Ольга Елисеева

Личный враг Бонапарта

© Елисеева О. И., 2015

© ООО «Издательство «Вече», 2015

* * *

Пролог

Ноябрь 1812 г. Смоленская губерния?[1]

Генерал-майор Бенкендорф обхватил подушку, подмял под себя и больше ничего не чувствовал. Спал он долго и крепко, как не случалось уже года два. И проснулся не потому, что кто-то тряс его за плечо или ухо одеревенело от лежания на седле. А потому что выспался.

Что уже само по себе вызывало подозрения.

Александр Христофорович покрутил головой во все стороны и ничего, кроме пристойной обстановки помещичьей спальни, не обнаружил.

Солнце стояло высоко, но не било в глаза, приглушенное цветными пятнами штор. У сна на улице свое преимущество – он уходит с росой. Зуб на зуб не попадает. Лошади под влажными, седыми попонами начинают всхрапывать и переступать с ноги на ногу. Тут и господа-вояки волей-неволей покидают лапник, сквозь который мать-сыра-земля сосет кости.

Проснуться же в чужой кровати – дело обычное. И если не в трактире, не в бардаке, не в крестьянской халупе – вдвойне приятное. Правда, генерал, хоть убей, не помнил, как сюда попал. Голову ломило, во рту нагадили полковые лошади. Значит, пил. И не шампанское. А местную «вутку, зроблёну в ноци», как говорят поляки.

Досадно! Будто вчерашний день корова языком слизала!

А между тем местечко – charmant! Ну просто charmant! От чистых простыней едва уловимо пахнет морозом и мятой. Сушили на улице прошлой зимой, а потом хранили в сундуке, щедро пересыпав травой, как делают хорошие хозяйки. И теперь достали для гостя – лучшее, не то, что на каждый день.

Александр Христофорович покосился влево. Рядом с ним в пуховых облаках почивало такое небесное создание, что впору было протирать глаза.

«Я умер, – заключил генерал, – и попал в рай. Мусульманский». Там, говорят, гурии услаждают праведников. Праведником он не был. Мусульманином тоже.

Бенкендорф осторожно приподнял край одеяла и оценил совершенство форм незнакомки. «Точно умер. Потому так тепло и тихо. Отучился раб Божий Александр. Ну и слава те, Господи!»

Женщина потянулась и подсунула под щеку кулачок. На ее юном, разгоревшемся от сна лице были написаны детская простота и бестревожность. Словно страшные времена пожаров и побоищ обходили дом стороной. Таких лиц генерал не видел давно. Да и видел ли?

Она не могла оказаться обозной мастерицей ночных баталий. Маркитанткой или, того хуже, француженкой, подобранной в лесу для утех и называвшей себя вдовой офицера Великой Армии. Только не это!

Бенкендорф опасливо взял сонную руку незнакомки: на безымянном пальце поблескивал перстень с плоским бриллиантом в тусклом белом золоте. И камень, и оправа – старые, сто лет не полированные мастером. Но настоящие. А сама рука… На подушечках большого, указательного и среднего пальцев едва приметные мозоли. Прядет.

Александр Христофорович вздохнул с облегчением. Он жив. Баба взаправдашняя. И чертовски мила!

Слово не подходило. Ему вновь представилось, что он в зачарованном замке. Как рыцарь Галахад. Но тот на пути к Граалю был чист и отверг ласки хитрых монахинь. А генерал с порога пал жертвой собственного распутства. И какого! На льняных простынях с брабантским кружевом! Девице лет семнадцать…

Тут Бенкендорф похолодел, вспомнив, что последняя дурная болезнь мучила его в Витебске. Война. Чистых женщин нет. Хочешь предохраниться – живи с кобылой. А если осмеливаешься, то знай: половина армии прошла до тебя, половина пройдет после. Так сказать, братство по оружию.

От сердца отлегло. Там же, в Витебске, полковой хирург констатировал и полное излечение. Правда, не обнадежил на счет ревматизма в ногах и общей слабости. Но тут, как на собаке!

Бенкендорф не любил малолеток. Много возни и никакого удовольствия. Стараться для себя – другое дело. Но на марше, на одну ночь… Не хотелось думать, будто невинное создание лишилось девства в результате его ночного натиска. Он осторожно провел ладонью по холсту. Потом осмотрел собственный живот и ноги. Чисто.

За окном раздался громкий голос Сержа Волконского. Ротмистр сзывал улан поить лошадей. Забрякало. Загремело. Заходило. Зацокало.

Неуемный!

Женщина чуть вздрогнула. Ее лицо еще во сне стало сосредоточенным и потухшим. Глаза распахнулись. И в тот же миг пропало ощущение юности. «Двадцать три – двадцать четыре», – успокоился генерал. На него глядели темно и настороженно. Потом узнали. Благодарная улыбка тронула губы. Рука легла на руку. Спасибо! Так тепло, понимающе, как он бы и не припомнил, когда с ним говорили.

– Мама! Мама! Где мама?!

На первом этаже, буквально под ними, проснулись дети. Хныкали, отказывались одеваться. Требовали благословения и утренней молитвы, чтобы непременно читала мать. Нянька сердилась. Девчонки плакали.

– Это голодные дядьки с лошадями! Они куда-то увели маму!

– Они ее съели! Они и нас съедят!

Женщина накинула громадную шаль, закрывшую ее от шеи до пяток. Пробормотала что-то извинительное по-французски. И исчезла за дверью. Послышались ее торопливые шаги на лестнице.

Александр Христофорович беспомощно оглянулся в поисках собственной формы. На краю постели, у подушек, он заметил старый мужской шлафрок, кое-где дырявый, с вылезшей сквозь прорехи в атласе ватой. На венском стуле подле кровати висели и его вещи. Аккуратно, без складок и помятостей. Не сам бросил.

– Мои котэки! Мои каханые цветики! – послышался голос снизу. Она сплетала русские слова с польскими. – Разве можно так огорчать няню? Марыся, что вы стоите столбом? Чулочки согрели на печи? Не бойтесь, эти дядя – фуражиры. Возьмут сено и уйдут.

Фуражиры. Тут он все вспомнил.

* * *

Поместье Мокрое располагалось недалеко от деревни Воглы. Бенкендорф хорошо помнил эти места еще по отступлению. Низина. Бор. Стоячая вода. Кое-где добрый сосняк на белых песках, клиньями врезавшихся в пажити. Сейчас каждая иголка грозила оборваться холодной каплей подтаявшего льда. А тогда жар, точно из печки. Все горит. Бывало страшно смотреть на артиллеристов, которые вкатывали пушки на лесные дороги, когда справа и слева деревья занимались живыми факелами. Упряжные лошади шарахались. А люди шли. И как шли – поспешали.

Теперь сугробы, оплывшие с оттепелью. Ломкая корочка наста. Как-то будем переправляться? Встал лед, нет? Но хуже всего – бескормица. Падеж. Люди терпят, кони мрут. В Смоленской губернии, разоренной дважды, негде взять даже вороньих яиц. Только безалаберный Бенкендорф мог предположить, что фуражиры дадут сено! Солома, и та съедена. Мужиками, не буренками.

– Покажите мне хоть в одной деревне кошку, – потребовал генерал Винценгероде. – Тогда, Александр Христофорович, я пошлю лично вас на фуражировку.

Летучий отряд[2] шел по пустому селу. Створки открытых ворот покачивал ветер, петли скрипели. Из темноты хлевов и сараев не глядела ни одна пара глаз. Генерал спрыгнул с коня, долго плутал по задворкам. Черные печи тыкали в небо указательными пальцами труб: мол, там ищи и животину, и хозяев. Наконец в зеве одной из них Бенкендорф услышал поскребывание и замер.

Он боялся печей после того, как в чреве одной из них нашли целое семейство, – грелись на остатках золы, да так и умерли от голода.

– Разнежились, вишь ты, в тепле, – рассуждал унтер Потапыч, вынимая несчастных по одному. – Заснули, да и отошли. Детки. Что возьмешь? Кабы мать. Да ее, видать, Бог раньше прибрал.

Мал мала меньше. Восемь тел лежали на снегу. Уланы снесли их к остаткам церкви и забросали горелыми досками. Кто придет, может, похоронит. Все же святое место. Дольше задерживаться они не могли.

Теперь в печи скреблись и попискивали. Александр Христофорович не без опаски положил руку на стоявшую рядом заслонку. По уставу перчатки должны быть белыми. Ха! Палкой пошерудил в золе. На снег к его ногам попадали голые комочки. Раз, два… шесть. Чья-то Мурка окотилась и сдохла, не успев даже вылизать помет.

Бенкендорф сапогом разгреб копошащийся выводок. Эти уже не жильцы. А этот, лысый, почему без глаза? Кот Потемкин-Таврический. Берем.

– Вот, ваше высокопревосходительство, имею честь представить кошку. Продолжаю настаивать, что усиленный поиск в окрестностях может дать фураж.

Винценгероде чуть с лошади не упал, даром что личный враг Бонапарта, нарочно внесенный императором французов в длинный список тех, кто воевал против него с начала времен.

– Генерал! Ваша настырность… ваша глупость… Клянусь, если бы не личные просьбы ее величества, я бы давно попросил вас покинуть отряд!

Держи карман! Так императрица-мать тебе и позволит! Святая женщина! Всегда умела находить для воспитанника такие места, где возможность отличиться, а с ней и повышение по службе становились неизбежны для того, кому не снесло голову. Кавказ, Молдавия, Пруссия, Польша…

– Берите людей, – Винценгероде с раздражением кивнул, – делайте, что хотите. Но чтобы сено было!

Солома!

Бенкендорф отделил полсотни казаков. Пересыпал их полутора десятками улан – послушные, регулярные войска, с ними спокойнее – и поскакал в сторону от основной партии, наперерез через поле, к лесу.

Четыре сряду деревни, встреченные по дороге, были пусты. Пятая тоже. Но вот вдалеке замаячили липы – верный признак усадьбы. А на взгорье, за стеной деревьев – дом. С первого взгляда генерал определил, что крыша не провалена. Пожара не было. И стекла целы. Холодный закат полыхал в них багрово-сизым заревом.

Через заброшенный парк ехали в сумерках. Спешились у крыльца. Снег на ступенях разметан. Мимо клумб к сараям ведут две протоптанные тропки. Живут.

Бенкендорф приказал ротмистру Волконскому оставаться с людьми за деревьями – вдруг из окон начнут стрелять. А сам поднялся к дверям.

– Выходите! Мы знаем, что в доме есть люди! – Он брякнул рукояткой сабли в створки.

Тишина.

– Не бойтесь! Мы не грабители!

Последнее утверждение было спорным.

– Да есть кто-нибудь?!

Ему почудилось, что с другой стороны двери что-то шуршит, едва слышно, с досадой на собственную неловкость.

– Отворяйте! Мать вашу… Свои!

Генерал отчаянно засадил носком сапога в дверь, но тут же отдернул ногу. Пальцы задеревенели, и удар отозвался в них тупой болью. Подожди, то-то еще будет, когда начнешь отогревать у печки!

– Своих теперь нет! – послышался из-за двери хриплый стариковский голос. – Говори по-русски! Только по-русски!

– Я и говорю по-русски! – озлился Бенкендорф. Он вспомнил, что в любом селении, через которое проходил, его заставляли сначала употребить крепкое словцо, а потом пускали в дом. Уж больно уланская форма походила на французскую. Вернее, на польскую во французском исполнении. А поляков здесь знали…

– Отвори, отец! Я не пшек![3] – Александр Христофорович присовокупил длинную тираду, тайный смысл которой, видимо, согрел душу старика.

В замке заворочался ключ, что-то брякнуло, и двери открылись в озаренную одинокой свечой пустоту.

– Гапка, шандал! – распорядился хозяин.

Пахнуло домом, сундуком, стоячим сенным воздухом. Откуда-то из глубины потянуло теплом и радостным ароматом древесного угля. В свете внесенного шандала генерал разглядел «инвалида» лет восьмидесяти, с плеч до пят покрытого войлочной попоной. В правой руке он держал ключ, в левой – пистолет.

И душа грешника не радуется так, когда святой Петр распахивает перед ней врата рая, как возрадовался генерал неописуемому счастью вступить в живое человечье логово.

– Что вам угодно? – без приязни осведомился старик. – У нас ничего нет. Мы просто люди.

– Да и мы не волки, – бросил Бенкендорф, переступая порог и стаскивая с рук перчатки. – Мы фуражиры. Ищем сено….

Он не договорил. Хозяин зашелся горьким, злорадным смехом.

– Фуражиры?! Какое нынче сено?

В душе Александр Христофорович должен был признать просьбу необычной, даже экстравагантной на старой Смоленской дороге.

– Я слышал о дураках! Но чтоб о таких! – Обладатель попоны положил пистолет на стол и воззрился на гостя с брезгливой жалостью. – Все сено вы же сами выгребли прошлым летом, когда улепетывали отсюда, только пятки сверкали! Бросили нас на француза, а он, нехристь, тоже сено любит. И не только сено! – Старик взвизгнул: – Убирайтесь отсюда! Нет ничего! Идите, покатайте по амбару яйцами!

– Иван Галактионович! – Раздавшийся из темноты голос был и спокоен, и сердит одновременно. – Бога ради…

Бенкендорф сощурился. В круг света шагнула молоденькая особа в некрашеном льняном платье, крест-накрест перетянутом пуховым платком.

– Я прошу вас, господа, входите, – с бесстрашием обреченного произнесла она и уже тише, почти просительно: – Ведь вы нас не обидите?

– Как можно, мадемуазель? – Только что генерал готовился разорвать старого козла в клочья, но эта девочка одним своим присутствием объясняла и прием, и упреки: старику было что беречь, паче сена!

– Мы всего лишь ищем пропитания…

– Как все.

– И мы не осмелились бы вас побеспокоить, мадемуазель…

– Мадам. – За ее спиной из горницы вышла нянька, держа на руках двух хорошеньких девочек, укутанных шалями и напоминавших кочаны капусты.

– Елизавета Андреевна, вдова генерала Бибикова.

Гость подошел к руке.

– А это Иван Галактионович, старый сослуживец и друг моего отца, наш управляющий, – при сих словах грозный воитель в попоне поклонился хозяйке, но не гостям. – Надеюсь, вы извините его горячность, он здесь один – наша опора.

– А ваши крестьяне?

Бенкендорф отступил, пропуская в сени своих замерзших товарищей.

– Француз побрал, – нехотя отозвался старик, тоже отходя, чтобы дать место набившимся в тепло уланам. – А кто сам разбежался по лесам. Так что сена у нас нет.

– Да есть же сено, – досадливо упрекнула его госпожа. – Одной Фросе всего не съесть. У нас осталась корова, – пояснила она. – И мы, и дети ею живы.

– Простите нас, мадам, – с чувством проговорил генерал. – Мы заплатим…

– Возьмите так, – покачала головой госпожа Бибикова. – Ведь у вас квитанции, не деньги на руках. Куда Иван Галактионович поедет? Где будет искать ваши штабы? Да и дадут ли ему серебром? Ведь нынче бумага ничего не стоит.

– Барыня-матушка! Самим есть нечего! – возопил старик, готовясь рухнуть к ее ногам.

– Разве вы сено едите? – безучастно промолвила хозяйка. – Мне страшно думать, что вот так и Павел Гаврилович, быть может, у кого-то просил хлеба и крова.

– Я не знал, что генерал Бибиков скончался, – просипел под руку Серж Волконский.

Бенкендорф сердито закашлял: мол, не лезь в разговор, и без тебя непонятно, куда выгребем.

– Под Вильно. Нам прислали бумагу, – заученно ровным голосом произнесла вдова. – Входите, господа, в горницу. Сделайте честь, прошу вас.

Брякая шпорами и задевая за пороги, уланы пошли в дом. Гапка, рябая расторопная толстуха, кинулась скатывать холщовые дорожки: наследят, порвут, истопчут!

– Размещай казаков во флигелях и службах, – распорядился генерал, бросив на ротмистра неодобрительный взгляд. Волконский уже глазами ел хозяйку. Нехотя он отступил и побрел на улицу.

– Прошу к ужину, – молодая барыня указала на стол, по углам которого похоронно горели две свечки. – Мы никого не ждали, но, если вы благоволите потерпеть, Гапа сходит в погреб. И Мырыся.

Нянька передала матери детей. Утроба помещичьего дома озарилась еще парой шандалов. Когда-то здесь было богато и весело. Изразцовая печь-леденец потрескивала изнутри, и по ее муравленым лоснящимся бокам бежали теплые летние тени.

Явились домашние закуски: телячья нога, капуста с клюквой, огурцы в смородиновых листьях и томленая гречневая каша. Иван Галактионович очень неодобрительно смотрел на все это богатство. Но слугам, детям и самой хозяйке, кажется, нравилось принимать гостей. Молодых мужчин с пристойными манерами, людей ее круга, которых можно было не бояться и следовало хорошо накормить.

Гапка пошептала что-то на ухо госпоже и под согласный кивок помчалась на кухню. Минут через десять она вернулась с полной сковородой шкварок, которые по всей Смоленщине отчего-то назывались «шведами». Их выливали на кашу, глядя, как сало и жареный лук затапливают разваренную крупу.

– Жаль, господа, что вы не видели этот дом в лучшие времена, – сказала хозяйка. – Батюшка любил гостей и никогда не простил бы мне, если бы я ударила в грязь лицом.

– Лучшие времена скоро настанут! – провозгласил Серж Волконский, поднимая бокал с липцем. Здешнее чудо винокурения – медовый, шипучий, сладкий… Пьется легко, голова ясная, пока не наступает светопреставление.

– Папа всегда доставал сервиз, – улыбнулась хозяйка. – Но, вздумай мы последовать его примеру, и, боюсь, вы не отужинали бы до утра.

Все засмеялись.

– Мадам, мы бы не смогли любоваться сервизом, сидя за одним столом с вами, – заявил галантный Бенкендорф.

– Сервиз серебряный, – забубнил Иван Галактионович, явившийся к столу уже без попоны. На его синем сюртуке как бы между прочим поблескивал белой эмалью Георгий 3-й степени. – Пожалован его сиятельству матушкой-государыней Екатериной Алексеевной за дело при Козлуджи. Вот были времена! – Управляющий бросил укоризненный взгляд на господ офицеров. – Вот были люди! Не бежали от неприятеля. Не бросали сирот на басурманскую милость!

– Иван Галактионович, – одернула его хозяйка. – Нынче радость. В Смоленске все колокола звонят.

– Привалило счастья – на мосту с чашкой! – огрызнулся управитель. – Могут хоть все веревки оборвать! Их не звоном, а розгами встречать надо, – и, обернувшись к офицерам, вопросил: – Мало каши ели? Теперь поешьте в доме вдовы, а она не сегодня-завтра пойдет просить милостыню. Да людям подать нечего. Вот ваша заслуга! И нет тут никакой радости!

Александр Христофорович чувствовал, что у него горят щеки.

– Прости, отец, – он положил руки на скатерть и тут же спрятал их, стыдясь поломанных грязных ногтей. – Правду говоришь. Но что же нам теперь не жить?

– А и не жить! – старый управитель подскочил на месте. – Мы, бывало, друг перед другом с одними шпагами на крепостные стены лезли. А вы? Выучили вас по-французски балакать, так, видать, вся храбрость через учение вышла. Кинули нас на грабеж и поругание. А теперь вам весело, что живы остались!

Иван Галактионович сорвал с шеи салфетку, швырнул ее на стол и, гневно шаркая ногами, удалился.

Повисла пауза.

– Простите его, господа, – хозяйка тоже встала. – Он весь измаялся. Один тут на пять баб. У него руки трясутся. Он уже не может порох насыпать пистолету на полку. Так мы ему заряжаем и подаем, – она заплакала.

– Вам надо уехать, – Бенкендорф подошел к ней. Ему очень хотелось обнять и успокоить эту девочку, но он осмелился только опустить ладони на спинку ее кресла. – Родня в Смоленске есть?

Елизавета Андреевна покачала головой.

– А дом?

– Был. Неужели неприятель все еще…

– Нет, – генерал не стал врать. – Ваш управляющий прав. Своих теперь нет. Я уведу казаков моего отряда. Но могут прийти чужие. А казаки…

– ….разбойники, – выдохнула госпожа Бибикова сквозь слезы и почему-то заулыбалась собственной понятливости.

Только теперь Бенкендорф рассмотрел ее хорошенько. Темные волосы собраны в пучок. Длинные пряди выбились и лежат вдоль щек. Сколько к ним не прикасались щипцы? А душистые французские эссенции? Но так даже лучше. Не по-салонному. На домашний лад. Сразу видно: она и танцует мазурку, и поет арии, но сейчас квасит капусту и сама кормит младшую девочку грудью.

Какая грудь! Боже, какая грудь! Не беда, что укутана шалью. Генерал вмиг дорисовал скрытые совершенства. Вот лицо… Он никак не мог сосредоточиться на лице. Слишком девичье. Простое. Тонкое-тонкое. Все, вплоть до кожи. В хорошие времена оно светилось, как пасхальное яичко. Теперь – синюшное. Битый цыпленок да и только!

И все-таки она ему приглянулась. Чем? Бенкендорф и сам бы не сказал. Памятью былого и прочного? Надеждой на будущую радость? Первое прошло. А второе сбудется ли? Ах нет. Такие лица не на каждый день! Волконский не зря все глаза проглядел.

Паршивец! Белый мавр!

Они были друзья-соперники. Хорошо, не дрались. Если даме нравился Серж, то она уже не смотрела на Бенкендорфа. И наоборот. Порой становилось обидно: почему не я? Но сейчас вдова, переводя настороженный взгляд с одного на другого, уперлась глазами в Александра Христофоровича.

Вот тебе, губошлеп! Вот тебе, кучерявый! Серж был экзотическим красавцем. Бенкендорф – просто бабником. Ноги длинные, рожа мятая. Но он не променял бы своей несуразной внешности ни на чеканный профиль, ни на туманный взгляд товарища. На Волконского дамы вешались гроздьями, и тот обленился. А Шурка был способен одним мизинцем доставить любовнице больше удовольствий, чем Серж всеми членами.

Недаром госпожа Бибикова зацепилась темными оленьими глазами именно за его непримечательную физиономию. Она смотрела уж как-то очень внимательно. И с каждой секундой все более удивленно. Кругом говорили. Шумели. Стучали серебряными стопками. Но их двоих это не касалось. Елизавета Андреевна потупилась и подавила улыбку. Бенкендорфу дали понять. Он почувствовал себя обязанным.

Ужин подходил к концу. Изрядное количество липца сгладило впечатление от выходки управляющего. Горькую правду нужно запивать сладкими наливками. В какой-то момент хозяйка извинилась и, оставив гостей, уже чувствовавших стеснение от присутствия порядочной дамы, пошла укладывать дочерей.

Товарищи Бенкендорфа загомонили сами, как малые дети. Куда-то исчезал Серж Волконский и вернулся с таким лицом, будто хлопнул стакан касторки.

«Отлил против ветра, – сказал себе генерал. – Ну и мне не грех». Он грузно поднялся, чувствуя липец в ногах, и отправился на улицу.

Здесь обнаружилось, что Бенкендорф переоценил свои силы. Мнилось, он дойдет до каретного сарая. Вместо этого Александр Христофорович сел в снег еще на ступенях, обхватил руками голову гипсового льва и закемарил. Холод его несколько отрезвил. Генерал встряхнулся, благополучно обогнул дом и нацелился на угол.

Облегчение делает человека счастливым. Он готов был обнять весь мир. Вместо этого встряхнул руками, повозил ими по снегу, зачерпнул целую пригоршню белого колючего крошева и растер лицо. Взгляд прояснился. Во всяком случае, окна перестали двоиться, и генерал понял, что слабый свет горит только в одном. Дальнем, у западного фасада, выходящего не к парку, а на реку.

