчик седых волос. Лицо у нового царя было округлое, румяное, глазки маленькие, шустрые.

– Но, государь, – Нур-Син наконец собрался с духом, – к Астиагу сбежали те, кто поддерживал Лабаши. И Шириктум там, его наверняка успеют известить о решении рода. Ты посылаешь меня на смерть?

– Да, поездка трудная, но необходимая. Кроме тебя, мне послать некого. Я постараюсь, насколько возможно, обезопасить тебя. Ты отправишься к Астиагу с моим согласием начать войну с Лидией. Полагаю, в этом случае тебе не надо будет опасаться за свою жизнь, ибо начинать предприятие с убийства посла – плохое основание для дружбы. Ты должен как можно дольше удерживать Астиага от враждебных действий по отношению к Вавилону. Главная задача – тянуть время. Если Астиаг начнет натравливать на меня соседей, не спорь и не противодействуй. Наоборот, в меру сил способствуй, чтобы он решительнее шагал в этом направлении. Самое главное – не допустить, чтобы он всеми силами обрушился на нас именно сейчас, в это трудное время. Далее, постарайся разузнать как можно больше об обстановке при дворе царя Мидии. Отыщи человека, на которого я мог бы опереться в борьбе с Астиагом. Тебе должно быть известно, что мидийский царь давно не в ладах с высшей знатью. Неужели среди них не найдется смельчака, который рискнет отобрать у Астиага трон или по крайней мере выступить против него. Найди его, ободри его, но действуй осторожно, береги голову. И вот что еще… Я дам тебе право миловать тех, кто бежал из Сиппара, однако пользуйся этим даром осторожно. Не спеши. Это очень острое оружие.

Далее голос Набонида приобрел какой-то иной, более раздумчивый оттенок.

– Вот что мне непонятно, почему Астиаг решился выступить против своего тестя Креза. В чем здесь причина? Эта политическая нелепость с самого начала не давала мне покоя. Боюсь, что в этом решении, как бы коварно или искренне оно ни было, и таится разгадка.

* * *

Старик припомнил, с какой горечью на сердце он в тот день покидал дворец. Домой возвращаться не хотелось. Он уже прикидывал, может, лучше переночевать в музее, послать к Луринду раба с запиской, мол, дела задержали, потом опомнился. Рано или поздно все равно придется поговорить с ней. Жене в те дни и так приходилось нелегко, в глазах стояли слезы. Дело в том, что посланец, вызвавший его к отцу, тайно предупредил Нур-Сина, что Набузардан не желает видеть у своей постели «порченую смокву». В первые минуты Нур-Син даже не почувствовал обиды – в пылу величия, в запале от близости к царю, в плену обычая полагал, что отец вправе поступать с той, кто не исполняет долг, как ему заблагорассудится. Да, он любил Луринду, но тяжесть забот о роде, ответственность за многочисленных родственников, близких и дальних; за клиентов, которых в Вавилоне и его окрестностях были сотни, если не тысячи, подсказывали – что есть женская слеза? Вода и только. Пора сделать решительный шаг. Конечно, поступать следовало разумно, к обоюдному согласию, то есть сохранить то, что можно сохранить. Прежде всего, дотошно обсудить этот вопрос с женой, пусть она сама подберет наложницу…

Постаревший Нур-Син, наблюдавший за восхождением Венеры, усмехнулся. Тогда, после разговора с новым правителем, все эти семейные, родовые хлопоты казались несусветной чепухой, ненужной чепухой. Что они могли значить после того, как перед ним отверзлась дорога в Мидию! Как всегда ласки Набонида оказались сродни объятиям жуткого, выбравшегося из бездны нижнего мира лабасу. Нур-Син не обманывался насчет опасности поездки в стан варварского, недружелюбно настроенного по отношению к тем, кто погубил его внучатого племянника Лабаши, царя. Добром это посольство не кончится. Истина в том, что исполни он, Нур-Син, замысел Набонида – хорошо, провали миссию, сдохни в мидийской темнице – тоже неплохо. В любом случае у Набонида появится повод обвинить Астиага в нарушении вечной дружбы, а также крепкая узда, с помощью которой можно взнуздать Вавилонию. Чем здесь могла помочь наложница? Он весь вечер бился над этой загадкой. Изумление вызывала простенькая догадка, что знания, обычай, долг, положение при дворе требовали от него чего-то такого, что имело мало отношения к нему, топчущему землю, вдыхающему воздух, утоляющему жажду Нур-Сину. Далее последовало ошеломляющее открытие. Заключалось оно в том, что, сойдись он в оставшиеся до путешествия в Мидию дни с какой-нибудь наложницей, роди она ему сына, он, преданный постыдной казни в далеком краю, даже не узнает, есть ли него наследник, получил ли род Нур-Сина достойного вождя? Какая же радость для него, пока живого и теплого Нур-Сина, в этом исполнении долга? Более того, не хотел он никакую наложницу, как бы странно это не звучало! Для услады ему вполне было достаточно Луринду. Как хотелось прожить тихо, для себя, не привлекая внимания. Далее пришло на ум, что, например, останься он неприметным хранителем дворцовых диковинок, не угоди в фавор, все равно нашлось бы злое, которое вот также неожиданно обрушилось на него. Неужели его удел всегда оставаться без вины виноватым, причинять ущерб самому себе?

Боги порой очень жестоко вышучивают человека. С утра имел намерение сурово поговорить с Луринду, а вечером начал просить у нее совета, искать утешения.

Старик повздыхал, покивал – так было.

Он начал разговор с Луринду с поездки к Астиагу. Понятно, она тут же принялась утешать, успокаивать – мол, не в первый раз. В Лидию ездил, и ничего, обошлось. Он слушал ее молча, с комком обиды в груди. Разве ей могли быть известны опасности, ожидавшие его в этих варварских Экбатанах!

Что взять с женщины?!

Затем рассказал о том, как все происходило в отцовском доме. Как поделили наследство, как отреклись от Шириктума. В самом конце упомянул о требовании, которое выставил отец.

Луринду покорно закивала.

– Я согласна, родной… – и вдруг разрыдалась, да так горько, с таким отчаянием, что Нур-Син вышел из комнаты.

Всю ночь он провалялся на крыше, пил темное пиво, вопрошал звезды, как быть, на кого опереться? К кому обратиться с мольбой – научи, укажи путь к спасению. Освети дорогу.

Небо, ясное, чистое в ту ночь, помалкивало. Полнолицый неулыбчивый Син, на ходу топтавший звезды, грозно поглядывал на него. Шел с востока, направлялся на запад, свет его был ярок, серебрист и брезглив. Ждать помощи от него не приходилось. Утренняя заря, скоро заглянувшая в Вавилон, тоже была далека и всеобща.

Куда ему, бедному страдальцу, было податься?

Забылся Нур-Син с восходом солнца. Пристроился в тени, несколько минут разглядывал ожившую, облитую оранжевым светом вершину Вавилонской башни, потом веки сомкнулись. Уже в полудреме, на грани сна, кто-то подсказал голосом Набонида: «Не спеши!» Но это был не Набонид, а кто-то другой, неведомый, бородатый, незримый, которому хотелось верить. В которого хотелось верить…

В полдень вызвал Луринду, сообщил о своем решении – до своего возвращения из Мидии он подождет. Пусть она – здесь он запнулся, потом все-таки выговорил – поищет, поспрашивает ему девушку. Можно из семей их арендаторов, дешевле будет сговориться. Какую искать, ей известно…

– Какую именно? – спросила жена.

– Ну, такую… – Нур-Син, смутившись оглядел Луринду. – Ну, вроде тебя. Худую не надо. И вообще…

Здесь он наконец справился со смущением и сурово добавил – если Луринду сочтет необходимым, пусть посоветуется с Гугаллой. Мать, конечно, не мед, но ради него, младшенького, расстарается.

– Как будет угодно господину, – поклонилась Луринду.

Нур-Син взял ее за руку, притянул к себе, посадил на колени. Спросил:

– Давно я стал твоим господином?

– С того самого момента, Нури, как я увидала тебя в висячих садах.

– Ты думаешь, мне самому по сердцу?..

– Я знаю, родной. Ты не будешь возражать, если я все-таки попробую послужить Иштар?

– Тебе решать, смоквочка. Мне от тебя ничего не надо. Кроме тебя и наследника. – Он сделал паузу, потом спросил: – Чем займешься, когда уеду?

– Хозяйством. Но только своим… Нашим. Всей собственностью пусть занимается Гугалла. Я не хочу ей перечить.

– Моя библиотека, а также таблички и свитки, что хранятся во дворце, в твоем распоряжении. Я дал указание. Пошлешь Шуму. Свитки Иеремии мы оставили в Хубуре?

– Да, родной.

– Даниил их вернет. Я прикажу.

– Хорошо, родной… Я знаю, ты берешь с собой Хашдайю. Присмотри за ним.

– Обязательно.

– И за собой тоже…

Глава 2

Посольство отправилось в Мидию обычным торговым путем через Опис. Сначала вверх по Тигру до впадения Диялы. Здесь Нур-Син и сопровождавшие его Акиль и Хашдайя осмотрели построенную Навуходоносором гигантскую стену, оборонявшую страну с востока, заодно проинспектировали войска, прикрывавшие этот рубеж. Границу пересекли севернее Описа и оказались в области Замуа. Здесь дождались гонца, присланного из Экбатан, а вместе с ним конных воинов, которые должны были сопровождать посольство в столицу. Воины были из горцев – люди грубые, свирепого вида. Поверх туник[61] у них на левом плече были наброшены овчинные шкуры мехом наружу, кое у кого эти накидки были пропущены под пояс. Шапки высокие, штаны кожаные, широкие. На чужестранцев они поглядывали косо, и этот, так называемый почетный эскорт, скорее напоминал тюремный конвой. В тех местах долина Диялы глубоко врезалась в Загросские горы, здесь располагали Мидийские ворота – знаменитый горный проход, позволявший торговым караванам без особых усилий одолевать перевалы и добираться до Нижней Мидии. Оттуда открывались пути дальше на восток – в Парфию, Согдиану, Бактрию, а если направиться через Ариану, то можно было попасть в Индию. Этим путем доставлялась удивительная ткань, вырабатываемая в стране, расположенной на берегу Мирового океана и называемой Китаем.

В горы Нур-Син с товарищами вступил в середине осени, в золотую пору, когда вершины, до того брезжившие в знойном пыльном мареве, теперь открылись ярко, незыблемо, в естественном величии. Окружающим, лишенным плавности и низменной необъятности окрестностям не надо было прихорашиваться, одеваться пашнями, садами, огородами. Даже постройки были не к лицу мидийской земле, тем более такие, какими был славен Вавилон. Здесь хватало башен, куда более высоких, чем Этеменанки, украшенных снеговыми шапками, скальными сбросами и исполинскими осыпями, а пониже – шерсткой лесов, луговинами и рождающими туманы ущельями. Доставало в горах и святилищ: огромных мшистых камней, древних деревьев, потоков с целебной водой.

Жилища, с какими приходилось сталкиваться Нур-Сину, походили скорее на слепленные из камней норы или сложенные из каменных плит пещеры, их и жилищами трудно было назвать. Селения лепились по склонам в самых труднодоступных местах, причем крыша одной хижины являлась подворьем для другой. Народ здесь жил бедно, под стать жилищам. Горцы разводили скот, по большей части овец, коров было мало, встречались и табуны прекрасных лошадей. Пастухи гоняли их по горным лугам – все бородатые, в одеждах более напоминавших вывернутые мехом наружу звериные шкуры. Говор местного племени, называемого кадусиями, как, впрочем, и наречия других мидийских племен, был странен и совсем не походил на благозвучный арамейский или величественный аккадский языки. Не было в нем схожести и с древним шумерским, а ведь первые жители Вавилона, как утверждали древние хроники, явились в Двуречье с гор.

Каких?

Кто мог ответить.

Однажды в доме местного князя, куда их привезли на исходе осени, посол завел разговор о его предках. Спросил – как давно кадусии проживают в этих местах. Князь со странным именем Даиферн, на удивление радушно встретивший посланцев из соседней страны, объяснил, что его предки явились в эти горы с севера. Те несколько родов, которые так далеко забрались на юг, всего лишь часть племени кадусиев, земля которых расположена в направлении на полночь и примыкает к морскому побережью, где обитают каспии и где расположен город Рага, в котором укрепилось племя магов. Что же касается всех кадусиев, то они переселились на эти земли из необъятных степей, раскинувшихся от моря до моря[62]. О тех людях, которые жили здесь раньше, Даиферн ничего сказать не мог.

Он помолчал, потом добавил:

– Их мало осталось. Извели…

Когда же Нур-Син выразил восхищение красотой окружающих гор, хозяин усмехнулся и коротко добавил:

– Это все видимость…

Вавилоняне переглянулись. Хашдайя, открыв рот, еще раз детально, с пристрастием оглядел открывавшиеся со двора незыблемые вершины. Между ними, в прогале, был виден сиявший в вечернем свете хребет, укрытый снеговым покрывалом. Ближе, за парапетом крепостной стены, ограждавшим усадьбу Даиферна, – нагромождения камней, осыпь и ниже по склону – сосновый бор. Увидал стремительный горный поток, кубарем мчавшийся по склону и водопадом низвергавшийся вниз. Растратив в полете злобу, струи далее сливались в спокойную шуструю речку, лизавшую основание скалы, на которой было выстроено гнездо вождя. Затем Хашдайя вопросительно глянул на хозяина, позволил себе переспросить:

– Это все видимость?

Тот пожал плечами.

– Так говорит Заратуштра…

Так впервые в Мидии Нур-Син услышал об этом мудреце, к имени которого приезжавшие в Вавилон варвары нередко добавляли прозвище – «святой» или «пророк», но не в том смысле, который вкладывали в это слово иври, называвшие пророками тех, кто вещал от имени Господа. Люди с востока именовали пророком того, кто, по их мнению ли, убежденности ли, являлся посланником Господа премудрого. Это чуждое вавилонскому уху звукосочетание было связано с воспоминаниями об Амтиду, и человек, нареченный Заратуштрой, казался нереальным, явившимся из допотопных времен существом, кем-то вроде Утнапиштима[63], до которого после долгих, трудных дней пути добрался Гильгамеш, или легендарных апкаллу[64]. Впрочем, все, что было связано с Амтиду, иначе в Вавилоне и не воспринималось. Здесь же, в сгустившемся мраке, у открытого очага история Заратуштры обернулась обычным, сдобренным достоверностью рассказом о мудреце, первым, по воле Ахурамазды, изложившим, как на самом деле устроен видимый мир, кем были заложены кирпичи в его основание и чем это отозвалось ныне, во дворце Астиага в Экбатанах.

– Спору нет, – добавил Даиферн, – Заратуштра был мудрым человеком. Его послал сам Ахурамазда, чтобы каждый из нас – ты, ты… – он по очереди ткнул пальцем в грудь Нур-Сина, Хашдайи, Акиля, – осознал, зачем он явился на белый свет.

– Зачем же? – спросил Нур-Син.

– Чтобы сражаться, чтобы одолеть тьму и возвеличить свет. Так говорил Заратуштра.

– Расскажи о нем.

– Что я, вождь горного племени, знаю о пророке? Слышал – это да, а объяснить что к чему не могу. Ты спешишь, чужеземец? – неожиданно спросил Даиферн. – Астиаг уже наслышан о твоем приезде и ждет тебя. Не жди от него добра.

– Я знаю, – кивнул Нур-Син. – Вот почему я не стану торопиться, но прежде узнаю все, что здесь слыхали о Заратуштре. Мне говорили, что Астиаг тоже является его последователем.

Даиферн пожал плечами, потом, видно, заинтересовавшись, каким образом посланник Вавилона сумеет задержаться в пути, если стража начнет подгонять его, спросил:

– Чем ты отблагодаришь меня, чужеземец, если я помогу тебе?

– Тебе будет доставлено золото из Вавилона. Ты пошлешь гонца с тайными знаками, и наш царь щедро наградит тебя.

– Я должен верить тебе на слово?

– Конечно. Какой мне смысл обманывать тебя, ведь я же в твоих руках. Ложь есть самый тяжкий, после неблагодарности, проступок на свете.

– Да, – кивнул Даиферн, – ложь – очень тяжкий грех. Так говорил Заратуштра.

Он некоторое время молчал, потом с некоторым даже любопытством спросил.

– Ты полагаешь, я способен поднять руку на гостя, тем более на посланца Набонида?

– Даиферн, я служу своему царю, а ты, как мне видится, не очень-то жаждешь служить своему. Мы можем договориться. Это, во-первых. Во-вторых, меня интересует все, на что можно опереться в жизни, чем можно утешиться.

– Не знаю, захочешь ли ты утешиться словами Заратуштры, но я верю тебе, чужеземец. Я дам тебе снадобье, и ты сильно захвораешь. Я приглашу к тебе самого искусного лекаря в округе, он уже который год воюет со злыми духами-дэвами. Родом он из племени магов, знаток учения Заратуштры. Он поможет тебе.

– Кто такие, эти маги? – спросил Нур-Син. – Я много слышал о них, но все рассказывают разное. Кто убежден в их святости, кто, наоборот, слышать о них не может. Объясни, в чем тут дело?

– Сочинять не буду, скажу, что знаю. Это не много, но могу ручаться за каждое слово. Горы, уважаемый Нур-Син, не располагают к хвастовству, поэтому, если откровенно, я не великая сошка при дворе Астиага. Там есть и более великие князья, вожди, у которых под рукой несколько десятков тысяч народа войны, но и меня маги достали своим высокомерием и ученостью. Спору нет, они много знают – ведают, как служить священному огню, как приготовить священный напиток хаому[65], умеют разговаривать с посланцами Ахуромазды, особенно с Благой мыслью, но за то, чтобы узнать волю Господа, мне и всем прочим знатным и сильным приходится много платить. Маги – это родственное кадусиям, мардам, парфянам, персам и многим-многим другим, кто понимает наш язык, народам племя. Оно немногочисленно и явилось в наши края давным-давно, когда Заратуштры на свете не было или он еще в сосунках ходил. Бежали из далекой Бактрианы или Арианы, где мы прежде жили – спасались от кочевников. Явились к нам, жалкие, малые, но знающие священные тексты и умеющие поклоняться священному огню и приготавливать священный напиток хаому. Прижились маги в земле каспиев, в области Раи, где столицей Рага, постепенно освоились, поднакопили жирок. Как было не поднакопить, если вожди всех наших племен приглашали магов, чтобы те заботились об огне и варили хаому. По правде говоря, этим обязаны заниматься вожди и старейшины родов, но нам недосуг, вот мы и нанимаем этих, в башлыках, закрывающих рот, чтобы нечистое дыхание не осквернило огонь, совершать обряды, проводить церемонии. Самым знаменитым из магов, поистине святым, был Заратуштра, много претерпевший в юности и наконец нашедший убежище и кров при дворе царя Виштаспы. Там он познал истину, затем принялся ходить по стране и объявлять ее своим сородичам, пока не вернулся в Рагу и не возглавил это к тому времени могущественное племя. Многие сильные и знатные теперь без магов, как без рук, но это не значит, что они могут командовать всеми и вся.

Даиферн скорбно усмехнулся, осторожно подбросил в огонь хворост – пламя ожило, зашевелилось, принялось жарко сгладывать сухое дерево. В комнате стало светлее, таинственнее. Наконец Даиферн продолжил:

– А дело к тому идет. Астиаг выдал одну из своих дочерей за правнука Заратуштры Спитама и решил оставить ему трон. Ты знаешь, чужестранец, кто такой Спитам? Он лыс и мал ростом, однако злобы в нем на двоих. Он – верховный жрец священного огня и возомнил себя святым. Спитам убедил Астиага, что те, кто не из магов или плохих магов, оскорбляют достоинство Ахурамазды и продались Ангро-Майнью. Им нельзя доверять изготовление хаомы. С его голоса Астиаг заявил – интересы державы требуют, чтобы все мидяне вступили в борьбу со злом. Хватит, говорит, раздоров, дебошей, искажений имени бога, хватит поклоняться дэвам! Пора, говорит, всем мидянам быть заодно, уверовать наконец в слова Заратуштры и плечом к плечу встать против исчадий Ангро-Майнью.

Даиферн сжал губы, некоторое время, не стесняясь гостя отчаянно, не скрывая злобы, сопел, потом в сердцах воскликнул:

– Что же это за интересы, если я на своей земле уже не буду хозяином! Если каждый вонючий маг будет указывать мне, куда ставить ногу, с какой женщиной спать и кого на небесах умолять о покровительстве, какой же я буду князь!.. Ладно, у меня в услужении атраван Лимепирда, человек совестливый, истинный приверженец Заратуштры, а сколько магов только тем и занимаются, что ищут власть и золото!

* * *

Опившись какой-то дрянью, Нур-Син несколько суток пролежал в бреду, потом разом, внезапно наступило просветление, настолько сильное и пронзительное, что впервые ему до самой мелкой безделицы открылось устройство мироздания и те тайные нити, связывающие людей со звездами. При своем движении по концентрическим окружностям звезды время от времени подергивали за эти связи, и люди вздрагивали, выходили в поле, засевали землю, снимали урожай, пасли в горах скот, перекрывали реки, возводили башни до небес, а то начинали бунтовать, махать мечами и тыкать в подобных себе копьями, жечь дома… Многое чего черноголовые исполняли по воле звезд, но и светила, в свою очередь, дружно ходили строем вокруг вбитого в небосвод кола. Но и на этот раз тот, кто вбил этот кол, не дался ему в видении. Скоро Нур-Син пошел на поправку. Даиферн отправил гонца с донесением в Экбатаны к Астиагу и одновременно пригласил к послу лекаря. Сил у умника хватало, чтобы беседовать с магом Лимепирдой, творившим в округе добро и сеявшим в умах диких горцев слова Заратуштры.

– Заратуштра, – объявил высоченный, сухой, с необыкновенно длинным узким лицом старик, – дитя света и земной женщины. Тому много знамений, сопровождавших его рождение.

При этом маг поднял палец и сурово глянул на чужестранца, после чего на некоторое время оцепенел, глаза его остекленились. Наконец Лимепирда вновь сосредоточил настороженный взгляд на Нур-Сине, словно ожидая от вавилонянина возражений, бестолковых вопросов или на худой конец усмешки, однако тот не шевелился – внимал. Старик хмыкнул, чуть расслабился, поерзал и уже свободнее, внушительнее продолжил.

– Матери его Дугде, когда она носила младенца под сердцем, был вещий сон. Как-то привиделось ей навалившееся на ее дом темное облако, и посыпались оттуда львы, тигры, змеи, драконы, множество других чудищ, и будто бы одно из них, самое жуткое, бросилось на нее, пытаясь вырвать ребенка из чрева и растерзать его. Мать в страхе попыталась защитить дитя, но не рожденный еще младенец вдруг подал голос и принялся утешать ее. Эти чудовища, объявил он, не в силах повредить ему. Так и вышло. Не успел Заратуштра закончить речь, как с неба спустилась сияющая гора. При виде обилия света вся злая рать кроме трех, самых жутких тварей – льва, волка и пантеры, – разбежалась. Из горы вышел прекрасный юноша, в одной руке у него был жезл, в другой книга. Направил он жезл на трех оставшихся чудищ: те тоже бросились наутек.

Маг помедлил, более доброжелательно глянул на Нур-Сина.

– Толкование суть – ребенок сей будет великим мужем. Сначала придется ему многое претерпеть, но затем преодолеет он опасности. Жезл в руке юноши есть символ Божьего могущества, обращенного против исчадий тьмы. Книга – пророческий удел, предназначенный младенцу. Шесть чудес случились с Заратуштрой в детстве, и начались они с момента рождения избранника Ахурамазды. Появившись на свет, он засмеялся, а не заплакал, как все другие дети. Это есть первое чудо.

Старик загнул палец.

– Тебе следует знать, чужестранец, – продолжил он, – что страна, где родился Заратуштра, находилась под властью злого, брезгующего верой царя-чародея Дурошравы. Толпы демонов, или по-нашему дэвов, служили ему. То-то ему была радость, – всплеснул руками рассказчик, – услыхать о рождении пророка! Не мог Дурошрава смириться и послал убийцу, чтобы расправиться с чудесным младенцем в колыбели. Только убийца занес кинжал над люлькой, как рука у него отсохла. Это есть второе чудо.

Старик загнул второй палец и неожиданно спросил:

– Ты считаешь?

– Считаю, мудрый человек, – ответил Нур-Син, заинтересовавшись рассказом.

– Почему пальцы не загибаешь? – маг недоверчиво глянул на слушателя и поинтересовался: – А ты умеешь считать?

– Умею. Я считаю в уме.

– Тогда скажи, сколько будет, если к двум предметам добавить еще два?

– Четыре, уважаемый, – Нур-Син не удержался от улыбки.

Старик не обиделся, даже с каким-то облегчением вздохнул и пояснил:

– Тогда тебе будет понятно, как велико число «шесть», сопутствующее жизни Заратуштры. Третьим чудом мы считаем испытание огнем, когда злые духи выкрали младенца, отнесли его в пустыню, навалили на него гору дров, политых горючей водой и подожгли эту кучу. Младенец, объятый бушующим пламенем, как ни в чем не бывало продолжал спать в своей люльке. Четвертое чудо, – старик загнул четвертый палец, – случилось, когда колдуны, призванные злым царем-чародеем, измыслили положить младенца на узкой горной тропке, по которой должно было пройти стадо коров. Как полагаешь, чужестранец, что случилось дальше?

Маг заметно воодушевился.

– Не знаю, мудрый Лимепирда, – ответил Нур-Син.

Лимепирда сник, повесил голову и задумался, потом заявил.

– Зови меня атраваном, пришелец, – здесь он вновь надолго замолчал, словно улавливая потерянную нить рассказа, затем встрепенулся и продолжил: – Бык, ведущий стадо, встал перед люлькой, и всем остальным животным пришлось обходить это место. Когда же люльку поставили на пути табуна диких лошадей, вожак поступил также. Такие дела… – неожиданно заключил атраван. – Я смотрю, ты недостаточно внимательно слушаешь меня, чужестранец. Тогда скажи, зачем меня позвали к тебе? Что ты хочешь услышать?

– Прости, атраван, но мои мысли на самом деле далеки от чудес, связанных с рождением великого Заратуштры. Мне хотелось бы услышать, какому богу следует молиться, чтобы он одарил женщину ребенком, а мужчину наследником? Еще мне хотелось бы услышать, как устроен мир и чем слово светоносного Ахурамазды может помочь мне на трудном пути, называемом жизнь?

Старик задумался, потом спросил:

– Ответь, чужестранец, много ли ты знаешь? Если да, то подтверди.

– Я много знаю, – ответил Нур-Син. – Знаю, сколько звезд на небе и какими путями, в каком порядке они шествуют по ночному небосводу. Знаю, когда Луна закрывает Солнце, и посреди дня наступает ночь. Мне известно, что выше и что ниже на земле, и в какую сторону текут воды. И многое другое.

Старик недоверчиво глянул на собеседника.

– Сколько же звезд на небе?

– Без малого шесть тысяч.

Старик поджал губы.

– Тысяча, это много? – спросил он.

– Это очень много, атраван.

– Скажи, чужестранец, когда придет твой смертный час, сможет ли знание, что есть тысяча и сколько звезд на небе, утешить тебя? Известно ли тебе, что каждого из нас ждет либо преисподняя, либо обитель света и радости?

– Я слышал об этом, но наши жрецы уверяют, что в конце жизненного пути каждого черноголового ждет один-единственный исход – подземная бездна.

– Это не так. Это зависит от выбора. Жизнь, – возразил старик, – это не путь. Это – борьба, и от тебя зависит, на чью сторону – добра или зла – ты встанешь. Борьба нескончаемая, изнурительная, до самой смерти. Тебя устраивает такой ответ?

– Да, – ответил Нур-Син. – Но борьба с чем? Со злом? Что есть зло? То, что мне порою кажется злым, что унижает меня, готово уничтожить меня, при взгляде с другой стороны уже не кажется таковым. Оно вдруг оборачивается добром. Где же истина? Мой царь, например, готов принести меня в жертву ради необходимости спасения отчизны, и я не могу отказать ему в праве считать это добром.

– Это только видимость. Жертва, принесенная по принуждению – будь то жертвенное животное, будь ты сам, – всегда зло, как бы тот или иной чародей не доказывал необходимость подобного дара, на какие бы обстоятельства ни ссылался. Это все ухищрения Друга, приспешника повелителя тьмы Ангро-Майнью. Он строит козни против повелителя света Ахурамазды.

– Но разве свет и тьма не есть творения одной силы, устроившей небо, землю, ночь и день?

– Ты путаешь разные понятия, чужестранец. Земля, день созданы повелителем света, всякое же помрачнение, избыток тьмы – это порождение злого духа. Они поочередно владеют землей. Ты скажешь, что мир един, следовательно, и создала его одна сила. Но это ложь, также навеваемая Другом. Ты понимаешь ночь как подобие дня, ведь что-то мы различаем во тьме. Если же мрак будет беспросветный, то сходные с тобой умники скажут, что это всего лишь отсутствие света. Заратуштра говорит, что никогда свет не будет подобен тьме. Они всегда будут сражаться между собой. Отсюда можно сделать вывод, что и зло нельзя считать подобием добра, его нехваткой, отсутствием или искажением. Это две силы, две воли, и твой долг как создания премудрого Господа выбрать, на чьей стороне будешь сражаться. То, что ты видишь перед собой, видимость, созданная по воле Ахурамазды. Ты сам его творение, так стоит ли поддаваться злому и губить свою душу? Нечестивых ждет подземелье, их удел стоны и скрежет зубовный. Устоявших, праведных ждет райский сад, что на небе, в переделах Ахурамазды. В этой обители будут дожидаться они последней битвы и великого суда.

– Они – это кто? Мидийцы, кадусии?

– Нет на земле ни мидийцев, ни кадусиев, ни вавилонян, ни халдеев, ни армян, ни жителей побережья. Есть люди, верующие и сражающиеся за добро, за свет, и те, кто не устоял, поддался демонам, в ослеплении поднял руку на творящих добро. По вере ты будешь судим, а не по роду. Следовательно, нет иного долга, как служение Создателю, все остальное – суета.

– Что же есть Создатель?

– Господь премудрый, Владыка памятливый или по-нашему Ахурамазда.

– Тогда выходит, что позаботиться о себе, о собственном илу или, по– вашему, о душе, соизмерить свои поступки с божественным словом, изреченным Заратуштрой, – это благо, а поддаваться злому, идти на поводу у Друга – это зло?

– Да.

– Как же быть, когда душа расколота? Когда видишь, что кто-то из сильных требуют от тебя того, против чего ты внутренне протестуешь? Как же решить, на чьей стороне правда? Как поступить, когда илу-душа рвется на части.

Старик вздохнул.

– Чтобы ответить на этот вопрос, тебе нужен наставник. Моим наставником был сам Заратуштра, в молодости мне довелось послушать его. Понимаю тебя, чужестранец, ты говоришь о своем, о наболевшем. Твои заботы близки и понятны. В моей душе тоже не все цельно. Ты, наверное, слышал, я из племени магов. Тебе трудно понять, что значит принадлежать к этому племени. Мои сородичи совершают обряды во всех родственных частях нашей земли, даже персидский царь Кир и армянский Тигран приглашают моих сородичей, чтобы воздать должное священному огню и изготовить «хаому». Мы сильны и славны на просторах великой Арианы. Но часть моих соплеменников веруют не так, как Заратуштра. Они утверждают, что источником сущего является время-судьба, по-нашему Зерван. Как время оно бесконечно, как судьба – неотвратима. Зерван как раз породил и Ахурамазду, и Ангро-Майнью. Можно подумать, что Благое слово может породить что-то бессловесное! – воскликнул он.

Он помолчал, потом с неожиданной, даже излишней страстностью продолжил.

– Хуже того, чужестранец, многие маги смотрят сквозь пальцы, а то и позволяют старейшинам и вождям, а также простому люду приносить жертвы своим собственным богам, среди которых можно встретить как светлых духов агуров, так и злых дэвов! Это великий грех, за который нет прощения! Этак наша земля вряд ли попадет в милость премудрому Господу. Когда настанет судный день, с какими лицами мы предстанем перед его очами? Разве можно терпеть, чужестранец, чтобы праведных поносили, а нечестивых возвышали?

Опять наступила тишина. Старик изредка кивал, вдумывался во что-то свое, наконец пожаловался:

– Что поделать, если мир расколот в самом основании. Ведь наряду со временем мы имеем и пространство. Время без конца – дорога судьбы, протяженность без границ – место судьбы. Они лежали до поры до времени бездыханными, пока премудрый Господь не породил царство света, а Ангро-Майнью – царство тьмы. Тьма там такая густая, – признался атраван, – что ее можно пощупать руками. Между двумя этими царствами простиралась пустота. Дух зла лежал недвижимо, пока свет не долетел до него. Ангро-Майнью долго не мог догадаться, что такое творится за пределами царства тьмы. Когда же проник в замысел Господа, оробел, задрожал. Он был до такой степени унижен, что долго не мог собраться с силами для борьбы с Создателем. В себя пришел, когда Ахурамазда сотворил землю и все-все, что мы видим перед собой. Тогда злой дух проделал дыру в земле и воссоздал в ее недрах подобие изначальной тьмы, то есть некую бездну, в которой придется мучиться грешникам. Слушай дальше. Земле отмерен срок в двенадцать тысяч лет. Задайся вопросом, в чем здесь суть? – неожиданно спросил атраван и сам ответил: – Ахурамазда создал мир, чтобы сломить соперника.

Он вновь сделал паузу.

– Ахурамазда создал мир за один год: прежде всего сотворил духов, потом – небо, землю, воды, растения, животных и, наконец, человека. Создав землю, Ахурамазда на три тысячи лет поместил ее на небесах, вдали от всяческих бедствий и лишений. Затем земля опустилась на свое настоящее место, но еще три тысячи лет на ней была обитель счастья. Только через шесть тысяч лет злой дух сумел собраться с силами и вступить в борьбу. Он поставил целью разрушить все, что Ахурамазда создал благого. Его стараниями возникли пустыни, бесплодные края, где ничего, кроме колючек, не произрастает. Он же создал диких зверей, насекомых, преследующих людей своими укусами, растения, в чьих соках таится яд.

Старик с горечью на лице вновь принялся раскачиваться, словно вновь переживая космическую драму, творившуюся на заре тварного мира, затем добавил:

– Однако Ангро-Майнью оказался не в состоянии создать существо, подобное человеку. Тогда он додумался напустить на землю полчища дэвов. До чего дело доходило! – всплеснул руками старик. – Те бродили по свету, смущали людей, соблазняли их, а ведь каждому из нас предназначено бороться с ними. В том и состоит Божья мудрость – каждому из нас необходимо сделать выбор, и только тот, кто примкнул к силам света, может считаться человеком. Тот же, кто колеблется, то вступая на путь добра, то соскальзывая во тьму, – получеловек. Наконец, те из смертных, души которых полностью подпали под власть злого духа, – полудэвы. К ним относятся клятвопреступники, лжецы, убийцы, разбойники, а также те, кто отказывается верить в Ахурамазду. Но век человека недолог. Скоро приходит смерть, а вместе с нею возмездие.

– Правильно ли я понял тебя, старик, что, вступая в борьбу на стороне светлых сил, я не могу рассчитывать на награду в этой жизни, но только после смерти, в дни Страшного суда?

– Это не совсем так, но в целом верно. Ахурамазда не оставит тебя в борьбе, но милость его в полной мере окатит тебя после видимой смерти. Ты ждал чего-то иного?

– Этот вывод не радует. Выходит, Ахурамазда не желает взять на себя бремя моих забот, справиться с моими трудностями, и награду я могу ждать только после смерти.

– А как бы ты хотел, чужестранец? Знаешь, что Ахурамазда однажды ответил Заратуштре, когда тот попросил наградить его бессмертием. Он сказал, что в этом случае должен наградить бессмертием и Тур-и-Братарвахша, преследовавшего его всю жизнь и в конце концов погубившего пророка, ведь он тоже человек. В таком случае загробная жизнь станет невозможна, и люди потеряют последнюю надежду. Терпи! Сделай выбор и терпи! Жди Спасителя. Он придет, имя ему – Саошиант. Заратуштра будет ему отцом. Запомни, он родится от непорочной девы. Он всех нас поведет на бой. Ангро-Майнью будет сокрушен. Запомни это имя – Саошиант!

* * *

Они беседовали несколько дней. От устройства мира и описания Божьего величия перешли к знакомству с многочисленными племенами, составлявшими мидийский народ. Затем атраван рассказал о подвластных мидийцам царствах, о которых в Вавилоне знали очень мало и, прежде всего о далеких от Вавилона Парсе, Бактрии и Согдиане. По ходу старик никак не мог удержаться и то и дело давал ядовитую оценку суевериям, которые до сих пор процветали в мидийских племенах и вызывали суровое осуждение со стороны верных последователей Заратуштры. В этом столкновении старых верований с запечатленными в словах увещеваниями пророка таилась подоплека глухого и непримиримого противостояния, расколовшего двор Астиага на две партии. Об этом же свидетельствовали и намеки атравана на стремление магов полностью захватить отправление ритуальных церемоний и обрядов в стране. Ведь до сих пор вождь каждого племени по праву рождения сам совершал ритуальные церемонии, обеспечивающие плодородие земли, обилие скота, своевременное пролитие дождей и приход тепла. Князья лично приносили жертвы священному огню и потому считались непререкаемыми повелителями в своих землях. Подобный обычай никак не устраивал Астиага, ставившего целью привести к покорности вольную знать, подчинявшуюся ему исключительно в силу традиции и заветов предков. Царь считался верховным военным вождем всех мидийцев, но не более того. Он восседал на троне, однако в полной мере управлял только своим племенем, в дела же других родовых объединений правитель государства мог вмешиваться только в пределах, очерченных обычаем. Вот почему для Астиага было так важно утвердить верховенство закона, основанного на проповедях Заратуштры, а не завета предков. В этом помощниками ему выступали маги, уверовавшие в учение пророка. И прежде всего Спитам, правнук Заратуштры и фактический глава этого жреческого племени. Он женил его на своей дочери Амитиду, названной в честь любимой сестры Астиага. Ему он и намеревался оставить трон.

В те дни Нур-Син также имел тайные беседы с Даиферном. Тот с каждой новой встречей становился все более откровенен. Скорая доставка золота из Вавилона утвердила его в мысли, что в Нур-Сине и, следовательно, в вавилонском царе он и его друзья, вожди других племен, наконец-то нашли долгожданного и очень важного союзника в борьбе с Астиагом. Даиферн рассказал что знал о расстановке сил при дворе. Особенно его восхищал молодой царь персов Кир, который сумел поразить самого Астиага тем, что в течение месяца с небольшой группой своих сторонников привел к покорности армянского царя Тиграна, решившего отложиться от Экбатан.

– Гордыня ослепила Тиграна, в советниках у него ходили продавшиеся Другу предатели, – принялся рассказывать Даиферн. – Мне в ту пору пришлось быть в столице, и я был приглашен на государственный совет, который должен был решить, как поступить с Тиграном. Спитам настаивал на жестоком наказании подпавшего под власть зла царя, однако Тигран был давнишний приятель Астиага и нашему правителю вовсе не хотелось собирать народ войны. Астиаг преклонных лет, ему трудно ходить в поход, а вручать армию своему родственнику Гарпагу, который согласно обычаю должен был принять командование над войском, ему тоже не хотелось. Кто знает, против кого повернет мечи Гарпаг, если победит Тиграна? Астиаг заявил – рушить и грабить Тиграна все равно что грабить собственный народ. Тогда выступил Кир и сказал, что попытается без объявления войны и сбора войска привести строптивца к покорности. Ему никто не поверил, но парень сдержал слово. Мне тоже довелось поучаствовать в той забаве.

Даиферн явно испытывал гордость за то, что ему довелось принять участие в усмирении Тиграна.

– Кир объявил, что собирается поохотиться в тех местах, и собрал друзей, а также большую свиту, куда вошли резвые ребята, настоящие охотники. Среди них был и сын Тиграна армянского, которого тоже звали Тигран. Мы все полагали, что нам предстоят веселые развлечения, однако, когда приблизились к границам Армении, выяснилось, что вслед за нами со всеми возможными предосторожностями идет большое войско. Уже на границе Кир объяснил, что Тигран отказался прислать войско по вызову Астиага и выплачивать положенную дань, поэтому нам следует привести его в чувство и напомнить о долге перед господином. Мы обложили ничего не подозревавшего Тиграна в его резиденции, а когда тот решил спрятать свою семью и домочадцев в укрепленном месте в горах, они были захвачены в плен. Тебе должны быть понятны горе и отчаяние женщин, однако старший сын армянского царя развеял их страхи. Так же милостиво Кир приказал обращаться со всеми попавшими в плен воинами, так как эти воины нам родня, а не враги, и не их вина, что старшего в роде обуяла гордыня. Армянский царь растерялся и укрылся на высокой горе, которую окружила подошедшая армия. Узнав, что он лишился всего, что ему дорого, Тигран сдался. Кир обязал его как и прежде служить нашему господину. За все время охоты, – Даиферн весело глянул на Нур-Сина, – мы не потеряли ни одного человека. Таков Кир, из молодых да ранний. Кем он станет, когда войдет в пору мужества, не знаю, но ему многое по силам.

Во время прощания Даиферн предложил Нур-Сину дать рекомендательные письма к князьям, которые могли бы помочь вавилонскому послу в столице. Нур-Син поблагодарил, отказался и объяснил отказ тем, что подобные послания, тем более в руках чужака, вещь очень опасная. Будет лучше, если вождь направит гонцов к друзьям, чье влияние было бы небесполезно Нур-Сину для установления прочного мира между Астиагом и Набонидом, а он, Нур-Син, по прибытии в столицу мог бы передать на словах привет тем сильным в Экбатанах, к кому Даиферн испытывает полное доверие. Тот подумал, выторговал еще несколько мин золота и согласился.

Первым, кому написал Даиферн, был князь Гарпаг, первый среди приближенных Астиага как по родовитости, так и по уму. Отправил гонца и к внуку царя, персидскому царю Киру. Тот по молодости лет еще не пользовался большим влиянием при дворе, однако разумом и умением заводить друзей далеко превосходил Спитама, которого Даиферн иначе как «недоноском» не называл.

– Стоит короне перейти к этому недоноску, – делился он с чужаком, – и поднимутся все наши племена. Что тогда ждет Мидию?

Нур-Син уклончиво пожал плечами.

– То-то и оно, – проворчал Даиферн. – Стал бы я с тобой дружить, если бы в Экбатанах не запахло жареным.

Он радушно похлопал посла по спине, потом весело добавил:

– Стал бы я возиться с тобой, если бы не помощь Вавилона, которая поможет нам, кадусиям, устоять в кровавой междоусобице.

Нур-Син, сумевший сохранить хладнокровие, тоже засмеялся.

– Это ты верно заметил. За моим царем не пропадет. Он ценит друзей. Он никогда не бросит их в беде.

Глава 3

В семистенные Экбатаны вавилонский посол прибыл, уже в достаточной степени разбираясь в хитросплетениях внутренней жизни мидийского двора, в глухой и плохо скрываемой вражде, которую испытывали друг к другу племенная знать и партия жрецов-магов, ратовавших за введение в стране единообразного культа поклонения огню. Эта вражда прорывалась в бесконечных диспутах, проходивших в присутствии царя, в спорах о первенстве в той или иной церемонии, которые проводились в столице Мидии. Религиозные страсти кипели и среди низов. На базарах нередко вспыхивали стычки между непримиримыми сторонниками Спитама и теми, кто, как и прежде, склонял голову и перед священным огнем Атаром, и перед богом солнца Митрой, и перед богиней плодородия Анахитой, местной Иштар, чьи алтари и обряды не отличались от вавилонского культа, и перед благим духом воды Апам-Напатом, а также не забывал отсыпать горсть просяной каши, отложить луковицу дэвам и даже самому Ангро-Майнью. Подобная нетерпимость, проявляемая по большей части поклонниками «истинного пути, указанного Заратуштрой», казалась вавилонянам странной и отвратительной – в Вавилоне было около полсотни крупных святилищ и более трехсот мелких капищ, и если приверженцы того или иного великого бога начнут ссориться между собой, от города ничего не останется. Никому в голову не приходило запрещать молиться выбранному покровителю.

Понятно, что в таких условиях Нур-Син и его спутники должны были вести себя крайне осторожно. При заранее недоброжелательном отношении царя к посланцу Набонида осквернение святого огня или оскорбление каких-либо иных святынь – земли, воды, коровы и растений – могло быть достаточным поводом для высылки посла или его убийства. Нур-Син всю дорогу объяснял своим офицерам, что самым тяжким грехом в Мидии считается нарушение ритуальной чистоты. Наиболее отвратительными проступками последователи Заратуштры, которых было большинство в столице, полагали сожжение трупа умершего, употребление в пищу падали и противоестественное удовлетворение похоти.

– Так что, – предупреждал Нур-Син спутников, – не вздумайте пнуть корову, которая загородит вам дорогу или наделает лепешек вам на сапоги. Если придется резать овцу, смотрите, чтобы ни капли крови не пролилось на грунт. Не сплевывайте на землю и не вздумайте справлять естественные надобности прилюдно – это считается здесь постыдным делом. Доведется договориться с девкой, ложитесь на нее сверху, по-людски.

Офицеры и слуги покатывались со смеху. Улыбался и Нур-Син, однако на сердце был тревожно, и это несмотря на то, что свою главную задачу посольство, считай, выполнило: со дня отъезда из Вавилона прошло уже четыре месяца, близился Новый год, а они все еще никак не могли добраться до столицы. Было непонятно, почему мидийский царь с таким безразличием относился к запоздалому прибытию посольства? Может, задавался вопросом Нур-Син, Астиагу вовсе не хотелось иметь дело с посланцами «узурпатора», как называли в Экбатанах Набонида? Может, в царском дворце, который назывался «верхним замком», уже все было решено, и появление Нур-Сина являлось ненужной помехой для Астиага, соринкой в глазу, от которой следовало побыстрее избавиться?

Подтверждала его догадку и унизительная встреча посольства в Экбатанах. К Астиагу их не допустили, распорядитель приказал разместить посланцев Набонида на одном из самых захудалых постоялых дворов. Более того, два дня их держали практически взаперти, в пределах караван-сарая, и только утром третьего дня разрешили выходить в город. После такого приема Нур-Син связывал свои надежды исключительно с соотечественниками, проживавшими в Экбатанах – купцами, ремесленниками и их слугами, а также с теми из заговорщиков, кому надоело жить на чужих хлебах. Нур-Син имел долгую и трудную беседу с Акилем и в конце концов сумел настоять на том, чтобы тот, не привлекая внимания соглядатаев, встретился с беглецами из Вавилона и выяснил, кто из них не прочь вернуться на родину. Если таковые найдутся, луббутум должен выяснить все, что они знают о взаимоотношениях внутри царской семьи и двора. Пусть расскажут в деталях, как царь Мидии относится к новому вавилонскому царю, его старому знакомому, ведь в прежние дни они были даже дружны. Во время войны с Лидией именно Набонид по поручению Навуходоносора сумел примирить Киаксара и Креза[66].

– Тащи сюда, – добавил посол, обращаясь к Акилю, – все, что узнаешь. Забудь, кто из них приходится тебе сородичем, обещай прощение, грози карами для всех родственников. Одним словом, постарайся увлечь их на нашу сторону. По крайней мере вбей между ними клин.

Как-то на постоялый двор явился бедно одетый, в штопаном коротком хитоне и кожаных, в обтяжку штанах-аксиридах, босоногий юнец, гордо объявивший себя «другом персидского царя Кира». Он с невозмутимым видом передал Нур-Сину привет и добрые пожелания от своего господина. Парнишка сообщил, что Кир «испытывает дружеские чувства к такому известному, много повидавшему человеку, каким является посол Вавилона». Кир спрашивал, нет ли в составе экспедиции искусного врача, который мог бы облегчить страдания его матери Манданы, испытывавшей сильные боли в области живота. Местные лекари, а также маги, совершившие не одно ритуальное изгнание злых дэвов, ничем не могли помочь страдающей женщине.

Нур-Син согласился и в сопровождение босого «друга» отправился в столичное предместье, где располагалось родовое подворье потомков Ахемена, первого царя персов. Это строение, как, впрочем, и гнезда других сановников, представляло собой подобие укрепленного замка, куда не было доступа никому, кроме людей, близких персидскому царю.

Область Парс лежала на юг от Экбатан и на восток от номинально подвластного Вавилону Элама. Народ там, по аккадским понятиям, был совсем дикий, необузданный, не владевший какими-либо хитроумными полезными ремеслами, например, ювелирным делом, строительством, золотошвейным искусством. Это были пастухи и землепашцы, старавшиеся не допускать чужестранцев в свои пределы. Более сотни лет назад мидийцы прошлись по их земле, с тех пор они платили дань Мидии и воевали на стороне хозяина Экбатан. Разгуливали персы в кожаных штанах и таких же жилетах, надетых на короткие, обычно белые, шерстяные хитоны с особо вшитыми мешками для рук, называемыми рукавами. Все мужчины поголовно носили усы, бороды не завивали. Женщины их были также свободны, как и мужчины-воины. Подобного черноволосого усатого красавца, каких послу доводилось встречать на рынках Вавилона, Нур-Син ожидал увидеть перед собой.

Кир оказался на удивление спокойным, даже холодным юношей. Он был среднего роста, худощав. Длинные, ниже плеч волосы были цвета темного пива, то есть чуть заметно отливали сизоватым налетом, каким славились самые лучшие сливы, выращиваемые в Вавилоне. В отличие от пышно разодетых мидийцев, одет скромно и чисто. На рубахе не видно следов жира, который отметинами выделялся на облачении знатных мидийцев после обильных угощений. По-видимому, Кир предпочитал мыть руки, а не обтирать их о свой наряд.

В разговоре скоро выяснилось, что всему на свете он предпочитает страсть к познанию нового. Проще говоря, отчаянное любопытство било из него ключом. Окружающий мир был интересен для Кира не сокровищами, не проявлением воли богов, не ареной борьбы добра со злом, хотя он, поклонник бога солнца Митры и священного огня, почтительно относился и к проповедям Заратуштры, изложенным в священной книге «Авесте» – но, прежде всего, как многоликий и необъятный простор, заселенный неведомыми народами, переполненный редкими и неисчислимыми диковинками и тайнами. Эта страсть естественным образом соединялась с любовью к свободе, к разумному своеволию в утолении страсти к необычному и диковинному. В познании нового обуздать его было невозможно – об этом говорили все, кто был знаком с Киром. Всякие попытки ущемления его права поступать по-своему, не говоря уже о посягательствах на его царские права, вызывали в нем не гнев или вспышку ярости, но язвительную, страшную скрытой, ледяной и непрощающей ненавистью, насмешку над глупостью тех, кто пытался накинуть на него узду.

Удивительно, но при этом Кир оставался доступен в обращении со всеми, с кем ему приходилось встречаться. Если в отношении особы, наделенной царственностью, можно употребить слова «бесхитростность» и «доброжелательность», то это были именно те черты, которые были свойственны ему в общении с другими людьми.

Прежде всего, Нур-Сина провели к матери юного царя. Вавилонский посол поговорил с ней, осмотрел и предписал пить особый настой из семи трав и успокоил, объяснив, что хворь не так страшна, как это казалось немолодой, но все еще красивой и статной женщине. Затем хозяин дома пригласил гостя в просторную гостиную. Здесь, оставшись один на один, он поблагодарил его за добрые слова и помощь матери. Далее царь неожиданно перевел разговор на земли, лежавших на закат от Экбатан и на полночь от Вавилона.

– То есть, – уточнил Нур-Син, – тебя, государь, интересуют земли, где проживают кадусии и их вождь Даиферн?

– Нет, я имею в виду земли к северу от Харрана. Даиферн написал мне, что тебе дважды довелось побывать в горах Тавра.

– Да, государь, – подтвердил Нур-Син. – Тебя верно известили. В первый раз я посетил Хуме и Пиринду, когда направлялся в Сарды к царю Крезу. Во второй – во время похода твоего зятя Нериглиссара. Те края во многом напоминают ваши горы, но вершины Тавра и выше, и живописнее. Страна к северу от Киликийских ворот представляется взору подобием целебного сада, о котором с тоской вспоминала твоя тетка Амтиду и который был построен в Вавилоне, на равнине. Вот что удивительно, при таком изобилии естественных красот народ там живет бедно и, я бы сказал, дико. Горцы – храбрые воины, но им не хватает знаний, как набирать войско, как готовить его к походу, как, сообразуясь с местностью, выстраивать боевой порядок, какими качествами должен обладать полководец, чтобы воины всегда и во всем подчинялись ему. Ответь, государь, кого в первую очередь должен награждать разумный военачальник: храброго или соблюдающего дисциплину?

– Они оба достойны награды! – воскликнул Кир. Щеки у него уже заалели. – Но, конечно, щедрость к храбрым – священная обязанность царя.

– Ты ошибаешься, государь, – ответил вавилонянин. – До той поры, пока не получат награду дисциплинированные и не будут наказаны нарушившие приказ, ни о какой награде храбрым и речи быть не может. Давай рассудим здраво, что такое храбрость и что такое приверженность к порядку.

– Давай! – согласился Кир и потер руки.

– Храбрость есть природное состояние, данное человеку от рождения. Человек рождается либо трусом, либо смельчаком. Следовательно, награждать человека за то, что дано ему от рождения, по меньшей мере странно. Его гордый нрав все равно возьмет верх, и в других сражениях он с прежней отвагой бросится в схватку. С другой стороны, стремление к порядку, умение повиноваться и в точности выполнять приказы – качество, приобретенное то ли воспитанием, то ли угрозой наказания. Человек вынужден всякий раз, когда слышит непонятное или злодейское, по его мнению, повеление, вынужден решать – выполнять его или нет. Поэтому, с точки зрения правителя, в точности исполненный долг есть победа человека над самим собой и за это его следует поощрить. Но…

Нур-Син в этом месте поднял палец и сделал паузу. Замер и Кир, затаил дыхание.

– Но, – повторил посол, – если каждый, исполнивший приказ должен быть награжден в меру, храбреца, совершившего подвиг, непременно следует отметить со всей щедростью. Об этом обязательно следует оповещать все войско, всех подданных, при этом полезно вручить храбрецу какой-нибудь отличительный знак, например, лавровый венок, как это делают греки, живущие в крепостях на побережье Верхнего моря, или присудить его роду какое-нибудь славное имя, как поступают у нас, в Вавилоне. На мой взгляд, последнее отличие более правильно, так как побуждает потомков прославившегося воина проявлять такую же доблесть, как и предок. Войны, государь, выигрывают не храбрые, а умные, знающие и дисциплинированные, но без храбрых никак нельзя рассчитывать на победу. Награда и есть средство, с помощью которого уравновешиваются все эти доблести.

– Я согласен, посол, что умение и желание исполнять приказы составляет главную добродетель для всякого подданного, тогда как храбрость в одних случаях – вещь полезная, а в других – опасная. Теперь скажи, как быть, когда один приказ противоречит другому или, что еще хуже, нарушает общественное согласие или идет вразрез с заветами предков. Как быть в таком случае?

– Здесь не может быть какого-нибудь единого подхода, и всякий мудрец, утверждающий, что он может точно объяснить, как нужно поступать в подобных обстоятельствах, либо глупец, либо философ, каких много пасется в городах эллинов, что лежат на побережье Верхнего моря. Очень важно угадать волю богов и, конечно, оценить свои силы, а это, государь, дело глубоко личное. Особенно когда в такие условия поставлен царь, свободный от обязательств перед нижестоящими и ответственный только перед богами. В таких делах ни храбрость, ни умение подчиняться не играют никакой роли. Здесь важна дерзость и точный расчет. Если первое – есть свойство характера, то второе опять же зависит от воспитания.

– Это понятно, но разве можно все предусмотреть заранее? Это под силу только Ахурамазде. Это во власти светоносного Митры.

– Конечно, государь, – согласился Нур-Син, – но разве ты не замечал, что в тот момент, когда человек стоит перед выбором и ждет ответа от богов, они, в свою очередь, внимательно прислушиваются, к чему стремится сам человек. Знамения, государь, даются тому, кто сам стремится их увидеть. Рок влечет нас, невзирая на наши пожелания, однако порой Набу-судьба склонен прислушиваться к нашим мольбам. Особенно если они подкреплены делами. В неумолимости судьбы есть своя внутренняя необходимость – только идущий добирается до цели. Или вот еще – всякое зло рано или поздно будет наказано. Таков порядок, установленный богами.

Нур-Син неожиданно прервал речь, бросил взгляд через узкое и высокое, грубо врезанное в стену окно, через которое свет попадал в комнату. Они заговорились, в помещении заметно потемнело. Видно, наступил вечер, как всегда мимолетный в горах. Скоро нагрянет мрак, укутает Экбатаны по самый «верхний замок», усыплет небо звездами. Их здесь удивительно много. Ни с того ни с сего припомнилась крупноглазая хищная сова – возможно, потому, что только этой птице достаточно света звезд, чтобы выбрать верное направление. Беседуют они долго, но главное еще не сказано. Готов ли Кир к тому, чтобы объяснить, что творится в Экбатанах? Он – славный юноша, впечатлительный и хорошо запоминающий. Нам бы такого в Вавилон!..

Он вздохнул, потом, понизив голос, почти шепотом добавил:

– Я хотел бы взглянуть на Креза. Пришел ли его черед расплачиваться за зло, совершенное предком?

– Объясни, уважаемый, что ты имеешь в виду? – также тихо, с затаенной настороженностью выговорил Кир.

– Это давняя история, – уже шепотом произнес посол. Киру пришлось наклониться к нему. – Разговор на эту тему могут вести только цари из числа тех, кто готов дерзнуть, а также принадлежащие к царскому роду, кому в честь послужить дерзнувшему.

– Ну-ка, ну-ка!.. – встрепенулся юноша. В сотканных вечерней мглой сумерках его голос прозвучал до озноба громко, вызывающе. – Я царского рода, а ты, насколько мне известно, сын Набузардана, друга нашего царя, потомок Ашурбанапала, царя Ассирии. Говори, я приказываю.

– Власть в Сардах ранее принадлежала правителям из другой семьи. Как звали того древнего царя, о котором я хочу рассказать, не знаю, но все именовали его Кандавлом. Этот Кандавл был страстно влюблен в свою жену и испытывал гордость от обладания такой прекрасной женщиной. Как-то он поделился со своим другом Гигесом, служившим у него в телохранителях, что такую красивую женщину верхняя земля еще не видывала. Затем похвалился еще раз и еще. Наконец, ослепленный гордыней и некоторой холодностью друга, спросил его: «Ты, кажется, не веришь мне, ведь люди куда больше доверяют глазам, чем ушам. Так что попытайся увидать ее обнаженной».

К чести Гигеса надо сказать, что он был возмущен подобным предложением, и ответил, что не дело слуги подглядывать за своей госпожой. Он охотно верит Кандавлу, но пусть каждый владеет своим. «Я готов признать, – добавил он, – что она прекраснее всех женщин, но прошу, не требуй от меня ничего, противного приличиям. Ведь в тот момент, когда женщина совлекает с себя хитон, она лишается подобающего ей уважения!»

Кандавл возразил: «Будь спокоен, Гигес, и не бойся. Я сказал это не для того, чтобы испытать тебя, и моя жена не сумеет причинить тебе вреда. Я подстрою так, что она даже не заметит, что ты ее увидал. Ты спрячешься в нашей спальне за открывающейся дверью и сможешь полюбоваться ею, когда она одно за другим начнет снимать с себя одеяния».

Гигес, видя, что ему никак не уклониться от подобного предложения, так и поступил. Не знаю, Кир, так ли хороша была жена Кандавла, но то, что она заметила, что за ней подглядывают и кто осмелился на подобную дерзость, это известно наверняка.

На следующий день она вызвала Гигеса и сказала ему: «Перед тобой два пути: либо ты разделаешься с Кандавлом, и, взяв меня в жены, станешь царем лидийцев, либо мои слуги немедленно лишат тебя жизни, чтобы ты более никогда не смог увидеть то, что тебе не подобает».

Гигес сначала не знал, что ответить, потом принялся умолять царицу не принуждать его к такому страшному выбору, однако, видя, что вестник смерти Намтар уже стоит у него за спиной, согласился.

На следующую ночь царица спрятала его за той же дверью и вручила кинжал. Путь Гигесу был отрезан: либо он убьет царя, либо погибнет сам. Так, принужденный женщиной, он поднял руку на царственность того, кто по закону был царем лидийцев. Когда Кандавл заснул, Гигес сразил его кинжалом.

Так-то Гигес овладел царством. Лидийцы, узнав о случившемся, взялись было за оружие, но сторонники Гигеса договорились с народом, что тот останется царем, если только пророчество жрецов подтвердит его право. Были посланы дары, запрошены жрецы-прорицатели. Ответ был положительный. Гигес стал царем, однако в оракуле было также сказано, что возмездие постигнет потомков Гигеса в пятом колене…

В комнате уже совсем стало темно. В то же оконце заглянула звездочка, испытующе кольнула Нур-Сина – тот невольно сдвинулся в сторону. Огня и света просить не стал.

Наконец смутно рисовавшийся во мраке царь персов подал голос.

– Ты хочешь сказать, благородный, что Крез и есть этот потомок?

– Да, государь.

Кир не ответил, надолго задумался, потом вновь спросил.

– Не хочешь ли ты сказать, что пробил час воздать Крезу по заслугам?

– Почему бы и нет, ведь ваш господин именно об этом советовался с моим повелителем. Разве мы вдвоем не одолеем Креза, который до сих пор интригует против нас в горах Тавра. Вылазка Аппуашу – его рук дело.

Кир не торопился с ответом. Он сидел неподвижно, его белеющее лицо было повернуто в сторону окна.

– Я разделяю твою точку зрения, – наконец ответил Кир, – однако у Креза сорок тысяч конников, прекрасно обученных и вооруженных. Они способны разгромить любую армию. Ему подвластны приморские города, населенные греками, а те умеют воевать в пешем строю. Кроме того, он богат. Крез богаче любого царя на всех просторах от Верхнего до Нижнего моря…

– Исключая Вавилон, – позволил себе перебить хозяина Нур-Син.

– Нет, – отрицательно покачал головой юноша. – Ваш царь не может полноправно распоряжаться государственной казной. Когда же в случае войны он добьется этого права, может оказаться поздно. Я должен найти способ, с помощью которого наши войска смогут опрокинуть конницу лидийцев, иначе нет смысла ввязываться в войну.

Нур-Син поразмышлял над уточнением, сделанным царем Парса. Он сказал не «мы», но «я должен найти способ». Неужели Астиаг решится доверить армию этому юнцу? Хотя рассуждает он более чем здраво и, не в пример не по уму горячему Лабаши, зрит в корень. Это была горькая мысль, но Нур-Син постарался ничем не выдать своих чувств.

Кир тоже помалкивал. Нур-Син неожиданно почувствовал, что этот парнишка дает ему время опомниться, осознать сказанное в целом, сделать выводы, и эта расчетливая, неожиданная для такого юнца, неспешность вконец сразила Нур-Сина.

Если бы Лабаши-Мардук хотя в самой малой степени обладал подобной выдержкой, покровитель Нур-Сина Набонид давным-давно был обмазан воском и покоился бы на собственном дворе в родовой гробнице. Неужели этот парень – тот мóлодец, способный и отринуть традицию, и сохранить ее? Задача для сильных духом и разумом.

Кир, видимо, почувствовал быстролетный оценивающий взгляд вавилонского посла и решил не затягивать паузу.

– Что ж, – заявил он, – давай вернемся к описанию горцев, обитающих в горах Тавра. Ты уверен, что они не смогут оказать достойного сопротивления более опытному и многочисленному противнику?

– Уверен, государь, хотя вначале они способны причинить немало бед тому, кто подвергнется их набегу. Вот почему мне хотелось бы известить родных в Вавилоне о том, чтобы они продали поместье, которым наша семья владеет в тех местах.

– Зачем такая спешка, Нур-Син? – удивился Кир. – Или ты что-то слышал об угрозе, которая таится в горах Тавра?

– Ходят разные слухи, – уклончиво ответил посол. – На базарах говорят одно, купцы другое, в верхнем замке третье. Говорят, что царь вовсе не собирается идти войной на Лидию. Утверждают, – здесь Нур-Син понизил голос, как бы призывая собеседника к взаимной откровенности, – твой господин метит совсем в другом направлении. Утверждают, что его вдруг потянуло на юг. Он вроде бы собирается кому-то мстить за незаконно занятый престол. Не знаю, верны ли эти слухи, но я не хотел бы терять собственность, расположенную неподалеку от Харрана.

Кир с той же прямотой, с какой бьют в лоб, ответил:

– Эти слухи имеют под собой основания. Кое-кто во дворце спит и видит, как бы половчее столкнуть наши страны. Втянуть сильных в войну и одновременно развязать себе руки. Послушай, благородный Нур-Син, я не открою тебе тайну, если скажу, что мы, сильные, знатные, владеющие землями, царствами и племенами, дали слово великому царю, царю царей, потрясателю земли и воды, поддержать выбранного им наследника престола, если Астиаг поведет или пошлет нас в поход против Лидии. Не против Вавилона, – подчеркнул Кир, – но против Креза, чья наглость начала граничить с бесстыдством. Он похваляется приручить нас и сесть государем в Экбатанах. Однако в последнее время великий государь, царь царей и потрясатель земли и воды, заговорил о том, что Лидией ему заниматься недосуг. Есть в государстве более неотложные дела, одним из которых, как ты правильно заметил, является сведение счетов кое с кем. Нам это не по душе. Тебе, должно быть, тоже, поэтому береги себя и своих людей. Соблюдай осторожность, так как нет более легкого способа спровоцировать войну, как разделаться с послом. Тебе все понятно?

Нур-Син облизнул вмиг высохшие губы и кивнул. Потом добавил:

– Да, государь. Благодарю за предупреждение, государь. Позволь мне заодно высказать просьбу. Это касается моей собственности, что возле Харрана. Мне бы все-таки хотелось предупредить жену, чтобы она заранее побеспокоилась о людях и о хозяйстве. Конечно, я мог бы отправить собственного гонца, но мне не хочется путать государственные дела с частными, тем более в таком тонком деле, как возможный набег горцев.

– Хорошо, я помогу тебе. Я пошлю в Вавилон надежного человека, ты сможешь передать с ним все, что тебе угодно и кому угодно. Но за это ты расскажешь мне, кто самые умелые воины на свете, как воспитать таких воинов и как вести дела в государстве, чтобы таких воинов было побольше.

* * *

Кончалась зима, и над горным массивом, прикрывавшим столицу Мидии с севера, внезапно, за день разошлись тучи. Открылась присыпанная снегом вершина Эльвенда. Прекратились дожди, ударило солнце, вмиг повеяло весной, оживлением природы. По городу пополз животворящий, припахивающий прелью и сладковатой гнильцой дух. Зашевелились почки на деревьях, скоро дубовые рощи по склонам хребта окрасились зеленой дымкой.

За это время Акиль успел несколько раз встретиться со своим родственником, бежавшим в Мидию, и добыть немало ценных сведений об образе мыслей, намерениях и настроениях, царивших среди высших кругов мидийского государства.