«Избушка, избушка, встань к лесу задом, ко мне передом», – пробормотал Бенкендорф и зачем-то повлекся туда. Свеча в полынье окна манила его, как мотылька. «Зимний мотылек. Почти лысый», – сказал себе Александр Христофорович. Но упрямо полез по сугробам, чтобы ближе подобраться к окну.

Что он хотел увидеть? Голую госпожу Бибикову, отходящую ко сну? И в голове не было. Генерал вообще слабо понимал смысл собственных действий. Если бы он узрел кухню или Гапкину задницу на печи, то ничуть не удивился бы, а считал свое любопытство вполне удовлетворенным.

Что хотел, то и увидел. Тихую детскую спальню, освещенную лампадкой у киота. Ее света хватало ровно на то, чтобы выхватить угол большой кровати с двумя освобожденными от шалей головками. Девчонок продолжали кутать – теперь в ночные чепцы на вате. Поверх одеяла «котэков» придавливала медвежья полость, явно снятая с барских саней. «А знобко у них», – подумал Бенкендорф.

Мать сидела с уголка, напевая что-то. Он, конечно, не слышал, но по мерному качанию ее плеч и по шевелению губ понял: не сказка, колыбельная. Она держала сестренок за руки, и те клонили головки-кочаны к ней.

«Баюшки-баюшки, приходили заюшки», – разобрал Шурка по движению губ. «Сели зайки на кровать, стали маленьких качать», – договорил он уже от себя. Нянька пела, не мать. Мать не умела по-русски. Только что-то радостное, про tannenbaum[4]. Но к месту, не к месту была елка – теперь не вспомнить.

Бенкендорфу стало обидно до слез. Зима, война, голод, а у этих соплюшек мама песенки поет! Чужая семья так зачаровала взгляд генерала, что он смотрел через оттаявшее окно, не боясь быть замеченным. Ноги точно вросли в снег. Утонули, с каждой секундой проминая сугроб все глубже. Вот он уже сровнялся подбородком с подоконником. Не видит ни киота, ни женщины.

Маленькое счастье. Дунь на огонек – ничего не будет. Выйдут из лесу мародеры, лихие люди. Говорят, таких чистых Бог бережет. Вот он и «уберег» их – нет отца. Нет слуг. Одна корова. Лошадь давно съели. Но, глядя на закутанных до бровей крошек, Бенкендорф чувствовал сиротой себя. И жалко было почему-то себя.

Какая милая женщина!

Какой милый дом!

Следовало уходить. В окне мать встала, перекрестила девочек, еще раз натянула мех, подоткнула под ним одеяло. И пошла из комнаты. В ту же минуту Бенкендорф понял, что ему делать. Вернуться и идти следом. Упасть на колени, просить усыновления.

С самыми высокими намерениями генерал отправился в дом. Миновал темные сени, проскользнул мимо столовой, где все еще пировали товарищи. Вернее, немногие из них. Остальные расползлись по углам. И тут на лестнице его охватила похоть. Мать-то – красавица! И хорошо, если бы Серж Волконский еще не успел. Но кудлатая голова Сержа в просвете двери клонилась над столом.

Шаг, другой, третий. Дверь. Бенкендорф толкнул ее рукой. Не заперто. Госпожа Бибикова как будто ждала его. Стояла у стола, раскалывала волосы.

– Ваши друзья всем довольны?

Об этом ли сейчас говорить?

– Мои друзья… сами себя удовольствуют.

– А вы?

Она подняла на него темные глаза, и генерал понял: с ним не шутят. Его появление нежеланно. Хотя и неизбежно. Предсказуемо. И ей неприятно, что он пьян. А ему стыдно за себя. Но ничего уже не поделаешь.

– Я пришел… Я хотел… Вы должны…

Александр Христофорович выдохнул и больше ничего не помнил. До самого утра.

* * *

Крики во дворе стали громче. Ребята нашли курицу и гонялись за ней. Бенкендорф приказал отставить.

– Вас вчера накормили на убой, дурни! – рявкнул он. – Ваша жизнь той телячьей ноги не стоит!

Генерал был уже умыт, подтянут, но все еще скорбен головой и совестью. Это надо же! Обидел женщину! Хорошо еще, если ночью обошлось без грубостей. Судя по ее доброй физиономии… Все рано стыдно!

Бенкендорф сказал себе, что уже завтра приключение не будет вгонять его в краску. А через неделю он сможет не без смешка рассказать о нем товарищам. Удачная фуражировка! Главное – даром. Все даром. И женщина тоже.

Ничего не получилось. В груди точно ворочали колом.

У коновязи топтался Серж.

– Ну как оно? – ротмистр явно дожидался подробностей.

– Божественно, – с издевкой выплюнул генерал. Но вдаваться в детали не стал. А ведь положено рассказать товарищу, чтобы не один радовался. Другим тоже не грешно, хоть представить.

– Молчать будем? Шур, а Шур, – подтолкнул его Волконский. – Как она, ну это? Шустра или томность разыгрывает?

– Хочешь знать, сам подбей клинья! – огрызнулся Бенкендорф.

– Я что, не бил? – обиделся Серж. – Отшила меня, еще когда за столом сидели. Руку на колено положил, так зыркнула… И потом еще на улице. Она к сараю ходила, взяла щепы для лучины. Так я за ней. Говорю: мадам, позвольте помочь. Руки исколите. А она выставила острую щепку и говорит: сгинь, а то рожу располосую. Вот тебе и манеры! Вот тебе и генеральша!

Бенкендорф просиял. Ему-то казалось: красавчик Серж не успел к раздаче. А того отогнали, как паршивого кобеля. Стало быть, там, наверху, ждали все-таки его. И выбор дама сделала еще за столом.

Александру Христофоровичу стало приятно. Сбивала с толку одна деталь: он по-прежнему не помнил ночных приключений.

Фуражиры загрузили сено. Надо было идти прощаться. Генерал мялся. Почему-то он робел госпожи Бибиковой. Чего обычно не случается, если проведешь у женщины ночь. Утром вся твоя. Бери – не хочется. А госпожа Бибикова… Чего он, собственно, от нее хотел?

К окну первого этажа, давя носами на стекло, прилипли два детских личика. Нянька поддерживала барышень, чтобы те полюбовались на отбывающую фуражирную команду. Бенкендорф наконец собрался с духом.

– Пойду поблагодарю.

В сенях он не встретил никого. Даже Ивана Галактионовича. Что как раз было бы уместно. Зато в гостиной у рояля, покрытого белым чехлом, сидела она. Бледная, без кровинки в лице. Как вчера, очень спокойная. Чужая.

– Мадам, я еще раз хочу повторить свой совет, – запинаясь, начал генерал. – Оставьте усадьбу. Сервиз заройте в саду, по дороге ограбят. И вообще вам лучше ехать со мной. Хоть в качестве жены. – Он выговорил эти слова буднично, как само собой разумеющееся, и заторопился. – Простите меня, если вчера был груб…

Вдова смотрела на него с нескрываемым удивлением.

– Я что-то сделал не так?

Генерал осекся.

– Нет, нет, все чудесно, – Елизавета Андреевна натянуто улыбнулась. – Вы дошли до кровати и упали. Зачем вам жена?

Бенкендорф был оглушен. Он смотрел на собеседницу не мигая, и по его лицу разливался ужас. Она готова была рассмеяться, сказать еще что-нибудь обидное. Но вместо этого взяла гостя за руку и посадила на диван.

– Утешьтесь, на первом же бивуаке вы найдете забаву и успокоите свое самолюбие, – ее осведомленность была оскорбительна. – Что до меня, – продолжала вдова, – то я не поеду в город, не стану искать покровителя и не нуждаюсь ни в чьей помощи. В нашу глушь никто не заберется. Как вы-то забрались? Только попущением Божьим.

Бенкендорф мучительно сглотнул. Лучше бы она его отпустила, перестала мучить. Какой срам!

– Вы рано потеряли мать, – твердо сказала женщина, – и толком не имели семьи, поэтому вам так больно и желанно смотреть на чужую.

Откуда ей знать?

– Это видно, – Елизавета Андреевна сделала неопределенный жест, из которого следовало, что она не пророк, но у ее собеседника на лице, как на скрижалях, изображены страдания человеческие. – Вы вчера стояли под окном и глядели на нас.

Бенкендорф покраснел:

– Не подумайте чего-нибудь…

Молодая дама рассмеялась. Что еще она могла подумать?

– Вы хороший человек, – госпожа Бибикова погладила его по руке. – Но вы отчего-то не уверены, что сможете сами сделать чье-то счастье. Потому и захотели чужого. Готового. Решили, будто нас надо защищать…

Генерал разозлился:

– А давайте, мадам, я вам погадаю. Только сперва ответьте на вопрос: если я вчера был никаков, то отчего сегодня утром нашел вас у себя под боком? И за что вы мне сказали спасибо?

Вдова смутилась. На ее щеках полыхнули маки.

– Давно не были с мужчиной? И посчитали меня достаточно безопасным? Даже рубашку решились снять?

Елизавета Андреевна закрыла лицо руками.

– Простите. Мой муж часто напивался и спал вот так. Я лежала и думала, будто это он. Дышала липцем – она заплакала.

Тайный смысл шлафрока под подушкой стал понятен. Вдова спала, уткнувшись лицом в халат того, кто уже никогда не придет. Гостю сделалось ее жаль, раздражение ушло. Он начал пальцами стирать слезинки с дрожащих век.

– Все образуется. Вы молоды, красивы. Найдется человек. Может, даже лучше.

Тут Елизавета Андреевна разревелась в три ручья.

* * *

Фуражирный отряд ушел на северо-запад по подтаявшим болотам. Госпожа Бибикова очень молилась, чтобы ее незваные гости добрались до места невредимы. И очень каялась в своей неуместной откровенности. За что она рассердилась на господина генерала? Уж, верно, не за липец.

Сам виновник ее терзаний на другой день нашел летучий корпус и поразил сослуживцев подводами сена.

– Бенкендорф, с вами ни в чем не зарекайся! – Винценгероде был не столько удивлен, сколько раздосадован. – Летом попрошу достать снега.

Была нужда! Александр Христофорович вообще не обратил внимания на уважительные, завистливые взгляды товарищей. Его интересовали припасы. Крупа, горох, сахар. Недавно был транспорт. Кое-что осталось. Сажать солдат на пустые щи генерал не собирался. Но у командира есть свои преимущества. Два мешка пшена, например.

Взяв десяток казаков, он наладился в обратный путь. И уже к вечеру второго дня был в усадьбе.

Елизавета Андреевна вышла сама.

– Я вот подумал, вам котенок не нужен? – Бенкендорф достал из чрезседельной сумки свое приобретение. – Правда, у него глаза нет. Потемкиным зовут Таврическим.

– Котэк! Котэк! – запищали девчонки, норовя сверзиться с рук няньки.

– А это ему на прокорм и вам тоже.

Казаки понесли мешки в дом.

– Не надо было, – слабо отмахнулась вдова.

– Будем считать: это за фураж. Денег все равно от штабов не дождешься.

Они переминались с ноги на ногу.

– Ну я поеду…

– Простите меня! – выпалила женщина. – Я зря наговорила вам. Мне обидно стало. У кого-то жизнь и была, и будет. А я – как слепая корова в хлеву. Двух детей родила, мужа схоронила. Все. Конец. Не видела ничего. Поведут резать – солнца красного не вспомню. Позавидовала я.

– Мне? – опешил генерал.

Вдова старалась не смотреть на него.

Бенкендорф полез в сумку, на снег попадала куча полезных вещей: моток суровых ниток, шило, колода карт, связка шейных платков и, наконец, засаленная тетрадка в кожаном переплете, на который были накручены запасные чулки, – сушились так.

– Дневник. Я веду. – Он не без труда освободил тетрадь от чулочного плена. – Не бойтесь. Непристойностей не больше, чем вы себе в состоянии вообразить.

– Зачем? – Елизавета Андреевна схватила дневник обеими руками, будто тут же намеревалась читать.

– Подумаете сами, есть ли чему завидовать? – генерал уже взметнулся в седло. – Только недолго. После Березины мир объявят. Я за вами вернусь.

– Почему? – охнула она.

– Вы мне ночь должны! – уже через плечо крикнул Александр Христофорович, разворачивая коня от крыльца к аллее парка.

Елизавета Андреевна вздохнула, знаком услала няньку и побрела на кухню, где уже распоряжался Иван Галактионович.

– Ну, бесстыдница, – управляющий развязывал мешки, – принимай добро. Заработала. Да не тужи, все ж от своих, не басурманское.

Бенкендорф недолго держал в голове происшествие. Уже через пару дней нашел себе смазливую маркитантку. Потом польскую швею при обозе. Потом… Да мало ли кого потом. Только когда открывал кожаную тетрадку, чтобы записать события дня, вспоминал, где находится первый том, и досадовал. Жаль. Пропадет.

Глава 1. Minne[5]

«Униженные пруссаки дрожали от ярости, вспоминая свои прежние победы, но больше всего нас удивила флегма немцев, с которой те страдали и рассуждали о своем национальном сознании».

А. Х. Бенкендорф

Февраль 1807 г. Кенигсберг.

Кенигсберг – город на песке. И из песка. Здесь время пересыпается из ладони в ладонь и раздувается ветром. Родовое гнездо прусских владык зацепилось за плаксивое небо башнями, вгрызлось в грунт кирпичными зубами бастионов, штопало рассыпающийся мир иглами крыш.

Город без прикрас. Тут веками жили угрюмые люди, носившие добротные немаркие платья и тесавшие вместительные дубовые шкафы. Верхом излишества они считали елку, воткнутую во дворе на Рождество и украшенную темно-красными яблоками.

В эти-то неприветливые места Наполеон загнал несчастных короля и королеву, которые давно забыли, что их предки и сами больше походили на бюргеров. После виноградников Шарлоттенбурга, зеркального блеска Сан-Суси и мирного шелеста тростников на Павлиньем острове бедные монархи совсем растерялись среди голых стен и строгих улиц, на которых фонарщики гасили свет задолго до полуночи.

Прусский король принял курьера безучастно. По мнению Бенкендорфа, офицер с сильной командой, остановивший грабежи и погромы, устроенные русскими мародерами – вчерашними солдатами, бежавшими из-под Эйлау[6], – заслуживал, по крайней мере, благодарности.

Но Фридрих Вильгельм III смотрел на капитана студеными глазами, взгляд которых был обращен внутрь. Его длинное бледное лицо напоминало разоренную паводком землю: следы отбушевавшей смуты и полное равнодушие. Точно король все еще находился при Аустерлице[7] и спешил навстречу Наполеону с нелепым поздравлением. А тот, сняв перчатки, бросал в ответ: «Боюсь, ваши слова предназначались другому, но волей судеб достались мне». Как чужое письмо.

Да, как чужое письмо! Тогда император французов был щедр, и залогом мира стала Померания. Бонапарт платил за передышку. Черт же дернул его, короля невеликой страны, лишенной ресурсов и простора для маневра, поддаться на уговоры и вновь присоединить свои войска к новой коалиции!

Этого черта, этого падшего ангела звали Александр. Русский друг. Августейший брат и союзник. Теперь его офицер стоял перед королем, умоляя дать разбитой армии зимние квартиры в Кенигсберге. В последнем прибежище прусской августейшей семьи! В городе, который затопили и чуть не стерли с лица земли чужие дезертиры!

Нет и еще раз нет! Бонапарт сумеет наказать за измену! Но поздно. Если только Александр не заступится на переговорах за бедное, разоренное королевство! А значит, нельзя перечить и Александру…

– Делайте, как сочтет удобным ваш повелитель.

Королем овладело обычное безволие. Он смотрел в окно на мокрый снег, который таял, не долетая до земли. Русский капитан настойчиво твердил что-то о размещении войск.

– Распоряжайтесь, – с тусклой улыбкой выдавил Фридрих Вильгельм. – Здесь больше не моя земля.

Это были последние слова, которые запомнил Бенкендорф. «Отчего государи родятся со свинцовой кровью?» – думал он уже в коридоре. Король даже не взглянул ему вслед. «Вот и этот немец служит где угодно, только не дома. Да и что мы стали бы с ними делать, пожелай они все вернуться? Чем платить, а главное – чем занять?»

* * *

«– Что вам больше всего понравилось в Пруссии?

– Королева».

Из разговора Фридриха Вильгельма III и Александра I

Александр Христофорович никогда не посмел бы обидеться на августейшее лицо, но все же был покороблен подавленностью и внешним бесчувствием короля. Тот мог выразить сожаление о тысячах русских жизней, оставленных под Эйлау. Об ужасе зимней войны. О страданиях отступающих.

Бенкендорф одернул себя. С поражением союзника этот король терял все. Теперь в родовом замке ему не принадлежали даже стулья.

Капитана кто-то тронул за рукав. В пустом коридоре за его спиной стояла графиня Фосс, обер-гофмейстерина королевы Луизы, и, прижимая палец к губам, манила куда-то.

Александр Христофорович был не из тех, кому женщина должна повторять дважды. Но при словах: «Ее величество ждет вас» – он онемел, а замешательство не позволяло переспросить.

– Моя госпожа желает видеть русского курьера, – настойчиво повторила Фосс. – Это вы?

Капитан часто закивал. Он и вообразить не мог аудиенции у королевы Луизы – самой прекрасной дамы на земле!

Сколько Бенкендорф себя помнил, он постоянно был влюблен, находя то один, то другой предмет восхищения. Но Луиза… королева Луиза… нежный символ прусского патриотизма. Единственный человек в августейшей семье, осмелившийся требовать изгнания французов!

Перед ней преклонялись, ее обожали, на нее молились. Бенкендорф впервые увидел это чудо четыре года назад в Мемеле, когда в свите императора присутствовал на переговорах. Потом много судачили, что именно прелесть королевы завлекла Александра в роковой союз. Якобы тот даже запирался от нее на ночь!

Была нужда! От этой девочки? Этого подснежника? Ей и слово-то сказать было неловко! Просто государь хотел, чтобы все думали, будто его втягивают в войну. Если надежды на победу рухнут, придется оправдываться страстью, рыцарским легкомыслием, женскими чарами…

Уже тогда Бенкендорф презирал подобный образ действий, хотя еще и не понимал, что именно его раздражает. Какая-то муть поднялась в душе, когда император, вернувшись с поздней прогулки, где прусская королевская чета составляла ему компанию, демонстративно заложил дверь в спальню двумя задвижками. Она что из платья выпрыгивала? Или собиралась овладеть им сонным и слабым?

Особенно зло и грязно говорили поляки. Что понятно, но вовсе не извинительно, принимая во внимание предмет сплетен. Эта нежная робкая душа никого не обидела. Разве только назвала Бонапарта чудовищем…

Второй раз Бенкендорф увидел королеву после Аустерлица, когда русским войскам разрешено было пройти через прусские земли на родину. Луиза выезжала встречать их. Каждую колонну. Нарочно надевала зеленую амазонку с красными выпушками – армейские цвета союзников. И тем обозначала свое отношение к происходящему. Смотрела ласково и грустно. Спрашивала, хорошо ли принимают, дают ли хлеб и ночлег.

Больше она ничего сделать не могла. Но именно благодаря ее непреклонности Фридрих Вильгельм вновь оказался в коалиции. Чтобы не ссориться с женой, поссорился с Бонапартом!

– Мы пришли, – графиня Фосс толкнула дверь. – Этот переезд… Так некстати…

Комната не выглядела жилой. Вся мебель казалась сдвинута со своих мест и теснилась в центре. Только потом капитан понял, что лаковый шкаф и кресла тет-а-тет с их теплой золотистой обивкой из лионского шелка никогда не расставлялись по углам. Их просто привезли и бросили здесь в недоумении, как втиснуть эту тонконогую гнутую роскошь между старинных основательных столов, скамей и железных сундуков.

Среди хаоса стояла одинокая женская фигура. Бенкендорф узнал бы ее из тысячи. Если есть на земле женщины, о которых следует говорить стоя, то это она!

– Мой муж раздавлен неудачами, – королева шагнула навстречу курьеру. – Вы должны простить ему холодный прием. Но я, – ее голос дрогнул, – я никогда не забуду, что было сделано для нас союзниками, русскими, вашим государем…

После таких слов не стоило оставаться на ногах, и капитан преклонил колени. Луиза протянула ему руку для поцелуя. Будто лебяжье крыло легло в подставленные ладони.

– Не надо падать духом. – Как передать забытый, но поразивший тебя когда-то звук? Искренность и сила. Точно говорят не губами, не горлом, а сразу душой. Из груди в грудь.

– Вы были там. Расскажите.

– Мадам, – капитан не сразу нашелся, – никто вам этого не опишет. Такое… Так… Находятся люди, называющие это победой.

Светлые брови Луизы поднялись.

– Но почему же тогда вы отступаете?

– Можно было остаться, принять новое сражение и умереть. Люди не в силах. Бегут сотнями.

Он беспомощно развел руками.

– Я вижу.

Ни слова упрека. Ни одного колкого напоминания о мародерах. А ведь пострадали ее подданные!

– Война никому не приносит счастья. Меня она лишила короны. Ваш государь прислал письмо. Нам надо ехать на переговоры. Умолять Бонапарта о снисхождении, – губы Луизы затряслись. – Упрашивать не выгонять нас из собственного дома.

– Он не может принудить вас, – ужаснулся Бенкендорф.

– Принудить? – По лицу королевы пробежала тень. – Я должна сделать выбор сама… И я его сделала.

Смысл сказанного не сразу дошел до гостя. А когда дошел, тот едва не взвился с колен. Захотелось схватить ее величество за руки и так тряхнуть, чтобы она опомнилась. Сбросила оцепенение. Покорность.

– Я могла бы принести любую жертву. Поверьте, любую, – строго произнесла королева. – Только бы Пруссия осталась цела.

– Вы… вы не пойдете на это, – с трудом выдавил капитан. – Вся Пруссия… вся Европа будет свидетельницей…

Он осекся, понимая, что не смеет даже касаться языком подобных вещей. Но королева не слышала, охваченная собственным горем.

– Боюсь, Бонапарт просто посмеется надо мной. Он уже велел передать мне: женщина, ступай, найди свою прялку.

Александр Христофорович едва сдержался. Это они виноваты в унижении гордой и прекрасной дамы! В ее слезах и бессильном гневе. В жертве, которую она готовится принести победителю. И которая будет брезгливо отвергнута, в чем еще больше позора, чем в хищных и пятнающих честь объятиях. Трусы! Срамцы! Надо было прямо тогда умереть, в непролазной грязи, на подступах к Эйлау. С мертвых какой спрос?

* * *

«Так закончилась эта война, которая по результатам сражений под Пултуском, Эйлау и Хайльсбергом должна была бы окончиться в нашу пользу».

А.Х. Бенкендорф.

Начало февраля 1807 г. Восточная Пруссия.

Ночь накрыла их, словно войлочным пологом. Ни звезд. Ни огней. Кто где шел, там и упал. Костров не разводили. Есть не готовили. Сухой паек кончился еще вчера. Последний кусок хлеба Бенкендорф сглодал на рассвете и слизнул крошки с грязной ладони. Мойте руки перед едой – хорошее детское наставление. Бесполезное, как и все, что он знал в той, другой – чистой и уютной – жизни, которая кончилась так внезапно, словно крышкой рояля ударили по пальцам.

Бенкендорф сам так захотел. В 21 год уехал служить на Кавказ. Кто же знал, что приключения никогда не кончатся? Он был нервного сложения. Худощав, но жилист. Мог на спор уронить казачью лошадь: толкнул со всей силы в бок – готова. Если кто издевался, способен был зашутить до смерти. Мало кому повезло узнать, как на самом деле впечатлителен и вспыльчив этот «остзейский болван». Как дорого ему обходится покровительство императрицы-матери, для всех желанное, а крестнику – беда. Каждый начальник принимал его за соглядатая. Каждый знак отличия объясняли придворными связями. А там, во дворце, каждый промах подвергали пристрастному изучению и при каждой мимолетной связи били тревогу, будто воспитанник государыни собрался жениться не по августейшему выбору.