Вольнолюбие и вольномыслие с одной стороны и удивительная для вавилонян патриархальная естественность, которую скорее можно назвать неотесанностью и варварской простотой в общении между собой, а также грубоватая прямота, с какой они отстаивали свои интересы, с другой, – являлись характерными чертами мидийской знати. В пределах обязательств, которые владетельные князья имели перед царем, они повиновались Астиагу, однако всякое вмешательство в их личные и семейные дела, в отношения с подвластными соплеменниками, вызвали яростный отпор, выливавшийся в неприкрытую ругань, которую позволяли себе даже высшие сановники – такой, например, как родственник царя и полководец Гарпаг. Перед царем вельможи не кланялись, а только склоняли головы. Заводилой ссор обычно выступал Спитам. Это был властный, фанатично преданный борьбе со злом человек. Всякий ущерб святым для каждого мидянина предметам, непочтительное отношение к огню, земле, водам, корове и растениям, возводились им в степень государственного преступления.

Мало того что двор был расколот на последователей и противников Заратуштры, отдельные царедворцы постоянно грызлись между собой. Сбежавшие из Вавилона переполненные злобой и жаждой мести сторонники Лабаши первым делом тоже составили собственную партию, которую, как сообщил луббутум, в местных верхах иначе, чем «промотавшиеся негодяи», не называли.

Можно представить изумление бежавших заговорщиков, когда они осознали, что при царском дворе их слова и в грош никто не ставит, зато Угбару[67], наместник страны Гутиум, входившей в состав Вавилона и пограничной с Мидией, в глазах Астиага и местной знати считается большим авторитетом, хотя тот верно служил и почитал прежнего государя Нериглиссара и принял присягу на верность нынешнему. К его суждениям, сообщил Акиль, прислушиваются как к откровениям.

Понятно, что бóльшая часть сбежавших заговорщиков, не получив ожидаемой награды за предательство, теперь ради возвращения на родину была готова на все. Им до смерти надоели запреты, подглядывания, смена настроения царя, спесь управляющего дворцом, высокомерие дворецкого, подавальщика еды, виночерпия, подметальщика во дворце, от которых зависело решение наиважнейших вопросов. Никто не мог лично обратиться к царю, для этого просителю следовало найти кого-нибудь из обслуживающей царя челяди и через него подать прошение. Естественно, подобные услуги стоили недешево. В конце концов противники Набонида, опекаемые верхним замком, скоро перегрызлись между собой и тоже разделились на несколько фракций.

– Кое-кого пригрел Спитам, – добавил Акиль и многозначительно глянул на Нур-Сина.

– Ты имеешь в виду Шириктума? – спросил Нур-Син, внимательно слушавший помощника. – Он прибился к Спитаму? Нашел себе нового хозяина?

Акиль вздохнул и кивнул.

– Самый вредный в окружении наследника человек, – тихо добавил луббутум. – От него можно ждать что угодно.

– Да, – согласился Нур-Син, – Шириктум нигде не пропадет.

Посланники Набонида около месяца жили в Экбатанах в ожидании аудиенции. Никто им не досаждал, не тревожил, в верхнем замке о них словно забыли. Скоро вавилоняне обжились на постоялом дворе, кое-как освоили местное наречие, перезнакомились с постояльцами. Нур-Син никем не брезговал, понимая, что любой из остановившихся здесь купцов мог оказаться соглядатаем. Бродячие лицедеи и акробаты нередко устраивали на подворье представления для постояльцев. Однажды искусство управления огнем продемонстрировал пришлый фокусник и чародей. Он с легкостью выдувал изо рта огромные языки пламени, мановением рук возжигал хворост, а вечером, по требованию публики, извлек из мрака изображение богини Ануит. Это воистину было чудо из чудес! Стоило искуснику взмахнуть рукой, как по стене побежали огоньки. Соединившись, они в точности обрисовали облик богини со всеми присущими ей знаками. Зрители попадали на колени, даже Нур-Син вздрогнул и отшатнулся. После окончания сеанса не удержался и осмотрел стену. Принюхавшись, ощутил слабый запах напты. Секрет оказался прост: помощник колдуна выжимкой из напты заранее вычертил на стене изображение богини, так что магу, дождавшись темноты, осталось только поднести к стене спрятанный язычок огня. Он так и спросил фокусника – где покупал горючую жидкость? Тот признался, что на столичном базаре она шла по половине сикля за чашку[68].

Как только подсохли улицы, Нур-Син в компании с Хашдайей решил осмотреть Экбатаны, познакомиться с укреплениями, посетить знаменитый на всю Азию базар. Хотелось приобрести украшения из золота для Луринду и обручи из бронзы, которыми можно будет одарить подготовленную к его приезду наложницу. Здесь эти предметы стоили намного дешевле. Декум, всю дорогу мечтавший о клинке, выкованном мидийскими кузнецами, рвался посетить ряды оружейников.

Вавилоняне были откровенно разочарованы внешним видом этого прославленного по всему верхнему миру города. Их называли семистенными, однако на самом деле крепостные валы построенного на скалистом холме города лишь при большой фантазии можно было назвать стенами. Скорее это были отдельные бастионы, прикрывавшие то или иное направление и соединявшие, точнее, связывавшие в единое целое отвесные склоны. Конечно, укрепления были мощные, но варварские, сложенные из огромных необработанных камней, скрепленных известкой, замешанной на твороге и яичных желтках. Если быть снисходительным, то подобных оборонительных поясов действительно насчитывалось семь рядов, однако с точки зрения возможности взять город штурмом, как презрительно выразился Хашдайя, Навуходоносор здесь долго мучиться не стал бы. Правда, добавил родственник, если знать, каким образом город в изобилии снабжается чистой и на удивление вкусной водой?

Это была тайна из тайн, но как бывает со всякой тайной, известной более чем одному человеку, торгующие в Экбатанах вавилонские купцы объяснили, в чем секрет. Вода попадала в город самотеком, по подземному туннелю из горного озера, расположенного выше Экбатан. Неплохо было бы осмотреть берега этого озера, предложил Хашдайя, и попытаться отыскать вход в подземный водовод, однако это было слишком опасно.

Базар в Экбатанах располагался к северу от верхнего замка, неподалеку от широкой площади, на которой возвышался внушительных размеров храм огня. Это был огромный комплекс, в который входило главное святилище и несколько капелл, посвященных тому или иному амеша-спента[69] – светлым духам, входившим в окружение Ахурамазды, а также хозяйственные и жилые помещения и дворики для жрецов и паломников. Посвященное премудрому Господу сооружение поражало размерами и монументальностью, о нем немало говорили в Вавилоне. Все деревянные части были из кедра и кипариса. Балки, потолки, колонны в портиках и перистилях[70] обшиты золотыми и серебряными пластинами, как, впрочем, и крыша, ослепляюще блиставшая на солнце. В храме совершалось главное государственное таинство – поддержание священного огня и изготовление «хаомы».

На рынке возле храма дозволялось торговать только чистыми товарами: плодами земли, мясом и шкурами полезных животных, предметами, изготовленными из тех богатств, которыми земля щедро делилась с людьми. Лавки в арочных нишах были собраны в радиальные ряды и заглублены в землю, так что в самые жаркие дни там хватало и тени и прохлады. На перекрестках были устроены небольшие бассейны с фонтанчиками, куда по арыкам поступала вода. Возле одного такого оазиса толпились люди.

Нур-Син подошел поближе и услышал напевный голос киссахана – рассказчика, повествующего о приключениях славного Сиямака, сына первочеловека Каюмарса, рожденного из пота Ахурамазды. Был у Сиямака друг звероподобный Гаубарава, вместе они совершили немало подвигов.

Хашдайя дернул Нур-Сина за рукав – пора идти, однако посол выразительно поморщился и приложил палец к губам. Потом шепнул:

– Послушай, как они переделали историю Гильгамеша. Это забавно.

Между тем киссахан нараспев рассказывал многочисленным слушателям, как во исполнение совета отца, открывшего Сиямаку, как можно приручить дикого человекозверя, тот отыскал блудницу Шаумат и привел ее в лес, где кормился Гаубарава.

День они сидели в засаде, другой, наконец приходят звери, пьют у водопоя. Пришел и Гаубарава, чья родина горы. Вместе с газелями ест он траву, вместе с зверьми к водопою теснится.

«Вот он, Шаумат! – воскликнул Сиямак. – Расрой свое лоно, свой срам обнажи, красу твою пусть постигнет! Увидев тебя, подойдет он – не смущайся, прими его дыханье. Распахни одежду – он на тебя ляжет. Дай ему наслажденье – дело женщин. Покинут его звери, к тебе прильнет он желанием страстным».

Хашдайя вновь поторопил свояка. Тот нервно отмахнулся.

«Шесть дней миновало, семь дней миновало – неустанно Гаубарава познавал блудницу. Когда же насытился лаской, к зверью обратился. Увидав пресыщенного, убежали газели…»

Нур-Син вздохнул и двинулся вслед за декумом.

Товаров на рынке было множество, со всех концов верхнего мира их доставляли сюда многочисленные купцы, среди которых заметно преобладали выходцы из Вавилона. Один из завсегдатаев рынка и указал благородному Нур-Сину ювелирных дел мастера, чьи изделия отличались совершенством и разумной ценой. Действительно, таких изящных, отличавшихся тончайшей работой браслетов, какие ему показали в этой лавке, послу встречать не приходилось. Золотой наручный браслет, который он приобрел для Луринду, представлял собой широкий обод, заканчивающийся двумя львиными головами. Тонкость прорезки деталей была поразительна, вставленные вместо глаз мелкие самоцветы придавали зверям живинку и странную завораживающую притягательность.

Хашдайя отвлек заглядевшегося на браслет Нур-Сина.

– Послушай, брат, – так нередко называл он родственника, – давай-ка выбираться отсюда.

– Что случилось? – не отрывая глаз от украшения, спросил Нур-Син.

– Только что видел Шириктума. За сегодня второй раз.

– Ходит за нами?

– Не знаю, но лучше отправиться домой.

Посол кивнул и, заплатив за выбранные украшения, не стал забирать их с собой, а попросил хозяина прислать мальчишку с покупками к нему на постоялый двор.

Они выбрались наверх и не спеша направились в сторону караван-сарая. Шли молча, головами направо-налево не вертели, соблюдали достоинство. Правда, Хашдайя ловко, как только умеют военные, посматривал по сторонам. То невзначай присядет поправить завязку на сапоге, то обернется, чтобы расправить алый плащ. На первый взгляд, никому до них не было дела, никто не преследовал. Успокоившись, они миновали последний поворот и свернули на широкую, набитую колеями от колесных повозок улицу, в конце которой виднелись башни над воротами постоялого двора, Хашдайя перевел дух и снял руку с рукояти акинака[71], купленного им в Экбатанах. Нур-Син и не заметил, как свояк свернул к стене дома по малой нужде. В следующий момент на них вылетела толпа людей в развевавшихся белых одеждах, отличавших ярых поклонников Заратуштры. Нур-Сина закружило, завертело. Его несколько раз ударили по уху, кто-то успел ткнуть кулаком в зубы, затем вавилонского посла вытолкнули поближе к ошарашенному, разъяренному Хашдайей. Тот успел подтянуть штаны и теперь скалился, словно пойманный кот, время от времени взмахивал мечом.

Вавилоняне отступили к глухой стене, встали к ней спинами. Толпа тут же окружила их, отрезая путь к бегству. Защитники слов Заратуштры ярились криками и угрозами, потом внезапно раздался напевный вскрик, нападавшие притихли и в неуютной, настороженной тишине начали сжимать кольцо.

Первым в чужаков швырнул камень Шириктум. Он, постриженный на мидийский манер, тоже одетый в белые свободные одежды, прятался за спинами. Первый камень угодил в стену. Хашдайя в отчаянии подхватил его, замахнулся, замер. В кого швырнуть? Далее, словно по сигналу, еще несколько увесистых камней просвистели мимо голов чужаков. Хашдайя выхватил меч. В следующее мгновение пущенный из пращи камень угодил послу в лоб, другой попал в грудь. При виде крови, хлынувшей из раны и оросившей уличную пыль, толпа обезумела, начала напирать грозно. Каждый из нападавших держал камень в руке.

Хашдайя выступил вперед – решил первым принять смерть и хотя бы на несколько минут оттянуть расправу над родственником. Нур-Син оперся о спину, выпрямился, попытался было выкрикнуть, что он посол великой державы, лицо неприкосновенное.

Выкрикнул, но толпа продолжала напирать…

Посол едва успевал вытирать кровь. Еще один метко пущенный камень попал ему в ухо, в глазах померкло. Когда же зрение вернулось к нему, он смутно различил, как на толпу, гикая, с оглушительным свистом, нежданно-негаданно налетели всадники в кожаных жилетах, белых рубахах и узких, в обтяжку штанах. Осадили напиравших, разгневанных горожан, принялись нахлестывать их плетками, наезжать конями на наиболее ретивых приверженцев Заратуштры, вопивших и требовавших наказать чужаков, посмевших осквернить землю-дароносицу мочой и кровью. Разогнав толпу, всадники окружили вавилонян, один из них спросил, не нужна ли помощь? Нур-Син из последних сил отрицательно помотал головой. Хашдайя оторвал подол своей рубахи и перевязал ему голову. Вскоре в сопровождении всадников они добрались до постоялого двора.

Два дня вавилоняне прятались на постоялом дворе, чье левое крыло было предоставлено им распорядителем верхнего замка. Хашдайя понять не мог, чем же он оскорбил матушку-землю, если излил на нее то, что естественным путем образовалось в его организме. Не убивать же за это, спрашивал он, обращаясь к Акилю. Тот как всегда отмалчивался. Чтобы заставить пожилого луббутума разговориться, ему надо было приказать начать разговор.

Между тем по ночам за стенами караван-сарая начали собираться люди с факелами. Своими криками они досаждали постояльцам, проживавшим на гостевом подворье, однако никто из них не смел пикнуть. Акиль приметил среди нарушающих порядок людей Спитама, а также Шириктума. Этот всегда был в первых рядах. Правда, никто из разъяренных горожан на штурм постоялого двора не решался – поодаль все это время маячил конный отряд персов, и все равно этот шум и угрозы, невозможность спокойно заснуть скоро вконец извели гостей.

Не избавила их от страха и последовавшая затем аудиенция.

Официальное представление вавилонского посла произвело на Нур-Сина более чем странное впечатление. Торжественное, с прижиманием свитка к груди и клятвенным подтверждением дружбы, заявление о согласии Набонида на участие в совместном походе против Лидии оставило дряхлеющего царя равнодушным. Он вообще говорил мало, больше слушал, вопросы задавали его сановники. Пару раз Астиаг поинтересовался здоровьем того или иного вавилонянина, с которым ему приходилось встречаться во времена Навуходоносора. Узнав о смерти Набузардана, царь поджал губы и совсем сник. Так и сидел, вперив взгляд куда-то поверх головы посла, словно в который раз пересчитывал капители колонн, поддерживавших покрытый голубой лазурью потолок, на котором были выведены золотые звезды. Оживился, когда кто-то из придворных спросил Нур-Сина, как он находит здоровье Манданы? Выслушав ответ, Астиаг сам принялся допрашивать посла, какая хворь с ней приключилась, чем сын Набузардана помог ей, что такое настой из семи трав? Потом неожиданно спросил – знакомо ли послу средство от старости? Может ли он вернуть Астиагу юные годы?

Нур-Син ответил, что человеку не под силу изменить ход времени, после чего Астиаг потерял всякий интерес к происходящему.

Глава 4

Несколько дней Нур-Син ждал ответа на представленные предложения, касающиеся войны с Крезом. Верхний замок отмалчивался, правда, и ночные концерты прекратились. Тогда посол обратился с просьбой к мидийскому царю позволить посланцам Набонида вернуться на родину, однако и с разрешением долго тянули. Между тем вавилонские купцы, а за ними ремесленники, учителя, врачи, провидцы и толкователи снов, осевшие в Мидии, прибывшие сюда добровольно и по найму, начали спешно покидать Экбатаны. Снимались по ночам, за пределами города сбивались в караваны и скорым шагом под надежной охраной, которую нанимали в складчину, двигались в направлении страны Парсуа, далее берегом реки Керхе, пока не добирались до земель Элама, все еще номинально числившегося под рукой вавилонского царя.

Царскую грамоту с долгожданным разрешением выехать в Вавилон доставил гонец из самых низких, грубых. Это было явное свидетельство того, что царь не желает больше видеть в своей столице людей бывшего дружественного государства.

Вечером того же дня Нур-Сину донесли еще об одном странном событии, случившемся в Экбатанах. Царь персов Кир, до той поры тянувший с отъездом из столицы, вдруг внезапно заторопился и, получив согласие царя, назначил выезд на конец текущей недели.

Ночью на подворье, где все это время размещалось вавилонское посольство, тайно пробрался посланец Кира и передал Нур-Сину письмо. В нем персидский царь сообщал, что дорога на Вавилон, по которой посольство прибыло в Экбатаны, за последнее время стала очень опасной. Кир предупреждал, что в горах развелось множество разбойников, что сладу с ними никакого нет, так что, если посол желает без всякой опаски отправиться в путь, то может присоединиться к нему, Киру. Царь персов давал слово защитить благородного Нур-Сина от лихих людей. На словах посланец Кира объяснил, что выехать следует открыто, следовать северным путем в сторону земель Даиферна. Его господин выделит вавилонянам провожатого, который поможет посольству в нужный момент сменить маршрут. Путь через Персию, конечно, длиннее, однако там многознающий Нур-Син может увидеть много такого, о чем он и не слыхивал.

Это было более чем приглашение. Это было предупреждение. Если совместить изложенное в письме с тем, что народ в Экбатанах вдруг заметно присмирел, чужаки начали спешно сниматься с насиженных мест, а простолюдье скупать товары на рынке, становилось ясно, что в Мидии затевалось что-то грозное. Офицеры решили, война с Вавилоном, о которой в открытую начали поговаривать на рынках, дело решенное, но этот ответ никак не укладывался в наблюдения, которые Нур-Син сделал за время пребывания в Мидии. Страна явно не была готова к большой войне. Никто из сильных при встречах с Нур-Сином даже не заговаривал об этом, как ни пытался Нур-Син прояснить этот вопрос. Ответ был один и тот же – нам не до Вавилона. А Гарпаг, опившись темным вавилонским пивом, как бы ненароком проговорился – нам бы свои головы сохранить. Это уже был не намек, а прямое свидетельство обострения раздоров в верхушке мидийской знати.

Нур-Син ответил Киру согласием. По взаимной тайной договоренности посольство выехало на несколько дней раньше Кира. Распорядитель верхнего замка даже стражу не выделил – примета хуже некуда, так что проводник Кира оказался более чем кстати. В полдень следующего дня провожатый круто повернул на юг и по известным только ему тропам довел вавилонян до небольшого местечка, где они затаились в ожидании Кира. Персидский царь появился на следующий день. Его кортеж, состоявший исключительно из всадников и подвьючных лошадей, двигался настолько ходко, что уже через пару недель они добрался до границ Персии.

Этот рубеж обозначился цепью желтоватых, редко покрытых зеленью горных вершин. Несмотря на то, что земля вокруг лежала скудная, унылая на вид, персы заметно повеселели, принялись горячить коней, приветствовать нестерпимо жарящего с ясного небосвода Митру. В тот же день они принесли жертвы богу солнца и далее поехали без всякой спешки под звуки заунывно гудящих дудок, под дробь барабанов, с песнями и скачками на скорость, с танцами на спинах лошадей. Путь часто прерывали охотой и долгими стоянками в мелких и бедных деревушках, где жили подданные Кира.

В знак уважения к Нур-Сину, с которым за это время царь и его окружение сошлись коротко, Кир сделал крюк и доставил посольство к самым границам Элама, откуда открывался прямой и безопасный путь к Тигру и далее на Вавилон. Это было незабываемое путешествие. Нур-Сину было о чем рассказать, а молодому правителю что послушать.

Случилось так, что перед расставанием Кир пригласил Нур-Сина на охоту. Они отправились вдвоем, заехали далеко, добрались до небольшого, поросшего камышом озерка, где было полным-полно дичи. Набили уток, гусей, вечером развели костер, устроились возле огня – возвратиться к каравану решили поутру, с приходом света. Огонь хозяин этой земли развел собственными руками. Ранее в глазах Нур-Сина подобная простота казалось немыслимой для отмеченного царственностью правителя, пусть даже его страна невелика и небогата, но теперь после стольких дней совместного пути, после долгого блуждания по горам, по краю пустыни[72], такое разделение обязанностей между старшим и младшим уже не вызывало удивления. Кир никогда не обращал внимания на условности, чем сразу пробудил в душе вавилонянина добрые чувства.

Они принесли в дар небожителям – кто золотоносному Митре, кто Мардуку, – кусочки жареного мяса, отлили богам немного вина, затем сытно поели. Когда же пришел мрак и небо потяжелело от звезд, Нур-Сину припомнилась Луринду. Как она там, его смоквочка? Нашла ли наложницу, а может, свершилось чудо и дома его ждет жена с туго набитым наследниками животом. Вот была бы радость!..

Он вздохнул.

Кир поинтересовался, что печалит многомудрого Нур-Сина, и тот не удержался, поведал о своей беде, о наказании, которому подверг его Мардук, лишив любимую женщину желанного ребенка.

– Это что, возмездие? – спросил Нур-Син. – Или, может, испытание? – он пожал плечами. – Может, и так. Все равно обидно. К кому мне обратиться? К Митре, к Ахурамазде, к Яхве? К создавшему мир Мардуку, наконец? Не знаю. Сколько их богов? Наши жрецы говорят, столько, сколько звезд на небе, но что-то мне не верится, чтобы светила, блуждающие по небу, могли помочь мне. Священный огонь? Эта стихия тонкая, неземная, чуждая человеку. Слова Заратуштры весомы, я, конечно, готов пойти в бой, чтобы восторжествовал свет, чтобы моя Луринду была счастлива, чтобы мой дом огласил ребячий крик, но с кем мне сражаться? И чем?

Он замолчал, потом с грустью добавил:

– Надеюсь, я не досадил тебе своими заботами?

– Нет, благородный, – ответил сидевший по другую сторону костра правитель Парса.

Он жарил дичь на утро, при этом старался, чтобы языки священного пламени ни в коем случае не касались птичьих тушек, на глазах набухавших вкуснейшими румяными корочками.

– Я полон другими заботами, – продолжил царь, – но что значит разность наших интересов, стремлений, обязанностей, когда мы здесь вдвоем. Когда толкуем о главном, судим богов, спрашиваем себя – все ли покрывается их волей или нам, пусть даже осененным царской избранностью, следует дерзать и что-то брать на себя? Сначала доказывать себе и только потом другим, что есть добро и зло. Это, благородный Нур-Син, и есть величайшее наслаждение.

Он помолчал, потом признался:

– Ты мне сразу понравился, Нур-Син. Твое знание не обременительно, оно просторно, в нем вольно жить любознательному человеку, а я, поверь, действительно любознательный человек. Мой народ туп и дик, но он честен, благороден, храбр, значит, достоин лучшей доли, чем ломать спины на чужих, воевать за чужих. Я решил попробовать себя на другом отличном от повиновения поприще, и мои люди поддержали меня. Они верят мне не бездумно, не по принуждению, а с той же верой в свое предназначение, какая и мне не дает жить спокойно. Я спросил их, не пора ли? Они ответили, ты – царь, тебе решать. Если решишься дерзнуть, мы последуем за тобой.

– Выходит?..

– Да, многомудрый. Я решил отложиться от Астиага, и ты должен помочь мне. Я обращаюсь к тебе не как к любезному мне человеку, но как к послу великой и богатой страны. Могу ли я рассчитывать на помощь Набонида в борьбе с правителем Экбатан?

Нур-Син ответил не сразу. В душу въелась горечь, в то же время хотелось рассмеяться. Этот рассудительный юноша сумел обыграть его. Смутить, привлечь к сотрудничеству. Сначала проявил любознательность, потом спас от разъяренной толпы, затем подсунул провожатого. Теперь повел переговоры. Как все ловко получилось! Такова и была задумка молодого ищущего сильного? И все это ради грубого и дикого народа, который к тому же отличается гордостью и честью. Плевать на гордость и честь! Нур-Сина более беспокоила храбрость этого племени, их умение обращаться с оружием, справляться с конями.

Посол опустил голову, прикинул так и этак. Собственно, от него теперь мало что зависело. Если на Кира, как в свое время на Навуходоносора, обратили внимание боги, если судьба избрала его своим орудием, что могло изменить согласие или несогласие Нур-Сина. Не повезет этому, явится другой, более удачливый. Не этот, так другой грубый и дикий, храбрый и гордый народ подступит под стены Вавилона. Это была бесконечная дорога, по которой волнами ходили громадные толпы вооруженных, сплоченных в армии людей. Одно войско сменяло другое – ему об этом было известно более чем кому-либо другому. Время, очеловеченное и воплощенное в поступки людей, называлось историей – так учил мудрый Син-лике-унини. Лечь бревном на пути Времени-Зервана глупо и мелко.

Вот чем обернулось бегство Кира. Конфликт между дерзкой знатью и дряхлеющим царем, между упорным и все больше забирающим власть в свои руки Спитамом и другими членами царской семьи обнажился. Ненависть вырвалась наружу. Если ему, многомудрому Нур-Сину, обидно, что он просмотрел, как это случилось, это пустяк, с которым можно смириться. Да, он допустил оплошность, но его победило Время. Не человек! Не Кир или Набонид!..

Он не сдержал усмешку. С другой стороны, заветной думкой Набонида являлся бунт против Астиага.

– Да, государь, – кивнул Нур-Син. – От имени своего царя я обещаю тебе помощь оружием и деньгами при условии, что в случае твоей победы Вавилон и Мидия вновь будут дружны.

– Я готов в этом поклясться!

– Тогда объясни, почему при первой нашей встрече ты утверждал, что горцы Хуме не посмеют совершить набег на наши северные земли?

– Таково было обещание Астиага. Армия застоялась, мы давным-давно уже не воевали. Когда Гарпаг и сочувствующие ему сильные поставили вопрос о необходимости насытиться добычей, Астиаг был вынужден согласиться. Он дал слово, что в ближайшее время мы обрушимся на Лидию, но только при условии, что Нериглиссар выступит вместе с нами. Со своей стороны сильные поклялись поддержать Спитама, которому Астиаг завещал престол. Это случилось за год до твоего приезда в Экбатаны, когда Нериглиссар крепко держал власть в своих руках. Затем он ушел к судьбе, его сын проворонил трон, к власти пришел Набонид, и Астиаг взял свое слово назад. Видал бы ты, как он гневался, когда ваши промотавшиеся негодяи принесли весть, что Лабаши закололи в собственно дворце. Тоже мне, претендент… – скривился Кир. – Астиаг решил затеять большую войну с Вавилоном, что всем нам представляется безумным предприятием. На этом настоял Спитам. Он хочет при жизни царя избавиться от сильных в Мидии и в первую очередь от меня, так как я внук Астиага и имею такие же права на престол, как и он, муж его дочери. Мы не можем позволить губить страну, мы не можем допустить, чтобы на наших землях заправляли маги Спитама. Когда я говорил, что горцы не посмеют напасть на Харран, я был уверен, что Астиаг сдержит слово. Теперь, когда он его нарушил, когда он подтолкнул горцев Хуме на безумие, я больше не считаю себя связанным клятвой Астиагу.

К полночи небо затянуло тучами. На горы опустилась беспросветная тьма, стих ветер. В наступившей тишине особенно звучно потрескивали сучья в маленьком, поддерживаемом персидским царем костерке. Потрескивали все реже и реже, пока их голос совсем не стих. Только угольки еще слабо светились на костровище. Тогда, в подступившей к стоянке тишине послышались редкие шорохи. Скоро они обозначились как ритмичные слабые пошаркивания, словно кто-то невидимый, неспособный оторваться от земли, подбирался к ним из долины, где проходила торговая тропа.

– Слышишь? – вскинул голову Кир.

– Да, – тихо отозвался вавилонянин. – Кто-то ступает по земле, шевелит траву, подбирается…

Кир осторожно потянулся к луку, приладил стрелу. То же самое сделал Нур-Син.

Шорохи стихли. Затем неожиданно близко послышался заунывный дребезжащий голосок.

– Люди добрые, не стреляйте. Пожалейте старика, позвольте погреться у вашего костра. Мочи нет, как устал, и поводырь мой совсем притомился. Дозвольте, а-а?

– Ты кто? – также по-арамейски выкрикнул Нур-Син. – Откуда идешь? Из Вавилона?

– Да, господин, я слеп, иду из Вавилона, блудницы мощной, крупной, многолюдной.

Нур-Син немного опешил, затем выкрикнул:

– Сколько вас?

– Двое, господин. Я и мой поводырь, мальчишка…

Нур-Син и Кир переглянулись, затем царь, прихватив с собой кожаную сумку со стрелами, пригибаясь, отбежал во тьму. Там прилег за каменным выступом, приладил стрелу.

– Хорошо, – вновь крикнул в темноту Нур-Син, – можете приблизиться. Выйдите на свет и идите не спеша, иначе…

Он подбросил в костер сучья. Когда они разгорелись, пламя осветило стоянку, донесся ответ:

– Как прикажешь, господин.

Следом внизу на склоне обозначились две фигуры. Они начали карабкаться в сторону костра. Скоро Нур-Син разглядел старика, который держался за согнутую в локте руку мальчишки, обряженного в рваный халат с длинными, как у кочевников, рукавами. Ходоки наконец добрели до спасительно огня, оба разом присели, старик протянул руки к огню. Также поступил и молоденький поводырь, только вместо рук у него были культи. Кир выбрался из-за камня, вошел в круг света, присел на корточки. Лук по-прежнему держал наизготовку – стрела была прилажена к тетиве, правда, тетива была ослаблена.

Старик размотал покрывало, укутывавшее его голову, расправил ткань, накинул на плечи, блаженно пожмурился. Что-то знакомое было в чертах его лица, но где и когда Нур-Сину приходилось встречаться с этим несчастным изможденным старикашкой, он никак не мог вспомнить. Смущало и другое – знание стариком стихов Иеремии, в которых он называл Вавилон блудницей.

Он так и спросил странника – где и когда тот слышал эти слова?

Старик внезапно и жутко улыбнулся и выговорил:

– Далее сказано: «…погрузится Вавилон и не встанет от того бедствия, которое я наведу на него, и они совершенно изнемогут…» Так, Нур-Син?

Вавилонянин отшатнулся, затем резко наклонился к старику, сбоку заглянул в его лицо. Он точно видел его?

До боли захотелось вспомнить.

Старик, почувствовав его дыханье, не повернулся. Он по-прежнему взирал на огонь пустыми, кроваво-красными глазницами. Наконец хрипло, обмякшим от тепла голосом выговорил.

– Не трудись, Нур-Син, хранитель царского музея. Придет срок, и вспомнишь. Скажи, кто твой собеседник и почему вас двое. Он, видать, не робкого десятка, если в ночную пору открыто разводит огонь в горах.

– Он – повелитель этой земли. Его зовут Кир, сын Камбиса. Называй его государь.

– Слыхал о таком, – покивал слепец. – Хвала Господу, мне повезло. Напротив меня царь Парса, сбоку знатный, принадлежащий к царскому роду. Ты, Нур-Син, как я слышал, потомок грозного Ашшурбанапала, потрясателя четырех частей света?

– Это правда, странник, – откликнулся Нур-Син.

– Я проведу ночь в подходящей компании. Это забавно, – он, до сих пор говоривший по-арамейски, употребил слово на языке иври, которое обозначало любопытство.

Старик сделал паузу, потом обратил лицо точно на спутника Нур-Сина.

– Кир, рассказывают, что ты и твои люди поклоняетесь огню? Вы считаете его священным.

– Да, старик.

– Что ж, пусть так и будет, – выговорил старик. – Пусть возле костра сидят три царя и несчастный из несчастных, нищий из нищих. Этот мальчишка, – указал он на маленького поводыря, – проклят и изгнан из рода. Его судьба настолько незавидна и противоположна нам, что мы из милости можем позволить ему присутствовать при нашей встрече.

– Ты назвал себя царем! – воскликнул Кир. – Разве это не кощунство?

– Нет, царь персов. Вы видите перед собой царя. Ты так и не узнал меня, Нур-Син?

Вавилонянин резко прижал руки к груди.

– Седекия! – выдохнул он. – Ты ли это?

– Да, писец, это я. Видишь, как далеко забрел. Бог, наделивший меня царственностью, вразумляющий страданиями, ведет меня. Господь учит меня. Мне остается только внимать. В моем сердце, Нур-Син, не осталось злобы. Мне было откровение, истинное, потрясающее. Я говорю правду, ибо знаю, что ты, по примеру своего господина, ни в чем и никогда не верил мне. Поверь сейчас. Как-то надзиравший за мной страж явился в мою каморку в расстроенных чувствах. Швырнул на стол глиняную миску с кашей и всхлипнул. Мне стало жаль его. Понимаешь, сын Набузардана, мне, царю Иудейскому, плоть от плоти Давидовой, стало жаль какого-то грубого гоима!

Он в наказание начал бить себя по щекам. Сокрушаясь, посыпал голову собранной возле костра пылью и золой, потом замер, вперил пустые глазницы в землю.

Никто не осмелился нарушить тишину. Наконец старик пошевелился, вновь протянул руки к огню. Согрел их, затем деловито просунул к огню ступни. Начал поворачивать их влево, вправо. Кир и Нур-Син, как завороженные, следили за этими сизыми, костлявыми ступнями, худыми пальцами, желтыми необрезанными ногтями. Мальчишка же, согревший культи, вдруг улегся на землю и свернулся клубком – видно, устал за день. Сладко ли с рассвета до заката тащиться по горным дорогам?!

– Я спросил тюремщика, – тонким голосом воскликнул Седекия, – у тебя погиб сын? Страж всхлипнул, и я, лишенный очей, узрел, как его лицо омылось слезами. Он долго мучился, наконец нарушил запрет разговаривать с пленником и ответил – да, негодяй. Мой сын утонул. Вчера похоронили на дворе. Обмазали воском и в землю. Он зарыдал – видно, долго крепился на людях, а забрел в тюрьму и расстроился. Потом опомнился, спросил, откуда мне известно, что случилось с его сыном. Я ответил – догадался. Господь подсказал. Не печалься, успокоил я стража, горе проглотят дни. Тюремщик ушел, даже ногой на прощание не ударил, а я с того часа начал прислушиваться и присматриваться.

Старик изогнул руку, вскинул кисть – указательный палец оказался направленным в темное небо – и повел ею сверху вниз и справа налево. Нур-Син затаил дыхание. С напряженным лицом ждал Кир.

– С той поры я задумался, – спросил Седекия, – зачем пожалел врага? Он был груб со мной, бил, запрещал плакать, страдать. Никогда со мной не разговаривал. Зачем я врал, зачем боялся, зачем губил людей – ох, скольких я погубил! Зачем зарезал твоих братьев, Нур-Син? Зачем все это? Зачем губил людей твой прадед Ашшурбанапал. Зачем ты убиваешь людей, Кир?

– Я их не убиваю. Мои руки чисты, – ответил юноша.

– Пока. Ты – царь, ты будешь губить людей. Но зачем? Это нужно Господу? Это нужно Мардуку? Этим ты прославишь священный огонь?

Ему никто не ответил, только спустя какое-то время Нур-Син спросил:

– Ты нашел ответ?

– Да. Бог поговорил со мной, обещал прислать на землю Спасителя. Он явится, объяснит, зачем столько зла. Он скажет, так поступать не следует. Тогда откроется Вавилон небесный. Распахнутся Врата небес, и все мы увидим, что это хорошо весьма. И не едино лицо будет у Спасителя…

Кир вдруг перебил его.

– Их будет три? И звать их будут Саошиант?

– Не знаю, – признался старик. – Только ведаю, что единым добрым поступком мне тоже будет позволено заслужить Царство Небесное. Мне – царю иудейскому Седекии, брату Иосину и Иехонину, потомку Давидову, погубителю священного града и своего народа, который изгнал меня от своих домов, лишил земли и воды…

– Но как ты оказался здесь? – воскликнул Нур-Син.

Старик улыбнулся.

– Твой господин – змей и искуситель. Он таит в сердце грех и содрогается от близости расплаты…

Седекия внезапно оборвал речь, затем продолжил спокойным и тихим голосом.

– Когда свершилось насилие над Лабаши и к власти пришел Набонид, о чем тайком шепнул мне страж, за мной пришли. Подняли на руки и понесли куда-то. Я думал, несут на казнь, видно, твой хозяин, Нур-Син, не простил мне строптивости в ту пору, когда меня вознес Амель-Мардук, а твой отец – гибели сыновей. Я бы сам пошел, побежал бы, если бы ноги меня слушались. Сердце трепетало от страха, а бессмертная моя душа пела, радуясь скорому освобождению. Знал бы ты, как трудно слепому сидеть в темнице, куда и лучику света не проникнуть! Я полагал, мне худо, оказалось, бывает и хуже. Набонид выдумал мне новую кару – заявил, что я ему больше не нужен и могу идти на все четыре стороны. Могу возвратиться в Иудею, могу остаться в Вавилоне. Меня не будут преследовать. Иди, сказал он, и я пошел.

Добрался до канала Хубур, но мои сородичи отвернулись от меня. Только Иезекииль приблизился, поговорил со мной. Паршивой овце, сказал он, нет места в стаде, ибо если парша распространится, пастырь погубит все стадо. Я не противился! – старик вновь вскинул руку с поднятым указательным пальцем. – Я не возразил, я решил утопиться. Но мне не дали утопиться. Как иначе я мог покончить с собой? Забрести на высоту и броситься вниз, но где эта высота? Так бродил, пока не встретил этого мальчишку.

Он пнул поводыря пяткой в бок. Тот поднял голову, расширисто и сладко, словно котенок, зевнул и вновь свернулся калачиком.

– Он был вором. Сначала ему отрубили левую кисть, потом, когда вновь попался, правую. Как ему добывать хлеб? Сородичи изгнали его из поселения – сказали, нам не нужны преступники. Сам он из потомков пленных египтян, которых когда-то расселил возле Вавилона Навуходоносор. Говорит, отец умер, матери трудно стало, есть хотелось. Что ж, и так бывает…

Старик замедленно покивал, нащупал хворостинку и, не глядя, подбросил ее в огонь. Пламя едва не коснулось его пальцев, затем язычки огня с радостью приняли жертву, затрещали, заговорили о том, что благое дело зачтется. Кир во все глаза смотрел на костер, однако слова не вымолвил. Затем обратил свой взор на слепца.

Седекия продолжил.

– Идем мы неведомо куда. Днем топаем, просим милостыню, вечером отдыхаем. Порой добрые люди делятся с нами едой… – он выразительно взглянул на Нур-Сина. Тот торопливо протянул старику жареную птичью тушку. Тут же мальчишка вскинул голову, его угостил Кир.

Небо вдруг разом очистилось от туч. На нем было столько звезд, что голова кружилась разглядывать их все по очереди. Висели они низко, над самыми вершинами, прислушивались и иногда яркими росчерками, не удержавшись, падали вниз. Когда Седекия и поводырь наелись, стало радостно от того, что старик был сыт, мальчишка был сыт. Тот ловко сжимал культями жареную утку, сожрал ее всю, до последней косточки. В отличие от него царь иудейский ел аккуратно, косточки обсасывал, при этом жмурился от удовольствия и даже что-то напевал.

Утром конный разъезд персидского царя отыскал господина. Тот приказал доставить слепца и мальчишку в Сарды.

– Ты много знаешь, царь иерусалимский? – спросил он, когда старика и мальчишку привязали к спине лошади.

– Много, государь.

– Вот и расскажешь мне, что знаешь.

– Хорошо, государь, а потом вновь отправлюсь в путь. Говорят, в той стороне, где восходит солнце, лежит Индия. Хотелось бы взглянуть на нее.

– Как? – не удержался от вскрика Кир.

– Душой, государь.

Глава 5

Спустя две недели как горцы страны Хуме перешли границу Вавилона, Луринду, отчаявшись, решилась наконец послужить богине любви, войны и плодородия Иштар. С утра в домашней бане напарилась, вымыла тело – терла руками кожу и плакала. Мысль, что кто-то чужой, грубый, начнет тискать ее, касаться грудей, совать руки, куда не просят, приводила женщину в ужас. Это была великая жертва, но как иначе умилостивить богиню?! Было смутно и страшно, тем более что помощи от Иштар ей вряд ли дождаться. Не верилось, что оскорбленная такими долгими поисками ребенка небожительница простит ее, очарованную словами иного всемогущего и одинокого повелителя, создавшего небо и землю. Исполнить долг склоняла ее и Гугалла, вдруг поменявшая неприязнь к невестке на сочувствие. После отъезда Нур-Сина она часто навещала его дом. Сначала помалкивала, оттопыривала нижнюю губу, говорила редко, с укоризной. Спрашивала, сколько того, сколько этого запасла невестка. Проверила кладовые, дала нагоняй арабам, выругала Нана-силим – довела старуху до слез. Потом однажды осталась на ночь, затем еще раз и еще и как-то призналась, что жена среднего сына Наида, поселившегося со всей семьей в отцовском доме, ни во что ее не ставит.

Гугалле было немало лет, но до сих пор она была красива и соблазнительно обильна телом. Свекровь тщательно следила за собой, заставила и Луринду заняться притираниями, научила пользоваться черной краской для подведения бровей и ресниц, зеленой – для наведения теней вокруг глаз и красной – для губ и щек. Вот только красить хной ладони и ступни, а также делать татуировку, Луринду наотрез отказалась. Сказала, что дочерям шушану подобные излишества не к лицу.

– Ну и правильно, – подумав, согласилась Гугалла, потом спросила: – Что надумала насчет наложницы?

Луринду расплакалась и с горя, с рыданиями и всхлипами призналась, что чужая женщина в объятиях Нур-Сина, ей что нож в сердце. Если этого не миновать, она попросит Нур-Сина выделить жене ее долю имущества и поселить отдельно, чтобы только не видеть, не плакать, не поддаваться злому.

Гугалла задумалась. Молчала день, другой, потом тайно пригласила в дом Нур-Сина знахарку и приказала ей проверить невестку. Та собрала месячные в глиняный пузырек, два дня отсутствовала, потом явилась и также по секрету сообщила обеим женщинам, что Луринду здорова, и ей, знахарке, непонятно, почему Иштар обходит ее милостью. Она заявила, что приготовит особое снадобье и, когда Нур-Син вернется домой, пусть обмажет детородный орган, и Луринду пусть не стесняется – слижет все это перед зачатием.

От подобных рецептов у молодой женщины закружилась голова, она едва в обморок не упала. Однако Гугалла не стала ее корить, наоборот, посоветовала не спешить и, если она уж такая щепетильная, пусть сходит и послужит Иштар.

Луринду не выдержала и, не скрывая язвительности, спросила свекровь – видать, та не раз занималась исполнением обряда.

– А как же, милая, – Гугалла совсем не обиделась. – Потому у меня четверо сыновей, а надежды на Набузардана не было никакой. Им бы все воевать.

Она сделала паузу потом с нескрываемой горечью добавила:

– Мой-то падок был до самых грязных шлюх, которых к нему в шатер толпами таскали. На меня у него уж сил не оставалось. Одна надежда на Иштар. Только старшие от мужа.

Это признание сразило молодую женщину. Видно, в самом деле выбора у нее не было.

Гугалла отвадила от дома и Даниила, который с той поры, как доставил в дом царского посла принадлежавшие Рахиму рукописи Иеремии, взял за правило навещать хозяйку. Вел себя тихо, попыток навалиться на нее больше не делал – наверное, побаивался Нур-Сина, оказавшегося в фаворе у нового правителя, – но сильно страдал и все корил себя за похотливые желания, которые напрочь отбили те сны, в которых ему являлся Яхве и делился с ним откровениями.

От Нур-Сина не было ни слуху ни духу. Луринду не знала, что думать. Неужели муж в дальних отлучках, как и его папенька, забыл обо всем на свете и из борделей не вылезает? На него это непохоже, но мало ли?.. Потом кто-то из прибывших из Мидии заявил, что царского писца и все посольство сгубили в Экбатанах. Однако через неделю очевидцы, толпами побежавшие от азиатов, клятвенно подтвердили, что сын Набузардана жив и здоров и успел покинуть столицу до начала войны с Хуме. То-то была радость, когда однажды в их дом явился некий купец и передал написанную на кусочке кожи записку, в которой Нур-Син сообщал, что направляется домой, но ввиду недоброжелательности мидийского царя ему пришлось отдать себя под защиту повелителя Парса. Так что скоро не ждите, путь будет кружной, долгий. Купец при этом добавил, и небезопасный…

После этой весточки Луринду и решилась отправиться на площадь перед храмом Иштар Агадесской, присесть там на корточки и ждать.

Ночью она страстно взмолилась, обращаясь к Мардуку-Яхве – помоги, Создатель, не оставь меня, дай моему телу желанный плод. Намолившись, заснула, надеясь по совету и признаниям Даниила, увидеть во сне добрый знак и, может быть, совет. К несчастью, всю ночь проспала, как убитая, утром отправилась мыться. Вот что интересно, никому в доме, даже явившейся утром Гугалле, словом не обмолвилась о принятом решении, а утром обнаружила, что всем все известно. Арабы с сочувствием поглядывали на нее, Нана-силим не отходила от воспитанницы, даже противный Шума, прижившийся в ее доме и постепенно забравший в свои руки управление имуществом, с затаенной многознающей болью посматривал на хозяйку. Шума и с арендаторами договаривался, и будущий урожай измерял, и землю сдавал в наем. Луринду тщательно проверяла совершенные им сделки – все делалось правильно, с выгодой, тем не менее и сам Шума скоро потолстел, повел себя важно. Когда же хозяйка как-то поставила его на место, он тут же сник, начал доказывать, что не жалеет сил ради приумножения хозяйского добра и молит только о том, чтобы Луринду прибавила ему плату за усердие. Это означало, что Шума официально просит признать его клиентом рода Набузардана. Решение Луринду оставила до возвращения мужа. Сникшего Шуму пожалела, разрешила жить в доме, при этом добавила – занимайся хозяйством.

* * *

Известно, что каждая вавилонянка раз в жизни должна была явиться к храму Иштар – дароносицы и мстительницы, пройти на огороженную невысокой стеной территорию, там присесть на корточки и ждать, пока какой-нибудь мужчина не призовет ее к служению грозной богине. При этом он должен был произнести ритуальную фразу, призывающую женщину к исполнению долга, бросить деньги в подол – сумма значения не имела, – затем увести избранницу за пределы огороженного места и там совокупиться. Отказать женщина была не вправе. Деньги считались священными, их возлагали на алтарь богини, после чего совершившая обряд была свободна и могла надеяться на милость той, которая не побоялась спуститься в царство Эрешкигаль и вернуть на землю своего мужа Таммуза. Подобное служение давным-давно не считалось обязательным, исключая тех девиц из самых знатных вавилонских семей, чей удел было определенный срок прослужить иеродулами[73] при храме. Но мало ли чего не случается в жизни, и многие из тех женщин, испытавших на себе тягость жизни, нередко прибегали к испытанному с древности средству. Бедные являлись сюда пешком, женщин из богатых семей привозили в богатых повозках. Красотки на ритуальном дворе подолгу не задерживались, а среди дурнушек встречались несчастные, которым по году, а то и по два приходилось ждать, пока кто-нибудь не смилостивится и не призовет их исполнить долг перед богиней.

Предложение Гугаллы прислать нарядный экипаж Луринду отвергла сразу. Более того, попросила свекровь оставить ее на это время одну. Та словом не возразила – видно, переживала за Луринду, а может, жалела сына.

Поздним утром, одевшись как можно проще – в старенькую, доходящую до пола рубашку с короткими рукавами, сверху прицепила потертый штопаный плащ, Луринду совсем собралась выйти из дома. Подумала и накинула на плечи покрывало, под которое спрятала ритуальную повязку из веревочных жгутов, надетую на голову. Вот только в удобных сандалиях отказать себе не решилась. Затем покинула дом. Шла, стараясь держаться поближе к стене, пряталась за каждый выступ. Казалось, все в городе только и ждали того момента, когда шушану, вознесенная в знатные дамы, отправиться на служение Иштар. Когда же обвыкла, смирилась, заметила, что никто на нее не обращает внимания. С началом войны с горцами забот у горожан хватало. Как обычно хозяйки сразу расхватали из лавок запасы муки и сушеных фиников. Горожане на каждом перекрестке судачили о быстроте, с какой новый правитель собрал войско и отправился в поход. Никто не ждал от него такой прыти. Полагали, что раз царь из чиновников, то прежде начнет мять дело, советоваться, устраивать смотры, а этот – молодец. Крепко взялся. Как Нериглиссар!

Луринду приободрилась, вдруг вслух, тоненько подвывая, едва слышно обратилась к Господу – окажи милость! Дай мужчину здорового, деликатного, что бы все было быстро, без рук, а уж она донесет семя не расплещет и на жертвенное животное тебе, Создатель, не поскупится. И на подарки храму.

Утро было ясное, кончалась весна, однако зной еще не успел по-хозяйски обосноваться в Вавилоне. По затененным закоулкам и возле реки еще ощущалось сладостное дыхание прохлады. Вот и хорошо, Господь мой Мардук, вот и ладушки, а уж я постараюсь.

Вот чего она опасалась более всего, как бы не вскрикнуть, не прильнуть к чужому мужику, не схватить его и прижать покрепче, чтобы тот не торопился… Это были такие глупости, выругала себя Луринду, но интерес не пропадал. Если уж не миновать служения, так хотя бы без насилия. Хоть чуточку, но в охотку. Долгое воздержание, ночи без мужа были нелегки, и если забыться, обнять чужестранца ногами…

Голова закружилась. Луринду, не чувствуя ног, скользнула на ритуальный двор, собралась с силами, прошла в самый дальний угол. Там и присела на корточки. Опустила голову.

Через некоторое время она невольно, искоса начала оглядываться по сторонам. Женщин в ту пору на дворе было мало, и те, которые расселись вокруг, вели себя раскованно. Лишь одна-две, уперлись глазами в каменные плиты, которыми был вымощен двор. Кто-то чертил веточкой в пыли, кто-то, откинув платок, с надеждой поглядывали на ворота, откуда должны были появиться мужики. Позади нее послышался шепот, Луринду замерла, прислушалась. Две женщины, по-видимому, товарки, вполголоса обсуждали, как некую их знакомую муж застал с другим мужчиной. Луринду опешила, потом вздохнула и чуть сдвинула покрывало со лба. Что было дальше, не расслышала. Наконец приподняла голову.

В тот же момент увидала его. Он шел, опустив голову, одетый бедно, но с тем невыразимым изяществом, которое всегда отличало его наряд, будь то роскошный, шитый золотыми нитками халат или какое-то отрепье, уместное на бедном торговце или арендаторе. Оделся под сирийца – это она сообразила сразу, приметив полосатую чалму и ниспадавшую повязку, закрывавшую почти все его лицо. Понятно, стоило кому-нибудь опознать в этом статном, сильном мужчине писца почты и главного собирателя налогов, сколько пойдет разговоров. Хуже того, жрицы Иштар могли официально обвинить его в святотатстве, ибо поклоняющийся Яхве и презирающий других богов не должен был принимать участие в священном служении Иштар.

Луринду на мгновение испытала ярость. Это уже слишком! Как он осмелился!.. Зачем губит свою душу? И ее тоже!.. Затем гнев растаял, и молодую женщину охватила растерянность, в глазах потемнело. Если этим окажется он, как она будет смотреть в глаза Нур-Сину? Разве это совокупление можно назвать служением богине? Как потом проходить мимо любого храма в Вавилоне, мимо любого святилища, а их в городе около четырех сотен.

Луринду была грамотная, и ей был понятен смысл такого огромного числа. Куда не свернешь, упрешься в капище. После бунта в душе, после гнева, растерянности и мелкой мыслишки – может, оно и к лучшему, – перед ней ясно очертилась кощунственное святотатство, в которое иври вогнал себя и пытался втянуть ее. Кем бы грозная Иштар не являлась – воплощением Господа или подлинной небесной женщиной, покровительницей страсти, мести и плодородия; как бы Луринду не сомневалась в ее мощи и святости, она все-таки чуточку верила, что Иштар была исполнена небесной силы, и превращать священный акт в удовлетворение похоти, в тайную встречу любовников, было по меньшей мере гнусно. Не об измене мужу думала она в те минуты, не о хитрости, на которую оказался способен верный и истовый почитатель Яхве, одного с ней разноименного бога – женщина вдруг ясно осознала, что он посягнул на что-то большее, и этот грех не может быть искуплен. Зло, которое произойдет от совокупления с приятным и даже в чем-то притягательным мужчиной, перекинется на младенца. Зачем ей был такой ребенок? Зачем губить себя обманом, зачем делать вид, что ничего не случилось. Она, мол, исполнила долг по отношению к Иштар, во благо мужу – и ладушки. Обман с долю ноготка, но затем долгожданный младенец, счастье любимого мужчины, заботы и тисканья дитяти, кормление, гордость, когда он подрастет, – ничего этого не будет. Эта измена отольется ей слезами.

Это был жестокий выбор. Луринду прикусила нижнюю губку. Заставила себя подумать о том, что, может, ей даже будет чем гордиться, если она сумеет заставить Даниила погрузить детородный орган в ее плоть. Именно этого требует от нее Иштар! В том, может, и заключается смысл обряда – в привлечении новых приверженцев, в унижении всех чуждых Вавилону богов, особенно этого мелкого, строптивого Яхве. Потому, может, храмовые жрицы и не поощряют совокупление принявших обет женщин с местными мужчинами, хотя и им отказывать было нельзя. Луринду достаточно знала Даниила, чтобы не понимать – он никогда не простит себе этот грех и либо порвет с общиной, либо превратится в лицемера и лгуна. И ее никогда не простит. Начнет обвинять, что по милости гоимки-язычницы не сумел совладать с похотью и подпал под власть сатаны. Но ведь так и надо, она принялась уверять себя. В том и заключается служение Иштар!

Между тем Даниил, с независимым и жалким видом прохаживаясь по рядам и делая вид, что выбирает себе подругу по вкусу, все ближе и ближе приближался к ней. Некоторые женщины бросали на него озорные взгляды – видно, чувствовали, что этот «нищий» не поскупится на серебро. Другие зорко посматривали в его сторону, третьи, стоило ему на миг задержаться возле них, тут же опускали головы. Наконец он добрел до Луринду. Встал прямо напротив нее и, наклонившись, опустил мину серебра в подол. Рука его дрогнула, голос изменил, он откашлялся, затем выхрипел ритуальную фразу: «Призываю тебя на служение Иштар».

Луринду сжала губы, сказала себе – ребенок прежде всего – и покорно побрела за ним.

Они покинули двор – оба шли, низко опустив головы. Луринду надвинула на лоб платок, укрыла под ним лицо, Даниил кутался в плащ. Шли недолго, видно, иври все предусмотрел. Он отворил крашенную красной краской дверь и вошел в чей-то дом – наверное, в свой. Домов у него было много. Луринду прошла через тесную и темную прихожую, ненароком задела кувшин, в котором держали воду для омовения рук. Тот с радостью грохнулся о земляной пол – видно, надоело изо дня в день хранить в себе воду, поливать на руки. Даниил наконец справился с голосом и, указав рукой на черепки, уже более членораздельно выговорил:

– Пустяки, – потом добавил. – Не страшись, Луринду.

Она не ответила, вышла во внутренний дворик. Даже не взглянув по сторонам, полезла вслед за Даниилом по деревянной лестнице. Мелькнула мысль, куда они вели, эти ступени? В бездну Эрешкигаль? Или, может, на небо. Нет, в рай, завещанный Создателем, где отдохнут избранные, чистые сердцем, эти перекладины точно не вели.

Прежде всего, ребенок. Только быстро. Теперь она уже не боялась, что вскрикнет, прижмет мужчину ногами. Теперь опасалась, как бы не оттолкнуть, не разрыдаться! Еще хуже, если он потребует утешения, начнет оправдываться, давать клятвы.

Неожиданно, со злобой решила – пусть только попробует, уж она ему ответит. Ты, грязный еврей, больше никогда не смей каяться, никогда больше не смей произносить имя Господа. Забудь о нем. Иди поклонись Сину, Ададу, согни колени перед камнем, облобызай дерево. И я буду как дерево.

Странная ломота охватила ее члены, она действительно почувствовала, как деревенеют руки, ноги. Наконец, взобралась на внутренний, обегавший весь дом на высоте второго этажа балкон. Оказалась еще ближе к греху. Теперь куда? Конечно, в опочивальню. Боги мои, он не пожалел сказочной дорогой материи, называемой «шелком», которую привозили из Индии купцы! Где они покупали этот товар? Говорят, в каком-то Катае – это на берегу мирового океана. Боги мои, куда меня занесло. Дальше что? Вот его рука, он откинул платок, заглянул в лицо.

Что ж, смотри, радуйся!

Его руки, коснувшиеся ее обнаженной, большой и мягкой груди, вдруг дрогнули.

– Я не смею… – выговорил он и неприятно облизнулся. – Хочешь утолить жажду. У меня есть все, что твоей душе угодно.

– Не надо о душе. Ты искал мое тело? Получи его. Только не надо об илу. Ты слишком часто учил меня, что илу бессмертна, что ее нельзя ни погубить, ни выбросить. А я думаю, что ее можно погубить. Еще несколько минут, и у меня ее не будет. Я не виню тебя…

Он резким жестом прервал ее.

– Ты полагаешь, что я не размышлял об этом? Ты думаешь, я только и ждал удобный момент, а потом помчался, как пьяный рыбак за тепленьким.

– Мне это не интересно.

– Ведь я же ради тебя… – он запнулся. – Ради Нур-Сина…

– Не надо об этом. Куда ложиться?

– Куда желаешь, здесь все приготовлено для тебя.

– Даже подушки?

– Причем здесь подушки?

– Чтобы было мягче. И больше ни слова.

Она осталась в одной рубахе, потом медленно начала приподнимать подол, надеясь, что Балату, известный дамский угодник, увидев ее срам, потеряет голову, набросится на нее, довершит все остальное и потом можно будет быстренько уйти. Повязать голову платком, прикусить губу и умчаться, что есть сил, и никогда больше не вспоминать этот день, ритуальный двор, яркое пронзительное солнце, тяжеловесные, пахучие дымком облака. Эту сбитую из двух корявых бревен лестницу, этот шелк, подушки, тахту, на которой все это должно случиться.

Даниил медлил. Луринду опустила задранный до бедер подол.

– Зачем ты медлишь? – спросила она.

– Я не хочу тебя такую.

– Ты не хоти. Возьми меня, после чего я положу твое серебро на алтарь Иштар, и у меня появится ребенок.

– Я не хочу такого ребенка.

– Я тоже не хочу, но разве у меня есть выбор? Оскорбить Иштар – это тебе пустячина, а мне, урожденной дочери Вавилона, как жить с этим несмываемым позором.

– Никто не узнает.

– Она же богиня! Выходит, когда ты распространялся о Яхве, объяснял мне что к чему, ты втайне поглядывал на меня и все придумывал, как бы половчее влезть на меня?

– Не смей рассуждать о Господе, проклятая гоим! – с неожиданной злобой выкрикнул Даниил. – Как ты можешь знать, язычница! …

Он не договорил. Ноги у него подкосились, и он рухнул на пол. Точь-в-точь как кувшин в прихожей – с мучительно-радостной гримасой на лице.

Луринду подождала немного. Балату не двигался. Она приблизилась, окропила его лицо из какого сосуда. Что это было – темное пиво, сладкая вода или сок, отжатый из гранатов, не ведала. Скорее вода – жидкость была прозрачная. Святая вода, смывающая грехи. Балату облизнулся, но до конца не пришел в сознание. Она села рядом, положила его голову на свои бедра принялась гладить по волосам.

– Очнись, Балату. Приди в себя. Теперь мы оба с тобой грешники. Как те первые люди, о которых ты мне рассказывал.

– Их звали Адам и Ева, – слабым голосом откликнулся мужчина.

– Да, их звали Адам и Ева. Они согрешили действием, но мы-то с тобой чем провинились перед Господом нашим? Перед Мардуком великолепным. Ты молодец, ты устоял, а я – гнилая смоква, совсем уже было решилась.

– Я тоже решился, – шепотом выговорил мужчина. – И я не устоял. Устояла ты. Будет ли нам прощение?

– Оно возможно, Балату? Оно возможно?!

Случилось то, чего более всего боялась Луринду – она разрыдалась. Слезы хлынули с такой силой, что Даниил чуть повернул голову, потом принялся слизывать их.

– Кто знает, смоквочка. Его не может не быть. Должен же кто-то прийти и сказать – я прощаю вам грехи ваши. Как же без этого? Я не знаю, как без этого. Он скажет это всем, и гоям и евреям. Тогда будет хорошо. Будет радостно. Тогда явится свет. Скажи, Луринду, так будет?

– Так будет, Балату. А Иштар? Ну ее прочь. Я не боюсь ее. Житель потемок прочь из потемок. Будет свет. Не плачь, родной. Я люблю другого. Я и тебя люблю, но как сладостно сознавать, что мне нельзя любить тебя, что есть нечто святое, запретное. Есть что-то еще, чем нельзя поступиться. Если это так, значит, у меня, у грязной шушану, есть душа. Будет свет, Балату. Будет! Пошлет нам Господь радость. Придет некто и скажет – я прощаю вам грехи ваши. Как же иначе, миленький.

Она рыдала и отчаянно трясла голову Даниила, а тот только жмурился и улыбался.

Вечером, когда совсем стемнело, Даниил проводил Луринду к ее дому. Та шмыгнула в прихожую, омыла руки, лицо, прошла двором, взобралась по деревянной лестнице на балкон, вошла в гостиную.

Там сидела Гугалла.

– Как, смоква? – шепотом спросила она.

– Все хорошо, матушка. Светло.

– Ты положила серебро на алтарь Иштар.

– Нет, матушка, в этом теперь нет надобности. Я дождусь Нур-Сина. Я обязательно дождусь его.

Глава 6

Набонид вернулся из похода к самому празднованию Нового года. Вернулся с огромной добычей, с победой, тем самым подтвердив, что сильные в городе не ошиблись, разрешив ему коснуться руки Мардука и обрести царственность. Вскоре после праздников со стороны Элама в город вернулся Нур-Син и Хашдайя. Луринду расплакалась, увидев мужа. Он скорее напоминал оборванца, чем царского посла. Богатые наряды истрепались до дыр, груза с ним было три нагруженных легкой поклажей ослика. Загорел до черноты, щеки ввалились, глаза огромные.

Тут же приказала подготовить баню, сама терла мужа, оттирала въевшуюся дорожную грязь. Нур-Син измотался до такой степени, что почти не разговаривал – сил не было рот открыть. Ожил только, когда с помощью арабов взобрался на балкон и прошел в спальню. Когда обнял Луринду, пощупал ее живот – сказал, ну ее, наложницу. Пусть с ней Намтар играет, а мне и с тобой хорошо!

Луринду беззвучно и счастливо всплакнула. В последний момент, когда он уже был готов оседлать ее, выскользнула из объятий, достала снадобье и, прижав его к груди, вернулась в постель. Объяснила что к чему. Нур-Син только рукой махнул – только скорее. Ждать невмоготу.

Так и прожили ночь, затем день, и только когда вечером следующего дня к сыну в дом явилась Гугалла, Нур-Син выбрался на балкон.

– Ой, какой худенький! – всплеснула руками мать и тут же принялась шевелить Нана-селим, арабов, чтобы те побыстрее разводили огонь в земляной печи. Дернула Шуму за длинные уже подбитые сединой пряди – тащи муку, муку, соль, мед. Сама села печь лепешки. Раскатывала их на своих огромных бедрах – шлепала так, что, наверное, на весь квартал было слышно. Скоро гора пропеченных, сдобренных румяными корочками лепешек легла на серебряное блюдо. Старший араб, отправленный в лавку, принес хорошего сирийского вина. Темного пива Гугалла наготовила заранее, видно, чуяло материнское сердце, когда вернет младший сын.

Еще через день Нур-Сина вызвали во дворец. Гонец, принесший эту весть, был в высоком чине и в то же время незнаком Нур-Сину. Это обстоятельство ввергло его в философские размышления. Ничто не стоит на месте. Вот и во дворце появились новые люди, нахватали чинов.

Собственно, всю оставшуюся до Вавилона дорогу он, не отрываясь на знакомство с местными красотами, с варварского вида иноземцами, на изучение встречавшихся на пути городов и весей, безостановочно философствовал. Прикидывал и так и этак. Стоит ли горбиться на царевой службе, если Набонид ни разу не послал к Астиагу предупреждение, чтобы с его посланцами обращались уважительно, пальцем тронуть не смели.

Отправил на смерть и забыл?

Скоро замысел политической комбинации, затеянной правителем Вавилона и подхваченный Астиагом и Спитамом, очертился в душе до самых мелких деталей. По-видимому, и Набонид и Астиаг внутренне, в самой сердцевинке илу, решились начать войну, которая неизбежно взорвет весь верхний мир, и каждый искал надежный способ выставить соперника в неприятном свете, решить за его счет свои сиюминутные внутриполитические проблемы. С обеих сторон негласно предполагалось, что избиение посольства есть самый удачный ход, при этом дельце следует обтяпать тихо, так, что никого впрямую нельзя было обвинить в этом преступлении. Набонид встанет в позу обиженного, начнет гневно вопрошать, почему так плохо защищал моих посланников?! Астиаг сошлется на разбойников. Одним словом, каждый постарается обеспечить себе отговорку, сослаться, что он тут ни при чем.

Жалкие потуги! Нур-Сину было отчетливо ясно, что сквозь лицемерие, сквозь трусость и безотчетные сомнения, во всех их поступках, в подталкивании событий проступала звериная решимость воевать. Пути назад для них уже не было. Это было что-то вроде внутренней потребности, болезненного искушения, отказаться от которого им было невмочь. Иначе зачем власть? Зачем пережитые страхи, дерзость, бездны отчаяния, восторг? Зачем преступления, если, взобравшись на вершину, правитель не будет иметь права заставить трепетать других. Эта была страшная, вгоняющая в отчаяние догадка. Всякий, вне обычая и традиции вставший у руля государства, неизбежно оказывался в подобном положении. Пусть вначале это будет абсурдное решение или казнь одного-единственного невиновного человека. Придет час, когда тиран уже сознательно начнет вкладывать изрядную долю безумия в свои решения. Излечиться от этой мании он уже будет не в силах, ведь в состоянии мира люди начинают задумываться о странном. Только война (причем совсем необязательно с внешним врагом, можно и с внутренним[74], в число которых могут попасть и обязательно попадут воробьи, кошки и другие невинные создания) заставит их обратиться мыслями к тому, как выжить, и этой милостью будет одаривать правитель. Но ее придется заслужить, усердно потрудиться, чтобы вымолить ее.

Это была единственная возможность для дорвавшегося до власти мечтателя сохранить жизнь. Не власть, а именно жизнь, потому что потеря власти непременно будет стоить ему жизни. Таков путь: от мелкого, может, даже случайного, на первый взгляд, или необъяснимого преступления к масштабным зверствам. Страх, круто замешанный на азарте, будет гнать его, не давая ни дня передышки. Всякое абсурдное для постороннего человека решение будет иметь причиной эту страсть.