Куда только он не бежал от бесконечных перешептываний и добрых советов. Теперь вот застрял в Польше. Среди бескрайних, отнюдь не целебных грязей. Осень только на юге Германии – время для войны. А дальше к востоку – дождь, стынь, сиди дома, на печи, соси лапу.

Поляки лапу сосать не собирались. Встретили Бонапарта в Варшаве балами и дамским патриотическим кокетством. Уверяли, будто его гений не меркнет при любой погоде. А самые сладкие речи вкладывали в уста графини Валевской. Ее раздвоенный язычок сулил победу…

Словом, Бонапарт пошел дальше. Но было ли то уступкой красавице или его собственным упрямством, никто не знал. Поляки ставили на мадам и уже не впервые с наслаждением обманывали сами себя.

Бенкендорф двигался в арьергарде, где сорвиголовы вроде него всегда прикрывали отход. Бои были под Голыминым и Ионковым. Там капитан отличился и ждал наград. Но неприятель вынуждал дать генеральное сражение, и командующий Беннигсен питал самые радужные надежды на его исход.

Вышло по-иному. Бонапарт разметал численно превосходящее прикрытие. Ней вышел во фланг, а тяжелая конница Мюрата смяла центр и отхлынула, только разбившись о штыки третьей линии обороны.

Капитана спас его непосредственный начальник, граф Петр Александрович Толстой, который в самый последний момент заорал:

– Чего стоишь?! Прыгай! – и вцепился подчиненному в воротник.

А заорать было отчего.

Кругом люди кололи друг друга вслепую. Пурга разыгралась такая, что своих не узнать. Бенкендорфу уже засветили прикладом в бок. Причем сделал это гвардейский гренадер, которому капитан слова худого не сказал. Даже на ногу не наступил. Просто гвардейская пехота прокладывала себе путь через груды уже поваленных тел, и капитан в своей драгунской форме сошел под метель за француза. Хорошо жив остался, хотя перекосило знатно: упал на одно колено и выпустил палаш из рук.

– Прыгай! Мать твою! – Непонятно как граф Толстой верхом прорвался сюда. Явление отца-командира на лихом коне ободрило капитана, отбившегося от своих еще часа полтора назад.

Генерал выпростал из стремени ногу и крепко схватил Бенкендорфа за шиворот. Тот не заставил себя упрашивать и взлетел на круп лошади позади Толстого.

– Центр прорвали! – хрипло выкрикнул тот. – Кирасиры! Смяли все! Наших не видать!

Было бы хоть чего видать! Снег падал крупными хлопьями, и в его мороке еще неизвестно, куда бы их вынесло, если бы фронт в очередной раз не сместился и кто-то из своих не подхватил генеральского коня под уздцы.

– Ваше высокопревосходительство! Мы вас потеряли! Великий князь приказал строиться и поддержать атаку кавалергардов.

Глупее ничего придумать нельзя: легкая конница не ходит с тяжелой! Но его высочество Константин Павлович – великий стратег!

– Воюем чем попало! – с ненавистью рыкнул Толстой. – Лишь бы дыры затыкать!

Он сказал много доброго о брате государя, но Шурка, уже спрыгнувший с лошади, посчитал своим долгом не расслышать ругани.

Еще утром все было чудно. Ей богу, чудно! В Эйлау казаки напали на обоз самого Бонапарта и перекололи прислугу, уже расставлявшую шатер императора французов. Несчастных гарсонов поддержала собственная Молодая гвардия, топавшая по окраине города. Издалека казалось, что в центре идет настоящее сражение. Каждая из сторон почла долгом подбросить подкрепления. Дело приобрело нешуточный оборот. Стулья с литерой «N» на спинках давно были сломаны, скатерти втоптаны в грязь, турецкие ковры порваны сотнями подков. А сама схватка переместилась от ратуши на кладбище.

Первый наскок Псковского драгунского полка Толстого был отбит. Лошади среди могил – не лучшее средство передвижения. И Бенкендорф спешился, все равно его крапчатый донской жеребец шарахался от мраморных статуй и античных колонн у входов в склепы.

Во время перестрелки отбитые куски мрамора летели вокруг не хуже осколков гранат. А когда пошла рукопашная, гляди-берегись падающего фиала, клумбы с сухими цветами или фигуры небесного стража, в суматохе опрокинутого кем-то. Ей богу, на кладбище лучше не нагораживать!

Говорят, сам Наполеон с колокольни наблюдал за происходящим и, увидев русских гренадер, готовых вступить в штыковую, закричал: «Браво! Брависсимо! Какая храбрость!»

Бенкендорф этого не слышал и не поручился бы за правдивость. Он орудовал палашом направо и налево, давно потеряв лошадь и слабо различая, где чужие. Кто наваливался, того и бил. По колено в красном от крови снегу и в каком-то сером месиве из разбитых урн. Земля ли то была? Могильный ли прах? Пепел ли? Он не знал.

В самый подходящий момент явился граф Толстой на огнедышащем жеребце и вынес осиянного славой капитана, как валькирия, из битвы.

Спасибо, конечно! Но теперь требовалось наступать. Драгун подвел Бенкендорфу его заводную лошадь, и капитан привычно взлетел в седло.

– Говорят, Бонапарта чуть не зарубили, – сообщил рядовой, перебрасывая офицеру повод. – Наши прорвались на колокольню. Да там охрана. Мамелюки его, слышь, звери.

– Врут, – отрезал Шурка. – Мамелюки пешие не бывают.

– Они ж турки. Им не все едино?

Еще одна причина, по которой мир, даже если и будет подписан, останется на бумаге. Уж больно француз привечает наших врагов – поляков и турок. Если приманит еще и шведов… Бенкендорф не успел додумать неприятную мысль. Затрубили: марш-марш.

Драгуны еще четырежды ходили в атаку. А потом выдерживали удар кирасирской стены вместе с пехотинцами и соскочившими с лошадей уланами. Спешились, свистом и шлепками отогнали коней назад и встали, подняв палаши. Уланы выставили длинные – больше человеческого роста – пики, опустив их на плечи передних гренадер. Те крякали, отпускали неодобрительные замечания, хвалились штыками: мол, самое оно лошади под брюхо, но не перечили, понимая, что лишними чужие лезвия не будут, – усилят частокол, и слава богу!

Удар был страшный. Сам Мюрат в синей шубе с золотыми петлицами промелькнул перед глазами. Две первые линии разметало, как детские игрушки. Третья устояла и заставила французов повернуть. Сколько бы неаполитанский король ни тряс перьями, сколько бы ни крутил скакуна на месте и ни махал кривой саблей, его люди, а вернее, его лошади не пошли дальше.

Но ничего страшнее Бенкендорф не видел. Ближний бой – другое. Не успеешь испугаться, как тебе уже выпустили кишки или ты выпустил. А тут… Стоишь, ждешь, и холод бездействия медленно, но верно обращается в страх. В предчувствие смерти. Самое ужасное в отражении кавалерийской атаки: ты успеваешь осознать происходящее. На тебя несется нечто, превосходящее по размеру, закованное в железо и вращающее саблями.

Сколько раз он был на другой стороне и знал: всаднику тоже страшно. Не потому что трус. А потому что лошадь боится. Скачет, но боится, и ее страх дрожью в руки передается хозяину.

Нет, верхом на стену штыков легче. Поднимут на штыки – прекрасная смерть. Быстрая. Почти без мучений. Хуже, если выбьют из седла и затопчут. Были случаи, когда таких несчастных находили еще живыми на следующее утро после битвы. Без рук, без ног, с разрубленными черепами и раздавленными лицами. Об этом лучше не думать!

А когда сам стоишь и видишь, как горизонт начинает шевелиться, потом в ноги ударяет гул – тысячи подков дружно бьют по замерзшей почве. Чужие, страшные лошади несутся на тебя. И некуда бежать. Кавалерия ближе, ближе. Видно, как ее лихие генералы один за другим подбирают поводья и уходят в сторону, давая место для таранного удара простым всадникам. Те несутся очертя голову, бросив поводья, забыв обо всем. И только впереди на белом коне, покрытом тигровой шкурой, в цирковом плюмаже, в черных усах и кудрях до плеч – лучший кавалерист потрясенного человечества, неаполитанский король, кумир женщин и гроза обоза – божественный Мюрат! Король среди маршалов и маршал среди королей!

Бац! Врезались. Пошла свистопляска. Если русские что-то могут, так это стоять. Вгрызлись в землю, зацепились, теперь их не выковырять. В этом великая, черная мудрость пехоты. Говорят, наши сильны в штыковом бою. Да, сильны. Но трижды сильны в отражении. Не замай!

Четырнадцать часов ужасного, непрерывного месива. Живые охрипли кричать. Умирающие больше не стонали, когда по ним, как по земле, то кони, то люди – и все без дороги.

Капитан боялся упасть. Подведут ноги – прощай. Накануне шли дожди. Земля размякла. Не желая жертвовать обувкой, многие несли сапоги в руках. Два пеших перехода, когда решено было поберечь лошадей, Бенкендорф тоже шел босиком. Думал, что застудил ступни. Вышло хуже. После ночевки, когда грел только бок крапчатого донца, попытался встать. И нате, не ступни – колени. Распухли, крутили, шагу не ступить. Хорошо, что дальше ехали верхом. Однако свалял же он дурака! Поберег сапоги! После боя таких сапог – послал денщика на поле, пусть выбирает. Теперь вроде ничего, ноги двигались. Но страшная это доля – становиться калекой в неполные 25. Впрочем, кто сказал, что он выживет?

Ночь пала раньше обычного – мглу усиливал снег. Побоище утихло в темноте. Бедный городишко за несколько веков не видел столько народу. Теперь все мертвые.

Отчего-то воображают, будто над сечей наступает тишина. Неправда. Неумолчный стон с разных сторон, вытье и поскуливание, редко крик. Сил уже нет. И это хуже, чем лязг железа, брань и вскрики убитых.

Уже было известно, что обещанный пруссаками в подкрепление корпус генерала Лестока так и не подошел. Посему Беннигсен решил покинуть поле боя, хотя отовсюду поступали донесения: стоим, где стояли. И на поверку вышло, что наколотили француза больше, чем он нас. Тысяч на десять больше. Хорошая работа. Надо бы ребятам щи варить да по чарке водки сверху. И спать. Сегодня даже в снегу будут спать крепко.

Назавтра же можно и подумать, пугнуть ли Бонапарта еще раз или откатиться на новое место.

Но Беннигсену не сиделось. Его нервировала медлительность союзников. Ужасали потери: 15 тысяч, не меньше. Страшила ответственность. По всему выходило: сегодня он победил. А завтра – будет ли удача?

– Оставить поле боя противнику – признать поражение! – севшим голосом кричал на совете генерал Толстой. – А паче чаяния, тронемся? Люди не знают потерь. Начнется паника. Дезертирство. Побегут – не остановим.

Он вернулся мокрый от снега и злой. Приказал позвать Бенкендорфа.

– Вас требует Беннигсен.

– Зачем?

– Не мое дело.

– Петр Александрович…

Полковой командир обычно не срывался на Шурку. Здравый, как все генералы, потаскавшие амуницию еще в средних чинах, а уж потом попершие наверх, он своих людей в полымя не бросал, сам в огне не горел, а о службе выражался так: «Это ж Россия, мать наша, понимать надо!»

– Собирайся, повезешь донесение в Петербург. В уважение к твоим связям, прости, брат. – Граф ходил по палатке усталый, кусачий и не кричал на капитана только потому, что видел: и тому сегодня досталось. – Командующий думает, будто тебе поверят.

– Но ведь я скажу. Я же скажу, что здесь было, – растерялся Бенкендорф.

– А кому интересно твое мнение? – огрызнулся Толстой. – Повезешь реляцию о победе. Сие, брат, стратегия. Нам, дуракам, не понять.

Генерал больше всего хотел налить себе водки, что в присутствии младшего по званию было неприлично.

– Ну ступай, ступай. И это, не очень-то выставляйся перед Беннигсеном. Он мужик хитрый.

О последнем все знали, и капитан не отпустил ни единого комментария, хотя, когда шел по лагерю, уже видел признаки начинающейся паники. Собраться в ночи и бежать! Куда? Зачем?

Людям можно приказать умирать. Но сказать им: уходим, хотя… мы сегодня выиграли. Это как?

Подло? Глупо?

Дальновидно.

Беннигсен написал донесение, вручил его посыльному. Но в течение следующих суток картина так страшно изменилась, что пришлось Бенкендорфу, прежде чем увидеть столицу, заглянуть в Кенигсберг и очистить город от мародеров. Своих мародеров!

Стыд пробирал до костей. Армия побежала, как и предсказывали разумные генералы. Побежала после сражения, которое следовало признать удачным. Во всяком случае, не проигранным. Но теперь полки обращались в банды. Солдаты – в скотов.

Нет, все же Лестоку следовало поспешить, хотя бы ради своих соотечественников! Чего только капитан не навидался дорогой. Теперь вот глядел на королеву Луизу. Еще одну жертву, втоптанную в грязь по их вине! Чем ее участь лучше судьбы той длинноногой белокурой поселянки, над которой, сняв штаны, стояли четыре егеря? Он, конечно, разогнал их и, кажется, одного даже убил, саданув прикладом в висок. Но женщину все равно не спас.

Есть устав, есть присяга, есть шпицрутены. И лучшие качества солдата будут явлены. Нарушится подчиненность – и вот уже чья-то рыжая наглая харя орет:

– А ты мне не приказывай! Ты кто таков? Пошел на хер!

Хорошо у капитана за спиной не осинник. Три сотни старых солдат.

– Я те покажу, кто таков! Уёбыш!

– А чё ты мне сделаешь? Чё будет? Под суд пойду? Ищи-свищи экзекуторов!

– Так вздерну, – пообещал Бенкендорф, вытирая перчаткой накатывавшие из-за ветра сопли.

Он понимал, что вешать не на чем, и приказал стрелять. Команду выполнили коротко, без чувств. Плюнули и поехали дальше. Но в ушах все еще отдавалось:

– Бабу пожалел! Своим бабу, немку! Да ты, часом, сам…

Часом, это, оно самое! Только спусти их с цепи. Только позволь – порвут. Хорошие, свои, еще вчера герои. Сегодня – дерьмо, нелюди. Бес попутал. Знает он этого беса!

* * *

Кенигсберг.

«Наша армия под сильным влиянием неудач и пав жертвою нерешительности и неверных решений главнокомандующего отошла к Тильзиту».

А. Х. Бенкендорф

Королева смотрела на курьера по-прежнему мягко.

– Я звала вас, чтобы выразить свою благодарность, – ее голос снова окреп, – за очищение города от мародеров. И свое сочувствие. – Она знаком подняла его с колен. – Мне жаль. Если бы я только могла повернуть время вспять… Но, боюсь, Бог хочет, чтобы мы прошли через это.

Бенкендорф вздохнул. Бог хочет… Тысячи и тысячи убитых, искалеченных людей. Тела отставших и замерзших по всей дороге. Не может Бог хотеть поражения для русских! Или после ста лет побед учит смирению?

– Вы отчаялись, – Луиза готова была взять его за руку. – Напрасно. Вот у меня четверо детей. И я только что своим упрямством лишила их наследства. Но мы не прислуга Бонапарту. Если нужно жить в неволе, лучше умереть.

Камин едва тлел. Ничего удивительного, что королева оставалась в дорожном платье из синего бархата с высоким воротником и витыми золотыми шнурками, как у гусарского ментика. Ее пышные пшеничные волосы были спрятаны под шапочку с черным страусовым пером.

Она изменилась с тех пор, как капитан видел ее в последний раз. Четыре года назад Луиза больше походила на радостную птичку, выпорхнувшую по весне из открытой клетки. Смущенная собственным величием, растроганная всеобщей любовью, стыдящаяся своей красоты… Теперь на него глядела исполненная внутренней мудрости женщина, чьи глаза уже были прояснены будущим страданием и которая давно благословила все, что с ней произойдет.

– У меня для вас подарок. – Луиза открыла шкатулку, стоявшую на столе. Здесь среди перстней, лент и споротых кружев она хранила милые безделушки. Поделки детей, шишки из парка в Шарлоттенбурге, сухие цветы лаванды для запаха. – Вот возьмите, это мой крест. Хорошая работа, правда?

Капитан прежде принял подарок, чем опомнился, что делать этого нельзя.

– Простите, ваше величество… я…

Она взяла руку Бенкендорфа обеими ладонями и с силой сомкнула его пальцы над ажурной сталью. Такие кресты делали в Гляйвице и заменяли ими золотые, которые вслед за королевой прусские дамы жертвовали на нужды армии.

– Не важно, как это выглядит со стороны. Не имеет значения, кто и что об этом подумал бы, если бы увидел, – Луиза говорила доверительно, но без тени кокетства. – Я помню вас. И всегда замечала. Вы не могли об этом знать. Вы обычно стояли сзади. Вас никогда не представляли.

– Это было бы неуместно…

Луиза кивнула.

– Но я не могла не чувствовать ваш взгляд. Иногда чужое восхищение – это все, что нужно, чтобы не потерять себя. Вы приедете на переговоры?

– Если государь прикажет.

– Сделайте все, чтобы попасть туда. Просто окажитесь там, – королева снова сжала пальцы гостя на холодной поверхности креста. – Стойте и смотрите на меня. Этого будет достаточно.

* * *

Середина февраля. Петербург.

«Этой удивительной женщине ничего нельзя поставить в упрек, кроме чрезмерной строгости к собственным детям».

А. Х. Бенкендорф

Всю дорогу до столицы капитан проделал в дурном расположении духа. Безмолвное обожание. Абсолютная преданность. Неужели это все, на что он способен? Почему стоять сзади и смотреть через чужие спины – его удел?

Пожалуй, сейчас ему трудно было бы даже вспомнить, чего хотелось в другой, довоенной жизни.

В юности любил читать древних авторов. Плутарха и описание подвигов великих людей. Когда три года назад был с миссией в Архипелаге, первую ночь не мог спать, воображал, что корабль стоит у берегов, где ходили Одиссей и Агамемнон. Все таращился на темную полоску земли, и мнилось, что за кустами еще движутся бесприютные тени героев. Смотрел в теплое чужое небо и мысленно примерял доспехи Ахилла.

Допримерялся! Хорошо не погиб, как Патрокл!

Одно Бенкендорф усвоил твердо: всегда может быть хуже. Он явился в Петербург в середине февраля и… окунулся в победный восторг. Его никто не слушал. И все поздравляли.

Капитан смешался, говорил невпопад. Хвалил Толстого. Ругал Беннигсена – того, кому государь пожаловал Андрея Первозванного.

А там… Там был разгром. Толпы обезумевших, бегущих, никем не управляемых людей. Смерть и позор. Без поражения. Что казалось неправдоподобным, особенно издалека, из Петербурга.

На Александра Христофоровича смотрели косо, принимали холодно. И, наконец, вдовствующая императрица снизошла до вразумления. Она пригласила воспитанника в свои теплые покои в Зимнем и, велев всем выйти, указала на стул.

– Вы огорчаете меня, Сашхен.

Мария Федоровна только что вернулась с бала. Конечно, она больше не танцевала. Целую вечность! С тех пор как семь лет назад стала вдовой. Приличия запретили бы ей скакать в котильоне, но при взгляде на стан-амфору, на исполненные грации и спокойного величия движения императрицы-матери, оставалось только сожалеть, что эта рослая фарфоровая дама не возглавляет торжественные шествия в первой паре полонеза.

Траура ее величество не носила, возненавидев черное в те дни, когда лила слезы по мужу, а вся столица ликовала и в окна дворца даже ночью долетали приветственные крики. Глупцы думали, будто расстались с тираном! Надолго ли? Вот он, новый тиран – Бонапарт – стучится в двери!

– Сядьте, Сашхен, – Мария Федоровна жестом отослала камер-фрау, готовую снять с ее головы диадему и отколоть мантию. Нет, она будет разговаривать с этим остолопом как подобает истинной царице. – Я разочарована.

Покровительница возвышалась над Бенкендорфом на целую голову, а его росту завидовали многие! Но сейчас крестник сжался, как всегда сжимался в ее присутствии, опустил плечи и втянул шею.

– Садитесь же.

Мария Федоровна опустилась на стул со спинкой-лирой и одним взмахом уложила у ног шлейф, расшитый золотыми розетками.

– Мне не нравится все, что вы делаете, дитя мое, – веско сказала она. – И мне не нравитесь вы сами, каким прибыли из-под Эйлау.

Что на это ответить? Бенкендорф переминался с ноги на ногу, готовый пятками просверлить наборный паркет и провалиться этажом ниже. Вдовствующая императрица – не тот человек, который думает, будто повинную голову меч не сечет. Очень даже сечет. И за два десятилетия покровительства сын покойной подруги часто выходил из ее кабинета высеченным.

– Вы недовольны чином полковника? – почти насмешливо спросила пожилая дама. – Друг мой, ваш командир продвинул вас лишь на одну ступень. Тогда как я, – она выдержала паузу, – на две. Вы только пару недель проходили подполковником. А уже новое назначение. Не пора ли…

«Заткнуться», – мысленно проговорил за нее Бенкендорф.

– …вести себя более благоразумно, – закончила царица.

Они сидели в светлом кабинете государыни. Ее величество не любила мрачных тонов. В жизни и без того много ненастных дней, пусть хоть вещи дарят ощущение весны. Над столом висел крымский пейзаж кисти самой августейшей художницы. В медальонах между окнами – портреты ее детей, которые Мария Федоровна лично вырезала по кости. Каждый величиной с ладонь, простая легкая оправа, тонкая лента, булавка к обоям – все по-семейному. В дальнем углу Бенкендорф заметил свой профиль. В этом доме он был Сашхен, или даже Шурка, как подвернется ей под руку.

– Ваши родители, мой друг, всегда являли собой пример благодарности и послушания.

Александр Христофорович опустил глаза и попытался вымучить из себя объяснение. Вдовствующая императрица была этим шокирована. Он осмеливается возражать!

– Помолчите. Вы уже достаточно наговорили в гостиных, – в ее голосе звучал укор. – Война с Бонапартом будет продолжена во что бы то ни стало. А вы… вы сеете панику, утверждаете, будто мы разбиты.

«Не разбиты, но бежим», – мысленно поправил Шурка.

– Не перечьте мне! – вскинулась Мария Федоровна. Ах, как хорошо она его знала! Куда лучше, чем родная мать, которая умерла еще до того, как сын начал взрослеть. Эта венценосная женщина видела воспитанника насквозь. Без нее он был ничто. Она без таких, как он, – молчаливых, преданных, готовых исполнить любой приказ – лишалась опоры. Столь нужной при перетягивании каната с сыном-императором. А он вздумал ершиться!

– Беннигсен – победитель. Бонапарт будет разбит, – отчеканила вдовствующая государыня. – Это и только это вы должны говорить всем и каждому.

Бенкендорф поклонился. Его мнение казалось излишним.

– Послушайте, Сашхен, – Мария Федоровна смягчилась, – вы избыточно честны. Надо стать дальновиднее.

Александр Христофорович поднял на нее глаза.

– Когда вы вот так смотрите, я вижу перед собой вашу матушку, – вздохнула императрица. – Ведь она пострадала от моего супруга, покойного государя, тоже за неверно понятую преданность. Стала защищать меня, говорить, что его фаворитка Нелидова – интриганка, метит на мое место… И все это открыто. Именно тогда вашей семье пришлось уехать обратно, в Германию, – Мария Федоровна помолчала. – Вспомните, сколько ваш отец искал службу. Нашел только у баварцев в Байроте. Мне стоило большого труда и такта смягчить государя. Вернуть ваших родителей.

«Да, вернуть. Из свиты цесаревича рижским губернатором. Такой вот зигзаг карьеры!».

– Помните об этом. Не оступитесь, – вдовствующая императрица покачала головой. – Вы слишком похожи на Анну, Сашхен. Я бы не хотела вами жертвовать.

Очень откровенно.

– Но, ваше величество, – начал Бенкендорф, – говорят, государь заключает мир. Он едет на переговоры.

Лицо Марии Федоровны выразило крайнее неудовольствие. Ее считают сторонницей войны! Глупые игрушки для детей, которые никак не повзрослеют. А мужчины – дети, им нельзя давать заигрываться. Нищие, разоренные города, брошенные дороги… Война позволяет забыться. Но рано или поздно наступает отрезвление. Лучше рано. Такова ее философия.

– Друг мой, – вновь заговорила пожилая дама. – Вы помните, как погиб покойный государь?

Бенкендорф сглотнул. О подобных вещах не принято упоминать вслух.

– Его убили, когда он решил заключить союз с Бонапартом, – твердый подбородок Мария Федоровны задрожал. – Англия не позволит России выйти из большой войны. Здесь многие опутаны ее золотыми нитями. Да и своих дураков хватает! Лишь бы кричать «ура» и убивать людей.

Мария Федоровна взяла платок и против ожидания вытерла не глаза, а лоб. Она уже страдала внезапными приливами жара, но все еще выглядела цветущей. Какая кожа! Какие руки! Будто на мрамор натянули белую шелковую перчатку. Ей-богу, с этой дамой еще и сегодня не стыдно было бы пуститься в амуры. Но при этом какая репутация! Белее молока, чище кружевной скатерти.

– Итак, Сашхен, вы хотите объяснений? Получите их, – сухо проговорила покровительница. – Государь все знает. Надо быть очень наивным, чтобы думать, будто мой сын, – она возвела глаза горе, – может хоть на минуту выпустить правду из виду. Он поедет на переговоры и будет торговаться. Поверьте, дипломатия – сильная сторона его способностей.

От Бенкендорфа не укрылась гордость, с которой императрица-мать говорила о своем первенце. А ведь иной раз можно подумать, будто они враги.

– Но, – Мария Федоровна вздохнула, – везде есть горячие головы. Нельзя допустить, чтобы в такой опасный момент против государя созрел заговор… Они уже перебирают моих детей! Кто следующий займет трон! – Щеки пожилой дамы вспыхнули румянцем негодования. – А ведь Константин – трус. Вы домашний человек, вам я могу сказать правду.

Бенкендорф предпочел бы не слышать подобных характеристик. Потом ему же поставят в вину минутное чистосердечие государыни.

– Только Александр выведет нас, – твердо заключила она. – Мой сын Александр.

Повисла пауза. От всего сказанного ситуация не становилась яснее.

– И вот я, – терпеливо начала разжевывать вдовствующая императрица, – принимаю на себя роль сторонницы войны. Машу флагами. Затем, чтобы тайные заговорщики решили, будто возле меня, в моем кругу, можно заявлять недовольство открыто, без последствий. Теперь они уже все известны. Все наперечет. А я лишь раскидываю сети шире. И кто мне попадается? Вы, Сашхен! Вы!

Мария Федоровна замолчала. Ее воспитанник был раздавлен.

– Делайте, что вам говорят, – с ласковым упреком произнесла царица. – Я сама скажу вам, когда вы будете готовы для большой игры.

В тот момент казалось: никогда.

Вдовствующая императрица встала и ободряюще похлопала воспитанника по плечу.

– Вы вскоре получите новое назначение. Состоять при посольстве в Париже. И кое-какие частные распоряжения от государя.

Полковник внутренне возмутился: он не дипломат! Все его последние поступки это только доказывали.

– Я полагал вернуться в армию. Мой теперешний командир граф Толстой…

– Граф Толстой назначен послом. Вы не разлучитесь.

Глава 2. «Le petite princes»

«Когда Август пьет, Польша пьянеет».

Польская пословица

Белосток. Польша. Лето 1807 г.

Белосток – самый прекрасный замок на земле. Желто-розовый сон среди кипени цветущего сада. Зеркала прудов и горбатые мостики у беседок, чьи мраморные ступени уходят прямо в холодную, серую глубину вод.

Бенкендорф вспомнил, что у его родителей не было свадебного путешествия. Едва венчавшись, они в 1782 году поехали сопровождать великокняжескую чету за границу. Такая честь! Вена, Рим, Неаполь, Париж… Но отец уверял, будто ни в Версале, ни в Потсдаме он не встречал такой расточительной, такой обморочной роскоши. Счастливого безумия. Золотого сна, во время которого Польша не сразу заметила, что ей пустили кровь. Так бывает, если сам часто отворяешь себе вены…

Теперь Александр Христофорович видел Белосток своими глазами. Тень былого величия. Крыло отлетевшей славы. Пепел был еще теплым.

– Этот дом называют Подляшским Версалем. Обитателям замка чудилось, будто костер вот-вот займется вновь. Посмотрите, как в прежние времена жили вельможи, даже не принадлежавшие к правительственной партии. Я смею утверждать, – старая кастелянша с гордостью вскидывала голову, – что истинная аристократия сохранилась только в Польше: там, где магнаты не зависели от короля. Каждый день за стол садится человек до пятидесяти, – она радушно обвела рукой кушанья, расставленные перед гостями, – но после нас остатками кормится еще пара сотен челяди.

Бенкендорф не считал, что холопы, кидающиеся на объедки, – признак аристократизма. Но его учили не перебивать старших.

Он приехал сюда в июне. Все уже было кончено. В Тильзите государи вновь перекроили карту. Россия могла быть довольна: земли до Вислы. Но у пруссаков отняли куски Польши и соединили в герцогство Варшавское. Только слепой не понял бы зачем. Пика с красно-белым флажком уже была наклонена в сторону Немана.

А потому никто не обольщался ни насчет французов, ни насчет новых подданных, которые, конечно, с большим удовольствием оказались бы по другую сторону границы. Тем не менее им пришлось терпеть русских. И, чтобы подсластить бочку дегтя, посол Толстой устроил в Белостоке череду празднеств. Весь его штат – офицеры и дипломаты – поселился в замке на несколько месяцев, чем несказанно стеснил добрую кастеляншу, сестру последнего короля Станислава Августа и ее многочисленных родственниц: Тышкевичей, Понятовских, Потоцких…

Еще вчера они своими руками вышивали знамена для юной польской армии, носили малиновые шапочки набекрень и ждали возрождения «Ржечи от можа до можа». Сегодня…

– Мы все надеялись, что после стольких поражений Пруссия будет исключена из числа европейских держав. Полностью уничтожена.

«Знаю я, на что вы надеялись, – думал Шурка, – и кто должен быть исключен…»

– Но великий человек благоволил иначе. – И все за столом немедленно повторили: «великий, великий, великий…» Как разноголосое, но однообразное эхо. – Его воля – ныне закон в Европе, не так ли?

Мягкий голос кастелянши был обращен к русским гостям. От них постоянно ожидали вежливого восхищения через силу. Так уж повелось, раз государь целовался с Бонапартом. Правда целовался. Без шуток! И французы были от этого в восторге. Наши плевались.

– Не правда ли? – с упором и самой любезной улыбкой повторила кастелянша. Она чувствовала, как все напряжены за столом. Ее племянницы. Ее гости. Честь хозяйки требовала сохранить мир.

– С одной стороны… – протянул Толстой, чья ненависть к Бонапарту только усилилась за последние полгода. Сдерживаемая этикетом и возложенными дипломатическими обязанностями, она теперь горела ровно, без вспышек, но жарко. Не стоило подносить руку. – Монархи двух могущественнейших держав…

На лицах полек появилось кислое выражение, что еще больше разозлило посла. Он готов был вспылить. Бенкендорф понял, что пора спасать начальство, и открыл рот, намереваясь сказать цветистую глупость. Но сказал:

– После встречи императоров на плоту посреди Немана между нами и нашими противниками вошла в обычай изысканная вежливость. Должна ли она скрывать очевидное? Французы видят свой триумф. Мы – новое требование возмездия. Они радуются миру. Мы ждем войны. И готовимся.

Повисла глубокая пауза. Все глаза были устремлены на дерзкого нарушителя приличий. Обычно он молчал. Бенкендорфа считали лицом, близким к августейшей семье, и давно желали услышать его голос. Но никто не ожидал от полковника недипломатической прямоты.

– Что ж, молодой человек, – задумчиво отозвалась кастелянша. – Вы всегда храните безмолвие. Я рада, что первые ваши слова продиктованы честностью. Но позвольте напомнить, что «возмездие» неуместно после подписания мира.

– Да и чего вам ждать от новой войны? Новых поражений? – это подала голос младшая из племянниц кастелянши, графиня Потоцкая.

Александр Христофорович мог себя поздравить: до сих пор она не удостаивала русских разговором, храня патриотический бойкот. Даже за столом у нее не стоило просить соус. Толстой однажды нагрелся: захотел хлеба – и услышал в ответ:

– Ниц нема.

Перед ними стояла фарфоровая плетенка, полная круглых розанчиков. Тогда только Шурка нашелся, сумев превратить все в шутку:

– Тогда воды.

– Зараз, – пани против воли рассмеялась.

В Польше наполеоновские войска голодали. А когда требовали у крестьян «клиеба», слышали в ответ только: «нема». Но воду им приносили исправно: «зараз, зараз».

Тогда молоденькая Анна впервые взглянула на полковника с интересом. Но потом одернула себя и снова заковалась в лед. Теперь ему удалось второй раз пробить ее броню.

– Вы можете готовиться сколько угодно! – вспылила Потоцкая. – Разве кто-нибудь в силах победить гения?!

– Яна! – кастелянша передернула плечами так, точно рукава платья жали ей в подмышках. – Дитя мое…

Все в замке звали Анну Яной, из чего Бенкендорф сначала вывел заключение, будто имя заинтересовавшей его дамы Иоанна. Жаннет на французский манер. Но за глаза ее величали «le petite princes» – маленькая принцесса. Что подходило больше.

Она не была красавицей. Живой, веселый котенок. Черные блестящие глаза, большой рот, волосы, вьющиеся в беспорядке. Яна брала грацией, бьющими через край радостью и лукавством. Ее ненависть была искренней и пристрастной. Как любовь. Словом, полковник посчитал эту даму достойным трофеем и начал охоту, обложив дичь по всем правилам.

– Вы уже преклонились перед Наполеоном. Вы и пруссаки. Я видела поверженную королеву Луизу. Ненависть на коленях! Великолепное зрелище!

Вот этого не следовало говорить. Бенкендорф тоже видел королеву в Тильзите[8]. Как его и просили.

Между Эйлау и встречей на Немане произошло еще одно несчастное сражение – Фридланд[9]. Бонапарту сопутствовал успех, а Беннигсен, несмотря на численное превосходство, проиграл. Проиграл гению, который корсиканец, как никто, умел совместить со злодейством.

Мы покорились. Поляки были счастливы. Пруссаки с дрожью ожидали своей участи.

Свита Александра I на встрече венценосцев была разнообразна и блестяща. Бенкендорфу ничего не стоило затесаться в ее задние ряды. Он обещал. Он сделал. Стоял и смотрел.

Королеву сопровождал муж. Иначе о Фридрихе Вильгельме сказать было нельзя. Долговязый, немногословный, вечно скованный и надеющийся только на нее. Во время встречи Наполеона и Александра I на плоту посреди Немана бедняга три часа топтался на берегу, ожидая результатов. Его даже не сочли нужным пригласить. Теперь он вел супругу как на заклание.

Когда ее величество сошла с подножки открытой кареты и преклонила голову перед встречавшим прусских владык победителем, на площади воцарилась тишина.

– Мадам, глядя на вас, я понимаю, почему у меня так много врагов, – с галантным укором произнес корсиканец. – Вы создали мне их своей красотой.

– Пощадите… пощадите мою бедную родину…

Она говорила едва слышно. Как Бенкендорф мог угадать эти слова? Он с трудом даже видел, как шевелятся губы Луизы.

– Но ведь вы никогда не простите мне этой минуты, – строго возразил Бонапарт. – Ни вы, ни ваши подданные, ни противники, которых подняло на меня ваше патриотическое безумие.

– Ваш гений торжествует над любыми недругами, – поспешил на помощь несчастной королеве Александр I. – А ваше великодушие обращает даже заклятых врагов в истинных друзей.

По знаку Бонапарта все поднялись на ступени дворца, и больше ничего не было слышно. Победитель шел впереди. Следом прусский король и русский император вели королеву, опиравшуюся на их руки. Два мужчины, близкие ей и готовые откупиться ее красотой от чудовища.

А где-то в толпе стоял третий, не имевший на Луизу никаких прав и тоже не способный что-либо поделать. Предавший без предательства, но, по крайней мере, стыдившийся происходящего.

Королева поднялась к дверям. Алый бархат ее токи в сочетании с белым кружевом накидки делал Луизу особенно похожей на жертву. Как в древние, языческие времена. Приношение Молоху.

Она вскинула глаза и быстро пробежала ими по толпе. Бенкендорф не поручился бы, что тревожный взгляд выцепил его из рядов любопытных. Королева вздохнула, словно говорила прости солнцу и небу. Кивнула, как бы соглашаясь с неизбежным. И отважно шагнула в темную сень за дверями. Было видно, как Талейран – изящный царедворец с напудренными локонами – закрыл за их величествами высокие стеклянные створки.

Луиза выторговала у узурпатора кусочки Пруссии, и теперь поляки были этим крайне возмущены.

– Выходит, все наши жертвы, все слезы матерей, все мужество юношей, вступивших в армию, напрасны! И кому, скажите на милость, нужен этот огрызок Пруссии? – Графиня Потоцкая смотрела на полковника, как ангел-обвинитель в день Страшного суда.

– Яна, разве это нашего ума дело? – упрекнула кастелянша. – Оставь политику сильным мира сего…

– Нет, отчего же, – вновь подал голос не устрашившийся пламенных взглядов Бенкендорф. – Ваша племянница находит в себе мужество говорить то, о чем думают многие, но благоразумно молчат.

Еще один обжигающий взгляд. Не то благодарный, не то предостерегающий. «Остановитесь, сударь! Мы враги. Я дальше не пойду». Еще как пойдете!

– Мадам графиня считает, что Пруссия, одна из виновниц гибели ее родины, должна сама перестать существовать.

– Это было бы справедливо!

– Вы можете обеспечить такой исход? – Бенкендорф чувствовал, что ступает на скользкую почву. – Не вы лично… – Все засмеялись. – …А ваши соотечественники?

– В союзе с Наполеоном…

– Сами?

Анна сдернула белую салфетку, бросила ее на стол, так что край угодил в тарелку и сидевших рядом забрызгало соусом.

– Я сыта, – поклонилась она кастелянше, – и вашим угощением, и вашими гостями, тетя.

Маленькая принцесса стремительно направилась к двери из столовой.

– Александр Христофорович! – с укором пробасил Толстой. – Нельзя ли было как-то… Вы порой несносны!

Полковник подавил усмешку. Спустя всего неделю ясновельможного хамства он буквально ногтями расцарапал броню Яны, задевая самые болезненные струны ее души. Теперь она всю ночь будет кипеть, думать, как следовало возразить обидчику. Ergo вспоминать его. Что и требовалось.

* * *

«Мое детское сердце билось, слушая рассказы о наших победах. Но я не понимала, почему нужно ненавидеть хорошеньких русских офицеров, которые так красиво гарцевали на своих великолепных лошадях».

Анна Потоцкая

Следующим шагом большой игры могло стать только нежное примирение. До разрыва он бы не допустил. Храни Бог чистосердечных дурочек!

Всю неделю Бенкендорф вздыхал и ловил взгляды жестокой. Но не смел и рта раскрыть, как бы раскаиваясь в недавней резкости. Полковник нарочно гулял в парке в то самое время, когда выходила le petite princes, и попадался ей на глаза в ее любимых местах – у оранжереи, под башней-руиной, в античном гроте… Но тут же резко сворачивал в сторону, терялся между деревьями и прятался за постаменты мраморных амуров. Словно боялся обеспокоить собой даму сердца. И вместе с тем украдкой наблюдал за ней, получая удовольствие от лицезрения земного божества.

Яна демонстрировала холодность. Нарочито делала вид, что не замечает его потуг. Но помимо воли начинала уже искать глазами знакомую долговязую фигуру и за столом напрягать слух, чтобы расслышать его разговор с другими собеседниками. Он всегда отзывался благоразумно и сдержанно, отчего складывалось впечатление, будто его лишь раз вывела из терпения одна-единственная женщина.

Кастелянша взирала на своего гостя с удивлением. Друзья подтрунивали над ним. Полковник все сносил смиренно, тайно радуясь тому, что роман делается притчей во языцех.

На недоуменный вопрос Толстого он небрежно бросил: «От скуки». И приложил усилия, чтобы эти слова через кастеляншу (с которой у посла царило подозрительное согласие) стали известны противной стороне.

В ответ Яна предприняла попытку его задеть. Напрасно. Он был сама покорность. Но в его откликах на ее замечания слышалась скрытая насмешка, которая так легко дается, если говорить с преувеличенной вежливостью. Собеседник теряется в догадках, честны ли с ним или стараются оскорбить. Стоит ли обижаться и на что именно? Сбитый с толку, он делает одну ошибку за другой, случайно открывая свои карты.

Только одно могло опрокинуть любовно разложенный пасьянс. Неожиданная искренность дамы. И готовность кавалера ответить тем же. Это увело бы игру на следующий уровень, где главный закон – непредсказуемость. А главное наслаждение – невозможность угадать следующий шаг.

Такого развития событий Бенкендорф позволить себе не мог. И до определенного момента боялся, что Яна – такая живая, кокетливая девочка – ненароком перескочит черту. Зря! Она оказалась не слишком искусна в куртуазном поединке и выбрала защиту «Порядочная дама». Чем мгновенно очертила круг дозволенного. Это сразу облегчало задачу, ибо все ходы сторон были тысячу раз прописаны в романах. Венцом становилось падение крепости и торжество соблазнителя с финальным раскаянием у ног возлюбленной. Неправдоподобная развязка!

После колкого замечания о скуке было обронено еще более обидное: «Вы же знаете полек!» Тоже доведенное до сведения Анны.

Задохнувшись от негодования, маленькая принцесса ринулась в бой. За столом заговорили о галантности французов, об их успехе у женщин. Наконец, о пассии Наполеона графине Валевской.

– У нас многие считали важным связать интересы страны любовными узами. Бонапарту нашли то, что нужно: красивую, глупую и уступчивую, – в голосе Яны звучало уязвленное самолюбие. – Думаю, если бы она повела себя менее покладисто, французский император проявил бы больше уважения и к ней, бедняжке, и к нации.

– Нельзя требовать от нее добродетели там, где все подруги открыли объятия гостям, – со сладким ядом в голосе произнес Бенкендорф.

– Ах, отнюдь! – взвилась маленькая принцесса. – Вы наслышались о победах французов и надеетесь, что русским будет оказано такое же гостеприимство!

Полковник с деланным равнодушием пожал плечами:

– Геродот писал: сарматки любят силу.

– Но не насилие!

– Вы оба переходите границы! – вскинулась кастелянша. – Где ваше воспитание, молодой человек!

– Возможно, об этом стоит спросить у вашей племянницы.

Пожилая дама перевела негодующий взгляд на Яну. Та попыталась взять себя в руки.

– Вынуждена сознаться, что весьма немногие из наших дам оказали достойное сопротивление французской галантности. Их можно оправдать восторгом патриотизма, – с расстановкой проговорила она. – Но те, избранные, кто предпочел добродетель, навсегда сохранили любовь и почтение своих поклонников.

– В самом деле, – глубокомысленно согласился полковник, делая поклон в сторону собеседницы. При этом нельзя было понять, является ли его кивок подтверждением ее слов или издевкой.

– Были даже браки, – примирительно произнесла кастелянша. – Правда, немного.

Бенкендорф решил добить хозяек:

– А вы не задумывались, отчего немного?

О, они задумывались. Очень даже задумывались! Вопрос не требовал ответа. Их не считали равными. Только походная любовь на соломе. Французы унижали непрошеных союзников еще больнее, чем русские. Наши – просто медведи. Помиримся – все будет возможно: и браки, и дети, и права. Французы же умели так изысканно указать полякам на их место, что не приходилось обижаться. Хотя стоило. По-варварски. По-сарматски. Ведь чужаков кормили и привечали…

* * *

«Поляки увидели проблеск надежды: они усердно служили под знаменами Наполеона и верили, что наступает момент восстановления их независимости; Наполеон видел в этом только авангард, который он приготовил против России».

А. Х. Бенкендорф

– Я запрещаю вам вообще открывать рот за обедом! – Толстой не замечал, что его слова смешны. Он выговаривал подчиненному в кабинете. – Кастелянша после ваших откровений проплакала весь вечер.

Вот кого Бенкендорф меньше всего хотел задеть!

– Ведь они все знают. Все понимают. Ведь их тоже можно понять…

– Нет.

– Что «нет»?! – взревел граф. – Я не вашего согласия спрашиваю. Я вам командир и отдаю приказы!

– Да. – Вид у полковника был такой рассеянный, что становилось ясно: он глядит в окно на темные дорожки сада и не слышит обращенных к нему слов.

– Вы бы уже скорее прибрали к рукам эту Яну, – проворчал граф. – Все бы и забылось.

– О, ни за что, – протянул Бенкендорф, предвкушая долгое – с чувством, с толком, с расстановкой – приключение.

Толстой махнул рукой, взял с камина табакерку и отправился на ежевечернюю прогулку с кастеляншей. Им было хорошо вместе: они ругали молодых и вспоминали свое «золотое время». Почему эти двое ухитрялись ладить, не задевая патриотических чувств друг друга? Может быть, потому что не хотели задеть?

Александра же Христофоровича национальные чувства маленькой принцессы интересовали постольку, поскольку позволяли вывести ее из равновесия. Но пора было переходить к чувствам вообще.

Еще пару дней он прилежно посещал все спектакли французской и итальянской трупп, дававшиеся в замке. Между прочим, актеров тоже среди челяди звали к столу после господ, и это их не смущало!

Полковник садился всегда в партере и голодными глазами взирал на ложу своей очаровательницы. Кавалер, который хочет остаться незаметным, выбирает место позади дамы. Но Бенкендорфу нужно было, чтобы его видели. В самых патетических местах он вздыхал и закатывал глаза к первому ярусу, дабы убедиться, пробрали ли картонные чувства исполнителей предмет его страсти.

Если ей угодно было хлопать, он тут же принимался рукоплескать. Если его одобрение касалось непонравившегося Яне места и смуглые руки, перехваченные у запястий нитями розового жемчуга, оставались бестрепетно лежать на малиновой обивке балкона, рыцарь демонстративно прекращал хлопки и делал растерянное лицо: «Как? Разве не здесь? Ну, да я ведь ничего не понимаю!»

К слову, понимал он великолепно. Шурку с детства невозможно было вытянуть из театров. Особенно с балетов, где актерки махали ногами перед самым носом у зрителей.

В четверг полковник набрался наглости и явился в домовую церковь во время мессы, где лютеранину делать было нечего. Впрочем, он был лихим лютеранином. Не чуждался причаститься перед боем у полкового батюшки. Раз дают, чего отказываться? А воспитание в католическом пансионе аббата Николя позволяло ему войти в костел, не нарушив ни одного правила.