Ответ был найден, когда впереди величавым и равнодушным потоком очертился полноводный в то время года Тигр. Доискавшись истины, очутившись на родной земле, Нур-Син загрустил. Тащился вдаль, прикидывал и так и этак, и чем больше размышлял, тем однозначнее убеждался, что лучшей кандидатуры, чем он, на роль этого одного-единственного, самого первого необъяснимо убиенного, Набониду не найти. Это решение будет выглядеть незаконно, настолько абсурдно, что всколыхнет всех сильных в Вавилоне. Кто-то будет возмущаться, кто-то задумается и решит, что дыма без огня не бывает. Тут и подручные Набонида постараются, разнесут худые вести о том, кто, оказывается, ездил к врагу не интересы страны защищать, а в гости. Трактирные знатоки и всезнающие авторитеты в кабаках и борделях, которых много понатыкано в Вавилоне у «Ворот смесительницы», начнут спорить, может, что и было что-то гадкое за Нур-Сином. Одни будут защищать его, другие громить, в итоге каждый рано или поздно задумается, стоит ли связываться с новым правителем. Как ни горько это было сознавать, но, по-видимому, не жилец он, Нур-Син, на этом свете. После того что он сделал для Набонида, сын Набузардана нутром ощутил, что в ближайшем окружении Набонида ему больше нет места. Теперь лысому демону, проныре из проныр, нужны молодые, рвущие мясо из рук, кадры. Вот такие, как этот гонец. От горшка два вершка, а уже луббутум.

Все, хватит! Пора подумать о себе.

Это решение стало твердым и бесповоротным. Но как воплотить его в жизнь? Это не просто. Набонида трудно провести. Царю хватит ума, чтобы понять, почему вдруг Нур-Син собрался в отставку. Стоит только заикнуться о том, что устал, что хотелось бы вернуться в царский музей, как Набонид смекнет что к чему. Если же сдуру повысить голос или, не дайте боги, напомнить о прежних заслугах или о дружбе; заявить – пора, мол, на покой, царь обязательно постарается избавиться от слишком проницательного или слишком надоедливого соратника. Если же Нур-Син будет помалкивать, то, глядишь, и сможет отвести казнь, разгром семейства, конфискацию имущества.

Итак, главное выиграть время. И обязательно потребовать награду, можно даже пару раз лизнуть ему сапоги. Без этого не обойтись. Пусть Набонид решит, что Нур-Сину хватило ума сообразить, что времена изменились.

Царь принял его в своей прежней канцелярии, однако на этот раз здесь был установлено возвышение, на нем царское кресло. Стол был сдвинут в дальний угол. Правда, на полках по-прежнему густо теснились свитки, глиняные таблички.

Набонид обвел рукой помещение, усмехнулся.

– Как видишь, времена меняются. Теперь мне не нужен стол, за мной ходят писцы.

Он вздохнул.

– Рассказывай. Можешь вкратце, потом изложишь подробно. Я дам тебе месяц сроку. Нас ждут большие дела, Нур-Син.

– Государь, у меня плохо со здоровьем. К тому же пока я был в отлучке, хозяйство расстроилось, не хватает денег, чтобы поправить дело.

– Я же сказал – месяц сроку. Заодно и отдохнешь. Представь во дворцовую канцелярию свиток, обоснуй расходы. Мы по мере возможности наградим тебя.

Нур-Син изложил внутриполитическую обстановку в Мидии, сообщил о мятеже, который вот-вот должен поднять царь страны Парс Кир. Рассказал о встречах с Киром, о своих впечатлениях, попросил царя выполнить данное послом обещание.

Набонид слушал молча, время от времени кивал, иногда морщился, но не прерывал. Когда Нур-Син закончил и поклонился, позволил ему удалиться. Своего решения послу не сообщил.

То-то изумился Нур-Син, когда представленная им смета расходов и просьба выдать положенное вознаграждение были урезаны до такой величины, что выходило, будто Нур-Син отправился в Мидию по собственной воле.

Новый начальник царской канцелярии из молодых писцов, к которому обратился посол, вел себя холодно, однако провести Нур-Сина ему не удалось. Никогда бы юнец не посмел урезать требуемую сумму, если бы не личное распоряжение царя. Выходит, страхи, испытанные им при возвращении домой, имели под собой основание? И с Набонидом царственность сыграла злую шутку? Он, по-видимому, решил подобным способом проверить, как отнесется один из самых родовитых и богатых князей к подобному издевательству? Может, начнет гневаться, заведет подлые речи о несправедливости, проявленной дворцом к заслуженным и проверенным служакам? Или приползет к Набониду со слезными жалобами на произвол мелких сошек, посмевших отобрать у царского посла положенное. Требовалось угадать, чего ждал от него Набонид.

Нур-Син решил посоветоваться с Балату-шариуцуром. Тот, однако, как-то странно повел себя, отвечал односложно, отводил глаза, напирал на добродетели, которым великий Син одарил нового правителя.

– Кто? – изумился Нур-Син.

– Кто-кто! Твой небесный покровитель!.. – неожиданно огрызнулся Балату. Он понизил голос. – Все деньги, что привезли из Хуме, ушли на дары храмам богам Сину и Шамашу в Харране, Уруке, Уре, Сиппаре и Ларсе. Перепало кое-что и Эсагиле и Эзиде в Борсиппе, а также Эмешламу в Куте. Всего было раздарено серебра сто талантов с небольшим (около трех тонн) и золота более пяти талантов (сто шестьдесят килограммов). Прибавь к этому почти три тысячи пленных, обращенных в храмовых рабов. Но львиная доля добычи досталась Сину.

– Дальше что? – спросил Нур-Син.

– Теперь ждем нападения мидийцев. Их армия направилась к Харрану.

– Это все? – спросил царский посол.

Балату помедлил, ответил не сразу.

– Нет, Нур-Син, есть кое-что похуже.

Сердце у сына Набузардана упало. Неужели его страхи, которым он поддался во время возвращения на родину, сбываются?

– Говори! – приказал он.

– Если только это останется между нами.

– Ты сомневаешься в моей чести?

– Поклянись именем жены, Нур-Син.

– Туманно выражаешься, Балату.

– Как умею.

Нур-Син задумался. Причем здесь Луринду?

– Хорошо, клянусь здоровьем и жизнью женщины, отданной мне в жены.

– Набонид вынашивает планы запретить все иные культы, так или иначе не совпадающие с поклонением кумирам, воздвигнутым в Вавилоне. Особенно это касается тех, кто пытается сохранить в чистоте имя Бога. Это касается не только нас, иври, но и уверовавших в Ахурамазду.

Нур-Син пожал плечами.

– Ты называешь богов, поклоняться которым обязали нас деды, кумирами?

– Я знаю, Нур-Син, в твоем сердце есть место только для одного Бога.

– Ну и что. Я признаю право иных народов хвалить тех, кто был завещан им предками.

Балату поморщился.

– Мне бы не хотелось спорить по этому поводу. Я просто имел в виду, что, упоминая слово «запретить», Набонид решил идти до конца.

– То есть?..

– Именно. Либо публичное поклонение Сину, либо смерть. Это вам, урожденным вавилонянам, будет оставлен выбор, если, конечно, вы не будете в открытую насмехаться над луной, возведенной в степень создателя мира. С нами правитель церемониться не намерен.

– Ты уверен в этом?

– Нет, но я страшусь Набонида. Он умен и умеет быть последовательным. Учти, что страшусь его не только я, но и все сильные в городе. Равные тебе полагают, что если даже правитель искренне полагает Сина верховным идолом, его возвеличивание только ширма, укрывшись за которую он начнет сводить с ними счеты. Ты в этом ряду, Нур-Син.

Царский посол опустил голову, потом признался:

– Я полагал, что Набонид начнет с меня. Ему нужна кровь на руках, чтобы, сжав пальцы в кулак, погрозить им всем остальным сильным.

– Это детали, Нур-Син, – спокойно ответил Балату. – Кто будет первым – дело случая. Вопрос в том, кто будет вторым? Учти, Нур-Син, мне представляется, что и тебя он скоро поставит перед выбором, потребует изгнать из сердца имя Того, кто создал мир. Если ты откажешься…

Балату не договорил.

Нур-Син немного подождал – может, иври еще что-нибудь добавит, однако тот, похоже, не имел желания продолжать разговор.

Царский посол ушел не попрощавшись. Пытаясь унять гнетущее, вгоняющее в ужас ощущение беды, в поисках выхода решил заглянуть в хранилище царских диковинок. Здесь было пусто – никто из молодых писцов не стремился занять эту малопочетную, далекую от правителя должность. В дворцовых кругах считали музей местом своеобразной ссылки, а его хранителя кем-то вроде шута, в обязанности которого входило по мере надобности развлекать царя если не танцами и песнями, как актерки, не превращением змеи в палку и наоборот, чем славился дворцовый фокусник, то какой-нибудь редкой диковинкой. Когда же царю требовался умник, способный заморочить голову жрецам или чужеземным послам, опять же вспоминали про хранителя музея.

Встретили Нур-Сина два прежних, заметно постаревших раба, один был заметно навеселе. Посол в душе давным-давно простил его, ведь раб разумел египетские иероглифы и сирийскую скоропись. Слуги, увидев прежнего господина, сразу попадали на колени. Их радость была искренней, к сожалению, Нур-Син не мог ответить им тем же. Оглядевшись, Нур-Син прикинул – может, попытаться найти убежище в этом тихом месте. Может, царь на время забудет о нем? Если прибавить хвалебное письмо, которое он непременно напишет и горячо возблагодарит царя за нежданную щедрость при выделении ему награды и возмещения расходов на поездку в Мидию, возможно, Набонид оставит его в покое? В тот момент головную боль ему доставляли мидийцы.

* * *

Как выскользнуть из когтей Набонида, подсказала мужу Луринду. Напомнила, что у Нур-Сина есть дядя, жрец-эконом Эсагилы. Должность очень доходная и почетная и совладать с экономом храма Эсагилы будет не так-то просто. Дядя совсем плох, а наследников мужского пола у него нет. Конечно, в Вавилоне и женщина могла претендовать на такое высокое место, но ты, Нур-Син, добавила жена, постарайся, а то я не знаю, как и сказать. Кажется, у нас будет маленький.

Так и заявила ошеломленному Нур-Сину – кажется, у нас будет маленький!..

На все остальные вопросы жена отвечать отказалась. Отговорилась – подожди, не спеши. Не тревожь попусту. Подумай лучше о том, как бы тебя вновь куда-нибудь не сослали.

Именно куда-нибудь, решил Нур-Син. Точнее, в подземелья Эрешкигаль. Едва унял расходившееся сердце, принялся ждать. Жену старался не мучить, даже словом, вопросительно-задумчивым взглядом не напоминал Луринду о невероятном признании. Заставил себя сосредоточиться на должности жреца-эконома Эсагилы. Величие этого сана было настолько велико, что святость, с ним связанная, скоро обернулась бы очень высокими доходами. Понятно, что желающих обладать святостью было предостаточно. Дело можно будет обтяпать, если дядя заранее назовет его своим преемником.

Существовала еще одна загвоздка, мешавшая Нур-Сину занять почетное место в верхушке жреческой коллегии. По обычаю претенденту необходимо было пройти все ступени храмовой иерархии, послужить пасису[75], толкователем снов, провидцем, добиться поста сангу. Было время, когда эти ритуальные должности, особенно круг обязанностей, в них входивших, претили Нур-Сину, любимому ученику Бел-Ибни. В этих церемониях, гаданиях, предсказаниях и в самих служителях, обслуживающих эти церемонии, он ощущал что-то лицемерно-пустое. Здесь довлела форма, точнейшее до мельчайших пустяковин соблюдение ритуала. Когда-то нелепыми казались попытки предсказывать будущее, основываясь на разглядывании внутренностей животных или на наблюдениях за полетом птиц. Старик Бел-Ибни объяснял, что пророчество – дар, а не повод для зарабатывания на хлеб насущный. Тайны грядущего могли открыть только звезды, только их размеренный, неспешный ход мог дать ответ, что ожидает человека, рожденного в тот или иной месяц, в тот или иной день и час, при свете той или иной звезды. Изучение их движений, составление каталога и расписания их появления в ночном небе способно дать отдохновение измученному разуму.

С тех пор многое изменилось, и эти тонкости теперь мало занимали Нур-Сина. Необходимость проходить все ступени храмовой иерархии тоже отпала, так как место эконома издревле принадлежало роду Ашшурбанапала, а он в настоящее время являлся главой самой многочисленной и знатной ветви его потомков.

Мучило другое! Не давали покоя слова Балату, предрекавшего ему страшный момент, когда царствующий сумасброд попытается изгнать из сердца имя Бога и заменить его на оттиск с имени другого божества, древнего Нанна*, которому поклонялись еще две тысячи лет назад. Сколько с той поры воды утекло, а эта мерзкая рогатая рожа по-прежнему требовала человеческих жертвоприношений! Теперь ему и его сердце и печень понадобились! Вот это испытание так испытание! Что значит официальное письмо с выражением благодарности за проявленную щедрость. Да ничего, просто тьфу! Он давно повзрослел, набрался опыта, чтобы недрогнувшей рукой выдавить на сырой глине (так требовал этикет) ровные клинышки, россыпь которых засвидетельствует его верноподданнические чувства.

Ночами он упорно вчитывался в переведенные Луринду тексты, приписываемые мудрецам племени иври. История варваров его интересовала постольку, поскольку без этих описаний трудно было связать воедино богодухновенные свитки. Куда более захватывали места, где описывалось явление Господа, откровения, пророчества, угрозы. Одолев подобный кусок, он подолгу пребывал в оцепенении, потом, очнувшись, набрасывался на деяния пророков. Перепиленный пополам деревянной пилой Исайя несколько ночей являлся ему во сне, грозил пальцем. Так и рисовался верхней половиной туловища. Нур-Син тогда обливался слезами.

«Слово, которое было в видении Исайи, сына Амосова, об Иудее и Иерусалиме…

…О, дом Иакова! Придите и будем ходить во свете Господнем».

«Увы, народ грешный, народ, обремененный беззакониями, племя злодеев, сыны погибельные! Оставили Господа, презрели Святого Израилева, – повернулись назад.

Во что вас бить еще, продолжающие свое упорство? Вся голова в язвах и все сердце исчахло.

Земля ваша опустошена; города ваши сожжены огнем; поля ваши в ваших глазах съедают чужие; все опустело, как после разорения чужими».

«Наполнилась земля ваша идолами: поклоняетесь вы делу рук своих, тому, что сделали персты ваши».

«Вот Господь, Господь Саваоф, отнимет у Иерусалима посох и трость, всякое подкрепление хлебом и всякое подкрепление водой

И сказал Господь: за то, что дочери Сиона надменны и ходят, подняв шею и обольщая взоры, и выступают величавой поступью, и гремят цепочками на ногах, оголит Господь темя дочерей Сиона и обнажит Господь срамоту их.

И будет вместо благовония зловоние, и вместо пояса веревка, и вместо завитых волос – плешь, и вместо широкой епанчи – узкое вретище, вместо красоты – клеймо.

Мужи твои падут от меча, и храбрые твои – на войне».

«Сойди и сядь на прах, дочь Вавилона; сиди на земле: престола нет, дочь Халдеев, и вперед не будут называть тебя нежною и роскошною.

Откроется нагота твоя, и даже будет виден будет стыд твой. Совершу мщение и не пощажу никого.

Я прогневался на народ мой, уничтожил наследие мое и предал их в руки твои; а ты не оказала им милосердия, на старца налагала тяжкое иго твое.

И ты говорила “вечно буду госпожою”, а не представляла того в уме своем, не помышляла, что будет после.

Ты утомлена множеством советов твоих; пусть же выступят наблюдатели небес и звездочеты и предвещатели по новолуниям и спасут тебя от того, что должно приключиться тебе.

Вот они, как солома; огонь сожег их; не избавили души своей от пламени; не осталось угля, чтобы погреться, ни огня, чтобы посидеть перед ним».

Здесь он отбросил свиток, прикрыл глаза рукой, сидел молча, долго. Боялся шевельнуться. Было тяжко раздвинуть веки, оторвать руки, но век в темноте не просидишь. Принялся читать дальше. Чего ждать, где спасение?

«Итак, сам Господь даст вам знамение: се, Дева во чреве приимет и родит сына, и нарекут ему Имя: Еммануил»[76].

«Так многие народы приведет Он в изумление; цари закроют перед ним уста свои, ибо они увидят то, о чем не было говорено, и узнают то, чего не слыхали.

…Он взял на себя наши немощи и понес наши болезни, а мы думали, что Он был поражаем, наказуем и уничижен Богом.

Но Он изъявлен был за грехи наши и мучим за беззакония наши; наказание мира нашего было на нем, и ранами Его мы исцелились».

И чем же все закончится? В чем итог?

«И будет в последние дни – гора дома Господня будет поставлена во главу гор и возвысится над холмами, и потекут к ней все народы.

И пойдут многие народы и скажут: придите, и взойдем на гору Господню, в дом Бога Иаковлева, и научит Он нас своим путям, и будем ходить по стезям его; ибо от Сиона выйдет закон, и слово Господне – из Иерусалима.

И будет он судить народы и обличит многие племена; и перекуют мечи свои на орала, и копья свои – на серпы: не поднимет народ на народ меча, и не будут более учиться воевать»[77].

Удивительно, но ранее обращаясь к подобным текстам, Нур-Син относился к ним снисходительно. Перегруженный мудростью Бел-Ибни и прежних магдим[78], он посмеивался над догадкой нищих иври, узревших в ночном небе, среди неисчислимого обилия звезд единственное око, наблюдающее за нами, чей взор радовался, глядя на нас, печалился за нас, грозил нам. Рождал слезу, когда его создания предавались разгулу и поклонению камням, кускам дерева, ложным кумирам и жестоким надуманным идолам, в раскаленное чрево которых обезумевшие творения Божии швыряли своих первенцев. Никогда Нур-Син не мог сказать определенно – верую, Господи, спаси и сохрани. Научи, Господи, зажги свет в ночи, обереги от скрежета зубовного. Казалось, к чему это ему, знатному, ученому, в меру доброму, в меру хитрому? У них, гордился Нур-Син, у жителей Вавилона, полным-полно своей мудрости, на все есть ответы в древних книгах, и писания пророков можно объяснить тем, что они жили в Вавилонии, нахватались здесь миропонимания, предощущений. На свой лад переписали то, что за две тысячи лет добыли сангу, эну, пасису, бару, макку, магдим и колдуны.

Ведь вот же – Нур-Син лихорадочно собирал с полок таблички, принадлежавшие палочкам Син-лике-уннинни. Знаменитый писец древности давным-давно рассказал о приключениях Утнапиштима, пережившего потоп и возродившего на земле род людской, о деяниях и страданиях могучего Гильгамеша, царя Урука. Герой, потерявший друга Энкиду, сражен был видом смерти, задумался он:

«И я не так ли умру, как Энкиду?

Тоска в утробу мою проникла,

Смерти страшусь и бегу в пустыню…»

«Устрашился я смерти, не найти мне жизни:

Мысль о герое не дает мне покоя!

Мысль об Энкиду, герое, не дает мне покоя —

Дальним путем скитаюсь я в пустыне…»[79]

Нашел таблички, на которых рассказывалось, как царю-предку удалось добраться до Утнапиштима, добыть цветок бессмертия, но – плачьте, люди! – змея украла волшебный дар.

Так отрекись, восклицал Нур-Син! В чем беда, зачем томления!.. Живи своей исконной мудростью, в которой и Сину есть место и сотням других небожителей, прочно заселивших звезды, просторно.

Вот тут-то и нападало отчаяние, хотелось хорошенько стукнуться головой о стенку. Поможет ли?

Не так ли бывает со всяким «все видавшим до края мира, познавшим моря, перешедшим все горы, врагов покорившим вместе с другом, постигшим мудрость, все проницавшим»?

Затем Нур-Син вновь брал в руки свитки старых иври. Особенный ужас, до замирания сердца и охлаждения печени, внушали слова Иеремии, обращенные к нему, Нур-Сину, к сотням других Нур-Синов, к тысячам Нуров и миллионам Синов.

«Прошла жатва, кончилось лето, а мы не спасены».

Отрекись! Забудь!.. Поклонись луне. А далее?

«И ныне Я отдаю все земли сии в руку Навуходоносора, царя Вавилонского, раба моего, и даже зверей полевых отдаю ему на служение.

И все народы будут служить ему и сыну его и сыну сына его, доколе не придет время его земле и ему самому…»

«Слово, которое изрек Господь о Вавилоне и о земле Халдейской через Иеремию пророка:

Возвестите и разгласите между народами, и поднимите знамя, объявите, не скрывайте, говорите: “Вавилон взят, Вил[80] посрамлен, Меродах сокрушен, истуканы его посрамлены, идолы его сокрушены.

…Я подниму и приведу на Вавилон сборище великих народов от земли северной, и расположатся против него, и он будет взят…

Я расставил сети для тебя, и ты пойман, Вавилон, не предвидя того; ты найден и схвачен потому что восстал против Господа”».

Все так, взмолился Нур-Син, но мне-то как быть? Господи, как мне быть? Как избежать ответа? Как отвратить беду от семейства, раз уж страна объята твоим гневом, твоей местью? В чем найти утешение? Где Спаситель?

Вот что еще угнетало. Господи, ты только посмотри, кто опять вошел в силу, кто вертится возле Набонида! Кто громко славословит Сина, требует изготовить его изображение для храма в Харране побогаче, понаряднее!.. Потомки проходимца Басии – Шум-укин и Сили-бел, сыновья Бел-зебри и Кальба. Ростовщик Икишани, преследовавший заслуженного Рахима Подставь Спину теперь заправляет имуществом царя! Этот крокодил не постеснялся публично заявить о том, что впредь не намерен терпеть унижение, какое нанес ему небезызвестный Рахим Подставь Спину, нагло пристроивший к его стене свой поганый дом. Он намерен требовать компенсации через суд! В то же время сильные, дети сильных, внуки сильных в Вавилоне, а также мудрые, дети мудрых, внуки мудрых стали неугодны царю. Даже Хашдайя, сын Рахима, и Акиль, жертвовавшие своими жизнями в Экбатанах, остались без положенной награды. Было сказано – они исполняли долг, а за него не платят.

Нур-Син не мог вообразить, как он, потомок ассирийских царей, будет бок о бок трудиться с Икишани – при одной только мысли об этом впадал в печаль. Требовал темного пива. Шума был тут как тут.

Выпив кружку, другую, успокаивался, начинал трезво оценивать возможность вновь вернуться на царскую службу. Согласие с Икишани найти можно, было бы ради чего терпеть этого крокодила, но отречься – ни за что! Значит, следует искать выход, суметь вывернуться.

Припомнились времена Навуходоносора, когда каждому удивительным образом нашлось место в упряжке, каждый тянул свою бечеву, и вся страна неторопливо, со скрипом, а то и быстрокрыло, как бы по мановению руки, двигалась к процветанию и величию. Теперь же то ли цель затуманилась, то ли веревки поистерлись, то ли новые веяния, овладевшие тягловым людом, научали – плюнь и разотри, замкни уста, позаботься о своем кармане, он ближе к сердцу. Если так рассуждать, понятно, с какой стати взорлил Икишани.

Что же делать? К чему приложить руки? Сидеть дома, время от времени посещать царский музей? Не отсидишься! В пророчествах ясно сказано – конец будет страшный. От одной только мысли, что их всех ждет, начинали неприятно и обильно потеть ладони.

Затеять новый заговор? Подобные предприятия никогда не прельщали Нур-Сина. Ему слишком хорошо было известно, чем заканчивались подобные интриги в том случае, когда заговорщиков хватали до начала мятежа и когда они добивались успеха. Пример отца был перед глазами. На пользу ли заговор, когда мидийцы под боком?

Проклинал мидийцев, Набонида, свору жадных до государственного имущества хищников, вмиг пригревшихся возле трона. Каялся и молил – научи, Создатель, дай знак, в какую сторону брести?

Вот так, с обмельчавшей душой, испытывая гадливость после написания благодарственного письма Набониду с восхищениями по поводу небывалой, поистине царской щедрости правителя, он начал обхаживать престарелого дядю. К счастью, старый эконом оказался в здравом рассудке и ссориться с племянником, главой рода, не собирался. Старшей дочери, тоже метившей на эту должность, они оба – старик и Нур-Син – объяснили, что в этом случае ей как жрице нельзя будет иметь детей. Мужу придется брать наложницу. Кроме того, у нее еще две сестры, и без помощи Нур-Сина ей будет очень трудно обеспечить их будущее. Зачем родственникам ссориться? Нур-Син успокоил ее – у меня все равно нет потомства, так что участвуй в церемониях, крутись на виду, излучай святость, может, придет твой черед.

Уломали.

Дядя обговорил в храме условия, осталось только получить негласное одобрение царя. Тот по закону не имел права вмешиваться в выборы высших должностных лиц храмовых коллегий, однако Нур-Син был извещен, что согласие необходимо, ибо в противном случае царь обделит Эсагилу добычей, а вот этого допустить было никак нельзя.

* * *

Сразу после летнего солнцестояния и праздника Шамаша-Солнца в Вавилон пришло известие о том, что мидийцы перешли границу и осадили Харран. Перед самым выступлением войска в поход царь вызвал Нур-Сина. На этот раз хранителя провели в личные апартаменты царя. Нур-Син ступал по знакомым переходам и внутренне готовился к встрече с царем. Обращался с мольбой к Мардуку – спаси и сохрани. Едва слышно шептал – да поможет тебе в том имя Яхве, также нареченного Саваофом, Адонаи, Элохимом, Всемогущим, Всевышним, Господином нашим.

– Я познакомился с твоим отчетом, Нур-Син, – объявил Набонид. – Ответь мне на главный вопрос и в зависимости от твоего ответа я дам или не дам согласие на избрание тебя на должность эконома Эсагилы.

– Господин, я в твоей воле.

– Кого ты считаешь своим покровителем в этой жизни? Кто помогает тебе переносить тяготы обыденного существования? Кто указывает тебе путь в ночи?

Нур-Син помедлил, потом выговорил:

– Мой покровитель – создатель всего сущего Мардук-Бел.

– Так ли? – усмехнулся царь. – Говорят, в последние годы ты увлекся новомодными штучками, прислушиваешься к голосам чужих пророков, утверждающих, что Бог един и имя ему Яхве. Это правда?

– Нет, господин. Имя ему Мардук-Бел. Именно ему я поклоняюсь, а также чту его ипостась, называемую Сином.

– Син не ипостась! – резко выкрикнул Набонид. – Он – хранитель и оберегатель нашей земли. Только его осветляющая тьму щедрость не дает нам заблудиться в ночи. Его свет отражает Солнце-Шамаш, ибо днем и так светло, а ночью без света луны – мрак и ужас. Он тянет, как вол, работает, чтобы мир кружился по заданным направлениям, исполнял законы, полученные прадедами от богов. Каждый месяц он жертвует собой, чтобы умереть, и каждый раз возрождается для священного поприща. Какой другой бог способен погубить свою плоть, чтобы правда и свет торжествовала в мире?

– А как же великий Бел-Мардук, наш Господь? – оторопело спросил Нур-Син.

– Мардук, древние Ану, Эйа и Энлиль сделали свое дело…

Он оборвал фразу, однако ее завершение само собой беззвучно прозвучало в голове Нур-Сина.

– Но, государь… – развел руками Нур-Син.

Набонид вздохнул.

– Я смотрю, при всем твоем уме тебе трудно сразу осознать замысел, который я столько лет вынашивал в тиши. Вот здесь! – он внезапно вскрикнул и ударил кулаком в левую часть груди. – Неужели непонятно, что государству необходим единый культ! Чтобы каждый подданный впадал в восторг при одном только упоминании имени верховного божества, освещающего путь в ночи. Это была великая задумка Навуходоносора, именно ради нее он сотворил столько добра на верхней земле. Он верно метил, ошибся только в имени. Наш Господь – Син! Но об этом после. Вдумайся, Нур-Син, если каждый начнет молиться на особицу, верить и почитать своего кумира, как скрепить государство, чем насытить души людей, чему учить детей в эддубах?! Считать звезды в небесах? Это, конечно, важно, но прежде мы все должны слиться в единую общину… Ты понимаешь, о чем я?

– Очень даже понимаю, государь… – тихо откликнулся Нур-Син. – О том же твердит и Астиаг.

– А-а, вот ты куда клонишь, – разочарованно выговорил Набонид. – Что ж, я знакомился с учением Заратуштры, но, если ты подпал под власть его ложных пророчеств, должен огорчить тебя – мир един, и тот, кто отрывает день от ночи, свет от тьмы, заблуждается. Ищет не там, где следует.

– С этим я полностью согласен, – ответил Нур-Син.

– Он согласен! – криво усмехнулся царь. – Не согласие мне требуется, а единение. Если хочешь, я жду понимания и смирения. Готовности жизнь положить на поиск и утверждение истины. Ты всегда верно служил мне, неужели теперь, когда началась война, ты меня разочаруешь? Ведь страшны не мидийцы, страшен внутренний враг. Те, кто поселился рядом с нами и не признает наших богов, кто поклоняется в тиши и никто из нас – даже я, властитель четырех стран света, не знают, о чем они там в уголке шепчутся. Вот с кем нам скоро придется вступить в битву.

«Все, откажет», – пронеслось в голове у Нур-Сина.

Неожиданно Набонид вскинул руку, помахал ею перед собой.

– Ладно, я готов выслушать тебя, – выговорил он усталым голосом. – Я понимаю, что в таких делах, как выбор имени Бога, трудно сразу разобраться, что к чему. Расскажи мне о Кире. Это что за выскочка? Царского ли он рода? Кто такие, эти персы? Достанет ли у них силенок отвлечь Астиага от Харрана?

Не дожидаясь ответа, он поднялся с кресла, опять же установленного на возвышении – это в собственном помещении для отдыха! – подошел к столу и пригласил Нур-Сина взглянуть на чертеж, на котором была изображена верхняя земля со всеми ее морями, горами, пустынями, равнинами, странами, городами и торговыми путями.

Владения Вавилона представляли собой подобие серпа или месяца, в вершине которого лежал Харран. Ниже и сбоку Вавилона, нарисованного красной краской, в подбрюшье серпа, располагалась Сирийская пустыня, южнее переходящая в пустыни Аравийского полуострова. Карта была исчеркана линиями караванных и торговых путей. Вверху перекрестье главнейших торговых путей замыкалось на Харране, внизу их частая сеть исчеркала север Аравии.

– Взгляни, – начал царь. – Истина очевидна – захватив Харран, Астиаг одним ударом отрежет Вавилонию от Заречья. Наша страна окажется разделенной надвое. Вступать в сражение с мидийцами рискованно, у них много конницы, а вот ударить Астиага изнутри и тем самым доказать, что мир един, что он не свет, а мы не тьма – это было бы в самый раз.

Он сделал паузу, потом продолжил:

– Это один из возможных ходов. Другой заключается в том, что если захватить караванные пути, проложенные через пустыни Сирии и Аравии, мы сохраним возможность беспрепятственно торговать с Заречьем, а также с городами на побережье Верхнего моря. Наше подбрюшье станет твердым как железо, и любые невзгоды, обещанные лжепророками, растают как дым. Опираясь на Мидийскую стену, мы сможем десятилетиями вести войну с подступающими с востока варварами. Оборонительный рубеж на этом направлении был создан еще Навуходоносором. Ресурсов у нас хватит. Это что касается внешней угрозы. Теперь о внутренних врагах. С ними необходимо разделаться быстро и решительно, восстановить истинное почитание Сина всего лишь одна из мер. Кроме нее я намерен проверить верность исполнения ритуалов, подлинность изображений богов во всех храмах страны, устранить все ложное, наносное, чуждое духу Аккада и Ассирии. Разве это не великая цель, Нур-Син? Разве ради нее не стоит потрудиться?

Я хотел оставить на тебя царство, пока мне придется отлучиться на выручку Харрана, но теперь вижу – ты не готов. То ли ты устал, то ли поддался чуждым веяния. В многознании много и печали, так, кажется, утверждал любезный твоему сердцу Соломон. Твоя илу хочет спать. Встряхнись, Нур-Син!

Набонид похлопал по плечу высокого, все еще худого после поездки в мидию Нур-Сина, потом заявил:

– Что ж, я не против нового эконома Эсагилы. На досуге поразмышляй над тем, что я тебе здесь открыл. Спроси у своего сердца, как оно будет чувствовать себя, если наше войско потерпит поражение под Харраном? Если светлый лик Сина отвернется от нашего города? Если его хозяин погрузится в потемки и его собеседниками станут Ламашту и Лилу с Лилит?[81]

– Этого не допустит великий Син! – пересилив себя, воскликнул сын Набузардана.

Набонид пожал плечами.

– Будем надеяться, – затем запросто, как о чем-то решенном сообщил: – Придется оставить наместником Валтасара. Мальчик уже входит в зрелый возраст. Ты будешь при нем негласным советником. На всякий вопрос, который задаст тебе Валтасар, ты обязан будешь дать ответ и сообщить мне. Ты понял, Нур-Син. Если что-то будет не так, я спрошу с тебя.

– Да, государь.

– Пошли к Киру верных людей, оружия чуть-чуть, много съестных припасов и подтолкни его на выступление. Это твоя главная задача. Запомни, даже в экономах заплесневелой, затянутой паутиной, занесенной пылью веков Эсагилы, я буду считать тебя своим помощником. Не подведи.

– Да, государь.

– У тебя, чувствую, есть ко мне просьба. Выкладывай, не стесняйся. Может, тебе кажется, что тебя обидели и награда и возмещение за поездку в Мидию слишком мала?

– Да, государь, у меня есть просьба. Но она касается не щедрот, которые пролились на меня, недостойного. В последнее время уважаемый царский эконом Мардук-Икишани позволяет себе публичное порицание памяти славного Рахима Подставь Спину. Он бездоказательно обвиняет его в грубом насилии, пренебрежении обычаем и законами, установленными в Вавилоне. Грозится обратится в суд за возмещением ущерба за использование стены, к которой пристроен дом Рахима, перешедшей ныне к моему тестю Рибату. Мне кажется, что в этом деле давным-давно наведена ясность. Согласие на использование стены его дома Икишани дал добровольно, так что его слова можно истолковать как сомнение власти в благонадежности Рибата и моей тоже.

– Ишь, как завернул! – воскликнул Набонид. – Сразу ярлыки, «неблагонадежность», «грубое насилие». Неужели ты всерьез полагаешь, что в этом деле у меня есть какой-то интерес. Я впервые слышу об этом. Конечно, к памяти Рахима и других славных героев, первым из которых был твой отец, Нур-Син, прикасаться никому не позволено. Этак мы далеко зайдем. Я приму меры. Теперь ступай и крепко поразмышляй над той разницей, какая существует между согласием и единением.

Глава 7

Утро припозднилось. За ночь ветер нагнал тучи, те начали сеять мелкий нудный дождик. Стало прохладно, и старик Нур-Син, озябший к рассвету, окликнул прислугу. Два молодца, прикупленные на рынке Шумой, быстро притащили жаровню с горящими углями. Постаревший, лысый, как гусиное яйцо, Шума поинтересовался у хозяина – может, сойти вниз. Ему уже и спальня нагрета, в ней, как в бане. А можно и настоящую баньку соорудить. Пусть господин погреет старые косточки, а то все молчит, вздыхает, задумывается о прежних днях. Зачем томиться духом, мучить своего илу, ушедших к Эрешкигаль не вернуть! Подумайте о племянниках, детях Хашдайи, меня не забудьте, напомнил Шума. Оставьте чуток на житье…

– Заткнись! – коротко распорядился старик. – Сходи в дом Балату и пригласи его на вечер. Пусть захватит то, что успел написать.

– Ох, господин, какое вам дело до этого иври! Молчу, молчу… – заторопился Шума.

Уже снизу, из сада – радости Луринду – донеслось недовольное ворчание управляющего домом.

– Все ходи, ходи. Куда ходи, зачем ходи.

Между тем дождь усилился, и старик был вынужден спуститься вниз в нагретую спальню. Дверной проем приказал оставить открытым, почаще менять угли в жаровнях, поменьше шуметь. Может, удастся вздремнуть.

Не тут-то было! Прошлое гнало сон.

Осенью второго года царствования Набонида (554 г. до н. э.) армия Аккада выступила в поход – двинулась вверх по Евфрату в сторону Харрана. В царском дворце разместился здоровяк Валтасар, не по годам крупный и плечистый молодой человек, и с той поры прежнее гнездо Навуходоносора – красу и гордость Вавилона – в городе иначе как царевым трактиром не называли. Пировали едва ли не каждый день. Если же возлияния откладывались, устраивали представления, на которых перебывали актерки со всех концов верхнего мира. Красотки, словно мухи на мед, тучами слетались в Вавилон. Делами Валтасар занимался редко, ни разу за несколько недель не вызвал к себе Нур-Сина, а посланцы Кира томились в ожидании. Пришлось Нур-Сину выпрашивать аудиенцию через Рибата.

Валтасар принял его через пару дней. Царевич болтал без умолку, вспомнил об охоте, на которую они когда-то в Борсиппе отправились втроем, предложил сопровождать его в предгорья, куда тот отправлялся, чтобы добыть крупных кошек, онагров и кабанов. Нур-Син отказался, сославшись на необходимость присутствовать на церемониях в храме Эсагилы, где он нес ответственность за все изыскания в области календаря и изучения хода звезд, солнца и в особенности луны.

– Как знаешь, – Валтасар ничуть не обиделся, потом поинтересовался: – Стрелять из лука не разучился?

– Нет, господин, – с поклоном ответил эконом храма Эсагила.

– Сейчас проверим, – загорелся Валтасар и позвонил в колокольчик. В комнату вошел заметно пополневший Рибат. Лицо у него было сизое, с оттеками, старческое.

– Готовь оружие, – приказал царевич.

С луками в руках Валтасар и Нур-Син миновали зал приемов и через центральные триумфальные ворота вышли на парадный двор дворца. Нур-Син невольно обратил внимание, что на изображенных между проходах исполинских деревах хулуппу красовался покровитель нынешнего царя, двурогий символ Сина. Все так же шествовали золотые львы, охранявшие священные деревья, сияли плиточной лазурью проходы, весь обширный, пропитанный голубовато-золотистым сиянием двор.

Валтасар, сунув два пальца в рот, оглушительно свистнул. В тот же момент с башен десятками с пронзительным граем поднялось воронье, захлопали крылья. Царевич моментально приладил стрелу и успел снять трех птиц. Ошарашенный Нур-Син, не скрывая изумления, смотрел на него.

– Что ж ты, посол?! – выкрикнул Валтасар, и Нур-Син, словно его подстегнули, вскинул оружие и выстрелил.

Промахнулся. И во второй раз промахнулся. Только при третьем выстреле сумел зацепить крыло мелкой вороны. Та, отчаянно закричав, бросилась в сторону Евфрата.

– Да-а, – разочарованно протянул Валтасар, – а еще советовать берешься. Сначала подтянись в стрельбе из лука, потом поговорим.

Нур-Син вышел из себя.

– Но, господин, время не терпит. Речь идет о судьбе армии под Харраном.

Валтасар вздохнул.

– Ладно, – царевич пожевал нижнюю губу, потом предложил. – Давай пройдем.

Возвращаясь прежним путем в апартаменты царевича, Нур-Син приметил укоризну во взглядах крылатых быков, выставленных перед центральным входом в тронный зал. Непонятно только, к кому относились их пронизанные сожалением взоры – к нему или к повзрослевшему Валтасару.

Уже у себя в комнате царевич приказал:

– Говори.

– Господин, гонцы Кира уже месяц ждут ответа на просьбы их государя о помощи. Тянуть дальше нельзя. Кир выполнил обещание, отложился от Астиага, и мы обязались помочь ему.

– Кто обещал помощь?

– Наш господин Набонид, слава ему в веках.

– Так оказывай, – пожал плечами Валтасар.

Нур-Син удивленно взглянул на него.

– Что уставился? – спросил Валтасар. – Распорядись, чтобы этому недоноску отправили оружие и сьестные припасы. Я-то здесь причем?

«Ага, – смекнул Нур-Син, – ему известно и насчет оружия, и насчет продовольствие. Что же он ломается?»

Опять загадка!

– Послушай, Нур-Син, – с неожиданной серьезностью начал Валтасар. – Я вижу тебя насквозь, змея ползучего. Тебе хочется непременно втянуть меня в какую-нибудь грязную историю? Не выйдет, я не настолько глуп, чтобы добровольно совать голову под топор. Тебе было приказано давать мне советы, вот и давай. Будем считать, что ты дал его. Вот мой ответ – поступай, как знаешь! Если нужны какие-нибудь документы, приноси, я поставлю на них отпечаток своего перстня, но читать их я не буду, тем более вдумываться, что вы там затеяли. Тебе все понятно?

– Все, господин.

– Вот и ладушки. А вообще-то я тебе, гаду ползучему, симпатизирую. По крайней мере ты что-то видел в этой жизни. Говорят, у Креза красивая жена?

– Непревзойденной красоты, господин.

– А в Мидии как насчет женского пола? Есть хорошенькие?

Нур-Син хмыкнул.

– Встречаются. Особенно те, у кого голубые глаза и длинные светлые волосы. Цвета спелой ячменной соломы. Их много в городах на побережье Верхнего моря, где живут греки.

– Да ну! – встрепенулся Валтасар. – Если ты достанешь такую, мне будет легче воспринимать твои советы.

Нур-Син ответил не сразу. Долго медлил, прикидывал, стоит ли касаться потаенного? Может, страх давным-давно убил в этом раздавшемся вширь, с одутловатым лицом юноше желание мыслить, и всякое напоминание о том, что придет срок и ему придется принимать самостоятельные решения, может только озлобить царевича. Все-таки решился.

– Господин, почему бы вам не отправиться в армию и на деле применить свои отменные способности в стрельбе из лука? Кроме этого, необходимого на войне искусства, есть и другие не менее важные, например, стратегия, вопросы руководства воинами на поле боя, организация лагерей, переправ, штурма городов и многое другое.

– Да? – усмехнулся Валтасар. – Кто же мне позволит выехать из этого скверного города? Кто пустит в Хамат, где стоит войско? Хороши же твои советы, эконом Эсагилы! Ты вовремя сбежал в экономы, Нур-Син! А мне куда бежать? Где я сумею отыскать надежное убежище? И зачем? Я слышал, ты любишь рассказывать всякие забавные истории, загадывать замысловатые загадки, до тонкостей разбирать всякие заумные вопросы. Давай детально разберем, где отыскать такое убежище, из которого я мог бы безнаказанно отправиться к армии, изучить приемы штурма городов, вволю пострелять по живым мишеням. Боишься? Нет?.. А я боюсь!.. Знаешь, чего я боюсь больше всего? Поспешить. Так что тащи пергаменты, пиши на них всякую чушь, я поставлю отпечаток перстня. Все понятно?

– Да, господин.

– Ступай. Погоди. – Валтасар задумчиво глянул в окно, прорезавшее толстую стену.

Небо в тот день было пасмурным, однако вершина Этеменанки с горящим на вершине костром рисовалась четко, до самых мелких деталей.

– Моя жизнь, – признался царевич, – уже давным-давно взвешена и расписана. Набонид не молод, так что все, что от меня требуется, – это не совершить ошибку. Я откровенен с тобой, Нур-Син, потому что верю, ты не продашь. Кроме того, твое слово будет против моего. Скажи, верно ли говорят, что звезды ведут человека по жизни, и если совместить час, когда человек появился на свет с точным расположением звезд на небе, можно познать судьбу? До самых тонкостей. До последней минуты.

– Не совсем так, государь.

– Объясни.

– Звезды, государь, лишь указывают направление. Говорят скорее о том, чего тому или иному черноголовому делать не следует, чего опасаться. Что никак не совпадает с его илу. Но ответить точно, в какой день или час нас настигнет Намтар, по какой конкретно причине это случится, ни один магдим не в состоянии. Ведь в чем смысл пророчества ли, гадания, познания смысла снов? Предположим, тебе, государь, необходимо принять важное решение – то есть решиться на поступок, способный круто изменить твою жизнь. Я верно уловил потаенный смысл твоего вопроса, государь?

Валтасар кивнул.

– Понятно, каждый из нас хотел бы получить надежное прорицание, свидетельствующее, что тот или иной поступок окажется удачным для нас или, наоборот, неудачным. Итак, мы вопрошаем богов о каком-то конкретном случае и желаем получить ответ точный, отражающий суть дела. Но прими во внимание, государь, что не одними человеческими делами озабочены боги. У них помимо мелких людишек есть иные задачи, о которых мы даже судить не можем. Все вокруг находится в движении, и поворот нескольких небесных сфер можно предугадать, но ответить, каков будет результат того или иного события, которое произойдет через многие десятилетия, никто не в силах, потому что, возможно, и самого события не будет. Единственное, что дано людям, это, обращаясь к оракулам, установить, что при тех-то и тех-то условиях, поступок, совершенный в определенный день, будет иметь такой-то результат. Государь, поверь, боги всегда обращают внимание, каким образом люди испытывают судьбу: добиваются ли они цели, прилагая собственные усилия, стараясь оседлать время и изменчивый рок. Трудятся ли они на пользу желаемого или сидючи ожидают неизбежное…

– Я понял тебе, Нур-Син, – вновь кивнул Валтасар. – Ты хочешь сказать, что мне уместно поторопить события и отправить усыновившего меня человека к предкам.

Нур-Сина бросило в краску.

– Ни в коем случае, государь! Вряд ли подобная торопливость понравится Мардуку-Белу, по чьей воле ты и твой приемный отец были наделены царственностью.

– Ладно, не пугайся. Я пошутил. Но если серьезно, ты тоже не в состоянии открыть, какое будущее меня ждет?

– Так ли это важно, государь?

– Это вопрос вопросов. Зачем трепыхаться, если в конце концов все рано или поздно свалится в мои руки.

Старик припомнил, как вечером он поделился с Луринду, заметно оплывшей в поясе, впечатлениями от разговора с царевичем. В конце с горечью заключил.

– В длинной истории рода Набополасара наступает последняя глава. Здесь спора нет. Если каждому из предыдущих правителей для описания их деяний можно отвести полный свиток, а Навуходоносору целую библиотеку, Валтасар достоин только точки, заключающей последнее предложение в анналах. Ну, разве что пары слов – был такой. После чего край, обрыв.

– Но последний свиток еще не заполнен до конца, – ответила жена. – Что-то будет?

* * *

К изумлению Нур-Сина, уже на следующий день во дворце были подписаны соответствующие распоряжения, и персидские посланцы, тайно находившиеся в Вавилоне, начали получать из царских хранилищ оружие и продовольствие. Через две недели караван отправился в сторону Элама, затем в Персию. Нур-Син проводил «друга царя», с которым познакомился еще в Экбатанах и подружился во время долгого пути домой, до самых Суз. Там дождался известия о прибытии каравана, а также сообщения о начале мятежа.

Кир изгнал из пределов своих земель царских чиновников и отказался платить дань. Узнав о выступлении царя Парса, Астиаг в начале нового года (553 г. до н. э.) снял осаду с Харрана и скорым маршем возвратился в Мидию. В первом же сражении он разгромил малочисленное войско Кира, выдвинувшееся в северные предгорья хребта Кухруд и, решив до зимы добить мятежника в его собственном родовом гнезде, двинулся на столицу Парса Пасаргады. Во втором сражении, произошедшем в озерном дефиле, через которое проходила дорога к столичному городу, Астиаг вновь добился успеха. Бегущих воинов остановили персидские женщины, вышедшие из крепости и пристыдившие мужей и сыновей, отцов и братьев.

В третьей битве Киру удалось одолеть противника – вернее, остановить его порыв и не допустить осады и штурма Пасаргад. Этот момент оказался переломным.

Набонид после снятия осады с Харрана, полагая, что справился с мидийской угрозой, счел момент благоприятным для начала осуществления своего внутриполитического плана. Власть он удерживал твердой рукой, внутренние раздоры прекратились – теперь самое время отодвинуть границы государства на юг, захватить торговые пути через север Аравии, а также заняться реформированием многочисленных культов, существовавших в империи, выстроить общегосударственную иерархию поклонения божествам и освежить пантеон. Царь Вавилона отправился завоевывать Аравию, и на пути в пустыню заглянул в Вавилон, где осенью третьего года царствования (553 г. до н. э.) собрал государственный совет.

Старик Нур-Син накрепко запомнил заседание, на котором царь обвинил храмовую верхушку, а также старейшин Вавилона, в непонимании воли богов, в неверном отношении к созидателю небес, земли и вод Сину, в нежелании осознать масштабность задачи, которая встала перед страной в этот трудный, судьбоносный момент и которую нельзя решить исключительно военной силой.

– Единственный надежный способ справиться с вызовом времени и обеспечить национальные интересы, – заявил Набонид, – это сплотиться воедино. Необходимо показать великому Сину, что мы, его дети, по-прежнему чтим и поклоняемся ему. С этой целью я решил восстановить в прежнем величии храм Сина в Харране Эхулхул. Отринуть все ложное, что наслоилось на священный пьедестал и святилище за прошедшее дни. Я уже приказал отыскать закладные камни прежних царей Салмансара II и Ашурбанапала. Вот с чего мы начнем – с придания святому месту первоначальной величины, прежнего величия и всеобщего почитания. К сожалению, славные Набополасар и Навуходоносор в свое время наплевательски отнеслись к возрождению места пребывания бога, осветителя ночи. Что ж, мы, потомки, исправим эти ошибки, для чего я требую введения дополнительной пошлины. Надеюсь также на добровольные пожертвования храмов на возведение дома Сина, властелина света.

Ответом ему было гробовое молчание, затем в зале, где собрался совет, как бы громыхнуло – поднялся невероятный шум, раздались негодующие крики. Старцы стучали посохами об пол, жрецы храмов Вавилона, Борсиппы, Ниппура, Куты, Сиппара и других святилищ, которыми густо была утыкана земля Месопотамии, вскочили с мест, принялись возмущенно размахивать руками.

Нур-Син и Балату-шариуцур помалкивали. Первому было хорошо известно, что последнее слово останется за царем. Публично спорить с властителем, заразившимся хворью единобожия, понимаемого как оправдание всем прежним преступлениям, а так же как инструмент достижения беспредельной власти, было бесполезно. Время от времени эта чума нападала на всех занесенных в списки вавилонских жрецов правителей, начиная с древнего Эхнатона[82] и кончая иудейским Иосией[83] и мидийским Астиагом. Теперь проказа докатилась до Вавилона.

То, о чем мечтал Навуходоносор, к чему он всю жизнь боялся прикоснуться, тем более приступить, полагая, что осознание величия Бога должно идти снизу: от рыбаков, селян, горшечников, плотников, уверовавших мытарей, от женщин и слепцов, от чистых сердцем и нищих духом, – Набонид решил ввести декретом, обирая народ и храмы пошлинами, «добровольными» дарами, туманя мозги каким-то странным осветителем ночи. Всем более-менее грамотным людям в Вавилоне хорошо известно, что ночь, как и день, создал отец богов Мардук. О чем здесь спорить? О важности круглолицей луны, то худеющей, то, по милости Мардука, наполняющейся светом? Так она была создана в день четвертый вместе со звездами и светилами.

В свою очередь, и Балату-шариуцур внимал словам царя поверхностно, вполуха. Выслушивать язычника, погрязшего в самой оскорбительной для Божьего величия форме, создавшего себе кумира и безоглядно уверовавшего в него, не было смысла. Подчиняться до поры до времени – это да! Это было важно, но зачем внимать бессмысленным, лживым откровениям?!

Когда удалось восстановить тишину, настоятель храма Эзиды в Борсиппе от имени всех сильных и знатных в городе и стране выразил царю порицание за оскорбление небесных и подземных покровителей, одаривших Вавилонию силой и царственностью. Этот ущерб царской власти Набонид воспринял спокойно – видно, заранее подготовил ответ.

– Пока не закончу восстановление Эхулхула, – заявил он, – пока не установлю там изображение Сина, достойное его небесной царственности, запрещаю праздники и отменяю празднование Нового года.

После чего в подтверждение своих слов ударил посохом об пол.

Быть посему!

С тех пор царь десять лет не появлялся в Вавилоне. Весь этот срок горожане не праздновали воскресения Мардука, его супруга Царпаниту не спускалась за страдающим создателем в царство тьмы. Пылилась в храме ладья Набу. Население страны, домашние животные, злаки и плодовые деревья оказались лишены царственности – благодетельной небесной силы, оплодотворявшей их каждый Новый год. Не было радости в городе, не слышны были песнопения и гимны.

Набонид, собрав в Аммане армию из амореев, завоевал Аравию – там, в оазисе Тейма, и поселился. Ждал, когда Вавилон склонится к его ногам, когда жрецы смирятся и вместе со знатными приползут и заплачут – худо нам без твоей, изливающей благо царской руки. Вернись, прославленный и сильный, осени нас царственностью, мы готовы поклониться лучезарному Сину.

И не только отсиживался, но настойчиво и целеустремленно повел борьбу со своими подданными и, прежде всего, с сильными и знатными, сплотившимися вокруг храмов.

Сначала, наряду с возведением храма и башни в Харране, он попытался расколоть оппозицию и принялся возвеличивать города Урук и Ур, чья знать издревле недолюбливала Вавилон, считая его выскочкой. В Уруке он поставил своих людей во главе храма Иштар, потом взялся за исправление ритуала в Уре, городе бога Луны-Сина. Лунное затмение, случившиеся в те дни, царь истолковал как желание Сина иметь земную невесту и, оказалось, что на ее роль лучше других подошла родная дочь Набонида. Не забывал Набонид и о своих материальных интересах, огромное количество земель в Уруке и Уре перешли в его и его приемного сына Валтасара собственность.

Затем царь, расположившийся в далекой Тейме, взялся за Сиппар. По его приказу был раскопан закладной камень. На этом основании Набонид заявил, что восстановленный Навуходоносором сорок лет назад храм бога Солнца-Шамаша, воссоздан неправильно, вопреки старым обычаям.

Через шесть лет та же беда нагрянула и на святилище Солнца-Шамаша в Ларсе. Его восстановил и украсил Навуходоносор, однако, по мнению Набонида и его придворных ученых, – прежний правитель исказил древний облик храма и храмовой башни. Их возвел древний царь-законодатель Хаммураппи – вот тому древнему образцу и должно соответствовать местожительство брата бога Луны.

Так сказал Набонид!

Он и башню в Уре перестроил по древнему шумерскому образцу, якобы найденному царскими слугами на закладном камне[84]. Над городом встал грандиозный семиярусный зиккурат с небольшим святилищем на последней ступени.

* * *

Между тем после поражения Астиага под Пасаргадами положение в Мидии круто изменилось в пользу Кира. В наступившем году племена и царства, ранее безропотно выполнявшие волю правителя Экбатан, начали кучно откалываться от короны. Сначала местные вожди, князья, владетельные знатные тянули с подвозом продовольствия и присылкой воинских подкреплений, затем их дерзость дошла до прямого неповиновения приказам центральной власти.

Зимой Астиаг с удивлением обнаружил, что даже в среде магов зрело решительное недовольство планами Спитама. Непреклонность царского зятя и наследника престола, его фанатичная решимость во что бы то ни стало заткнуть рот несогласным, привести культ к единообразию и далее служить священному огню именно так, как якобы завещал Заратуштра, вызывали ненависть даже в его собственном племени. Дальше больше, выяснилось, что старейшины нескольких кланов, входивших в племя магов, решили тайно умертвить выбранного Астиагом наследника, освободив место у престола более умеренному и вменяемому человеку. Это было как гром с ясного неба. Во время пыток царь непременно допытывался у строптивых заговорщиков – неужели они, кровь от крови мидийцы, люди, осененные светом истинного знания, желают видеть хозяином верхнего замка чужака, ведь иного претендента на трон, кроме порождения тьмы Кира, не было.

Старший среди заговорщиков ответил, что Спитам обманывает царя. Потомок Заратуштры неверно истолковывает слова пророка. Старший жрец попытался объяснить правителю, что над светом и тьмой существует Зерван, непостижимое и вечное время – только ему отмщение. Он же, Астиаг, поддался на шепоток Ангро-Майнью и спутал тьму со светом, за что мучиться ему в преисподней, пока Ахурамазда не простит его.

Жреца разрубили на куски, его казнь потрясла Экбатаны. Теперь из города побежали все, даже коренные мидийцы. Начала роптать армия.

На пятом году царствования Набонида (550 г. до н. э.) Астиаг в предполье перед Экбатанами дал генеральное сражение раздавшейся в числе, заметно пополневшей армии Кира. Мидийское войско он доверил военачальнику Гарпагу, который в решающий момент битвы перешел на сторону Кира. Узнав об измене Гарпага, Астиаг с горечью заявил, что тот «предал мидян в рабство».

Осенью лазутчики и беженцы принесли в Вавилон известие о пленении Астиага, казни Спитама и женитьбе Кира на своей тетке Амитиде, вдове главы жреческой коллегии. Это могло означать, что со дня на день Кир, сын Камбиса, коронуется царем. Но какой страны? Это был важный в политическом смысле вопрос.

Молодой победитель назвал свое царство «страной ариев», однако в Вавилоне территории на востоке, подпавшие под власть Кира, решили по прежней принадлежности именовать Парсом (Персией), ведь до той поры это была маленькая и нищая горная страна.

Так пожелал Набонид – прислал из Теймы письмо о том, как называть новоявленного врага. Пожелание царя прочитали на государственном совете, все повздыхали, но спорить не стали: Персия так Персия. Маленькая так маленькая.

– Если бы сумасбродства царя ограничивались переименованием соседних стран, – высказался по этому поводу настоятель храма Набу в Борсиппе, – ему бы цены не было!

После чего все поспешили разойтись.

Кир, овладев страной и всеми племенами, жившими южнее и восточнее Каспийского моря, даром времени не терял. Спустя два года, в то время как Набонид пытался организовать оборонительный союз против персидского царя, в котором согласились участвовать египетский фараон и Крез, в Вавилоне получили послание, в котором Кир сообщал, что царь Лидии, ослепленный гордыней, бросил ему вызов и объявил Персии войну. Крез грозился отомстить узурпатору за смерть своего зятя Астиага. Кир далее оповещал, что во исполнение пророчества он решил выступить против Лидии. Пришел час расплаты для Креза.

Послание было странным по форме и непонятным по существу. О том, что Лидия начала войну против общего врага, в Аккаде узнали не от дружественного Креза, а от неприятеля. От кого таился царь Лидии? Может, он решил в одиночку расправиться с выскочкой и захватить всю добычу? Это можно было бы понять, но чего в таком случае добивался новоявленный правитель Персии? Он желал, чтобы Вавилон предал союзника и присоединился к нему? Или в пылу гордыни просто информировал неповоротливых и погрязших в скандалах вавилонян о том, что он так решил, а вы понимайте, как знаете.

Нур-Син, узнав о послании Кира, воспрянул духом. Вот она минута, которую он ждал почти пять лет! Вот он, спасительный поворот судьбы. Об этом он задумывался еще в ту пору, когда был в Мидии, когда вернулся домой.

После начала боевых действий коммуникации Кира пролягут по наезженным путям, проходящим неподалеку от Харрана. Кир углубится в неизвестные ему земли, окажется среди враждебно настроенных народов, ведь царства на полуострове Малая Азия всегда настороженно относились к правителям, приходившим с востока. От владыки Вавилонии только и требовалось вовремя вступить в войну и совместно с Крезом окружить персидское войско в пределах Фригии. В этом случае песенка Кира будет спета.

Правда, план был исполним только в том случае, если союзники будут действовать сообща, доверяя друг другу, а Крез, начиная войну, даже не посоветовался с Набонидом и египетским фараоном. Зная характер Набонида, можно было предположить, что тот не простит горе-союзнику подобного пренебрежения, но в любом случае Нур-Син обязан был обратиться к засевшему в песках царю. Если не напрямую, то хотя бы через Валтасара. Этого требовал долг. Неужели Набонид в такой момент не покинет свое убежище, не попытается восстановить мир со знатными в Вавилоне, не направит армию на помощь Крезу? Если же соображения престижа и упорство в возвеличивании Сина возьмут верх, в случае разгрома Лидии, падение Вавилона неизбежно.

Имея в виду действовать быстро, Нур-Син вновь обратился к Рибату.

Тесть пригласил Нур-Сина к себе домой. За время пребывания возле царевича сын Рахима заметно постарел, помрачнел, характер у него вконец испортился. Выслушав зятя, он долго, подперев голову ладонью, смотрел в окно, потом спросил:

– Ты какие-нибудь фокусы знаешь?

Нур-Син поморгал и вопросительно глянул на родственника.

– По крайней мере, – продолжил Рибат, – можешь отыскать искусных мошенников, способных доставать из рукава гирлянды, разноцветные ленты, букеты цветов, выдувать огонь изо рта, превращать козленка в гуся, а змею в палку и наоборот и заниматься какими-нибудь иными подобными гадостями? Только не надо тех, кто играет с кубками. Они уже надоели.

– Я не понимаю тебя, Рибат.

– Что ж здесь непонятного. Теперь во дворце новая мода – наследник увлекся всяким волшебством. Самая простенькая ловкость рук вызывает у него живой интерес. Как только я сообщу о твоем желании встретиться с ним, он спросит, какие фокусы умеет делать этот умник? Если отвечу, мой зять желает дать совет, Валтасар заявит – пусть подождет. Мне представляется, дело у тебя срочное, так что не ленись и не брезгуй – попытайся отыскать каких-нибудь бродячих шутов и жонглеров. Но лучше всего фокусников. Я скажу, что ты желаешь угодить его царственности и готов развлечь наследника невиданными доселе чудесами. Тогда он непременно встретится с тобой.

– Иначе нельзя? – поинтересовался Нур-Син.

– Можно, но тогда я не могу назвать точный срок. Может, через пару недель, может, никогда.

– А если подмазать кого следует?

– Ты, Нур-Син, верно, не понимаешь, что кого ни подмазывай, ответ будет тот же. Я же безвозмездно одарил тебя советом, воспользовавшись которым люди за пару часов сколачивают состояния.

– Как это? – не понял Нур-Син.

– Что же здесь непонятного. Угодив правителю, они выпрашивают такие хлебные должности, на которых и полный дурак сумеет набить карманы.

– Но мое дело касается войны и мира, – попытался возразить Нур-Син.

– А то я не понимаю, чего оно касается. Если ты мне не веришь, попробуй прорваться к Валтасару сам.

– Хорошо, Рибат, я постараюсь отыскать фокусников.

– Как там наш маленький Нидинту-Бел?

– Растет и крепнет под приглядом матери, – ответил довольный Нур-Син. – Такой крепыш, просто приятно смотреть. Всюду лезет.

– Это хорошо, что шустрый. Скажи Луринду, чтобы принесла его в наш дом. И без охраны пусть из дома не выходит.

– Хорошо, Рибат.

В тот же день Нур-Син, одевшись попроще, обошел городские рынки у ворот, поглядел на забавы простого люда. Его слуги обегали забегаловки в порту, лупанарии и трактиры в предместьях. Очень скоро выяснилось, что в городе скопилось неисчислимое количество проходимцев, пытавшихся подстроиться под циркачей – этих высмеивали и избивали прямо на улицах. Те же умельцы, которые кое-что смыслили в умении приставлять гусю отрубленную голову, мгновенно переодеваться, угадывать на расстоянии мысли, протыкать тело кинжалами и гвоздями, да так, что потом и ранки нельзя было найти, не могли удовлетворить Нур-Сина. Оказалось, что не он один был такой любопытный. Всех более-менее искусных фокусников и ловкачей знающие люди уже успели перетаскать во дворец. Сами шуты и фокусники, а также жонглеры, акробаты, канатоходцы и прочая базарная рвань, тоже в накладе не оставались. Если Нур-Син действительно желал привлечь внимание Валтасара, если действительно решил через царевича и с помощью царевича связаться с Набонидом, необходимо было отыскать что-нибудь свеженькое. Задача была не из простых, ни с чем подобным ему еще не доводилось встречаться. Тем не менее Нур-Син, отлично сознавая нелепость этих поисков, словно удила закусил и упрямо обходил городские рынки и площади. Вечером, отчаявшись, еще раз заглянул к Рибату – может, Валтасар удовлетворится белокурой красоткой с голубыми глазами?

Рибат только руками замахал.

– Не вздумай подсунуть ему подобное старье! Я по крайней мере за это не возьмусь. Валтасар давным-давно разочаровался и в белокурых красотках и красавцах. Как-то признался, что желает прозреть свое будущее. При этом вбил в голову, что никто, кроме искусных в чудесах базарных лицедеев, не в состоянии снять завесу с грядущего. Они, мол, обладают тайным знанием. Я пытался втолковать ему, что для этого в храмах существуют ученые: опытные прорицатели, квалифицированные гадальщики на внутренностях, наконец, в святилищах полным-полно изучивших небо звездочетов, способных по расположению звезд определить судьбу. Он заявил, что не верит в эти глупости. Посуди сам, Нур-Син, жрецам, умеющим рассчитывать, когда произойдет затмение Солнца или Луны, когда Венера-Иштар взойдет на небе, не верит, а проходимцам, умеющим извлекать из рукава голубя или прятать шарик под тремя кубками, верит!

Нур-Син только руками развел. Всю ночь промаялся, на утро решил посоветоваться с Балату-шариуцуром. Даниил с тех пор, как сын Набузардана вернулся из Мидии, держался в тени. Все свободное время корпел над какими-то записями. Однажды признался Нур-Сину, что вновь услышал во сне небесную речь. Услышал внятно, испытал неземной восторг и дал обет непременно заносить на кожу все, что ухватит из речей Создателя. Рукопись собирался отправить старцу Иезекиилю, а заодно показать супруге Нур-Сина.

– Она просила, – многозначительно добавил Даниил.

Нур-Син пожал плечами и не стал допытываться, отчего такое уважительное отношение к его жене, растившей сынка, на удивление красивого и здорового мальчика, названного Нидинту-Бела, что означало «дар бога Бела».

Балату выслушал друга и надолго задумался.

– Нур-Син, ты поставил меня в тупик. Мне никогда не приходилось заниматься уличными лицедеями.

– Тогда посоветуй, к кому обратиться. Только не называй имени начальника дома городской стражи. Он уже лопается от золота, каким подмазали его всякие проходимцы, способные всего лишь превращать воду в вино.

– Не знаю, чем тебе помочь? – вздохнул Балату. – Разве что отправить гонца на канал Хубур. Может, там, в глуши, появилось что-нибудь новенькое?

– Отправь и поскорее…

– К чему такая спешка, Нури?

– На то есть причины.

Балату удивленно глянул на друга, потом заявил:

– Хорошо, я сегодня же отправлю гонца.

Уже покидая Балату, Нур-Син решился задать вопрос, который мучил его все это время.

– Я смотрю, ты и твои соотечественники нашли общий язык с царем. Ты спокоен, по-прежнему заведуешь почтой. Выходит, твои страхи были напрасны?

– Нет, Нур-Син. Это всего лишь передышка. Пока Набонид враждует с сильными, мы можем быть спокойны, но скоро перемирию придет конец. О том предупреждал Иеремия. Хочешь поделюсь тем, что мне привиделось?

– Да.

– В двадцать четвертый день первого месяца оказался я на берегу Тигра. Поднял глаза и увидел – стоит человек посреди реки. Облачен в льняную одежду, чресла его опоясаны золотом из Уфазы. Тело его – как топаз, лицо – как молния, очи – как горящие светильники, руки и ноги – как блестящая медь, и глас его – как голос множества людей. Никто, кроме меня, не видел его. Остался я один и смотрел на это великое видение, но не было во мне крепости. Изменился я и задрожал чрезвычайно, но голос его меня успокоил. «Не бойся, муж желаний! – это он ко мне обратился. – Мир тебе! Мужайся, мужайся!..» Когда же он заговорил со мной, я укрепился духом и сказал: «Говори, господин мой, ибо ты укрепил меня».