Он крестился в обе стороны, а если потребовалось бы, то и двумя руками. Мог петь на латыни и очень любил орган. Все эти мощи – Бог бы с ними. От костей, ногтей и волос праведников, оправленных в золото и выставленных на всеобщее обозрение, его передергивало. А вот музыка у схизматиков была хорошая. Настоящая. Особенно если Моцарт. И если с горном. Плач души!

В церкви Бенкендорф расслабился и прослушал мессу, сидя на последнем ряду и улетая со звуками органа к осипшему от молитв небу.

Все кончилось. Он знал, как положено действовать по канону, и пробился к чаше. На него смотрели крайне неодобрительно. Плевать!

Яна приблизилась, оправляя наколку из черного кружева. На ее лице было написано: «Вы с ума сошли!»

«Донна Анна…» – он протянул ей горсть воды.

«Не бери, не бери, не трогай!» – стучало у графини в голове. «Вы дьявол!» – хотели выговорить губы.

«Одно прикосновение к руке бедного Гуана, – умоляли его глаза. – Ах, как скучно! Ведь мы ляжем под эти плиты, и ничто больше не согреет нас! Ни луч солнца, ни птичьи трели, ни трепет теплых пальцев…»

Она опустила руку и перекрестилась его водой, больше повинуясь сюжету, чем истинному желанию. А потом позволила себе негодовать, укорять, раскаиваться. Тоже по сюжету. Ее враг торжествовал, и оба знали заранее, каким будет следующий шаг.

Цветы, да цветы.

Причем розы. Ярко-алые. Разных сортов и запахов. От почти бордовых, широко раскрывших жаждущее естество. До нежно-розовых, собранных в твердый бутон девства. Их аромат – то мускусный, то анисовый – наполнял спальню маленькой принцессы по утрам. И никто не знал, как они туда попадали.

Даже допрос слуг, даже попытка не спать и караулить не дали результатов. Горничным было заплачено, а часового неизменно смаривает сон перед рассветом.

Сначала букет лежал на пороге. Потом в ногах кровати. У изголовья. Наконец, на одеяле. Бенкендорф нарочно выбрал откровенный, бесстыдный цветок. Он не хотел подчеркивать ни лилейной святости дамы, ни бесплотности своих притязаний. Отказывался баловать ее незабудками: помните обо мне. Будет помнить!

«Я хочу вас, – кричали розы. – И вы станете моей! Несмотря на строгость нравов! Благодаря им!»

* * *

«Она заставила меня приложить все силы для того, чтобы победить ее предубеждение по отношению к русским; наконец, патриотизм сдался».

А. Х. Бенкендорф

Новым шагом стало письмо.

«Взгляните на меня. И я буду вознагражден. Довольно и того страдания, что Вы считаете меня врагом, в то время как я – всего лишь смиренный раб вашей красоты».

Бенкендорф никогда не переписывал чужой любовной галиматьи из письмовников. Хватит и своей.

Три первых послания кряду Яна пропустила без ответа. Герой-любовник не отчаивался. Так положено. Лишь бы на четвертом не сорвалось.

Дама была строга. И пять, и десять эпистол канули в Лету. Тогда полковник явился после чая на узаконенное традицией семейное чтение, где французская эмигрантка мадемуазель Дюшен, лектриса кастелянши, два часа читала влсух газеты, романы, пьесы, трактаты естествоиспытателей и описания путешествий. На сей раз она оглашала малиновую гостиную «Новой Элоизой» Руссо. Бенкендорф вошел как раз в тот момент, когда несчастная Юлия изливала печаль опустевшей души. Дамы плакали.

Маленькая принцесса тоже несколько раз поднесла шелковый платочек к глазам. Какое счастье, что в мире есть женщины! Без их трогательного участия он обратился бы в ледяной хаос, где все слова грубы, а все движения сердца прагматичны!

Когда чтение закончилось, и размягченные описанием чужой скорби слушатели потянулись к выходу, полковник нарочно пошел благодарить лектрису за доставленное удовольствие и, поровнявшись с Яной, уронил записку на ковер у ее ног.

Смущенная графиня немедленно закрыла белый клочок бумаги краем платья. И, когда, как ей казалось, никто не видел, поспешно подняла цидулку. Сжав послание в кулаке, прекрасная дама поспешила к выходу. Стараясь не торопиться и со всеми раскланиваться. Она не видела, как предательски пылают ее щеки. Между тем остальные как раз примечали и были крайне довольны сделанными выводами. Бенкендорф добился того, что за ним с Анной всегда следовал десяток любопытных глаз, что уничтожало необходимость после победы трубить о ней.

Яна миновала кабинет, еще пару комнат, балюстраду, но не пошла к себе, где горничные могли стать свидетельницами ее замешательства. А вышла на крыльцо. Следовало углубиться в сад. Но ее разобрало любопытство, и она почти рывком развернула записку. «Жестокая», – гласил текст.

Улыбка расцвела на лице молодой графини. Она изорвала послание, положила клочки на ладонь и дунула на них, посылая к вечернему небу.

«Жестокая»! Он страдает!

Белые комочки попадали к ее башмачкам, и, попирая их, она отправилась домой. Писать ответ.

Можно было побиться об заклад, что сегодня графиня не заснет. А вот сможет ли взяться за перо? И решится ли передать? Другой вопрос. От этого зависело дальнейшее поведение кавалера. Или перейти к стихам. Или…

Яна не решилась. В самый неподходящий момент к ней постучалась кастелянша и прочла возвышенную проповедь о семейных добродетелях.

– Только когда Господь освободит вас от обязанностей супруги и матери, – сказала тетушка, – которыми вы более должны себе самой, чем людям, только тогда вы сможете считать себя свободной…

Ей, вдове, легко говорить!

Но полковник, не получив письма, сделал единственно возможный шаг. Жестокосердная дама должна была взревновать. И предмет был избран правильно – единственная женщина, которой Анна могла позавидовать.

В Белостоке нашло прибежище целое семейство французских эмигрантов – герцогов Бассомпьер. Глава, мужчина лет пятидесяти. Его двадцатилетняя жена. Их дети – Пьер и Лизетта – с бабушкой, непонятно по чьей линии. Оба супруга почтительно именовали ее «матушка», а та с не меньшим энтузиазмом отчитывала зятя, чем дочь, или сына, чем невестку. Молодая герцогиня не имела имени, все называли ее: «Ваша светлость». Это была миловидная кобылка, славившаяся среди обитателей замка великосветскими манерами.

Что-то в этих манерах смущало Бенкендорфа. Его с детства учили, что простота не роняет достоинства, а вот от чванства за версту несет выскочкой. На его взгляд, образчиком истинного аристократизма была все-таки кастелянша.

– Что ты о них думаешь? – спросил как-то Толстой. – Эти принцы в изгнании всегда смахивают на авантюристов.

Сам граф полжизни провел в полку и был простоват. К тому же москвич. Мнение воспитанника вдовствующей императрицы его очень интересовало.

– Нахлебники, – отрезал Бенкендорф. – Выдают себя не за тех.

– Кастелянша тоже так думает, – кивнул Толстой.

– Тогда почему же она их держит?

– Из деликатности. Надеется, что ее благодеяния разбудят в них совесть.

– Вы ее предупредите, что оберут.

– Да я сказал, – махнул рукой граф. – Она на меня взглянула как на вахлака.

Именно герцогиня Бассомпьер стала предметом короткого и успешного натиска Бенкендорфа. Она имела перед Анной то ничем не исправимое преимущество, что родилась в Париже. Или делала вид, что родилась. Этот экзотический цветок страдал даже от прикосновения грубого воздуха севера. Но самое ужасное – ей постоянно терло белье, вонявшее польским мылом.

Однажды Яна не выдержала и, напустив на себя наивный детский вид, осведомилась, чем гостье так не нравится запах мыла.

– Ничем, – Бенкендорф успел ответить прежде, чем герцогиня скорчила страдальческую мину. – Просто в Париже белье не стирают. Его поливают духами, а когда пот уже ничем нельзя перебить, выбрасывают.

Яна воззрилась на полковника в ужасе.

– Мы экономнее, – постаралась сгладить ситуацию кастелянша. – Да и где кружева напастись?

– Надобно жить в Версале, чтобы понять всю абсурдность ваших суждений, – надулась Бассомпьерша.

– Но сейчас вы живете здесь, моя дорогая, – Бенкендорф уже говорил с ней на правах интимного друга. С нежным упреком и какой-то необъяснимой для третьего лишнего короткостью.

Самое удивительное, что герцогиня заткнулась. Две ночные прогулки среди фальшивых руин в саду, и какое облегчение!

Полковник не боялся, что разъяренный супруг вызовет его на дуэль. Не те люди. Замнут между собой. Да и полно, герцог ли он? Муж ли этой женщине?

Когда при свете луны Александр Христофорович весьма ловко завалил спутницу на мраморную скамейку, она показала невиданные для приличной дамы мастерство и проворство. Оба остались довольны. На следующий день полковник прислал ее светлости жемчужную брошь, которую та не постеснялась принять и даже надеть на следующий бал. Ну что тут скажешь? Воспитание.

Однако Яна страдала. Его маленькая принцесса чувствовала свою грубость и вульгарность рядом с утонченной побирушкой. А видя, как красиво пара ее вчерашнего рыцаря и более сговорчивой герцогини кружит по залу, готова была кусать локти: «Он мой! Ведь он мне написал: жестокая!»

Надо было отвечать. Теперь ее несостоявшийся кавалер вовсю ухаживал за наглой Бассомпьершей: приносил ей воду, приглашал на мазурку и держал себя не робко, как с Яной, а нежно и покровительственно.

Потоцкая попыталась сама кокетничать. Но было не с кем. Ее муж находился в Варшаве и не проявлял к жене особого интереса. Французы ушли. А любому русскому из дипломатической миссии Толстого Бенкендорф давал фору.

«Смирись, – как будто говорил он. – Я – лучшее из возможного».

* * *

«Я забыла, и в этом была моя главная вина, что у молодой женщины не может быть другого близкого человека кроме мужа. Но в таком случае почему же мой муж не заставлял меня об этом вспомнить?».

Анна Потоцкая

Тем не менее гордость дамы не должна была пострадать. Она придет, сложив к его ногам оружие. Но внешне все должно выглядеть так, будто кавалер сам изгладил вину и добился прощения.

Полковник переписал из Расина возвышенные стихи, чтобы послать их непреклонной богине. А сам устроил в небольшом поместье поблизости от Белостока бал в честь хозяев. Дело оставалось за малым – добиться согласия Анны почтить своим присутствием скромный деревенский праздник. И тут на Шурку снизошло озарение: он решил действовать через молоденькую лектрису, тоже француженку, но добрую и без спеси. Яна удостаивала эту девушку дружбы.

Небольшая сумма и самые уважительные, самые благонамеренные уговоры. Мадемуазель Дюшен взялась исполнить поручение и привезла-таки маленькую принцессу на бал, предварительно поклявшись, что Бассомпьеров не будет, что верный рыцарь раскаивается в своих заблуждениях, что он не может более противостоять собственному сердцу…

Анна приехала и не была разочарована. Она стала царицей. От нее не отходили. Любое, самое вздорное желание исполнялось неукоснительно и в мгновение ока. Казалось, попроси она звезду с неба, и Бенкендорф принес бы в горсти!

Наконец, чтобы вознаградить его покорность, принцесса согласилась на прогулку после танцев. Разумеется, втроем. Лектриса шла сзади, стараясь даже шелестом гравия на дорожке не напоминать о своем существовании.

Потом была чудная ночная поездка, когда рыцарь верхом сопровождал их открытую карету-гондолу до самого Белостока. И все не мог глаз отвести от матово белевшей в темноте руки, покоившейся на кожаной подушке кресла.

– Смотрите на дорогу! – дразнила его Яна. – У нас встречаются рытвины. Можно вылететь из седла!

Ему, кавалеристу, вылететь из седла? Не смешите!

В эту ночь все решилось. Он любил ее нежно и страстно. Она оказалась не готова. Муж не научил графиню и половине нужного. Но Бенкендорф не жалел. Его любовница обратила неопытность в достоинство и тем еще больше разожгла пыл.

Утром Яна плакала. Не слезами раскаяния, а от полноты охватившей жизни.

– Вы погубили мою репутацию! – в ее голосе было больше кокетства, чем упрека.

– Только потому, что вы сами никак не могли на это решиться.

Она засмеялась.

– Но мой муж…

Дальнейшее его не интересовало.

– Мужья сами бывают во всем виноваты. Нельзя же думать, будто церковное благословение дает им право на лень.

Графиня грациозно повернулась к любовнику и провела пальцем по его усам.

– Знаешь, мне повезло. Мог бы попасться старик, урод. Наша судьба не в пример лучше, чем у других. Потоцкий красив, добр, но…

«Скучен», – мысленно подсказал Шурка.

– …мне всегда хотелось большего. В юности я вколотила себе в голову, будто страстная любовь сделает нас счастливыми. Будто я должна соблазнить мужа.

«Неплохая идея! Всем бы дамам такое прозрение!»

– Мне было пятнадцать. Что я могла? Позвала его гулять при луне у пруда. Он сказал, что там комары.

Бенкендорф рассмеялся. Знакомая картина!

– Хотела заставить ревновать и написала сама себе пылкое письмо с признаниями, как бы от воздыхателя. Мою тайну раскрыли и очень строго выбранили. Думаю, этой выходкой я погубила себя в его глазах.

Александр Христофорович взъерошил ей волосы. Есть на свете дураки! Если бы ему попалась такая большеротая глазастая девочка, способная в пятнадцать лет написать себе любовное послание, чтобы возбудить мужа, он бы не стал ее ругать. Страстность в просыпающейся женщине – не худшее качество.

– Теперь вы умеете больше, – мягко сказал полковник. – И я знаю, гораздо увереннее в своей красоте. Поезжайте в Варшаву и, пока не поздно, уложите мужа у своих ног. Он будет вам благодарен.

Яна испытующе посмотрела любовнику в глаза.

– Поезжайте? Через границу? Неужели вы думаете, что я осталась бы здесь? Ведь там не только муж. С ним двое моих детей.

Проклятая война!

– Я достану вам разрешение. Ведь у вас земли и в герцогстве Варшавском.

– Вы сделаете это для меня? – она взвизгнула от радости и обняла его уже без кокетства.

– Конечно, сделаю, любовь моя. Нет ничего, что я не хотел бы для вас сделать. Исключая шпионаж и восстановление Польши.

Она чмокнула его в нос.

Бумага была подписана Толстым и еще кое-какими русскими властями.

– Я буду вас помнить.

– Выбросите из головы на первом же повороте.

Они расстались без взаимных подарков, но с самыми теплыми чувствами.

Вскоре и дипломатическая миссия Толстого должна была отправиться в путь. Граф велел Бенкендорфу ехать в его карете. Кастелянша под самый верх загрузила экипаж пирогами, холстом для рубашек и пресловутым польским мылом.

Некоторое время отец-командир молчал, погруженный в приятные воспоминания. Потом посчитал, что настало время распечь подчиненного.

– Ну и что мы теперь будем делать? Ваша слава побежит перед нами в Париж?

– Какая слава? – невинным голосом отозвался Бенкендорф.

– Не выкручивайтесь. Вы соблазнили не прачку. Внучатая племянница короля! Да знаете ли вы… Знаете ли, что ее сватали за герцога Беррийского, последнего Бурбона? Что за ней ухаживал сам Мюрат, и она ему отказала? Что Бонапарт в Варшаве каждый вечер приглашал ее за карточную игру в числе очень узкого круга августейших лиц…

Конечно, знает.

– Вам мила слава русского Казановы? – не унимался Толстой. – Зачем нам Казанова в Париже?

«Сведения», – вздохнул Бенкендорф.

– Вы меня совершенно разочаровали, Александр Христофорович, – заключил граф. – Я всегда считал вас положительным и достойным доверия молодым человеком. Пылким, но положительным. И ее величество императрица-мать явно будет недовольна.

«Вот что его беспокоит!»

– Вы можете быть абсолютно обнадежены на сей счет, – вслух произнес Бенкендорф. – Вам известно, что у меня есть ряд поручений от его величества, свойство которых я не имею права разглашать. Для их исполнения я просто обязан приехать в Париж так, чтобы еще до нашего появления в Мальмезоне рассказывали басни о внучатой племяннице польского короля, отвергшей Мюрата и не отказавшей скромному полковнику.

Толстой надулся. Для него было оскорбительно, что кто-то из подчиненных имеет миссию, секретную для главы посольства. Но Петр Александрович недаром слыл человеком добрым и простым. Он крякнул, хлопнул Шурку по колену и уставился в окно, вновь переживая прощание с кастеляншей.

Глава 3. Маленькие радости

«Желанием честей размучен, Вперед я слышу славы шум».

Г. Р. Державин

Сентябрь 1807 г. Герцогство Варшавское.

Какая честь тащиться после поражения в Париж? Какая слава?

В начале похода они видели себя победителями. Не допускали и мысли о разгроме. Принимали от дам поручения к французским модисткам. Обещали привезти Бонапарта в клетке. Не как зверя. Как канарейку!

Пели: «Вспомним Матушку-царицу…» Вспомнили! Мордой в грязь.

Старички могли теперь хихикать. Им, увитым лаврами екатерининских побед, все было ясно: не корсиканец силен, молодые пошли – дрянь. Весь рассвет нового века болтали о чести, правах и личной свободе. Не почитали монарха. Тем более монархиню. Великую государыню! Перед которой в Европах дрожал каждый лист!

Ставили ей в вину амурные похождения. О, конечно, теперь каждый помешан на целомудрии жен! Как раньше, в век Вольтера, были помешаны на мудрости. Посмотрим мы на ваших жен, как француз придет! Наших, по крайности, ни турок, ни швед, ни поляк тронуть не могли. Не то, что жен наших отцов. Мы – золотое поколение!

Так говорили они, качая уже не напудренными, а седыми головами и вспоминая, как гордо эти самые подагрические ноги попирали камни бастионов Ени-Кале и Кинбурна. Как легла под копыта коней Варшава. Как трусил ввязаться в драку северный сосед, а когда отважился – полетели клочки по закоулочкам.

Было время! Теперь не то. Все из-за сопляков, засранцев, молокососов! Не умеешь, не воюй. Где-то теперь наши шпаги?

Приходилось терпеть и отмалчиваться. Но злость продолжала кипеть и на чужих, и на своих. Зачем они так сильны? Зачем мы так самодовольны?

Посольство ехало уже по землям герцогства Варшавского и досыта нахлебалось польских дерзостей. Лошадей на станциях, и тех пытались не дать – в разгонах! Перед вами что фельдъегерь?

Двух смотрителей Толстой приказал высечь. Одного, особо наглого, повесить. А конную тягу стали забирать еще до станций, в ближайших деревнях. Просто окружали табун, мирно щипавший траву в ночном, и уводили к себе. Утром выбирали каурок покрепче, остальных отпускали на радость хозяевам. И вся недолга.

Кто придумал? Александр Христофорович не считал нужным церемониться с теми, кто доброго обращения не понимает.

Ему понравилось, как немцы управились с этими землями после раздела. Дороги не разваливаются, деревянных домов нет – все камень. Он нарочно расспросил и был удивлен попечительностью прусского короля. С виду тюфяк тюфяком. Но оказалось… Кассы взаимопомощи, казенные деньги на строительство крестьянских усадеб, правильный севооборот. Живи-радуйся. Но чужие благодеяния вставали у поляков костью в горле. Страна казалась ладно скроенной, но некрепко сшитой. Было заметно, что она уже расползается под пальцами. Дырявые руки. Бездонные карманы. У проезжающих вымогали деньги – просто чтобы чиновник отвязался. Знакомое домашнее бедствие! Шурка этого терпеть не мог и в душе ворчал, что разумному королю за свое же хорошее надавали по рукам!

На пару дней посольство остановилось в Лазанках. Бывший замок последнего короля. Славу здешних мест составляли бани. Вот где жизнь протекала легко и счастливо! Ни дерева, ни веников. Чугунные ванны на ножках, выстланные чистыми холстами. Резервуары с кипятком. Краны подают воду прямо из Вислы. В каждом покое полотенца, мыло, гребенка…

Европа.

Полковник особенно остро почувствовал это, когда опустил свои затекшие от сидения в карете чресла в парную воду и, зажмурив глаза, погрузился с головой. Вынырнул он уже другим человеком. А хорошо вот так жить, ни о чем не печалясь! Гладить полотенца, греть воду. И всякое лихо пропускать мимо себя, чисто вымытым. Благодарным.

В Лазанках его нашла Яна. Не в банях, конечно. Во дворце. Полковник занимал небольшой угловой кабинет с китайскими картинками на стенах. Вечером он разбирал почту. Свеча ярко отражалась в лаковых панелях, создавая целую цепь других, расплывчатых комнат, где сгорбленный над столом офицер шуршал бумагами.

Внезапно постучали. Полковник решил, что вернулся денщик. Своим нынешним Александр Христофорович был недоволен – пьет и плохо следит за платьем. Только собирался встать и выбранить мерзавца, как двери распахнулись.

На пороге – длинный плащ с капюшоном. «Досточтимый призрак, приношу нижайшие извинения за то, что осмелился потревожить избранные вами покои. Мое пребывание здесь временно. Уже завтра мы уедем…»

Хохот был ответом. Тонкие, обнаженные до локтей руки откинули капюшон, и уже в следующую секунду маленькая принцесса переступила порог. Схватила любовника за плечи. Приблизила румяное смеющееся лицо к его удивленной физиономии.

– Я из Варшавы. Я не могла не приехать. Скоро вы пересечете границу, и Бог знает, когда еще…

Он наклонился и закрыл ей рот поцелуем. Даже отвечая, губы Яны продолжали смеяться. А язык забавно скользил по его зубам. «Выше или ниже, девочка, кость бесчувственна!» Он сам поймал кончик ее языка и втянул в себя, как глотают воздух из сдуваемого мяча.

«Яна, ты ничему не учишься! Где твой муж?»

Но пани, очевидно, было не до мужа. Не до всех. Она взвизгнула от удовольствия, расстегнула плащ и подпрыгнула, обвив его вокруг бедер ногами. Шурка понял, что соскучился, что Яне пришла в голову хорошая мысль повидаться напоследок, что…

Ее руки уже стягивали с него рубашку. А его рыскали по холмам Эдема в поисках запретных наслаждений. Но графиня не могла долго висеть. Поэтому Бенкендорфу пришлось оставить сады Гесперид с их золотыми яблоками и подхватить ее под зад.

Новое удовольствие – мять подушки и воображать, будто твоя возлюбленная из пуха. Но у Яны все было маленькое. Ягодицы – кулачки. Груди – фигушки. Ее мускулистая плоть открылась навстречу ему, как открываются ладони, только что поймавшие бабочку. И снова схлопнулась.

Раз, два, три!

«Мадам, вы меня измучили. Я путешественник, уставший с дороги». – «И принявший ванну».

Четыре, пять… тридцать.

Он спекся. Но дама была не в обиде. Кажется, муж держал ее на голодном пайке. Дорого бы Шурка дал, чтобы посмотреть на этого остолопа! Скоро тот начнет замечать, что жена сыта? Перестала следить за ним требовательным взглядом? Ведет себя с подозрительным дружелюбием? Сколько мужчине нужно времени, чтобы обеспокоиться?

– Мой супруг в столице, – Яна сидела на столе, разметав ладонями его неоконченные письма. – Если тебе, конечно, интересно.

Александр Христофорович кивнул. Выслушать даму после удовольствий – почетная обязанность любовника. Только англичане засыпают сразу. Мужланы! Если женщина довольна, беспечно пожалуется на мужа: мол ты не такой. Если ей не понравилось, будет обескураженно молчать и ерзать.

У него не молчали! Шурка рассматривал их болтовню как налог на любовь. Одна польская швея рассказывала, как кроить рубашки по новой парижской моде. Заодно узнал, что воротничок-парус нужно перетягивать только черным галстуком, остальные цвета давно преданы анафеме.