– Что же он сказал? – хриплым голосом спросил Нур-Син.

– Придет с востока могучий зверь и будет он четырех рогах. И встанет против него овен. И победит овна зверь, тогда вырастет у него еще один рог. Боднет наполдень, и сокрушится иной зверь, опершийся копытами о берега Евфрата…

Он замолчал.

Потом Нур-Син и Даниил долго сидели молча, каждый думал о своем. Наконец эконом храма Эсагилы поднялся.

– Я пойду. Не забудь о моей просьбе, подыщи фокусника.

* * *

Через несколько дней домашний раб Балату-шариуцура привел на подворье Нур-Сина человека, искусного в обращении с огнем. Это был высокий, худощавый, загорелый до цвета сушеных фиников старик, еще крепкий, подвижный и улыбчивый. Одет в длинную широкую тунику, на голове башлык. Верхушка башлыка представляла собой шишак, загибавшийся вперед. Прежде всего, он поразил Нур-Сина, Луринду, их маленького сына и всех слуг в доме тем, что мог ходить босиком по раскаленным углям, стоять на горячей жаровне и жонглировать кусками разогретого до красноты металла. Затем фокусник безнаказанно влил в горло раскаленный свинец, после чего принялся выдувать длинные языки пламени и играть с зажженными обручами. Зрители, особенно маленький Нидинту, были в восторге. На просьбу хозяина раскрыть какой-нибудь секрет игры с огнем, фокусник поклонился и ответил, что тайна досталась ему от отца. Он дал отцу клятву никогда и никому не открывать секрет, который кормит его.

– Разумно, – согласился Нур-Син. – Но что ты ответишь, когда о том же спросит тебя царевич?

– Отвечу теми же словами, какими ответил тебе, господин, ибо лукавить с огнем – несмываемый грех.

– Выходит, ты последователь Заратуштры? – спросил хозяин. – То-то, я смотрю, башлык у тебя тот же, что и и атраванов.

– Да, господин, мои родители родом из города Рага.

– Я слышал об этом городе, маг.

– Ты многое видел, господин, потому я и согласился прийти к тебе.

Валтасар, заинтригованный обещанным Рибатом развлечением, принял Нур-Сина через день. Начальник личной охраны царевича обговорил с человеком, искусным в обращении с огнем, все детали и провел его и своего зятя в висячие сады.

Была зима, сушь, над городом высоко стояли лишенные влаги облака.

Эконом храма Эсагилы с любопытством посматривал по сторонам. В дворцовом парке царило запустение. Кое-где на аллеях валялись тушки ворон – стрелы были вынуты. Местами начала рушиться кладка, бросались в глаза засохшие деревья, поблекли и пожелтели метелки финиковых пальм. Водотоки, проточив новые русла, растекалась по террасам и вольно скатывалась на нижний уровень. Здесь вода застаивалась в лужах, начинала цвести.

Представление было устроено на площадке, перед давным-давно не действующим центральным фонтаном.

Валтасару зрелище понравилось. Когда фокусник заявил, что на сегодня его умение повелевать огнем исчерпано, Валтасар приказал продолжать, однако маг ответил, что небезопасно раздражать огонь, самую невесомую и горячую субстанцию, из которой родился видимый мир и которая в конце веков поглотит и сушу, и воды, и звезды. Валтасар задумался, согласился и, подозвав фокусника, поинтересовался, как тот ухитряется выдувать огонь из самых разнообразных предметов: медных и бронзовых фляг, алебастровых кувшинов, из дудок и барабанов. Даже цветочные букеты в его руках полыхали ярким и шумным пламенем.

Маг поклонился и вновь сослался на волю отца, запретившему ему разглашать секреты этого тонкого ремесла. И вновь, к удивлению присутствующих, Валтасар не решился настаивать. Он приказал щедро наградить фокусника, проводить его в дом для царских гостей и следить, чтобы тот не сбежал. Завтра он вновь хочет насладиться игрой огня.

– Не держи меня, господин, – склонившись, попросил маг. – Я брожу по свету, несу свет, по мере сил воюю с тьмой. Не держи меня, ладно?

– Господин, – подал голос Нур-Син. – Сейчас есть более важные дела, чем развлечения с огнем. Крез вступил в войну с персами. Пора подумать об организации отпора.

Валтасар сразу погрустнел.

– Я так и знал, Нур-Син, что у тебя своя корысть.

– Я не могу молчать, господин, когда над городом сгущаются тучи. Ведь я прошу о сущем пустяке – передать мое послание нашему государю.

Валтасар задумался.

– Ну, передам, и что?

– Надеюсь, государь примет решение.

– Ага, решение. И в твоем послании нет ни слова осуждения подати на постройку Эхулхула? Не оскорбил ли ты каким-нибудь неуклюжим оборотом божественную царственность Сина?

– Ни в коем случае, господин!

Валтасар опять сделал томительную паузу, потом кивнул.

– Ладно, передам. А ты, – неожиданно обернулся он к склонившему голову магу, – можешь идти.

Валтасар повернулся и направился к воротам. Возле башни он обернулся и подозрительно глянул на сына Набузардана.

– Что-то я сегодня непомерно щедр на добрые поступки, Нур-Син. С чего бы это?

Нур-Син поклонился.

Покинув дворец, он пригласил мага переночевать у него на подворье. Тот отказался, странно глянул на Нур-Сина и молча зашагал прочь.

Глава 8

Дождь за окном шуршал все настойчивей, все громче. Такой нерадостный выдался год – третий год царствования Дария I. Всю зиму лило, теперь и после празднования Нового года покоя не было от низвергавшейся с небес воды. Шума с тревогой докладывал хозяину, если так пойдет и дальше, придется срочно заняться ремонтом дома. Южную стену, где располагались жилые помещения, начало подмывать. Так и до беды недалеко.

Старик вполуха выслушал жалобы управляющего, ответил, что тому и поводья в руки. Пусть занимается стеной.

Нур-Син прислушался, затем приложил ухо к стене – действительно в толще, сложенной из сырцового кирпича, время от времени рождались шорохи. Что-то там потрескивало, поскрипывало. Нур-Син глянул на потолок – ни единой трещины, так что пока не о чем беспокоиться. В любом случае все мы в воле Создателя, и что мог значить обвал какой-то перегородки, когда рухнул Вавилон, сооружение грандиозное, место жительства сотен тысяч черноголовых, приведенных сюда со всех концов света, разговаривающих на бесчисленных наречиях, слабо понимающих друг друга.

Если бы беда была только в языке! Коренные вавилоняне, с детства изъяснявшиеся на родном аккадском, знавшие древнюю шумерскую речь, способные объясниться на арамейской мове, тоже не могли понять друг друга. Все слова знакомы, а вот что именно таит в себе каждый из собеседников догадаться очень трудно.

* * *

Прошел месяц, прежде чем царь удостоил Нур-Сина ответом. Видно, прежняя приязнь к сыну Набузардана подвигла его объясниться. Но разве можно было назвать изложением выверенной позиции безумное ослепление, сумасбродные лозунги, совершенно отвязанные от реальности мысли, изложенные в царском письме? Нур-Син обращал внимание царя на нараставшую со стороны Кира угрозу, призывал не упустить момент и совместно с союзниками разгромить осмелевшего и на глазах набиравшегося победоносного опыта вождя персов, а в ответ – поклонись Сину, и все будет хорошо. Стань его верным последователем, сообщи верхушке жрецов Эсагилы о первородстве осветителя ночи. И ни слова по существу.

В следующем году в Вавилон пришло известие о том, что в решающем сражении под Сардами Кир разгромил армию Креза.

Услышав новость, Нур-Син пожал плечами – этого и следовало ждать. Любопытно, каким образом Киру удалось одолеть знаменитую конницу Креза? Один из вавилонских купцов, оказавшийся свидетелем той битвы, рассказал эконому Эсагилы, как было дело.

Кир, обнаружив, что лидийцы выстроили конницу в передней линии, приказал собрать всех вьючных и нагруженных продовольствием верблюдов, следовавших за войском, разгрузить их и посадить верхом воинов. Затем верблюдов вывели впереди войска и разместили против конницы Креза, позади же Кир расположил пехоту и всадников. Хитрость в том, что кони боятся верблюдов и не выносят их вида и запаха. Как только кони почуяли верблюдов, увидали их, сразу повернули назад и смешали ряды лидийского войска. Так рухнули надежды Креза.

Было очевидно, что вслед за покорением Лидии придет черед Вавилона. Однако Кир не торопился. Прежде он решил привести к покорности приморские города, где жили греки, чтобы, по-видимому, раз и навсегда обезопасить свой тыл. Боги вновь подарили Вавилону передышку. Воспользоваться бы ей! Однако наученный горьким опытом Нур-Син и не пытался напоминать царю о насущных задачах по обороне государства. Даже ввиду явной опасности, угрожавшей городу и стране, Набонид оставался глух и слеп. Он по-прежнему требовал признания величия Сина, его несмываемого временем великолепия, а также принятия всех нововведений, касающихся исправления ритуала почитания этого величайшего из богов.

Жрецы и сильные в городе совещались долго. Случилось, что в зал удалось прорваться группе богатых купцов, возопивших, что дальше терпеть такое положение невозможно. Набонид на юге, в Аравийской пустыне, а Кир на севере, в районе Харрана и Каркемиша, перехватывают торговые караваны, конфискуют товары. Как, вопрошали торговцы, Вавилону прожить без торговли, без камня и дерева, доставляемых из Сирии и Финикии, без золота и серебра, добываемого в горах Тавра, без парчи и тончайшего шелка, привозимого из Индии? Как обойтись без продовольствия, поставляемого из Египта, тем более что два последних года выдались неурожайными и в городе начался голод. Как расплачиваться с заимодавцами, обеспечивавшими кредитами подобные торговые операции? При этом выяснилось, что люди Набонида все забирают безвозмездно, а Кир оплачивает их. Купцы заявили, что в таком положении невольно задумаешься, кто из этих двух правителей печется о благе страны, а кто высасывает соки.

В конце концов решили, что, как ни крути, а Набонид ближе, все-таки короновался в Эсагиле, поэтому в Тейму отправилась представительная делегация с обращением к царю – приди и защити. Осени нас своей царственностью, дай волю жить и молиться осветителю ночи. Нур-Син отказался войти в состав делегации, на все это время он заперся в своем новом доме, решил подождать, чем закончится унижение и раболепие тех, кто всего несколько лет назад диктовал миру свою волю.

Набонид проявил милость, и на четырнадцатом году правления Вавилон вновь увидал царя. Радости не было предела. Новый год встретили во всем великолепии праздничных церемоний. Правда, теперь Царпаниту вызволяла Мардука из объятий Эрешкигаль не с помощью Набу, а в компании с разбитным, вырезанным из кедровой колоды Сином. Бог луны был усат и ввиду спешки выглядел немного скособоченным, но что значили эти мелкие огрехи по сравнению с возможностью лицезреть того, кто наделен царственностью, кому Мардук оказывает милость.

Даже враг на время затаился – видно, осадила его могучая десница Сина! Казалось, живи спокойно, сей, убирай урожай, расплачивайся по займу, плати налоги, рожай детей и славь мудрого, век бы его не видать, Сина, однако последовавшее сразу после празднования следующего Нового года очередное распоряжение Набонида вновь привело страну в шок.

Царь приказал доставить в столицу хранившиеся в храмах изображения богов – покровителей городов, входивших в состав Вавилонии. В месяце улулу шестнадцатого года царствования Набонида в столицу были свезены изваяния из Киша, Хурсаг-каламмы, Марада. Власти Борсипы, Сиппара, Куты отказались выполнить распоряжение царя. Если прибавить к этому, что той же осенью персидские войска вплотную подошли к Мидийской стене, город оцепенел. Люди старались лишний раз не появляться на улице, держались скованно, базары опустели. Будущее рисовалось не то, чтобы в мрачных, а прямо-таки жутких тонах.

В первых числах улулу в дом к Нур-Сину явился Балату-шариуцур. Пришел вечером в сопровождении громадного роста слуги, полностью укутанного в плащ. Гости постучали во входную дверь, ведущую в дом со стороны проулка. Шума долго не решался впустить их, тогда тот, что стучал, приказал позвать хозяина.

Нур-Син сразу узнал голос Балату, открыл дверь, пропустил, обоих в подсобное помещение. Предложил помыть руки.

– Нет времени, – коротко ответил Балату, потом спросил: – У тебя найдется место, где мы могли бы спокойно поговорить?

Он огляделся и неожиданно предложил:

– Впрочем, здесь вполне удобно.

Нур-Син, державший в руке светильник, заправленный наптой, удивленно глянул на друга.

– Ты не желаешь зайти в дом?

– Нет времени, дружище…

Балату кивнул слуге на выход, ведущий на хозяйственный двор. Великан, ни слова не говоря, взял Шуму за шиворот и вынес вон. Прикрыл створку, сам встал у порога. Шума попытался было прошмыгнуть внутрь подсобки, однако великан дал ему пинка, и тот кубарем укатился в темноту. Нур-Син подошел к выходу и приказал:

– Уйди и не подслушивай.

Шума удалился.

Хозяин вернулся к усевшемуся на какой-то ларь иври и спросил.

– Вина, темного пива?

– Не пью, – ответил гость.

Нур-Син многозначительно глянул на великана.

– Верный человек, – ответил Балату. – К тому же немой.

Хозяин устроился напротив гостя.

– Рассказывай, – предложил он.

– Что рассказывать, Нур-Син. Собирайся в дорогу.

– Куда?

– В ставку Кира. Он сейчас стоит в Арба-илу[85].

– Ты в своем уме, Балату?

– Да, и если бы ты время от времени появлялся в Эсагиле, мне не пришлось бы тащиться через весь город и вытаскивать тебя из постели.

Они помолчали, затем Нур-Син поинтересовался:

– О чем же я должен говорить с Киром?

– О сдаче города!

Нур-Син выпрямился.

– Это приказ царя?!

– Нет, это просьба тех, кто не потерял голову и желает спасти жизни и имущество, а заодно избавиться от сумасброда. Как от большого, так и от малого.

– Ты предлагаешь мне предательство?

– Предать кого? Мерзкого язычника? Ты считаешь это предательством?

Хозяин не ответил. Долго сидел, разглядывал тени на стене. Они подрагивали, порой расплывались.

– Если не царь, кто же взял на себя смелость приказать мне, сыну Набузардана, пожертвовать честью?

– Верховный жрец Эсагилы, его коллеги и многие-многие другие.

– Но если знатные все уже решили, причем никто словом со мной не обмолвился, зачем я понадобился?

– Держать тебя в неведении распорядился я. Верховный жрец согласился. Я старался оберечь тебя и твою семью от всяких случайностей. Не вышло.

– Что так? – усмехнулся Нур-Син. – Прорицатели указали на меня перстами? Звезды не смогут сдвинуться с места, если вы не втянете меня в преступный сговор?

– Не сговор, Нур-Син, а заговор! – Балату неожиданно рассмеялся. – Не прорицатели указали на тебя, а Кир. Он сообщил нашим людям, что будет разговаривать только с тобой. И договариваться только с тобой. Он тебя знает и верит тебе. Ты польщен?

– Я? О чем ты говоришь, иври! Я был бы польщен, если бы мой царь, которому я присягал, вызвал меня, поверил мне.

– Я не буду доказывать, Нур-Син, что ты не прав. Признать больного человека своим господином способен только подлый трус или вконец разуверившийся человек. К счастью, ты таким не являешься и отдаешь себе отчет, что гибель одного безумца – причем даже не гибель, а ссылка! – является соразмерной платой за сохранение города в целости и сохранности. Учти, только верхушка армии, сплотившаяся вокруг Валтасара, решила сражаться до конца. У них нет выбора, потому что у них нет приличной собственности. Нам же есть что терять…

– Хватит! – прервал его Нур-Син. – Что будет, если я откажусь?

– Ты не можешь отказаться, – Балату развел руками. – Если ты добровольно не дашь согласия, тебя свяжут, запеленуют и в таком виде доставят в Эсагилу, где сейчас собрался практически весь государственный совет. Там тебе объяснят, на каких условиях мы согласны сдать город. Если ты и тогда откажешься, тебя против твоей воли отвезут к Киру.

– Хорош посол! – криво усмехнулся Нур-Син. – Ты это всерьез?

– Ты замечал, чтобы я в последнее время позволял себе шутить. Мне грустно, Нур-Син. Меня грызет печаль. Одно спасение – сны. Знал бы ты как сладостно разговаривать с Тем, кто вверху.

– Это он посоветовал тебе применить силу?

– Нет, это предложил настоятель Эсагилы и твой дядя.

– Скажи, Балату, у меня есть выбор?

– У тебя нет выбора, Нур-Син. И это правильно, ибо иначе тебе не спасти семью.

– Когда отправляться?

– Прямо сейчас. Ничего с собой не бери. Поскачете налегке, обходными путями. Набонид с войском стоит возле Описа. Полагает, что Кир будет штурмовать Мидийскую стену в лоб. Помнится, ты писал Набониду о том, что при движении внутрь Малой Азии самое время было ударить в тыл Киру. Тебя послушали?

Нур-Син не ответил. Прикинул и так и этак. Итог был закономерный, и его согласие здесь ничего не решит.

Он поднялся и отправился в спальню переодеваться.

На пути к Эсагиле не удержался и шепотом спросил Балату:

– Скажи, Даниил, почему ты оказался среди заговорщиков?

– Тебе отвечу, – также тихо выговорил Балату. – Ты должен знать. Набонид ненавидит нас, а Кир обещал отпустить нас в Палестину. Дал слово, – он неожиданно громко засопел. – А его преемник Валтасар пирует во дворце на золотой и серебряной посуде, взятой из Иерусалимского храма.

Нур-Син отпрянул.

– Он посмел ограбить музей, который собирали Набополасар и Навуходоносор? Этого не может быть, проклятый иври, чтобы царь Вавилона посягнул на собранные там сокровища!

– Это только ты, Нур-Син, считаешь их сокровищами. Они же кощунствуют. Они разграбили собрание диковинок. Извлекли на свет священные трапезы, блюда, седмисвечные светильники, лампады, чаши, лопатки, вилки для вынимания жертвенного мяса, сами жертвенники, на которых рабы жарят мясо для Валтасара.

Его голос дрогнул.

Дальше двинулись молча, каждый размышлял о своем. Так, не проронив более ни слова, вошли в пределы Эсагилы. Здесь их проводили в дом, где располагались апартаменты главного жреца.

Обсудив вопросы передачи власти, собравшиеся в главном храме страны знатные особенно настаивали на том, чтобы Нур-Син добился у Кира твердого обещания не вводить армию в пределы Вавилона. Пусть ограничится тридцатью тысячами передового корпуса.

По дороге на север, сначала вдоль Евфрата, затем по правому берегу Тигра, Нур-Син не мог не признать разумность выдвигаемых условий сдачи города. Тридцать тысяч вражеских воинов можно удержать в повиновении и оградить жителей от грабежей, резни и насилия. О том, что произойдет, если двухсотпятидесятитысячная армия Кира ворвется в Вавилон, страшно было подумать. Другие пункты договора закрепляли автономию, которой город и страна могли пользоваться в решении внутренних вопросов. Торговля восстанавливалась с теми же пошлинами, которые сложились во времена Навуходоносора. Кир обещал не вмешиваться в сложившиеся ритуалы величания богов. Наоборот, он готов был короноваться согласно местному обычаю и прикоснуться к руке Мардука.

Нур-Син поражался – чуждый нравам и образу жизни властитель с уважением относился к накопленным за тысячелетия духовным сокровищам города, чьи искусные в обращении с числами звездочеты, путешественники и летописцы описали мир, проникли в тайны мироздания, а собственный, плоть от плоти царь вел себя на родине как в завоеванной стране, и все его слова о высоких целях, о приверженности традициям утопали в подлых и корыстолюбивых деяниях, прикрываемых толпой умников, кончивших ту же самую эддубу, что и Нур-Син.

Удивительны твои причуды, Всевышний! Странными путями ты ведешь черноголовых к свету. Ведь можно властвовать, как Кир, почему же ты наградил царственностью самого недостойного? Почему разрешил ему дождаться своей очереди? Почему не осадил с помощью какой-нибудь хвори, не утопил в бассейне, не уронил кирпич на его голову?

Тревожила мысль, выполнит ли Кир договоренности после того, как его войска войдут в город? Все предыдущие этапы завоеваний молодого перса свидетельствовали, что он нигде и никогда не нарушал взятые на себя обязательства. Все равно до той самой минуты, как ему позволили увидеть Кира, беспокойство томило Нур-Сина.

Кир повзрослел, украсился густой черной бородой, но любопытства не потерял, о чем сообщил Нур-Сину в первую очередь. Беседовали они больше о том, что свершилось на этой земле за те дни, что провели врозь. Правда, теперь больше говорил Кир, Нур-Син слушал. Царь изложил то, что знал об Индии, о греческих городах и умниках, называемых «философами», отличавшимися любовью к мудрости. Разумных людей, заметил Кир, среди них не много, но те, кто достоин этого звания, очень любопытны. С ними есть о чем поспорить.

– Ну а как ты, Нур-Син? Помнится, жаловался на отсутствие потомства и нежелание из-за любви к жене брать наложницу.

Нур-Син, постаревший, измотавшийся за эти безумные годы, едва не прослезился. Помнит! О сыне помнит!..

– Теперь у меня есть наследник, – с гордостью похвастал он.

– Я рад за тебя. Огонь покровительствует тебе, Нур-Син. Когда твой сын подрастет, я жду его при своем дворе. Только учи его на совесть, чтобы, зная много, он не утратил любопытства к тому, что еще сокрыто завесой тайны.

Переговоров как таковых они практически не вели. Кир выслушал условия, выдвигаемые государственным советом, кивнул и внес только два уточнения.

– Все обязательства, взятые на себя твоими соотечественниками, Нур-Син, должны быть выполнены в точности, до дня и часа. Если кому-то взбредет в голову оказать сопротивление или нанести ущерб моей чести и моим воинам каким-то иным способом, я сочту возможным изменить договор. Далее, дань будет нелегка, но Вавилону по силам, в том я даю слово.

Нур-Син выслушал его, потом поднялся на ноги, сделал шаг назад и поклонился в пояс.

– Ты вправе этого требовать, господин.

На этом встреча закончилась. Кир предложил вавилонскому послу переночевать в его ставке и завтра отправляться назад. На прощание сообщил, что армия недолго простоит в Арбу-иле, так что пусть сильные в Вавилоне поторопятся. Когда тридцатитысячный корпус Угбару подойдет к городу, ворота должны быть открыты.

Воин из личной охраны Кира проводил посла за город к отдельно стоящему шатру, неподалеку от которого располагалась мидийская пехота, включенная в войско персов. Пока шли, в наступивших сумерках Нур-Син сумел разглядеть на улице спешившего ему навстречу калеку. Это был разъевшийся до внушительных размеров молодой человек в богатом одеянии, на голове персидская шапка. Лицо его показалось Нур-Сину знакомым. Он спросил у провожатого, кто это? Тот ответил, что юнец служит поводырем у одного из главных советников царя, слепого старика, совсем дряхлого, но не потерявшего бодрости духа. Царь разговаривает с ним редко, но подолгу. Говорят, что слепец царского рода, однако никто в армии не слыхал о такой стране, как Иудея.

Нур-Син затаил дыхание. Значит, старик-иври не ушел в Индию, пригрелся при дворе молодого правителя! Что ж, итог закономерен, кто-то должен рассказать Киру о дальних странах, лежавших на пути в Египет, о богатых портовых городах и людях, населявших их. Заодно научить покорителя верхнего мира искусству управления подданными. Пока, отметил про себя Нур-Син, уроки Седекии пошли на пользу любознательному персу. Может, он воистину прозрел?

Заинтересовавшись, он принялся расспрашивать сопровождавшего его воина, не было ли в армии выходцев из других стран, например из Вавилона. Как не быть, ответил воин, есть. Вон Шириктум и подчиненные ему халдеи, давным-давно прибежавшие в Экбатаны, спасаясь от гнева обезумевшего царя.

Упоминание знакомого имени вызвало у Нур-Сина тревогу. Он уже собрался было повернуть назад и, прорвавшись к Киру, добиться включения в договор еще одного пункта, чтобы никто из сбежавших подручных Лабаши не имел права войти в город, но было поздно. Когда он поделился с воином своим желанием, тот уныло покачал головой.

– Как прикажешь, посол. Скоро ночь, а я сегодня еще не спал.

– Ладно, – махнул рукой Нур-Син.

* * *

Нур-Син вернулся в Вавилон примерно за месяц до решительного сражения под Описом, в котором персидское войско, обошедшее преграду с запада, наголову разгромило армию под командованием Набонида. Царь, не заезжая в столицу, объявился в Борсиппе. Оттуда прислал грозное письмо Валтасару с приказом город не сдавать. Обороняться и активно действовать на флангах персидского войска. Он же со своей стороны будет обеспечивать Вавилон подкреплениями и собирать новую армию.

В ту же ночь, когда во дворец прискакал посыльный от Набонида, Балату-шариуцур вновь явился в гости к Нур-Сину. Сопровождали его тот же безмолвный великан и закутанный с ног до головы в покрывало, высокий незнакомец.

– Что на этот раз? – спросил Нур-Син.

– Валтасар почувствовал прилив мужества и решил защищать город до последней капли чужой крови, – сообщил Балату.

– Как быть? – сцепил руки хозяин.

Даниил тяжело вздохнул, потом тихо выговорил:

– Мне было видение…

– Опять муж прекрасный ликом посредине реки? – усмехнулся Нур-Син.

– Да. Он сообщил, что прошли семьдесят лет, и ничто не спасет вавилонскую блудницу. Час пробил, слава Всевышнего восторжествует. Исчислил Создатель, – он обвел рукой круг, – их царство, они взвешены и дни их сочтены. Осталось выполнить предначертанное.

– Что ты этим хочешь сказать?

– Помнится, мы с тобой как-то толковали о подземном ходе, с помощью которого заговорщики под командой твоих братьев проникли в городской дворец. Рахим не делился с тобой, где расположен вход в этот лаз?

– Об этом должен знать Хашдайя.

– Он слышал о нем, но во дворец в ту ночь вместе с отцом проник через вспомогательные ворота. Хашдайя рад будет помочь – он встретит нашего человека во дворце и проведет его в тронный зал, где когда-то восседал Навуходоносор. К сожалению, где находится этот лаз, он не знает. Нам хотя бы зацепку. У нас есть ловкие люди, которые помогут нужному человеку попасть во внутренние дворы комплекса.

Он указал на примостившегося возле его ног на корточках незнакомца. Тот скинул с головы покров, и Нур-Син увидал перед собой искусного в обращении с огнем фокусника. Длиннолицый старик улыбнулся, склонил голову.

– Рад встрече, благородный Нур-Син.

Хозяин, помедлив, кивнул магу.

– Может, Рахим что-то передавал тебе, Нур-Син, – продолжал допытываться Балату. – Иначе Абу-Вади придется лезть через крепостную стену, а это очень опасно и нелегко.

– Рахим что-то говорил… Подожди. – Нур-Син замер. – Да, в тот день, когда я познакомился с Луринду, мы встретились в висячих садах. Почему именно во дворцовом парке? На этом особенно настаивал старый декум. Мы прошли по террасам, потом осмотрели водосборные бассейны, по которым вода из Евфрата поступала в нижний ярус, откуда черпаками рабы поднимали ее на верхнюю террасу. Затем он побыл в одиночестве возле гробницы Амтиду…

– Я знаю, там был ход. Его уже заделали, – перебил его Балату. – Вот насчет бассейнов, это интересно. Действительно, как же мы не догадались, ведь деревья надо поливать.

– Но, вероятно, там еще во времена Нериглиссара со стороны реки поставили железные решетки.

– Надо проверить. Как бы поточнее определить, где находятся входы в эти туннели?..

– Набай и Нинурта за день до начала выступления отправились в дом, принадлежащий моему отцу и расположенный на противоположном берегу канала Арахту как раз напротив цитадели. Полагаю, это то самое место. Если провести прямую между бассейнами и эти строением… Но, послушай, Балату. Рахим постоянно твердил, что заговор может иметь успех только в месяце улулу. Почему так? Возможно, эти коридоры проходимы только, когда уровень воды в Евфрате падает до самой низкой отметки?

– Если даже и так, сейчас месяц ташриту, вода еще не начала прибывать. Прибавь сюда засуху, которая поразила город. Есть смысл попытаться.

– Боюсь, что туннели залиты водой.

– Лишь бы они были проходимы, – неожиданно подал голос Абу-Вади. – Я умею обращаться не только с огнем, но и с водой. Мы с ней договоримся.

Глава 9

Через день Балату вновь посетил Нур-Сина. Явился в компании с телохранителем и Абу-Вади. Лицо у иври было довольное, теперь он чувствовал себя намного уверенней, чем прошлой ночью. Сразу сообщил, что проход нашли, решетки проржавели, охрана беспробудно пьет, как, впрочем, и наследник престола. При этом все громогласно заявляют, что персам никогда не одолеть стены Вавилона, что они переколют их поганые головы как орехи.

– Теперь очередь за мной? – криво усмехнулся Нур-Син.

Балату развел руками.

– Что поделать, Нур-Син. Тебе придется вновь обратиться к Рибату, пусть он шепнет хозяину, что в городе появился маг, повелевающий огнем. Теперь он научился предсказывать судьбу.

– Ты думаешь, Валтасар клюнет?

– Непременно. Ты сам прекрасно знаешь, что его очень заботит будущее, тем более, если пророчество будет наверняка правильным.

Нур-Сину отправился к тестю.

Рибат сразу сообразил, зачем зять явился к нему с таким несвоевременным предложением. Он спросил прямо:

– Мне и мои родным будет сохранена жизнь?

– Да, Рибат. Я могу дать гарантию.

– Он может дать гарантию! – возмутился Рибат. – Что ты, умник, понимаешь в делах войны! Какая гарантия, когда в город ворвутся жадные и охочие до чужого добра, до чужих женщин варвары? Ты подумал о том, как защитить дом, семью? Может, лучше отправить их на загородную виллу и приставить надежную охрану.

– Я подумал, Рибат. За городом обязательно разгуляются разбойники. Персы тоже вне надзора своих командиров не прочь будут попользоваться чужим добром. В городе будет спокойней. Корпус Угбару составляет всего тридцать тысяч. Его воины растворятся в Вавилоне как песок на берегу моря. При этом Кир издал приказ – за мародерство смерть!

– Может, лучше собрать всех родственников в моем или твоем доме. Все-таки будет больше мужских рук. Добро припрятать?

– Это верно. Этим, Рибат, и займись. Но все напрасно, если твоим господином вдруг овладеет мужество или он спьяну бросится защищать город. Тогда ничто нас не спасет, поэтому ты должен добиться, чтобы в середине месяца ташриту Валтасар потешил себя фокусами.

Через некоторое время Рибат сообщил, что Валтасар необыкновенно загорелся идеей вновь взглянуть на удивительного фокусника и обещал, что если тот откроет ему будущее, щедрость наследника не будет иметь границ. Заодно Валтасар приказал, чтобы мага непременно сопровождал Нур-Син.

Сердце у того дрогнуло. Желание наследника могло означать что угодно, однако Абу-Вади, улыбнувшись, успокоил эконома. Все это время он жил в дальнем дворике особняка Нур-Сина, учил Нидинту прятать под кубками шарик, выдувать огонь изо рта, показывал, с помощью каких манипуляций разрезанная веревка вновь становится целой.

Присутствовавшая на этих уроках Луринду хохотала от души, наблюдая, как шарик или глиняная чашка валилась из рук сына, как рассыпались отрезки волшебной веревки. Абу-Вади утешал мальчика, что все дело в ловкости рук, а это умение приобретается усердием и тренировками. Мальчик поклялся, что по крайней мере трюк с веревкой он освоит так, что его школьные друзья будут поражены. Порой к ним, играющим и забавляющимся чудесами, до которых Абу-Вади оказался большой искусник, присоединялся Нур-Син.

Это были сладостные дни. Смех Луринду, настойчивость раскрасневшегося Нидинту кружили голову. Хотелось подскочить и самому попытаться овладеть секретом перекладывания шарика под чашками. Потом мерещилось что-то совсем несусветное, например, выйти на базар и продемонстрировать свое искусство простодушным крестьянам, которые в азарте порой проигрывали доставленного на рынок козленка или гуся. Люди потешались над мальчиком. Потерпевшие мчались к людям стражи с жалобами на проходимцев, которым они собственными руками вручали приплод, меры фиников или фруктов. Те лениво, сквозь зубы, посылали их куда подальше, в направлении ближайшего храма, чтобы те вымолили у бога-покровителя чуточку рассудка и здравомыслия.

Между тем решительный день приближался. На базарах каждый день разносились вести о том, что половодье персидских войск все шире разливалось по стране. Толковали, что корпус Угбару уже в неделе пути, в шести днях, в пяти… Жители, особенно приезжавшие на рынок крестьяне, удивленно рассказывали – персы вели себя смирно, за припасы платили, оросительные системы не рушили. Наоборот, после взятия Сиппара тут же приставили ко всем разводным шлюзам охрану.

Народ недоумевал, страх таял на глазах. При виде халдейских воинов кое-где в городе начиналось улюлюканье. Те злобились, грозили мечами, потрясали копьями, при этом службу несли бдительно, в ночное время к воротам никого не подпускали. Странная это была война – болели за чужих, боялись своих. В поселениях под Сиппаром воинов Угбару встречали плодами и финиками. Рабы затаили дыхание – болтали, что Кир всем даст свободу и право выбора. Иди куда хочешь. Возвращайся на родину, оставайся в Вавилоне, здесь будь свободным. На царский дворец посматривали косо. Самые знатные путаны Вавилона находили сотни причин, чтобы отказаться от чести украсить собой пиршества Валтасара.