– Он догадывается?

– Он меня не видит.

«Скоро увидит. Мы все собственники. А когда у тебя воруют…»

– Я подбиваю его ехать в Париж. Но он терпеть не может Наполеона.

«У нас много общего».

– Не признает гения! Не восхищается! Уже и его родные, и моя тетя там…

– Скажи, что поедешь сама.

– Но он не отпустит.

– Тебе нужно разрешение?

Бенкендорф посмеивался, помогая любовнице шнуровать корсет и оправлять юбку.

– Я просто боюсь, что он не поспешит вслед, – честно призналась маленькая принцесса. – Останется в Варшаве. Ведь он всем доволен.

– Есть повод проверить, – полковник подобрал плащ красавицы и накинул ей на плечи. – В Париже буду я.

«Любопытно, как встретимся? Станет ли она гоняться за мной? Или делать вид, что не замечает? Избегать? Зависит от мужа».

– Я еще немного помучу его в Варшаве, а потом поеду, – храбро заявила Яна. – Даст Бог, увидимся.

Нет, он совсем не хотел встречаться с графиней Потоцкой ни в Мальмезоне, ни в Фонтенбло. Там другие дела. А старая связь накладывает обязательства. Хотя бы дружеские.

– Что тебе во мне? – прямо спросил Шурка.

Яна запрокинула голову, тряхнув темно-каштановыми кудрями.

– Ты подарил мне меня.

Такого ему еще не говорили.

– Будем считать, что твой долг оплачен, – Бенкендорф наклонился и коснулся губами кончика ее носа. Холодный. Почему?

– Я никогда не стану тебе мешать, – с печалью отозвалась Яна. – Женщины привязчивы. В этом наша слабость. Но ты ведь и расстаешься, никого не обидев.

Дверь за ней закрылась. Продолжать письма Александр Христофорович не стал. Что толку? В голову лезла одна принцесса. Почему в конце всегда грустно? Даже если отпускают легко?

На следующий день уже все знали о ночном визите. Полковнику желчно завидовали. Графиня была лакомым куском, и то, что она продолжала связь, только еще выше поднимало Шурку в глазах товарищей. Как и его теперешнее молчание – знак высшего благородства.

* * *

«Может, и нам попробовать переписываться по-русски?»

М. С. Воронцов

Дальше шла Пруссия. Посольство добилось права следовать через Мемель, где намеревалось увидеть королевских величеств. Бенкендорфа бесило поведение немцев, их услужливость и покорность перед новыми хозяевами. Не хотелось вспоминать о своем родстве. Даже язык казался опоганенным. Хотя в обычной жизни он любил говорить по-немецки, и делал это не с северной рубящей интонацией, а мягко, врастяг, как научился в детстве, на юге, в Байроте. На таком языке пели миннезингеры, на нем шептали нежные речи, а не только отдавали лязгающие команды. И вот, представьте себе, какие-то почтительные бюргеры его любимым языком вылизывали задницу оккупантам!

Пробовал по-французски. Выходило еще хуже. Себя от врага не отличишь: думаешь, как он, одеваешься, ешь, любишь… Непонятно только, почему дерешься хуже?

С горя Бенкендорф пытался перейти на итальянский. Но его знал плохо, только для музыки. И окружающие не понимали.

Говорить же по-русски в голову не приходило. Язык для солдат и прислуги. Впрочем, во времена Фридриха Великого таким же был немецкий. Потом разохотились, стали писать стихи, философствовать…

– Петр Александрович, вы по-русски хорошо знаете?

– Я же москвич, – удивился Толстой.

– Попробовать, что ли? Из патриотических соображений.

Граф смерил полковника недоверчивым взглядом:

– Час продержитесь?

Шурка был азартен. Поставил свое казачье седло, новое, с чепраком. Командир ответил парой дуэльных пистолетов. Ударили по рукам.

Сорок минут. И то потому, что Толстой не касался ни книг, ни политики. Стоило вильнуть к барышням, и Бенкендорфа пробило на «parlez franςais». Он просто не понимал, как можно обсуждать женщин на русском. Выходило грубо и зримо, хотя душевно. Один грех. Голый, как яйцо.

Но Толстой остался доволен.

– Бегло, бегло, – похвалил он. – Пожалуй, чепрак возьму, а седло ваше. И вот что, батюшка, я, грешным делом, акаю. Так вы с меня пример не берите.

Легко сказать. В полку кто акал, кто окал, кто гекал, а кто и вовсе пересыпал речь местными словечками вроде «злобышек» или «дюденя». Понимать своих Шурка, худо-бедно, научился и даже матом орать на денщика. Но нельзя же матом думать!

До Мемеля оставалось часа три пути. Следовало отдохнуть и почиститься. А завтра уже в пристойном виде хоть на аудиенцию. Но, едва Бенкендорф вечером затеплил свечу, намереваясь требовать у окаянного изверга горячей воды, как денщик, шмыгая носом, доложил:

– К вашей милости дама.

«Вот черт!» – подумал Шурка, уже вообразив очередное явление графини Потоцкой. Банный лист сейчас был бы желаннее!

Посольство оккупировало трактир с номерами и пару прилежащих домов. Полковник предусмотрительно избрал второй этаж над вывеской цирюльника. У последнего всегда имелась горячая вода. Две хорошенькие дочки – по замашкам настоящие барышни – исправно носили ее наверх постояльцу, за что получали по монетке. Бенкендорф уже наладился трепать их то за румяную щечку, то за белое ушко, воображая баталию втроем. И на тебе! «Сударыня, вы очень некстати!»

– Мне всегда нравилось наблюдать твое разочарованное лицо, братец!

Женщина под вуалью откровенно хохотала. Да и ростом она была не чета Яне – почти с него.

– Долли! – Александр Христофорович раскрыл объятия.

Дама шагнула через порог и сама заключила брата в кольцо тяжелых, больших рук. Их чмоканье, взаимное толкание и шлепки больше напоминали возню детей на ковре, чем поведение взрослых, приличных с виду людей.

– Я к тебе по делу.

Кто бы сомневался! Без дела Долли не ездит. Не спит, не пьет, не кокетничает и не вспоминает о родных. Хотя с Александром из всей семьи ее связывали самые теплые, самые доверительные отношения.

Полковник помог сестре разоблачиться. Плащ и хлыст для верховой езды полетели на кровать. Перчатки легли на стол. Смачно, будто припечатали сургуч.

Они не виделись года два.

– Какая ты стала…

Бенкендорф не нашел слов, чтобы описать преображение долговязой девочки в гранд-даму. Двое детей, муж-дипломат, и вот уже она не Долли-достань-воробышка, а графиня Ливен, жена посла в Берлине. Конечно, брат знал о назначении в Пруссию и даже поздравлял, но не думал, что родственники доберутся так скоро. В Белостоке время для него остановилось.

– Муж не знает, что я здесь. Не надо ему говорить. – Долли, как всегда, отрубала одну фразу от другой, опасаясь, что окружающие глупы и поймут только вразбивку. – Христофор Андреевич исполняет обязанности с большим достоинством. Но мне, – госпожа Ливен испытующе глянула на брата, – кажется, что наши донесения перехватывают французские агенты.

– Что немудрено, – показал осведомленность тот.

– Слушай, – повелительно оборвала его Долли. – Поэтому я решила воспользоваться вашим каналом передачи писем. Ведь вы посылаете отчеты напрямую? Со своими курьерами?

– Да, – кивнул Бенкендорф.

– Вы только начали путь к Парижу. Если среди ваших чиновников и есть жучок, он пока себя не раскрыл, – деловито рассуждала госпожа посланница. – Ах, Александр, все это для меня так ново, так кружит голову!

О да! Девочка выросла и поступила на службу.

– А ты подумала…

– Подумала. Другие донесения пойдут своим чередом. От мужа. Пусть их и вскрывают. А настоящие – через вас. Не могла же я упустить такой возможности!

Она вся пылала азартом.

– И кто учил тебя шифровать? – с недоверием осведомился брат.

– Папа, – невинным голосом отозвалась Долли. – Спроси на досуге, чем они с матушкой занимались в Баварии.

Бенкендорф ошарашенно уставился на сестру.

– Но вдовствующая императрица сказала мне, что это была опала.

– Право на возвращение надо заслужить, – госпожа посланница явно не видела противоречия. – Да или нет? Ты обеспечишь доставку?

Как будто у него был выбор!

Шурка забрал у сестры все привезенные конверты. Лицо молодой женщины оставалось сосредоточенным.

– Как ты нашла Берлин?

– Скука. Кавалеры любезны только после обеда. Светских развлечений нет. Король принимает нас холодно, ему так велели французы. При этом он делает тридцать верст верхом до моря, чтобы увидеть русских матросов, перегоняющих суда по Балтике в Кронштадт. Его сын одевается казаком и повсюду ходит в этом фантастическом наряде…

– А королева? – голос полковника звучал с наигранным равнодушием.

– Что тебе хотелось бы знать?

«Все, черт возьми!»

Долли испытующе посмотрела на брата.

– Ее величество не выходит. Вообще. Никогда. Верительные грамоты у нас принял Фридрих Вильгельм. И вел себя крайне неловко. Просто не знал, о чем говорить. Похоже, он был уверен ее уверенностью и тверд ее твердостью. А теперь, когда прежней опоры нет…

– Она больна?

– Говорят, что так. Болезнь – лучший из предлогов. Тем более что Луиза опять беременна.

– Успел-таки! – разозлился Бенкендорф. – И чьим считают этого ребенка?

– Шутишь? – удивилась сестра. – Добродетель ее величества никто не ставит под сомнение. Тем более после того, что случилось в Тильзите.

– А что там еще стряслось? – огрызнулся брат.

– Он отверг ее, – сценическим шепотом заявила Долли. – Бонапарт – Луизу. Ради Валевской. Так все говорят.

Нужна ему Валевская! Но повод отличный. Так унизить гордую пруссачку! Так втоптать ее в грязь!

– Перед глазами всей Европы корсиканец показал, что королевой можно пренебречь, как обозной шлюхой, – произнесла Долли, явно повторяя чьи-то нелестные слова. – Вот она и не выходит. Ей стыдно. Стоит появиться, как все мгновенно вспоминают Тильзит…

Бенкендорф взялся рукой за горло.

– Она, бедняжка, как на кресте!

– Хватит, – брат стоял к Долли спиной, потому что боялся показать лицо.

– Она зовет тебя. Я ради этого и приехала.

Лучше ему было не оборачиваться.

– Она тебе сказала?

– Не прямо, – уклонилась Долли. – Но достаточно ясно, чтобы за тобой отправиться. Умоляю, Александр! Она больше не знает, кто такая…

Можно было продолжать и бубнить всю дорогу. Бенкендорф уже одевался. Лил на голову одеколон. Искал новую рубашку. Ненавидел не вычищенные денщиком сапоги: «Выгоню! Ей-богу, выгоню!»

Кому приказать седлать лошадь? Ехать надо тайно.

– У меня две, – Долли была великолепна. – Бумаги для следования в город со мной. Ты только держись сзади.

Где-то ему это уже говорили!

* * *

«В Мемеле мы были приняты королем и королевой, которые в этом последнем уголке своего королевства грустно ожидали, когда дорога в их столицу, заполненная французскими войсками, будет открыта».

А. Х. Бенкендорф

Сумерки давно превратились в ночь. За стеной невысоких крепких сосен ветер не пробирал, но, чуть только дорога выходила к морю, начинала петлять между дюнами, всадников буквально пригибало к гривам скакунов. Очень страшно мчаться по утрамбованному волной песку и не видеть выброшенных на берег темных бревен или обломков бочек, о которые лошадь запросто сломает ногу. Тогда, о, тогда он уже не увидит Луизу так, как должен увидеть. И будет завтра на аудиенции заверять в своей безграничной почтительности…

Верховые снова свернули в лес и поскакали по освещенной луной просеке. Слева и справа пролегал безграничный черничник, стрекотавший на ветру пожухлыми листьями.

Городок спал. Бедный прусский флот, по договору отданный победителям, все еще дремал на рейде, но уже собирался отплывать во Францию. Корабли этот человек забирал, а Луизу взять гнушался!

У заставы Долли выехала вперед и предъявила документы. Судя по увесистому мешочку, опущенному в руку часового, деньги имели большее значение, чем законность пропуска в ночное время.

Как только очутились за стенами, сестра снова пришпорила лошадь, и они понеслись по улице, высекая искры из мостовой. Ближе к замку Долли поумерила пыл, придержала коня и поехала шагом. За ними во всех окнах зажигался огонь, будто одну свечу проносили за декорацией и показывали в череде стекол.

Замок безмолвствовал. Но и здесь госпожа посланница знала дорогу. Сначала по темному парку мимо плоских, как стол, газонов, не способных укрыть даже фиалку. В тени шпалерных кустов, до оранжереи, птичника, зимнего сада, где пальмы подвязаны к потолку веревками.

Потом вдоль стен, за северный фасад, длинное крыло с колоннадой, минуя помпезные ступени со львами и подъезды для добрых людей. Когда-то Шурка был здесь гостем. Теперь крался как вор!

Если в цокольном этаже есть дверка, значит, у Долли найдется ключ. Бенкендорф видел в темноте, как щеки сестры пылают лихорадочным румянцем. Ей нравилось! Она переживала чужое приключение как свое. Брат подумал, что будет, когда подобные вещи госпожа посланница начнет проделывать ради себя?

Замок щелкнул. Горячая ладонь сжала его руку.

– Не смей волноваться! Ты потеешь!

Мало ему конского запаха, еще и свой. Как в манеже!

Их обоих учили математике и черчению. Долли хватило одного путешествия по коридорам, чтобы снять мысленный план. Теперь она скользила, держа ладонь брата и неприязненно передергивая плечом. Пальцы Шурки были влажными.

– Ты трусишь?

Как объяснить, что он в столбняке от мысли опять увидеть королеву Луизу?

– Будешь мямлить, считай, что я тебя презираю, – Долли буквально впихнула Александра Христофоровича в нужную дверь.

Паче чаяния, на пороге не спала любимая горничная. Возле створок на стульях не почивали камер-фрау. Всех выслали. Ради него?

Полутемная комната была озарена свечами на столе. Королева читала, откинувшись в глубоком кресле. Вернее, лежала с книгой в руках. Ее опущенные веки дрожали. Во мраке не было видно, что они воспалены, что кожа на щеках стала рыхлой от слез. Что лицо дурного, серого оттенка.

– Я молилась… – вслух произнесла Луиза, точно знала, что он вошел.

– Простите, мадам, – полковник спиной ощутил пустоту, в которую пятился.

– …за ваш приезд, – голос у королевы был по-прежнему тверд. – Ваша сестра – незаменимый друг. Я многим ей обязана.

Александр Христофорович застыл. Его ждали. О нем просили Бога. На него надеялись. Ну и как он теперь должен поступить?

Королева встала. Что-то в ее фигуре показалось странным. Она выглядела суше и ниже, чем была. Горбилась, сжималась всем телом. Если бы можно было развернуть спину, как еж! Закрыться от удара!

Луиза потеряла право ходить прямо. Не могла смотреть другим в глаза. Даже теперь, когда он шагнул к ней – а, плевать на всех! – спрятала голову у него на груди и никак не желала поднять лицо вверх.

Бенкендорф почти заставил ее сделать это.

– У меня нет сил, – прошептала Луиза. Ее губы были шершавыми, обкусанными и запекшимися в корочках новой кожи. – Больно видеть свет. И больно, когда видят меня.

Он еще стеснялся своего запаха! Она воняла, как коза!

Александр Христофорович знал, что делать и как делать. Схватить утопающего за волосы и рывком потянуть к солнцу.

Если бы его спросили об этой ночи, он вспомнил бы, как целовал ее от макушки до пальцев ног, а она непрерывно беззвучно рыдала. Боялась стащить рубашку, точно пряталась в этом мешке. Закрывалась руками от его губ. А он любил ее всю, каждую пядь, каждый волосок. Наконец она сдалась, перестала плакать, прислушалась к себе и вдруг закричала. Громко и судорожно.

Ее била дрожь. Шурка не сразу понял, что это дрожь наслаждения. Не сразу продолжил. Располосовал простыню и накрепко связал королеве руки.

– Что вы делаете?

– Доверьтесь мне. Я не причиню вам зла.

Кажется, ей было все равно. Никогда ничего подобного Луиза не могла себе позволить. И вдруг от нее все перестало зависеть. Осталась одна душа. Он служил ей, кожей ощущая малейшую потребность. Возлюбленная ничего не могла ему дать. Только забирала. Она хрипела и стонала, выгибаясь и стараясь сбросить путы. И вдруг опять закричала от захлестнувших ее болезненно разнообразных, противоположных друг другу чувств.

Только после этого Бенкендорф осторожно развязал полоски ткани и покрыл поцелуями ее покрасневшие запястья. Луиза перестала биться.

– Как… вы посмели?

– Нужно же было вывезти вас из Тильзита.

Он уехал опустошенный и несчастный, оставив ее полной, как чаша. В эту ночь Луиза выкричала свою боль, унижение, слабость…

Утром она попросила есть и умыться, чего служанки не слышали уже несколько дней. А после завтрака вышла в сад. Детям было сказано, что мама отныне снова станет гулять с ними. Фридрих Вильгельм был тронут до слез воскресением жены.

И только русское посольство, прибывшее к обеду, не удостоилось чести лицезреть королеву. Говорили, что та еще слаба. Но на деле Луиза просто боялась увидеть ночного гостя.

– Теперь все вернется на круги своя, – с грустью сказала Долли, когда брат вечером сидел в ее с мужем покоях. – Королева не захочет тебя больше видеть.

– Не надо.

Глаза посланницы округлились:

– У тебя совсем нет амбиций?

– У меня их горы, – рассмеялся Александр Христофорович. – И все неудовлетворенные. Но, если ты хочешь остаться мне другом, ради бога…

Госпожа Ливен сделала обиженное лицо, пробормотала что-то вроде: «Я старалась ради твоей карьеры!» Но обещала молчать.

* * *

«Придраться без всякой причины, вызвать на поединок, с надеждою преградить ему путь и открыть его себе».

С. Г. Волконский

Утром посольство двинулось дальше. У прусской границы, до которой теперь куриным шажком были сутки, случилось непредвиденное.

Александр Христофорович отправился поить лошадь. Он гордился своим новым белым жеребцом чистых липицианских кровей. Буквально перед отъездом сестра подвела к нему эту скотину. Как будто от себя, но с такой улыбкой и ужимкой, что слепой бы понял.

– В Петербурге будет больше двухсот рублей стоить, – глубокомысленно изрек Толстой. – Как зовут?

Долли только собиралась прошептать брату, от кого гостинец.

– Луи…

– Что за манера давать животным человеческие имена! – возмутился граф. – Грех большой, Александр Христофорович, что вашего коня Луём зовут. Опять же перед прежней французской династией неудобно.

«Зато перед новой в самый раз».

Жеребец был зачислен на кошт, а поскольку вел себя глупо и бестолково, то нуждался в твердой руке. Чистить и поить приходилось самому.

Бенкендорф, не подозревая лиха, оказался у ручья, заметно опередив посольский поезд. День был жаркий. Лошадь норовила прянуть в воду. Но полковник сначала сам попробовал: не холодная ли? Причем не только на вкус, но и локтем, как проверяют ванночки капризным младенцам. Закатал рукав, раскорячился над берегом, сунул локоть в воду. И в этот момент услышал у себя над ухом:

– Защищайтесь, сударь! Ваш судный час пробил!

Очень к месту!

Бенкендорфу трудно было даже изловчиться, чтобы рассмотреть противника. Если тот хотел его смерти, следовало прямо сейчас колоть в спину, потом спихнуть тело в поток, где бурные воды подхватили бы его…

– Защищайтесь, говорю!

– А я говорю: дайте вылезти и взять шпагу! – рявкнул раздосадованный полковник. – Или у вас принято убивать безоружных?

Разговор шел по-французски, и Бенкендорф не имел понятия о национальности нападавшего. Дворянин. С виду. Примерно его лет. Но богаче. Неизмеримо богаче.

Цену человека в самом меркантильном смысле слова Александр Христофорович определял с одного взгляда. Если ты рос при дворе, то всегда сможешь отличить настоящие бриллианты от граненого стекла.

Но год урожая рейнского можно назвать, только подержав вино во рту. Так и с человеком надо сначала накрепко схлестнуться, чтобы судить, достоин ли он горностаев. А то, может, и заячьего тулупа жалко!

Стоявший перед Бенкендорфом красавец был явно принесен на порог родителей в золотой корзине. И у аиста на каждой лапке было по жемчужине. Полковник никогда не видел этого гордого воителя в шляпе набекрень и со шпагой, гарда которой выгибалась в виде раковины.

– Быть может, вы ошиблись? Я вас не знаю.

Бледное лицо незнакомца искривила гримаса.

– Зато я вас знаю. Мое имя Александр Станислав Потоцкий.

С этого надо было начинать. Поляк. Муж Яны. Враг в квадрате.

Бенкендорф добрался до своих вещей и вытащил шпагу. Предпочитает по старинке? Без пистолетов? Шурка тоже любил холодное оружие. Пуля слишком много дарит случаю.

Потоцкий смотрел на своего недруга с нескрываемым презрением. На его лице было написано: «Этого предпочла мне? Или я чего-то не понимаю!»

«О, ты очень многого не понимаешь!» – Бенкендорф отмахнул клинком в обе стороны. Свист разрезаемого воздуха вызвал лихорадочное веселье в крови. Шурка дрался с тринадцати лет. Так вышло. В первый раз в Байроте. На городском балу в ратуше увивался вокруг какой-то барышни, получил от ее поклонника-студента по носу, дал в ответ пощечину. Офицеры гарнизона встали на его сторону: ссудили саблю. Стоило мальчишке заорать дурным голосом и броситься на обидчика, студент сбежал. Поле боя осталось за Шуркой. Барышня тоже. С тех пор любое дело он предпочитал решать силой.

Противники сошлись на небольшом лугу с высокой травой.

«Надо же, мы даже тезки!» – думал Александр Христофорович.

Граф быстро показал все, на что способен. Его хорошо учили. Но главным образом дома. Он не воевал. Практики боевой рубки, почти вслепую, среди клубов разъедающего глаза дыма и других неудобств, у Потоцкого не было. Поэтому его манера отдавала академизмом. Даже сухостью.

Он сам импровизировал. Мог упасть на колено, перекатиться по траве, даже нырнуть у врага под ногами. Жить захочешь, не то сделаешь!

– Что за варварские методы? – возмущался молодой граф, когда шпага неприятеля вместо ожидаемой восьмерки ушла в штопор и царапнула его по плечу. – Вы нарушаете правила!

– У меня нет правил, – в полном восторге сознался враг.

Они еще некоторое время плясали вокруг друг друга, и Бенкендорф дразнил противника, стараясь вывести его из терпения.

– Яна что-нибудь передавала?

Потоцкий сохранял хладнокровие.

– Вы мне трижды противны! Вы немец! Русский! И соблазнитель! Нет худшего преступления!

– Чем родиться немцем? Или русским? – полковник был рад, что может дергать соперника за язык. – Вы сами поляк и страшно от этого несчастны!

Потоцкий усилил натиск. Его сарматская мощь, закаленная французскими учителями фехтования, способна была противостоять армии. Но нервы оказались слабоваты. Впрочем, как у всей аристократии, перекованной в горниле Просвещения. Нелегко отстаивать свои привилегии, зная, что не имеешь на них никаких прав!

– Что до вашей супруги, то ее не нужно соблазнять, – продолжал издеваться Шурка. – Еще годок воздержания, и она сама начнет бросаться на людей со шпагой!

Граф взревел и нанес врагу глубокий, проникающий удар в левое предплечье. Полковник пошатнулся, но устоял. «Что-то я расслабился», – укорил он себя и заработал рукой быстрее. Между тем кровь толчками пошла из раны.

– Не хотите перевязать?

Благородство соперника претило Бенкендорфу.

– Обрежу вам уши и перевяжу.

Он сумел нанести несколько точных уколов Потоцкому в торс. Но ни одного опасного. Зато рубящий удар, принятый графом на верхнюю треть шпаги, оказался столь сильным, что переломил клинок.

– У вас есть другое оружие? Я подожду, – теперь уже Шурка играл в благородство.

Граф замотал головой, взвыл, как раненый вепрь, и, забыв про правила, ринулся на врага с обломком шпаги. Бенкендорф вовремя отскочил. Его всерьез начинал тревожить вопрос: а что будет с Яной, если он победит? Не в том смысле, что она останется вдовой. Была нужда убивать идиота!

Если Потоцкий восторжествует, его честь будет омыта в крови врага. И между супругами возможно примирение.

Если же Бенкендорф еще сильнее унизит графа, ни о каком мире не встанет даже вопрос. Женщины думают, что мужчин заботит их неверность. Пустое. Все заняты только собственным самолюбием. Когда оно в безопасности, каким только сильным и благородным не покажет себя герой! Когда попрано, жена первая ответит за это.

Бенкендорф уже примеривался, как бы ему так выставить плечо, чтобы получить не самый серьезный удар, выронить шпагу и подарить победу ничего не подозревающему графу. Но в этот момент заметил, что за кустами на краю поляны что-то блестит. Из густой зелени выглядывало вороненое дуло ружья.

Эх, парень! Подстраховался.

Александр Христофорович без труда отбил еще пару ударов сломанного клинка и резко, без пощады хлестнул нападавшего по кисти правой руки. Шпага выпала.

– Сдавайтесь. И прикажите своим людям опустить ружья.

– Ни за что! Стреляйте! – закричал Потоцкий голосом, переходящим в сип.

Выстрел грянул над самой головой. Второй задел Шурке бедро. Но в этот момент в кустах началась какая-то неразбериха, точно туда вломилось стадо лосей. С громким воплем: «Наших бьют!» – на поляну выскочил отец-командир. Оказывается, и противная сторона наблюдала за схваткой! За Толстым следовала заметная доля дипломатической миссии. Главным образом не штатские, конечно.

– Мы слышали шум, – театрально заявил граф. Он и правда ощущал себя на сцене, раскрасневшийся, довольный собой и сразу помолодевший лет на десять. Бенкендорф представил этого удальца и красавца во дни лихой юности, где-нибудь под Очаковом или Измаилом.

– Дуэли запрещены, – бодро сообщил Толстой, разглядывая противников. – Но тут, я вижу, смертоубийства не было? Вы, молодой человек, – обратился он к оскорбленному мужу, – поедете с нами. Я вручу вас прусским властям на границе. А вы, Александр Христофорович, арестованы, сдайте шпагу.

От Шурки не укрылся довольный блеск в глазах Потоцкого. Держи карман! Дело не окончится даже письмом государю. Оба врага живы. Дуэль можно считать несостоявшейся.

Полковник протянул командиру шпагу эфесом вперед.

– Жаль, красивая была игрушка, – Толстой поднял из травы обломок клинка Потоцкого. – В Париже закажу себе такую гарду. – Он обернулся к Бенкендорфу: – Ступайте, голубчик, в карету. Арест будете отбывать там.

Глава 4. Париж

«– У меня плювиоз. – Плювиоз – это месяц».

Из французского анекдота начала XIX в.[10]

Осень 1807 г. Франция.

Последние числа ноября пришли в Париж порывом жары. Почти египетской. Над бульварами кружили воронки пыли, поднятые сухим, обжигающим ветром. Остряки называли каждый прожитый день битвой у пирамид[11].

К полудню улицы пустели, и лишь в кафе под полосатыми маркизами собиралась публика. Еще больше людей искало уединения на каштановых аллеях Пале-Рояля. Фонтан пересох, пушка палила в шесть вместо двенадцати, когда солнце начинало путь с эмалевого, грязно-голубого неба к расплавленному горизонту.

В одну из таких пятниц двое молодых людей сидели на летней террасе кафе «Фраскати» и наблюдали, как нарядная публика в поисках тени слоняется от одного навеса к другому. Их круглый столик засыпали жухлые цветы глицинии, и девушка в длинном переднике, туго перетягивавшем грудь, то и дело сметала мусор чистой тряпицей себе в подол. При этом она грациозно приподнимала край глазетового платья, демонстрируя изящную ножку в туфельке с трехцветным республиканским помпоном.

– Какая козочка, – вздохнул один из посетителей, вытирая пот со лба.

Второй неодобрительно покосился на товарища и заерзал.

– Я вас умоляю, Александр Христофорович, мы говорим о серьезных вещах…

Собеседник смерил его презрительным взглядом.

– Мы говорим о деньгах. Если их, конечно, можно назвать серьезными.

Оба уставились друг на друга, едва сдерживая неприязнь. В иное время они не решились бы разделить трапезу. Один считал другого неразборчивым и опасался за пищеварение. В ответ его самого подозревали в намерении подлить цикуту.

Но сейчас перед спутниками мирно стояла бутылка шабли. В вазочках плавилось мороженое с воткнутыми вафельными кокардами. Есть по жаре не хотелось. Но и сидеть просто так не принято. Им принесли ведерко льда и кувшин с нарезанными лимонными дольками.

– Я слушаю вас, Карл Васильевич. – Неразборчивый любитель «козочек» взял серебряные щипцы и начал укладывать лед в кувшин. – Сколько?

– Двести наполеондоров[12]. – Собеседник снял круглые очки, отчего его лицо приобрело выражение фальшивой беспомощности. – Или триста. Ассигнации не нужны.

– Почему не счет в банке? – насмешливо осведомился товарищ.

– Лучше ваши связи, – парировал очкастый.

Они разговаривали в открытую. Отчего взаимное нерасположение становилось только очевиднее.

Трудно было представить двух более несхожих людей. Один, высокий и худой, даже костлявый, бесцветностью лица походил на моль, которую хозяйка чудом не прибила, перетряхивая шубу по весне. Второй, маленький, юркий, смуглый и носатый, напоминал попугая. В его черных глазах, увеличенных до неправдоподобия толстыми стеклами окуляров, дремала безмятежность южной ночи. Мало кто замечал, что на самом деле они лишены не только теплоты, но и всякого выражения.

– Никогда не поверю, будто государь вместе с инструкциями не снабдил вас нужной суммой.

Собеседник поморщился.

– Наши казенные средства хороши только для недорогих борделей. Я же встречаюсь с господином Талейраном в игорных домах высшего разряда. У графини Тышкевич, например.

– Займите, – равнодушно протянул товарищ.

Носатый скрипнул зубами. Признание было унизительным: ему никто не стал бы открывать кредит. Но именно он – скромный труженик, бумажный червячок, чернильная душонка – был едва ли не главным действующим лицом русского посольства. Незаметный, вкрадчивый, возведший аккуратность в принцип, а профессионализм – в перводвигатель Вселенной, Карл Васильевич Нессельроде поднимался по дипломатической лестнице, преодолевая каждую ступень с заметным усердием. Его отец был послом в Лиссабоне, а мать – португальской баронессой. Но Нессельроде всеми силами показывал, что опирается только на себя. И много выигрывал от этого. По рождению он принадлежал к высшей бюрократии. Тем не менее его считали парвеню, с самого начала предполагая, что для «приказного» совесть – недопустимая роскошь.

– Поймите, за каждым шагом министра иностранных дел следят. Мы можем встречаться только за карточным столом…

– А вы не преувеличиваете усердие Фуше? – Бенкендорф прищурился. – У страха глаза велики.

Карл Васильевич поморщился. Они были одних лет, но сколько же наивной спеси, самоуверенности, дилетантства демонстрировал его товарищ!

– Взгляните на тот стол, – попросил Нессельроде. – Этот ленивый детина уже час потягивает одну чашечку. Не жарковато ли для шоколада? А знаете, почему он не закажет мороженого? Министерство полиции заранее оплатило прейскурант для своих сотрудников. На год вперед. Вне зависимости от погоды…

Товарищ с интересом воззрился на посетителя за соседним столом. Отчего тот занервничал, подавился горячим глотком и покраснел до ушей.

– Нет-нет, – взмолился Нессельроде. – Вы спугнете его, а нового мы можем не распознать. Да и ваша «козочка» уж слишком усердно вертится возле нас.

Бенкендорф победно покрутил ус. Уж он-то знал, зачем женщины пускаются вокруг него в хороводы.

Карл Васильевич обреченно вздохнул. Товарищ не понимал самых элементарных вещей. И понимать не хотел! Его считали баловнем судьбы, аристократом, чей графский титул был вывезен предками с родины в Лифляндию, а потом в Россию. Великосветские манеры открывали перед ним двери салонов Сен-Жерменского предместья, а репутация – карманы обитателей банкирского шоссе д’Антен. Пресыщенные дамы из окружения императрицы Жозефины слетались попробовать непривычного лакомства и передавали новичка с рук на руки, из объятий в объятия. Они перезнакомили его с половиной города, укутали связями, окружили нужными людьми. Ах, если бы половина этого везения досталась Карлу!

– Мы делаем одно дело, – убеждал он.

– У вас своя миссия. У меня своя, – возражал остолоп. – Ведь я не спрашиваю, что именно вы обсуждаете с Талейраном. Вам не подозрительно, что министр иностранных дел вдруг изменил Бонапарту и продался нам?

– Я лишь исполняю приказы государя. Так вы мне поможете?

– С какой стати? – Бенкендорф откровенно издевался.

Он терпеть не мог советника посольства, но это была не горячая ненависть, а отвращение солдата к вше. То, что этой вше доверили тайные переговоры, оскорбляло честную душу Шурки. Вот такие крючкотворы неизменно проигрывали в кабинетах войны, уже выигранные на поле боя. Растворяли победы, купленные кровью, в море чернил…

Особенно остро Бенкендорф ощутил неприязнь в Люневиле, по дороге в Париж. Толстой пригласил секретаря к себе в карету, чтобы уточнить кое-что в документах. Нессельроде пришел с поклонами и самыми заискивающими улыбками. Сел напротив посла и зашуршал бумагами. Александр Христофорович зевнул и уставился в окно. Ему было скучно, он слабо понимал дипломатические термины.

Экипаж уже подъезжал к городу. Поля продолжали зеленеть, и, казалось, на дворе не октябрь, а июль. Словно посольский поезд, миновав Померанию, вкатил обратно в лето. Еще цвела акация. Желтые шпалеры кустов держали дорогу в вечной тени, и можно было даже в полдень не опускать занавески на окнах кареты.

О, бель Франс! Есть ли хоть один путешественник, не готовый кричать от восторга, пересекая твои границы?

Оказалось, есть.

Шурка даже поперхнулся собственным дыханием. По дороге брели пленные. Свои. Резкий звук русской речи ударил Бенкендорфа по ушам. Он уже расслабился, уже подружился с офицерами почетного эскорта. И вдруг… Понурые, оборванные, в сапогах без подошв, в опорках, многие босиком.

Происходил размен: наши отдали французов, Наполеон вернул тех, кто очутился у него после Эйлау и Фридланда. Но не всех. Часть осталась за ним как страховка от непредсказуемых действий русского друга. Побежденные вынуждены были терпеть. А победители могли себе позволить.

Раненые, контуженые люди тупо переставляли ноги и, даже завидев посольский поезд, окруженный блестящей французской свитой, не проявили особого интереса. Понукаемые конвоирами, они подались к обочине и, с трудом переводя дыхание, выплевывали короткие ругательства в адрес соотечественников.

Карета ехала через частокол «матери». И еще через запах – вонь немытых человеческих тел и прокисших в крови бинтов. Кого другого бы замутило. А Бенкендорф покрылся мертвенной бледностью и попытался дернуть за ручку двери.

– Что вы им скажете? – граф едва заметно сжал локоть адъютанта. – Не смотрите.

Он сам уставился на обивку кареты, будто не видел ее двести верст подряд. И только монотонный голос Нессельроде не изменился ни на одну ноту. Он все так же нудно бубнил, перекладывая один документ под другой, точно не замечая происходящего. Только достал из кармана платок и прикрыл им нос. Могло показаться, что секретарь не видит посла с адъютантом. На самом деле Карл Васильевич глубоко презирал обоих. Хуже институток!

Именно тогда Нессельроде навечно погубил себя в глазах товарища. Безотчетная гадливость – вот что Александр Христофорович испытывал к этой рептилии. И вскоре наградил секретаря обидным прозвищем Рыбий Глаз.

Теперь он ни при каких условиях не собирался предоставлять Карлу ни своих кредитов, ни своих знакомств.

– Очень жаль, что вы не хотите помочь, – вздохнул Нессельроде. – Тем не менее я вынужден настаивать. И, поверьте, у меня есть способ изменить ваше отношение.

* * *

«Везде французские командиры встречали графа Толстого с военными почестями, демонстрировали самую живую радость. Мы постоянно вынуждены были делать вид, что принимаем их любезности».

А. Х. Бенкендорф

«Полюбить – так королеву. Проиграть – так миллион!» Шурка предпочел бы выиграть. Но в Париже легче спустить деньги. И нужно быть очень везучим или очень богатым, чтобы не выйти из этого города голым. Ни той, ни другой добродетелью Бенкендорф не обладал. Он знал, что уступит соблазнам, как только встретит их, и заранее ликовал по этому поводу.

Одно портило картину – французы. Их вопиющее к небесам могущество!

При взгляде на беспечные толпы, наводнявшие Елисейские Поля, перекусывавшие в тысячах кафе на открытом воздухе, проливавшие на землю шамбертен и крошившие птицам красно-белые мазаринетки в обливной глазури, трудно было поверить в рассказы о голоде, терзавшем город всего лет пять назад. Говорили, что тогда люди ринулись по улицам к бойне и лизали кровь, вытекавшую за ворота по желобам. Эти очаровательные женщины? И их веселые поклонники? Полно! Да можно ли такое представить?

Каждое утро по улицам прогоняли стада быков. Зеленщицы надрывались от крика. Требуху за бесценок отдавали бродягам. Кофе с молоком пили как воду. Город откровенно жирел, да и остальная страна, по слухам, поднималась как на дрожжах. Мало кто задумывался, что деньги на расчистку дорог и строительство мостов – трофейные. Как картины из Италии. Или лошади из Пруссии. Чтобы жить, нужно воевать. И воевать удачно.

В Страсбург русское посольство въезжало через ворота, именовавшиеся Вратами Аустерлица. Еще на немецких землях французы вели себя как хозяева. Они действительно хотели мира. Ибо всех победили. И сделали свою родину госпожой Европы. Им казалось таким естественным, что весь мир с ними согласен. Особенно русские. Ведь их молодой царь так любит своего брата – французского императора!

Посольство везли, не давая ни на шаг уклониться в сторону. Но и без этого было видно, что шоссе расчищены от волчцов, которыми поросли в дни революции. На реках порты и гавани, заиленные и засыпанные песком, теперь приводились в порядок. Как сказали сопровождающие, император оплачивал общественные работы для 50 тысяч человек, которые каждый день благословляли его имя.

– Вы не поверите, дорогой друг, что здесь было раньше!

Бенкендорф сошелся с капитаном Жубером из почетного эскорта и теперь с любопытством выслушивал его разглагольствования. Жубер был маленький, черный, очень подвижный болтун, способный уговорить кого угодно купить двадцатилетнюю лошадь или обменять золотой луидор на ассигнации[13]. Словом, настоящий южанин с усищами, как у жука, и бараньей шапкой вместо волос. Он восхищался Францией, Бонапартом, строго после него Мюратом и самим собой. Счастливое дитя эгоизма! Впрочем, парень добродушный. На словах готовый покорить вселенную, а на деле мечтавший поскорее вернуться в Тулузу к жене и пятерым ребятишкам.

Александр Христофорович сразу смирился с тем, что Жуберу нужен слушатель, а не собеседник, и умел к месту мычать и удивляться, чем купил сердце простодушного капитана. Это было выгодно, ибо русский друг без видимого любопытства узнал у приятеля тысячи важных мелочей. Благослови, Бог, любовниц, приучивших Шурку слушать! Ибо Жубер, как женщина, загорался и сразу остывал, рассыпая пыл искрами красноречия.

– При королях за дорогами следили! Да зря! Встретятся одна-две старухи на ослах, и только. Кому нужны шоссе без торговли? Но когда путей не стало, – Жубер страшно завращал глазами, – вдруг выяснилось, что всем надо куда-то ехать.

«Какое откровение!»

– И вот садитесь вы в дилижанс. Пускаетесь в путь. Двигаетесь только по обочинам. Там где камень, еще римский! Но в центре и его нет! В паре лье от Парижа сворачиваете на поле. Вязнете по спицы. Всех выгоняют на воздух. Дамы визжат, но терпят. Платья в грязи, ноги мокрые. Мужчины толкают экипаж часа два безрезультатно. Наконец, лошади, надорвавшись, вытаскивают проклятый рыдван. Все садятся. Едут еще часа три. На горизонте лес. Вы достаете пистолеты. Другие – ружье или палаш. Но что толку? Разбойников все равно больше. И появляются они внезапно. Ближе к чаще. Вы кричите, ругаетесь, доказываете, что у вас ничего нет. Женщинам задирают юбки. Узлы вспороты. Деньги отобраны. Редко кто решается защищать себя. У того луидоры зашиты в пояс. Этот проглотил свое золото и если раньше боялся отойти за куст, то теперь наложил в штаны! Ха-ха! Все побиты. Ограблены. Если встретился чиновник или кюре, зарезаны. И вы благополучно едете дальше. Заметьте, благополучно! – Жубер моргал карими ресницами, всем видом показывая неодобрение. – А шуаны?

– Кто? – осторожно подал голос Бенкендорф.

На лице капитана отразилось презрение: «Вот провинциал!» Но все же ему не терпелось рассказать.

– Ужасные люди! Сторонники короля! У них были целые отряды. С офицерами, флагами, музыкой. Вообразите, в Париже Директория или Консулат, а в двадцати лье… О, Боже! Белые знамена с лилиями, флейты и барабаны. Разворачивают линию из солдат, опускают штыки и идут, чеканя шаг, на деревню или маленький городок. Только император сумел с ними сладить! Войска, жандармы – все отступились. Но его величество воззрел. И воцарился порядок.

Шурка уже привык, что французы при каждом удобном случае повторяют: «Vive l’Empereur!» – как раньше: «Хвала Господу!» Да здравствует Наполеон! Он починил дороги! Преобразовал почты! Переустроил земледелие! Наладил финансы! Очистил государственную машину от коррупции! Et setera, et setera, et setera… На все лады.

А мимо по дороге тащились пленные. На сей раз пруссаки.

– Послушайте, ведь это бесчеловечно! – наконец восстал Бенкендорф. – Зачем бить их прикладами? Они без сил и не пойдут быстрее!

Жубер воззрился на нового друга с крайним удивлением. Французы не питали ненависти к русским. Другое дело – англичане, немцы или испанцы – старые враги. А русские – что за зверь? Живут далеко, дерутся храбро (конечно, ничто не сравнится с доблестью императора!), но с ними можно иметь дело. Прямодушные варвары! Почему они заступаются за пруссаков?

– Это же немцы! – возмутился Жубер. – Сколько они здесь разоряли и грабили?

Александр Христофорович взялся рукой за горло.

– Заедем-ка лучше вон в тот кабак, – предложил капитан, – выпьем шамбертена. Любимое вино императора!

* * *

«Она пружина, которая приводит в движение салоны. Только во Франции такая женщина опасна».

Наполеон Бонапарт

В Париже русское посольство для начала разместилось в отеле «Бетельер» – «Лодочница». Который остряки тут же перекрестили в «Бель бетельер» – «Прекрасную лодочницу». Стояли двадцатые числа октября, и вся Сена напротив Нового Моста, куда выходили окна гостиницы, еще по-летнему была запружена легкими суденышками. Их разноцветные паруса мелькали перед глазами, как юбки гуляющих по набережной красавиц.

В Париже, казалось, пропадало деление на дам и женщин, на светских и простолюдинок. По манерам и платью можно было поручиться за благородство избранницы, а назавтра узнать, что она певица или дочь булочника. Путаница воцарилась в головах молодых дипломатов, и они без зазрения совести пустились на поиски легкой любви в аллеях Пале-Рояля, где чистенькие с виду барышни предлагали ее по сходной цене.

Эти длинноногие девочки в колониальных тюрбанах на головах резко отличались от крестьянок, привозивших в город тыквы и битую птицу. Те носили деревянные сабо, а плечи перетягивали клетчатыми шотландскими косынками. И вместо сдачи обслуживали клиентов прямо на траве, между матерчатыми навесами своих передвижных прилавков. Каждый проходящий мог бесплатно еще и поглазеть на цирк, от чего непривычные к здешним нравам дипломаты отнюдь не отказывались.

Вообще, на взгляд Бенкендорфа, Париж жил весело. Так весело, что хотелось остаться здесь навсегда. Если бы не хозяева.

– В мое время Дидро говорил, что русским нравится во Франции все кроме французов, – как-то бросил Толстой.

Адъютант от души согласился. Французы раздражали легкомыслием и сбивали с толку. Только что их резали на улицах и кидали в Сену. Теперь они хохочут и прогуливаются там, где кровь текла по желобам для грязи. Вчера с криком: Свобода! Равенство! Братство!» – отрубили голову законному королю. Сегодня не без наслаждения пресмыкались перед новой знатью – такими же трубочистами и сапожниками, только поудачливее – и благоговейно внимали приказам узурпатора. Что творилось в их головах? Что в сердце?

Через пять дней посольство представили Бонапарту в Фонтенбло. Корсиканец сначала воззрился на дипломатов с сумрачным недоверием. Но, разглядев Нессельроде, ужасно развеселился. Неужели так мал? Ниже самого императора французов! Высочайшее благоволение было секретарю обеспечено. Наполеон несколько раз прошелся мимо ряда верзил-адъютантов, подмигнул носатому карлику и вдруг, сменив обычный отрывистый солдатский тон, пожелал молодым людям много сил и здоровья, чтобы пережить парижские удовольствия.

Это была соленая шутка, никто не усомнился, о чем идет речь. Толстой потом негодовал:

– Я вам покажу «парижские удовольствия», господа! Заболеете – назад не возьму. Не хватало еще дома французской гонореи! Оставлю гнить на этой свалке человеческой безнравственности!

Но даже он несколько обмяк, когда встретил на катании в Булонском лесу знаменитую мадам Рекамье. Ладно бы просто встретил, сравнил с мраморным бюстом не в пользу оригинала – де постарела, располнела – и покатил дальше. Нет. Прекрасная Жюли, хозяйка самого модного, отчаянно оппозиционного салона, со всех ног спешила познакомиться с русским послом.

– Ах, как вам, должно быть, ненавистно общество этого выскочки! Моя подруга мадам де Сталь торопится в Россию видеть вашего царя! И заклинать его от союза с нашим домашним чудовищем!

Учтивые слова приветствия со стороны посла были приняты Рекамье как приглашение. И она без всякого желания графа залезла сначала в его карету, а потом в штаны. Причем посол остался уверен, что несравненная Жюли действительно отдала ему должное. Еще бы! Эта дама отказала самому Бонапарту и упала в объятия старого солдата!

Утром, когда Бенкендорф вошел в кабинет отца-командира, тот разглядывал себя в зеркало и насвистывал уличный куплет:

Во дворце Сен-Клу,

Не стыдясь ничуть,

Чаровница Жорж

Обнажила грудь!