В назначенный день, ближе к вечеру, Нур-Син и Абу-Вади отправились во дворец. Абу-Вади, проведший предыдущую ночь вне дома Нур-Сина, был по-прежнему свеж и улыбчив. Первым делом Нур-Син поинтересовался, все ли готово, тот молча кивнул. Вход нашли? Тот кивнул еще раз.

У ворот их встретил Рибат и беспрепятственно провел на парадный двор, прямо к трем проходам, ведущим в тронный зал. Там на возвышении, на троне Навуходоносора, восседал Валтасар и наблюдал за представлением, устраиваемом придворными танцорками. Здесь же, в тронном зале, были выставлены столы, на них посуда, взятая из царского музея. Тускло горели свечи, воткнутые в приямки седмисвечников, стены были густо утыканы горящими факелами, тем не менее с приходом ночи в зале воцарилась трепещущая, вгоняющая в робость темнота. Несуразно огромные подрагивающие тени проектировались на стены зала, видевшего торжество вавилонского оружия, ползающих побежденных царей, склонившихся князей земель иных и дальних. Здесь звучал голос Набополасара, Навуходоносора. Нериглиссар, сидя на этом троне, объявил о походе в Тавр. Здесь зачитывались самые важные царские указы, здесь в праздничные дни разыгрывались угодные богам мистерии, повторяющие сцены создания мира. Здесь гремел хор, здесь слышали, как возвращавшиеся из похода воины ревели «Эллиль дал тебе величье. Что ж, чего ты ждешь!..»

Теперь здесь пили вино. В этом не было большой радости для присутствовавших. Угнетала мысль о завтрашнем дне. Варвары уже подошли под самые стены Вавилона. Валтасар был мрачен. Он неподвижно смотрел перед собой. Перед ним на столе стоял огромный золотой кубок. По знаку наследника виночерпий доливал в него сирийское вино, а два раба подносили сосуд Валтасару. Тот брал его двумя руками и прикладывался. Пил немного – видно, устал за эту неделю. Иногда царевич впадал в ярость и кричал:

– Почему темно? Огня!

Слуги уже не знали, куда втыкать факелы.

Нур-Сина и фокусника, одетого в обычный для атраванов наряд, он увидел сразу, вскинул руки, закричал:

– Сын благородного Набузардана! Рад видеть тебя. Ты привел угадывателя судьбы. Скажи, маг, ты умеешь угадывать судьбу?

– Я – нет, – склонившись, ответил Абу-Вади. – Я умею возжигать тот огонь, который породил мир и в пламени которого хранится знание обо всем на свете. О том, что было, что будет. Правда, если быть точным, этот огонь называется свет.

– Мне все равно, как он назывется! – махнул рукой Валтасар. – Вызывай его скорей! Пусть он осветит завтрашний день. Хотя… – царевич повесил голову, задумался.

Неожиданно он встрепенулся.

– Ладно, приступай!..

– Мне нужно подготовиться, государь. Позволь я пройду туда, – Абу-Вади указал на дальнюю, наиболее темную оконечность зала. Там на стенах терялись во мраке барельефы, описывающие деяния Мардука. Там факир и занялся приготовлениями. Нур-Син томился возле него.

Между тем по приказу Валтасара полуголые слуги развернули помост лицом к дальней стене, гости сгрудились позади трона. Никто не посмел вылезти вперед.

Абу-Вади раскрыл мешок и достал небольшую, отлитую из золота руку, пальцы на ней были сплавлены вместе.

Факир шепнул оцепеневшему Нур-Сину.

– Беги. Твой родственник ждет тебя во дворе у ворот, ведущих в висячие сады.

– Н-не могу, – также шепотом ответил хранитель музея. – Ноги не слушаются.

Факир придвинулся ближе. Нур-Син разглядел странный блеск в зрачках пропитанного мраком фокусника. Его глаза ясно выделялись на светлом бесформенном овале, когда-то называемом «лицо».

– Теперь слушаются?

– Да. Но не пойду. Ты кто?

– Я – гость. Пришел издалека, уйду в далеко. Что ж, смотри, вавилонянин. Потом расскажешь тому, кто спросит.

– А кто спросит? – шепнул Нур-Син.

– Узнаешь.

Затем факир повернулся к трону, вскинул руки, заговорил тусклым бездушным голосом. С каждым мгновением голос крепчал, скоро басовито загудел, наконец, Абу-Вади повернулся вправо, сделал несколько пасов, и в той стороне всплыла ярко светящаяся золотая рука. Она неторопливо развернулась. Когда сомкнутые пальцы оказались направленными в сторону толпы, раздался истошный женский визг, разом оборвавшийся.

Наступила тишина, угрюмая, беспросветная, под стать мраку, который все гуще скапливался в зале. Один за другим вдруг начали гаснуть факелы. Только золотая рука все также отчетливо высвечивалась на фоне вконец помрачившейся стены. Неожиданно снизу вверх, по стене побежали плящущие огоньки. Разделились на отдельные струйки, полыхнули ярче, слились в линии, и в следующее мгновение во мраке вспыхнула пламенная надпись, осветила зал.

– Скажи, маг, – в тишине раздался спокойный громкий голос Валтасара. – Что означает эта надпись?

– Государь, – громовым голосом ответил, теперь уже полностью укутанный во тьму факир. – Здесь сказано: исчислен, исчислен, взвешен и разделен. Горе тебе, Валтасар!

Вновь навалилась тишина, запечатала уста, придавила тягостным гнетущим ожиданием. Взгляды устремились на царевича. Тот ухватился за подлокотники, попытался встать. Справившись с секундной слабостью, встал, вздохнул и, лишившись рассудка, рухнул на пол.

С воплями и криками гости бросились к проемам, ведущим на парадный двор. На стенах завыли трубы, откуда-то из-под пола донесся глухой стук. Пол заходил ходуном.

Помертвелый Нур-Син вдруг обнаружил возле себя Хашдайю. Тот схватил родственника за рукав, потащил в сторону. Декум едва мог справиться с ознобом, оттого, может, его зубы при всякой попытке говорить, выбивали отчаянную дробь. Он тщетно гримасничал, пытался сжать скулы, но ничего не мог поделать с отскакивающей челюстью. Оттащив Нур-Сина, он повел его в сторону дома стражи, там спрятал от беды подальше. Действительно, ближе к полночи царевич пришел в себя, назначил расследование. Потребовал привести к нему мага, Нур-Сина, доставить всех, кто умышлял злое. Стража бросилась на поиски. Не обнаружив указанных злоумышленников, они начали хватать всех подряд.

Эта суматоха, казни, крики и вопли несчастных продолжалось недолго. На рассвете главные ворота дворца распахнулись, и на административный двор вбежали персидские воины. Скоро враги овладели всем комплексом. Тех, кто пытался оказать сопротивление, безжалостно убивали, тем, кто бросил оружие, сохранили жизнь. Друг царя Кира – тот самый босоногий парнишка, с которым Нур-Сину приходилось встречаться в Экбатанах, теперь повзрослевший, бородатый, в круглой тиаре, панцире, за спиной алый плащ, – отыскав Хашдайю, взял его в проводники. Тот провел знатного перса и сопровождавших его воинов в апартаменты царевича. Персидский акинак по самую рукоять вошел в брюхо Валтасара. Он даже не вскрикнул.

* * *

Взгляд старика по-прежнему бродил по потолку. Какие письмена, знаки он видел в тот момент? Был месяц ташриту, двадцать пятый день. Прошло ровно двадцать лет с того момента, когда он выбрался из убежища, предоставленного ему Хашдайей, и под охраной двух рослых воинов отправился домой.

Город был цел и невредим, только кое-где вставали огромные черные дымы. Их было раз-два и обчелся. Солнце встало над Вавилоном, однако на улицах было пусто. На базарах все лавки были закрыты, только продавцы свежих лепешек и разносчики холодной воды кучковались по закоулкам. Один из них, осмелев, предложил товар чужакам. Воины охотно разобрали лепешки, начали посмеиваться. Когда же торговец почесал палец о палец – пора, мол, и расплатиться, – громко захохотали. Тут на площади появился офицер или знатный перс – кто их сразу разберет. Хохот стих, и после окрика начальника торговцу отдали положенное.

Плата представляла собой странного вида тонкий округлый слиток золота. Нур-Син встречал такие в Лидии. Их называли монетами. Видно, персы неплохо подхарчились в Сардах, если расплачивались за лепешки золотом.

Нур-Син указал сопровождавшим его солдатам дорогу. Свернув за угол и вступив на прямую, как стрела, улицу, ведущую к его дому, он замер, затем бегом бросился вперед. Мчался и не верил…

Домчался.

У порога хозяина встретил Шума. Был он немного не в себе, как, впрочем, и рабы, сгрудившиеся возле главных ворот и таскавшие воду во внутренний двор.

Нур-Син схватил Шуму за тунику, принялся трясти. Тот едва отбился, закричал:

– Господин, мы успели потушить пожар. Почти все добро цело. Я ни в чем не виноват. Они ворвались на рассвете.

– Кто ворвался?

– Персы. Меня ударили сюда, – продемонстрировал хозяину здоровенный кровоподтек на груди.

– Где Луринду и сын? – отрывисто спросил Нур-Син.

– Они там, – кисло ответил Шума и зарыдал.

Нур-Син бросился в дом. Вбежал в главный внутренний дворик, обогнул фонтан.

Они лежали рядышком – Луринду и Нидинту-Бел. Оба были пронзены мечами и не по одному разу. Лица сохранились, прически сохранились, глаза у сына были открыты. Нур-Син опустился на колени, закрыл мальчику глаза, положил его голову к себе на колени, так и застыл. Рукой осторожно гладил волосы Луринду. Она была как живая, но живой не была. Был недвижим и их мальчик.

И Нур-Син.

Что теперь вспоминать! Прошлое не вернешь. Пришли на ум слова Балату, в тот же день посетившего его дом. Он остался в Вавилоне, как, впрочем, и Иезекииль – сказал, что на нем слишком много грехов, чтобы возвращаться на Святую землю.

Пришел, долго сидел возле Нур-Сина, молчал, потом положил на стол рукопись, сжал другу плечо и удалился.

Нур-Син только вечером развернул свиток.

«Видел я в ночных видениях – вот, с облаками небесными шел как бы Сын человеческий. Дошел до Ветхого днями и подведен был к Нему.

И ему дана власть, слава и царство, чтобы все народы, племена и языки служили Ему…»[86]

Дочитать не смог – глаза слезились. С тех пор Нур-Син живет одиноко. Одиночество тоже суета, но нестерпимо мрачная, терзающая душу.

Привык.

Вспомнилось, как Кир посетил его в обгорелом доме. Шириктума, сказал он, разрубили на куски. Если это может тебя утешить.

Слабое ненужное утешение. Набонида сослали в почетную ссылку в Карманию – область, расположенную на востоке Парса. Там он и окончил свои дни. В народе говорят, его удавили, а кто приказал, сам, мол, догадайся. Другие утверждают, что умер Набонид тихо, дни окончил в молитвах. Испустил дух в полнолуние. Где правда, кто не знает?

* * *

Дом Нур-Сина, хранителя царских редкостей, посла, сына благородного Набузардана обрушился в месяце аддару, когда сильные дожди пролились на Вавилон. Обломки погребли под собой дряхлого старика, слуги и рабы едва успели спастись. Дождь затушил пожар. Никто не попытался раскопать уродливый глиняный холм. Еще одной язвой в городе стало больше. С тех пор на этом месте пусто, никто не откупил участок, не начал строиться. Через несколько лет вся улица сплошь превратилась в развалины.

Скоро пришел черед кварталу, затем и священной Эсагиле, Вавилонской башне, царскому дворцу. Скоро на месте Вавилона остались только холмы, камни. Местные жители забыли о вечном городе, Разрушали стены, добывали из-под земли кирпичи, строились поодаль.

Так и канул Вавилон.

Примечания

1

Спорным является утверждение о том, что Валтасар – внук Навуходоносора. Даже такой авторитет, как Д. Вайсмен (Wiseman D. J. Nebuchadrezzar and Babylon, Oxford univ. Press., 1985 г.), вполне допускает, что Валтасар мог быть сыном Навуходоносора. Той же точки зрения придерживаются и другие ведущие ученые, в частности А. Белявский (Белявский В.А. Вавилон легендарный и Вавилон исторический. М.: Мысль, 1971. С. 256.). О том же говорит в Библии и пророк Даниил (Дан. 5; 11, 13, 18, 22). Судя по логике развития событий и считая годы, следует признать, что Нитокрис, египетская царевна, была женой Навуходоносора, а не его дочерью. Навуходоносор женился на ней после похода в Египет в 567 г. до н. э., следовательно, на день смерти Навуходоносора она никак не могла быть отдана замуж за Набонида, тем более родить ему сына. Если же считать, что Нитокрис – дочь Навуходоносора от не известной нам царицы, то непонятно, с какой стати надо было называть девочку египетским именем в то время, когда Вавилон со времен Набополасара постоянно враждовал с Египтом.

2

Здесь и дальше цитируется по изданию: Библия. Книги священного писания, Ветхого и Нового Завета. Канонические. Российское библейское общество, М., 1997.

3

СКС – станция космической связи.

4

Мой город Снов именуется Подольском. – Примеч. автора.

5

Большое конное сражение, развернувшееся с 28 июля по 3 августа 1572 г. в южном Подмосковье и закончившееся разгромом крымской орды под руководством хана Девлет-Гирея у деревни Молоди (прим. в 30 км от нынешней границы Москвы). Разгромом под Молодями закончилось последнее крупное, организованное нашествие кочевников на русские земли.

6

Речь идет о произошедшем в 1399 г. сражении между войсками золотоордынского хана Темир-Кутлуя и великого князя литовского Витовта, в котором потомки Чингисхана вновь подвергли сокрушительному разгрому объединенное войско западных народов.

7

Калакку – плот, собранный их надутых воздухом бурдюков или мехов, который с товарами сплавлялся вниз по течению. По прибытии на место назначения мехи сдувались, грузились на вьючных животных и вновь доставлялись в верховья. Такой способ транспортировки грузов до сих пор применяется в Двуречье.

8

Это все та же знаменитая игра в «наперстки», одно время очень популярная среди россиян. Родилась она в Индии и еще до новой эры через Вавилонию перекочевала в Древнюю Грецию. (А.А.Вадимов, М.А.Тривас. От магов древности до иллюзионистов наших дней. М. Искусство, 1966 г. С. 23–24.)

9

Декум – воинский чин в вавилонской армии, судя по упоминанию его должностных обязанностей соответствует званию фельдфебеля либо старшего над пятидесятком солдат. В этом случае он скорее походил на римского центуриона.

10

Шамаш – бог Солнца, единоутробный брат бога Луны Сина.

11

Его было бы правильнее называть Набу-зер-иддин, однако в Библии он упоминается именно как Набузардан. Под этим именем человек, разрушивший Иерусалимский храм, вошел в историю.

12

Кисир (отряд) – основная организационная единица ассирийской и вавилонской армий. Численность от 200 до 500 человек. Кисир делился на пятидесятки, те, в свою очередь, на десятки. Несколько кисиров составляли эмуку (силу).

13

Эрешкигаль – богиня, царица подземного мира, где пребывают умершие.

14

Илану (или илу) – дух или гений, сопутствующий человеку и охраняющий его. Он как бы определяет его (человека) предназначение, помогает добиться цели.

15

Шушану – неполноправный государственный работник.

16

Кудурру – так сокращенно звучит имя Навуходоносор (см. Wiseman D. J. Nebuchadrezzar and Babylon, Oxford univ. Press, C. 3). Кроме того, это слово имеет еще одно значение: пограничный столб или камень.

17

Государство Вавилония в географическом отношении занимало южную часть Двуречья, в его состав входило семь городов:

ВАВИЛОН: покровитель – бог Мардук, его астральный символ – Юпитер (Неберу), главный храм Эсагила, день недели – четверг;

НИППУР: покровитель – Бел (прежде, в эпоху шумеров бог Э’ллиль, повелитель воздушного пространства), во время нововавилонской династии отождествляемый с Мардуком. Главный храм – Экур;

БОРСИППА: бог мудрости Набу, астральный символ Меркурий (Бебо), главный храм Эзида, среда;

СИППАР: бог солнца и справедливости Шамаш, Солнце, главный храм Эбаббарра, воскресенье;

УР: бог луны и знаний Син, Луна, главный храм Эгишширгаль, понедельник;

КУТА: бог кровопролитной войны и преисподней Нергал, Марс (Ниндар), главный храм Эмешлам, вторник;

КИШ: бог победоносной войны, небесный витязь Нинурта или Забаба, Сатурн (Нергал?), главный храм Эпатутила, суббота;

УРУК: богиня любви и красоты Иштар (она же Белит или «Госпожа», Царпаниту, супруга Мардука, а также Анунит, Нана, Инана) Венера, главный храм Эанна, пятница;

Вокруг этой семерки как в географическом, так и в политическом, а также духовном и мистическом смысле, группировалась вся страна. Главным храмом Вавилонии считалась Эсагила, жилище бога Бела-Мардука, возле которого и возвышалась Вавилонская башня Этеменанки.

18

Сила – 0,842 л.

19

Энареи (иранск. «анарья» – немужественный) – кастраты, гермафродиты – жрецы богини Иштар (шумерск. Инанна).

20

Балату-шариуцур – пророк Даниил, в юности выселенный из Иерусалима в Вавилон.

21

Рабути – княжеский титул в древнем Вавилоне, их ранг обычно обозначался как «царские головы» (reš-šarry) (см. Белявский В.А. Вавилон легендарный и Вавилон исторический. М. Мысль, 1971. С. 224. Автор нередко употребляет термин «князь»).

22

Дублал – носитель табличек, то есть библиотекарь, архивариус.

23

Вавилонский календарь.

1. Нисанну (март – апрель) – 30 дн.

2. Аяру (апрель – май) – 29 дн.

3. Симану (май – июнь) – 30 дн.

4. Ду’узу (июнь – июль) – 29 дн.

5. Абу (июль – август) – 30 дн.

6. Улулу^87 (август – сентябрь) – 29 дн.

7. Ташриту (сентябрь – октябрь) – 30 дн.

8. Арахсамну(октябрь – ноябрь) – 29 дн.

9. Кислиму (ноябрь – декабрь) – 30 дн.

10. Тебету (декабрь – январь) – 29 дн.

11. Шабату (январь – февраль) – 30 дн.

12. Аддару[87] (февраль – март) – 29 дн.

24

Лидия, Крез (560–546 гг. до н. э.). (Здесь и далее даты правления даны по Биккерман Э. Хронология древнего мира (Ближний Восток и античность) М. Наука, 1975 г. Даты, расходящиеся с приведенными в этой книге, оговариваются особо.)

25

Рыбак – грубый, невоспитанный человек, что-то вроде ругательства в Вавилоне.

26

Напта – нефть.

27

Верхним в древней Вавилонии называли Средиземное и Черное моря (они считались одним морем), Нижним – Персидский залив.

28

Берý – мера длины, около десяти километров.

29

Сутки в Вавилоне начинались с заходом солнца и состояли из дня (уму) и ночи (мушу). Они делились на стражи; три ночные стражи – от захода до восхода солнца – и три дневные. Стражи делились на «половины» – бéру или двойные часы. Каждая половина, в свою очередь, состояла из тридцати «шестидесятых», то есть единиц, равных четырем минутам. Это очень маленькая единица времени. В Европе минутная стрелка на механических часах появилась лишь в XVI в.

Продолжительность дня и ночи была равно только во время равноденствия. В соответствии с сезонными колебаниями светового дня изменялась и продолжительность дневных и ночных страж, а следовательно, и двойных часов, и «шестидесятых». Ровные единицы времени отсчитывались с помощью клепсидр (водяных часов). Вес вытекающей воды измерялся в минах и сиклях: 1 мина (очень приблиз.) соответствовала одной реальной страже. Днем время (Геродот, II, 109) измеряли солнечными часами. Кроме того, в Вавилонии существовали особые таблицы, вырезанные на четырехгранных призмах, колонки цифр на которых отмечали продолжительность дня и ночи в разное время года, измеренную реальными, «равными», часами.

Судя по сохранившимся сведениям, утверждение, что наш счет времени был рожден в Вавилоне, имеет под собой основание, как, впрочем, и математика, астрономия, а также медицина. В этих областях знаний греческая цивилизация в процессе очеловечивания окружающего мира служила как бы передаточным звеном от вавилонян к современности (И.С. Клочков. Духовная культура Вавилонии. Человек, судьба, время. М., 1983. С.12).

30

Эддуба – учебное заведение, где обучались дети горожан. Во времена нововавилонского царства грамотность была распространена достаточно широко.

31

Все фантастические существа с телом зверя и человеческой головой, рожденные фантазией древних вавилонян, считались ангелами, добрыми духами, в отличие от существ с человеческим телом и звериной головой, которые полагались порождениями злых сил и назывались «лабасу» (Я открою тебе сокровенное слово. Литература Вавилонии и Ассирии. М. Худ. лит., 1981. С. 344).

32

Урашу – обязательные общественные работы (ремонт и возведение новых святилищ, очистка и прокладывание каналов, арыков).

33

Бару – профессиональные гадатели, макку – толкователи снов.

34

Дом скорби – тюрьма. История Бел-ахе подлинная, зафиксированная на глиняных табличках (Белявский В.А. Вавилон легендарный и Вавилон исторический, М. Мысль, 1971. С.184).

35

Сикера (арамейское шикра) – хмельной напиток, похожий на брагу, приготовляемый из фиников.

36

Ашшурбанапал (Ашшур-бану-апли) – ассирийский царь (668–635/27 гг. до н. э). В годы его царствования ассирийская держава достигла наивысшего могущества. Есть косвенные данные, позволяющие утверждать, что Набополасар служил у него военачальником. Здесь следует отметить, что армия нововавилонской династии Набополасара и Навуходоносора была, в общем-то, устроена по ассирийскому образцу, исключая некоторые организационные моменты, касающиеся власти и прав царя и набора новобранцев. В Ассирии царь (шарру) являлся верховным жрецом Ашшура и безраздельным владыкой. Вавилон не только не был восточной деспотией, но и не был монархией в полном смысле этого слова. Скорее аристократической республикой с ежегодно избираемым, пусть даже в рассматриваемую эпоху формально, царем. (При этом следует понимать условность, эскизность этих понятий. Речь идет о тяготении политической системы Вавилона к тому или иному термину, применяемому в современной науке.) Царь Вавилона (шар Бабили) являлся высшим государственным чиновником и помимо кое-каких жреческих функций выполнял обязанности Верховного главнокомандующего и верховного судьи. В ведении царя находились все внешние владения государства, города Вавилонии, не входившие в число семи городов (см. прим. на стр. 11), а также вопросы внешней политики и сбор дани.

37

Эти деревья являются теми самыми, о которых упоминается в Библии – древо жизни и древо познания добра и зла.

38

Сангу – главные жрецы; пасису – жрецы-смазыватели.

39

Нория – водоподъемное колесо, по ободу которого укреплены черпаки. Через деревянную зубчатую передачу колесо соединено с другим, горизонтальным, которое вращает осел или лошадь со шорами на глазах.

40

Эта богато разукрашенная лодка называлась «карнавал».

41

Раб-мунгу – высший воинский чин, дававший право на сношение с иностранными государствами.

42

Наби (древнеевр.) – пророк, учитель.

43

Иеремия; 29; 5–9.

44

Тошавим – переселенцы.

45

Амасис (егип. Аб-мосе, 570–526 гг. до н. э.) – предпоследний египетский царь, свергнувший предыдущего фараона Априя, возможно, отца третьей жены Навуходоносора Нитокрис (егип. Нет-акер-ти). Амасис был очень озабочен сохранением преемственности царской власти в Египте.

46

Примерно 4,5 м.

47

Это подлинная молитва эпохи Навуходоносора (см. Якобсен Т. Сокровища тьмы. С. 263). Вавилония времен Навуходоносора и Набонида полным ходом шла к осознанию единобожия. Другими словами, с исторической точки зрения понимание единого Бога, отраженное в Библии, есть богодухновенное слово, которое могло бы быть дано не только иудеям. Хотя переписывание, а тем более замена фактов догадками – самое неблагодарное дело в познании, все равно здесь есть, о чем задуматься даже верующему человеку. Как совместить эти разнополярные взгляды в едином душевном настрое – не знаю, но пытаюсь догадаться.

48

Слово «царь» на аккадском языке произносится как «шару». Царь Вавилона звучало на местном наречии «шар Бабили». Стоит задуматься, точно ли от имени Цезаря происходит наше русское слово «царь»?

49

Сангу – главные жрецы; эну – старшие жрецы.

50

Таксиарх – начальник сотни.

51

Лохаг – командир лоха, подразделения в двадцать пять человек. Додекадарх (или точнее декадарх) – командир десятка, состоявшего из двух пятерок (пемпад) и командира пятерки (всего шесть человек).

52

Традиционным для Двуречья являлось представление о связи божества со своей статуей: покидая страну и статую, бог тем самым меняет местожительство.

53

Пиринду и Хуме (Западная и Восточная Киликия) – две области на юго-востоке п-ва Малая Азия. Расположенные в горах Тавра, они всегда являлись трудным орешком для завоевателей и по большей части оставались независимыми и лишь входили в сферу влияния того или иного более крупного государственного объединения. В описываемое время Пиринду являлось союзником царя Лидии Креза, а Хуме – Мидии и Вавилона.

54

Игиги – семья небесных богов, в каком-то смысле противостоящих родственным Ануннакам, другой божественной общности, действовавшей преимущественно на земле и в подземном мире. Ануннаки определяли судьбы людей (или «черноголовых») и являлись судьями Преисподней. Однако богом подземного мира полагался и Нергал, принадлежавший к роду Игигов. О том, как случилось, что Нергал (или Эрра – бог чумы) стал супругом богини Преисподней Эрешкигаль, повествуется в замечательной поэме «Когда пир устроили боги…»

55

Перевод В. Шилейко.

56

Луббутум – офицерский чин в вавилонской армии.

57

Перевод Г. Стратановского. (Геродот. История. Л. Наука, 1972. С. 24).

58

Вавилонская поговорка сродни нашей: «На Бога надейся, а сам не плошай».

59

Перевод И.Клочкова.

60

Такого, например, каким был наставник Леонид для Александра Македонского, воспитывавший будущего покорителя мира в духе древних спартанцев, исключая всякую нежность и мягкость. Лучшим завтраком этот человек считал ночной поход, а ужином, скудный завтрак. Мать и кормилица постоянно пытались подсунуть своему любимцу что-нибудь вкусное, и Леонид самолично обыскивал постель и ларцы воспитанника и отбирал спрятанные лакомства.

Воспитание Александра да и сама личность – квинтэссенция древнегреческой культуры, воплотившаяся в реальном человеке, оказавшейся способной ответить на вызов истории, что, по-видимому, следует считать высшим достижением культуры. К сожалению, в Вавилоне во времена Набонида победили традиция в закоснелой, извращенной форме и сознательный отказ элиты от необходимости выйти за границы исполнимого.

61

Туника – рубашка с короткими рукавами, доходившая до колен.

62

Имеются в виду Каспийское и Аральское моря.

63

Утнапиштим – мифический царь древнего шумерского города Шуриппака, переживший потоп. Иногда его называют Атрахасис («весьма премудрый»).

64

Апкаллу – любой из семи легендарных мудрецов, обитающих в Бездне (Апсу). В поэме о боге Эрре (Нергале) они участвуют в изготовлении новой статуи Мардука. Также общее название мудрецов.

65

Хаома – большинство ученых считают вполне вероятным, что древние иранцы приготавливали этот опьяняющий священный напиток из хвойника, горного растения, богатого алкалоидом «эфедрин». По крайней мере современные зороастрийцы (парсы в Индии и гебры в Иране) используют именно это растение, которое по их понятиям продлевает жизнь.

66

На двадцать первом году царствования Навуходоносора после долгой кровпролитной войны лидийцы и мидийцы сошлись в решительном сражении на берегах реки Галис. Это произошло 28 мая 585/4 г. до н. э., в день полного солнечного затмения, пробежавшего в тот раз по территории полуострова Малая Азия. Царь Вавилона Навуходоносор заранее предупредил соперников о приближающемся небесном явлении, которое можно было истолковать как гнев богов, причем предупреждение Навуходоносора является историческим фактом. Уже в V в. до н. э. вавилонские жрецы умели рассчитывать солнечные и лунные затмения на многие годы вперед. Конечно, случайностью следует считать совмещение с точностью до часов генерального сражения и небесного феномена, все равно в этом совпадении есть какая-то необоримая мистическая сила. Посредником при переговорах Киаксара и Алиатта выступали Набонид, посланец вавилонского царя, и правитель Киликии. Здесь же Алиатт согласился отдать в жены за наследника мидийского престола Астиага свою дочь, красавицу Ариену. После чуда на реке Галис мир в Азии, за который так ратовал Навуходоносор, продержался более тридцати лет.

67

Угбару – он же Гобрий в «Киропедии» Ксенофонта.

68

В Вавилоне во времена Нериглиссара чашка нефти стоила 1/80 сикля серебра.

69

Амеша-спента – шесть или семь божеств, ближайших к Ахурамазде. По одному толкованию все они воспринимались как единый персонаж, по другому – как воплощения премудрого Господа. В их число входили Спента Майнью – «святой дух» (творческая ипостась Ахуромазды), Воху Мана – «благая мысль», Аша Вахишта – «истина», Хшатра Вайрья – «власть» (с оттенком «царство божие»), Армайти – «благочестие», Аурват – «целостность» (как полнота физического существования), Амертат – «обессмертие».

70

Перистиль – прямоугольный двор, сад или площадь, окруженные крытой колоннадой.

71

Акинак – короткий прямой меч, который использовали в битве скифы, мидийцы и другие народы востока.

72

Пустыня Деште-Кевир (Большая соляная пустыня) – страшное безжизненное место, занимающее центральное место на Иранском нагорье.

73

Иеродула – храмовая проститутка.

74

Например, лишить их зарплаты, обесценить пенсии, понизить цену на водку до преступного предела.

75

Нанна (или Зуэн) – так бога Сина называли шумеры.

76

«Еммануил» означает «С нами Бог» (Исайя, 7,14).

77

Цитируется в порядке очередности (здесь указываются только книга и главы) – Исайя 1; 2; 3; 47; 53; 1.

78

Магдим – так называли вавилонских астрологов.

79

Цитируется по «Я открою тебе сокровенное слово. (Литература Вавилонии и Ассирии. М. Худлит, 1981. С. 168, 169.

80

Иеремия; 8, 20; 27, 6–7; 50, 1–2, (Вил означает Бел), 9, 24.

81

Ламашту – недобрая дьяволица, насылающая на людей, особенно на детей, болезни и несчастья. Лилу – злой демон (инкуб), являющий по ночам женщинам; от союза с ним рождаются демоны и оборотни. Лилит – злая демоница (суккуба), посещающая по ночам мужчин (от этих трех демонов берет начало Лилит Талмуда, т. е. первая жена Адама, слепленная, как и он, из глины).

82

Эхнатон (около 1400 гг. до н. э.) – египетский фараон ХVIII династии, чье тронное имя в начале было Аменхотеп IV. Ввел новый культ поклонения Солнцу-Атону, в котором присутствовали элементы единобожия.

83

Иосия – иудейский царь-реформатор. Решительно боролся с идолослужением. На восемнадцатом году царствования занялся перестройкой Иерусалимского храма. Во время работ была найдена книга законов Моисея (Второзаконие). Отец царя Седекии. Погиб во время сражения под Мегиддо. Интересно, что подобный исторический феномен является характерным этапом истории многих государств, проходивших стадию централизации. Приведенный в романе ряд можно продолжать и продолжать. Сюда можно отнести и знаменитого Гелиогабала (217–222), пытавшегося ввести в Древнем Риме имперский культ Солнца, царя Ашоку (около 273–236 гг.), объявившего буддизм официальной религией, в Китае – императора У-ди (140–187 гг.), оформившего конфуцианство в качестве государственного культа. Даже в новое время деятели Великой французской революции, в особенности Робоспьер, были озабочены созданием культа Высшего Творца. С той же точки зрения можно рассматривать и неумеренное превознесение В.И. Ленина, бесконечное число его изображений и официально отредактированная биография, что нанесло восприятию идей социальной справедливости, провозглашенных К. Марксом, Ф. Энгельсом и В.И. Лениным, сокрушающий удар, т. к. совместить идею освобожденого труда и насильственное возвеличивание какой-либо личности невозможно. В этом, как и в экономической несвоевременности и однобокой примитивности проводимых И. Сталиным преобразований можно усмотреть главные причины провала перспективного и, безусловно, обладающего будущим эксперимента. В настоящее время особенно заметно, как завершается оформление мифологии либерализма и появляются первые борцы за права человека, которым, собственно, наплевать на самого человека. Главное, обеспечить его права.

84

Археолог Леонард Вулли, раскопавший Ур в 1922–1934 гг., в буквальном смысле слова поймал Набонида за руку. Восстановленный якобы по шумерийскому образцу зиккурат был семиэтажным, в то время как в древнее время он был трехэтажным (Белявский В.А. Вавилон легендарный и Вавилон исторический. М. Мысль, 1971. С. 265).

85

Арба-илу переводится как Город четырех богов. Древние греки называли его Арбелы. Здесь в 331 г. до н. э. Александр Македонский нанес сокрушительное поражение персидскому царю Дарию. Теперь этот город именуется Эрбиль.

86

Даниил; 7, 13, 14.

87

После этих месяцев могли вставляться високосные месяцы.

Content

Михаил Ишков
Валтасар. Падение Вавилона

Об авторе

Часть I Серебряное царство

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Часть II Медное царство

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Часть III Царство железное и глиняное

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Примечания