Шурке стало неприятно. Он только что увидел «чаровницу Жорж» на сцене и легко уверил себя в ее абсолютном превосходстве не только над остальными актрисами, но и над женщинами вообще.

Однако посол пребывал в таком радужном расположении духа, в каком его не помнили с момента пересечения границы.

– Представьте, вся спальня в зеркалах. Кровать, как трон, на двух ступенях от пола. Красное дерево и медь. В жизни не видел такой элегантности!

Куда там краковской кастелянше! Бедняжка была забыта ради фальшивых соболезнований первой сплетницы Парижа. Бенкендорф не судил графа. Пусть хоть за границей повеселится! Толстой никогда не задевал Шурку обидными намеками на покровительство императрицы-матери. Потому что и сам был не без греха. Женился на деньгах. С кем не бывает! Счастья не нажил, зато привел в порядок свой любимый Псковский драгунский полк. С тех пор полк защищал его на войне и кормил в мирное время. Без родной части граф чувствовал себя рыбой, выброшенной на берег. А вне поля зрения супруги, урожденной княжны Голицыной, как без старшего по званию. Неудивительно, что и его захватил парижский вихрь. Впрочем…

– Ваше сиятельство, – осторожно напомнил полковник, – Бонапарт только вчера изволил говорить, будто всякий, кто осмелится заглядывать в салон мадам Рекамье, – его личный враг.

– Ага, – посол продолжал самодовольно разглядывать себя в зеркало. Он ничего не скрывал. На другой же день после высочайшего запрета завалил Жюли. Знай наших!

* * *

«Придворные дамы в большинстве являлись непостоянными любовницами Наполеона. Женщины императорской фамилии были далеки от добродетели. Религиозность и воздержание вызывали насмешки. Чтобы не отличаться от остальных, я обратил свои взоры на мадам Дюшатель».

А. Х. Бенкендорф

С послом императору французов действительно не повезло. Их встретили по первому разряду. Бонапарт всех желал уверить, будто завоевал дружбу царя. Поэтому русских привезли в Фонтенбло, где официально пребывал двор, и искупали в рукоплесканиях. Улыбались, говорили комплименты, были предупредительны, до неприличия заискивали и даже возили смотреть зоопарк императрицы Жозефины в Мальмезоне.

Там Бенкендорф впервые увидел утконоса – забавная тварь! И эму, и кенгуру, и черных лебедей, которых охраняли чуть ли не с примкнутыми штыками.

– А в вашей стране есть лебеди? – обратилась к нему одна из фрейлин императрицы, госпожа Дюшатель, белокурая, голубоглазая и воспитанная ровно настолько, чтобы по-купечески не кусать веер.

– Что вы, мадам, откуда у нас лебеди, когда весь год реки во льду?

Его слова привели окружающих в замешательство.

– Но как же вы сеете?

– А прямо в снег. Там и прорастает.

Невежество французов умиляло.

Мадам Дюшатель сразу решила, что любовь в снегу – это то, чего она еще не пробовала, – и увязалась за Шуркой. Для начала он счел ее достаточно любезной и красивой, хотя несколько увядшей. Такое случается от бурной жизни. Мари было всего двадцать шесть, но ее горячий роман с императором продолжали обсуждать на все лады.

Дюшатель считали скрытной. Пылкий темперамент она прятала за внешней холодностью. Оставалась в прекрасных отношениях с престарелым мужем и умела удерживать любовников на расстоянии вытянутой руки или «шелкового шнурка», как говорили при дворе. Ее продолговатые очи под густыми ресницами таили неизъяснимое очарование для того, кто смотрел в них первый раз. Но день ото дня становилось яснее, что изящные ужимки красавицы разучены и завтра они такие же, как вчера. А зеркальный взгляд может выразить любое чувство кроме искренности.

Сказать по правде, Бенкендорфу было холодновато с грациозной белокурой неженкой. Их встречи разнообразило только место: беседка на озере, тенистый грот, гнутый мостик над потоком забвения, лужок под плакучими ивами. Конечно, кисейный зонтик вместо надежного прикрытия сам по себе создавал атмосферу нервозности. Но даже опасения быть обнаруженным не будоражило кавалера настолько, чтобы скрыть скуку. Вскоре он понял, что Наполеон покинул Мари позевывая.

Говорят, она умела с невинным лицом появляться в покоях императрицы, только что выпорхнув от Бонапарта. Когда Жозефина тоном старшей, много повидавшей женщины начала отчитывать фрейлину, та и бровью не повела. Ее гордое лицо с орлиным носом оставалось непроницаемым.

Роман шел от понедельника до пятницы, с перерывом на мессу. К воскресенью полковник осознал, что имеет статую. Поэтому, когда Дюшатель, утолив любопытство, решила передать его подруге – смуглой, некрасивой и очень темпераментной мадам Савари, – любовник только поздравил себя, ибо Аделаида числилась более высокой ступенью в его послужном списке.

С ней не было и не могло быть скучно. Она все читала, со всеми переписывалась. Ехидно шутила об императоре, его окружении, бедной Жозефине, собственном муже, посланном из Тильзита в Петербург, о самой себе. Если Мари составила любовнику круг знакомств, Аделаида подняла их на должную высоту.

Бенкендорф даже решил, что креолки после тридцати – его тип. Опыт, помноженный на чувственность и бешеный темперамент, развлекали его не меньше месяца. Полковника ничуть не смущало, что метресса похожа на розу, которую опустили в горячий песок Аравии и забыли вынуть. Она обуглилась до самой сердцевины. Зато сохранила аромат страсти.

Из ее мимолетных разговоров Шурка почерпнул столько сведений, что донесения в Петербург стали напоминать увесистые тетради радивого ученика и запестрели именами первых лиц империи.

Чтобы увенчать коллекцию, не хватало одной существенной детали.

– Вы бы уж, голубчик, постарались, – смущенно басил Толстой. – Трудно понять этого Бонапарта. Да и не хочется. Но надо. Вот он послал к нам мужа этой мадамы. Генерала Савари. Так, на погляд, мужик честный. Прямой. Но за ним душок. Очень даже вонючий, я бы сказал.

Адъютант прекрасно понимал, на что намекает граф. Савари командовал отрядом, который сразу после трибунала в Венсенском замке расстрелял молодого герцога Энгиенского, отпрыска Бурбонов. По общему мнению, такое не могло произойти без личного приказа Бонапарта. Последний клятвенно отрицал обвинения. Все валил на Талейрана. И даже отправил Савари к русским – приватно рассказать правду. Его правду.

– Что хотите делайте, – бубнил Толстой, – но пусть ваша Савариха сознается.

«И кто читал мне нотации после Белостока!»

Нужные сведения должны были покинуть уста мадам без нажима, как бы случайно, оброненные между делом. Как-то, отдыхая после первого взаимного натиска, полковник обронил:

– Я с ужасом ожидаю возвращения вашего супруга.

Креолка даже поперхнулась вином от удивления. Она лежала на кремово-золотистых простынях, оттенявших ее смуглое тело.

– Разве в России его некому утешить? Зачем торопиться?

– Он не дипломат. Царю может скоро наскучить разговор солдата. – Шурка обрывал с грозди алые ягоды винограда и, прежде чем раскусить, долго вертел во рту языком. Чем доводил даму до исступления.

– Признаться, мой дурак страшно боялся ехать. Все из-за этого бедняги Энгиена. Сколько раз я говорила: не пачкай руки. Мало ли что прикажет консул!

Ой! Вот и все. Но мадам Савари была слишком опытна, чтобы не добавить к ванили шоколада.

– Всех погубил Талейран. Он уговаривал Наполеона, предоставил доказательства заговора. Государь не хотел. Жозефина даже отказала ему после случившегося. А кто откажет Талейрану?

Да, это был вопрос вопросов. Отказать министру иностранных дел в дружбе, в доверии, в деньгах должен был, конечно, русский царь. Ведь только он из всех европейских монархов отважился направить во Францию протест.

– Мой простофиля даже плакал! – потешалась госпожа Савари. – Думал, что император посылает его на смерть. Что ваш царь отрубит ему голову.

Бенкендорф взял креолку за подбородок.

– Довольно, дорогая. Эта тема тебя расстраивает, – он приблизил губы к губам любовницы и скормил ей одну из пунцовых виноградин.

– Ты сыт?

– Я голоден.

Утром он сидел в кабинете Толстого и запечатывал конверты с почтой.

– Вы ей верите?

– Ни слову.

– Кто же убил Энгиена?

– Без разницы.

* * *

«Нужно было обдумать туалеты, чего требовало национальное самолюбие».

Анна Потоцкая

Роман с мадам Савари был грубо прерван пожаром. Вернее, явлением Яны. Вернее, Яной на пожаре.

Она все-таки приехала в Париж! Без мужа! Чего следовало ожидать и страшиться.

Беспечный Бенкендорф еще думал, что легко отделался. Но супруги окончательно разодрались в Страсбурге. И графиня, сопровождаемая вереницей бедных родственников, – они же щит ее невинности, гарантия доброго имени, хранители благопристойных традиций – поспешила во Францию.

О чем Бенкендорф не знал до самого праздника шпор, когда неаполитанский посол, подданный Мюрата, не устроил традиционный осенний бал, увив галерею лозами винограда и покрыв просмоленным холстом, расписанным под потолок. Посольский особняк не мог вместить всех желающих. И, во избежание жары, духоты, толкотни, решено было танцевать на открытом воздухе. Хрустальные люстры с сотнями свечей были вынесены из отеля и помещены под полотняный полог.

Русское посольство пригласили в полном составе. Первыми явили себя офицеры, по случаю бала облаченные в белые панталоны и лаковые туфли. За ними топтались дипломаты в круглых очках и цветных фраках. Их заметно презирали. Мундиры теснили белые груди с брыжами.

Туалеты дам были ослепительны. Улыбки рассыпались, как бусы с оборванных нитей. Глаза блестели. Губы нашептывали такты известных мелодий. Знатные гости пребывали один за другим. Прошествовали в парах с мужьями сестры императора. Полина Боргезе, знаменитая яблоком, которое ей вручил Канова за классическую красоту. И ловкая маленькая Каролина Мюрат. Эти принцессы-выскочки вызывали у окружающих такое восхищение, будто никто не помнил, как кровью настоящих монархов запятнали эшафот!

Бенкендорф бесился и утешал себя только скабрезными слухами, которые сопровождали обеих. Де великий скульптор познакомился с прелестями Полины без покрывала. Как будто Елена Прекрасная в нем нуждалась! Де мадам Мюрат закрывает свои объятия только для мужа, и тот каждый вечер на пороге спальни восклицает: «Да был ли на свете монарх несчастнее меня?!»

За августейшей семьей следовали фрейлины, жены новой аристократии – не всегда изящные, зато богато укутанные в коконы муслина, перетянутые нитями жемчуга.

В отличие от них ограбленное, но благовоспитанное дворянство – то, что осталось, конечно, – демонстрировало хорошеньких дочек в платьях без украшений. С кушаками под грудью, с лентами в завитых волосах, с подвижными фигурками-свечками, на пламень которых еще могли слететься генералы его величества.

Вдруг среди приглашенных иностранок и жительниц провинции мелькнуло знакомое лицо. Бенкендорф сначала не поверил глазам. Яна шла, высоко подняв голову, увенчанную диадемой. На открытой шее сверкало ожерелье с крупными бриллиантами. Можно было поклясться, что она надела все золото, которое привезла. И мысленно повторяла слова Наполеона, сказанные еще в Варшаве: «Сама грация!»

Но Варшава не Париж. Рядом с этой девочкой призовые лошадки французского двора не имели никаких достоинств. Но демонстрировали элегантность.

Бенкендорф не стал прятаться. Узнает так узнает. С геройским видом он стоял в живом коридоре, обрамлявшем поток дам, и готов был пожертвовать собой в глазах новых знакомых – раскланяться и поцеловать руку провинциалки.

Но этого не потребовалось. Маленькая принцесса проплыла мимо, даже не взглянув на него.

– Как вам нравится это нежное дитя лесов и болот? – услышал полковник у себя над ухом. Обращались не к нему. Двое дипломатов бубнили по-итальянски.

– Выставка плохо ограненных алмазов? – отозвался второй. – Говорят, сам Бонапарт в походе предпочитал полек.

– На воздухе хочется деревенской еды!

Оба заржали, восхищенные своим остроумием. Полковник подумал даже, не ввязаться ли, ведь, задевая Яну, они позорили и его выбор.

Но в этот момент с дальнего конца галереи донесся испуганный крик. Муслиновая занавеска вспыхнула от свечи. Кто-то, желая прекратить пожар, дернул за ее край. Неудачно. Занавес накрыл люстру. Вспыхнул. Пламя лизнуло тканый потолок и в мгновение ока прокатилось над всей галереей, пожирая лаковых нимф и шелковые гирлянды цветов на колоннах.

Ужас охватил гостей. Началась паника. Все норовили выскочить через декоративные двери, забывая, что и стены из холста. Их можно распороть, пока огонь не добрался. Но на балы не ходят со шпагами!

Александр Христофорович схватил за руку пробегавшую мимо даму. Великолепную рослую брюнетку, чьи собранные на темени косы были проткнуты саженой шпилькой в виде золотой стрелы.

– Прошу прощения, мадам! Ваши кудри не пострадают!

Стрела оказалась у него в руках, и через секунду холст уже трещал под ней, а в горячую преисподнюю галереи ударил свежий ночной воздух. Дама билась в истерике, но почему-то не уходила, видимо, нутром чуя в Шурке спасителя. А может, надеясь на возвращение стрелы. Золото все-таки.

Бенкендорф перекинул ее через плечо и полез в сад. Ноша была нелегкой. Спасенная восхитительно тяжелила руку. Ее формам позавидовала бы и герцогиня Боргезе. А посадив свое приобретение возле садовой ограды, полковник понял, что Канова – низкий льстец!

– Джузепина Висконти, – произнесла женщина.

Шурка машинально отрекомендовался, соображая, что спас любовницу маршала Бертье, правой руки императора. После чего полез обратно в галерею выносить кто попадется.

Мужиков хватать он, конечно, не стал. Сами о себе позаботятся! А вот женщин пришлось выволакивать из-под падающих люстр и фальшивых деревянных скульптур. Они были так напуганы, что едва соображали.

Бенкендорф заметил, что среди огня мечутся всего несколько фигур, помогая страждущим. Один – высокий офицер в парадной уланской форме, с яростным воплем: «Пся крв!» – выкидывал через проделанные в холсте дыры людей на воздух. Другой – здоровенный рыжий детина, сам красный, как пожар, – курсировал к дверям. Он укладывал на каждое плечо по человеку, хватал еще двоих подмышки и бежал, пока над головой трещала горящая ткань.

Вынули, конечно, не всех. К шапочному разбору прибыл сам император и заявил, что намерен тушить пожар. Под его руководством дело пошло быстрее, как будто без Бонапарта никто не знал, что предпринять.

– Где меня нет, всегда бардак! – отрывисто сообщил он. – Выведите наконец раненых из сада.

И тут Шурка вспомнил о Яне. Галерея с треском догорала. Среди спасенных ее не было. Он поискал глазами и с ужасом осознал, что в начале вечера маленькая принцесса отправилась за ширмы, в импровизированную дамскую комнату, где красавицы могли поправить свои туалеты.

Ширмы давно пожрал огонь. Но полковник обратил внимание на подклет, сделанный в виде каменной аркады и поддерживавший столбы галереи. Туда забилось несколько перепуганных душ, сумевших перелезть через парапет, но не знавших, куда бежать дальше.

Бенкендорф обменялся взглядами с разгоряченным поляком. Тот что-то крикнул рыжему. Но полковник уже не слышал. Пригибаясь, он бежал к аркаде.

– Уходите! Уходите! Галерея сейчас рухнет!

– Allez! Allez! – хрипло кричали у него над ухом почему-то с чудовищным немецким акцентом.

– Тикайте! Мадам, мсье! Тикайте!

Этот родной возглас умилил Шурку. Он обернулся через плечо и увидел улана в грязной от гари форме. Тот уже поймал пару несчастных и нес их подальше от галереи.

Рыжий врезался в толпу безумных нимф, как вепрь, и грозным рыком погнал их перед собой прочь от веранды.

Бенкендорф один вбежал под своды. Там было темно и даже нежарко. Сполохи пламени с улицы освещали погребную черноту. Внизу, у основания одной из приземистых колонн, полковник заметил Яну. Она сидела, согнувшись и обхватив голову руками. Ее посеревшие губы что-то шептали.

Шурка с ходу отвесил ей несколько пощечин, чтобы вернуть к реальности, а потом схватил за руку и потащил за собой. Только на улице ему удалось сграбастать графиню в охапку. Галерея уже оседала. Послышались треск и грохот. Но Бенкендорф не оборачивался. За воротами посольства он поставил Яну на ноги. Бедняжка напоминала бабочку с обгоревшими крыльями. Атласные лоскутки ее платья трепал ветер.

– Ты цела?

Пани шатало. Она наглоталась дыма. Лицо было чумазым. С шеи пропали бриллианты. В суматохе графиню ограбили. Чернь перелезала через забор и без зазрения совести обирала погибших.

– Вы живы? – раздался сзади возглас по-французски. – Мы думали, вас завалило.

К Бенкендорфу с самым дружелюбным видом подходил улан. Но, узрев оборванную графиню, вдруг остановился. Побледнел, насколько это было заметно под гарью, и резко обратился к ней тоном, не допускающим возражений. Они быстро заговорили по-польски. Александр Христофорович ничего не мог понять. Зато жесты обоих были весьма красноречивы. Улан, вернее уланский генерал, как стало ясно по остаткам золотого шитья на форме, требовал от дамы немедленно уйти и упрекал за легкомыслие. Принцесса защищалась, всем видом показывая: вы мне не муж и не старший. Он кипел и выходил из себя: нет, старший и в отсутствие мужа отвечаю за вас!

Наконец, потеряв терпение, поляк вцепился графине в локоть и поволок за собой, демонстрируя негодование брата или кузена. Словом, родственника. Сомневаться не приходилось. Бенкендорф даже не попытался воспрепятствовать ему.

– Пойдем, пропустим по стаканчику, – за его спиной переминался с ноги на ногу рыжий. – Пожарные без нас разберутся.

Полковник согласился. Сегодняшнее приключение следовало залить, и немедленно. Он сказал об этом собеседнику. Шутка понравилась.

– Ней, – сообщил тот, протягивая ладонь величиной с заслонку.

Ноги у Шурки подкосились. Храбрейший из храбрых! Рыжегривый лев! Судя по простецкой физиономии, не врет.

– Вы русский? Из новичков? – ворчливо осведомился маршал. – Я уже отвык, что меня не узнают.

Не узнают? Впервые видят!

Они побрели вниз по улице, обмениваясь репликами насчет пожара.

– Вы заметили, как мало людей вообще сообразило, что делать? – возмущался Ней. – В вашей стране пожары, наверное, редкость?

– Почему?

– Закидал снегом – и точка.

Шурка заверил, что пожары у нас ого-го, и от копеечной свечи Москва сгорела.

– У вас все ого-го, – неодобрительно буркнул спутник. – Ваш посол ведет себя, как дурак на ярмарке. Вздумал мне доказывать, что французы не умеют воевать.

– И что? – обреченно осведомился Бенкендорф, хорошо представляя отца-командира в позе нападающего.

– И ничего. Получил в ухо. Послезавтра деремся на саблях.

Полковник спал с лица.

– Он сперва кричал, что не может дуэлировать с сыном бочара. А я ему сказал, что маршал Франции никому не уступит.

Спутники уже дошли до трактира. Было часа четыре утра. На улице начал появляться народ. Зеленщицы с тележками. Овернцы, развозившие воду. Маршала узнавали и, несмотря на странный вид, – вот только что с погрома – почтительно кланялись, давали дорогу. А трактирщик, намеревавшийся закрывать заведение, распахнул обе створки двери и растекся по полу лужей сладкой наливки.

– Помиритесь с послом, – осмелился просить Бенкендорф. – Петр Александрович хороший человек. Ему трудно здесь дипломатом. Он генерал. Привык командовать, а не шаркать ножкой.

Ней всей пятерней поскреб затылок.

– Я готов пойти на мировую. Император просит не задевать новых союзников. Но вы мне поклянитесь честью, что посол больше ни слова не скажет о реванше.

Они сидели за длинным, гладко оструганным столом без скатерти и поочередно подливали в глиняные кружки портера.

– У папаши Трюдо всегда контрабанда, – подмигнул Ней. – Хоть мы и не в ладах с Англией… Кстати, вы тот самый русский, который связался сначала с Дюшатель, а потом с Савари? – в голосе маршала звучало неодобрение.

Шурка кивнул.

– Гнусные бабы, – покачал головой собеседник. – Бегите, пока можете.

* * *

«Я познакомился с графиней Висконти, крупной и красивой пятидесятилетней женщиной, которая еще могла внушить желания и испытывала их сама. Мадам Савари не простила мне этого и не упускала случая отомстить».

А. Х. Бенкендорф

Уже на следующий день Бенкендорф осознал правоту слов Храбрейшего из храбрых. Едва он уговорил Толстого не драться, как прислали записку от его смуглой метрессы с требованием немедленной встречи.

От посольства до особняка Савари было рукой подать, и обычно полковник возвращался домой под утро, даже не нуждаясь в коляске. Он поспешил к ненасытной Аделаиде, воображая, как расскажет о своих вчерашних подвигах. Но встретил самый колючий прием за весь месяц знакомства.

Его дама пылала жаждой мщения и походила на Медузу-Горгону. Правда, черные кудри не поднимались над головой в виде змей. Но темный ореол вокруг лица способен был превращать мужчин в камень.

– Разве вы не знали, что и я была там?

Он не знал. Честно. Не заметил при выходе дам в зал. А дальше такое началось…

– Я кричала! Я звала на помощь! Мне на руку упала свечка!

«Некоторым люстры на головы падали. Упокой, Господи, их души!»

– А вы предпочли спасать других! Помоложе!

Обвинения были тяжкими. Бенкендорф попытался оправдаться. Но тщетно.

– Вы спасли эту дрянь Джузепину! Такой подлости я от вас не ожидала!

Оказывается, мадам Савари больше беспокоило спасение соперницы, чем возможность собственной гибели. О, женщины, ничтожество вам имя!

Шурка был проклят. Записан в число врагов и изгнан с позором. Может, он ей просто надоел? Гнев, во всяком случае, был правдоподобным. А зависть, затаенная с этой минуты, – обжигающей. Мадам Савари не отпустила любовника легко, как ледышка Дюшатель, а сумела ославить у дамской половины двора самыми грязными сплетнями.

Ему никогда бы не отмыться, если бы в тот же день не произошло события, поднявшего Шурку еще на несколько ступеней вверх. Когда он, обескураженный, вернулся в посольство, доложили, что адъютанта ожидает посетительница.

Графиня Висконти решила сама приехать за своей стрелой. При свете дня Бенкендорф рассмотрел ее как следует и должен был констатировать, что время иногда делает исключения, щадя самых прекрасных. Эта женщина казалась свежа, как роса, хотя ей уже перевалило за пятьдесят и она этого не скрывала. Но юношеское проворство вкупе с дивной кожей и налитым телом заставляли забыть о возрасте.

Привыкнув потакать всем своим желаниям, Джузепина взяла нового любовника из любопытства. И оба тотчас поздравили друг друга с удачным выбором.

– Я не отдам вашу стрелу. Она застряла у меня меж ребер.

Шурка потерял украшение еще вчера в суматохе, и дама это знала. Но галантный комплимент сделал ему честь, и графиня уехала, предварительно условившись о следующей встрече.

Услышав имя новой пассии своего адъютанта, Толстой только присвистнул.

– Вы так доберетесь до Жозефины! А дальше вас выловят из Сены с веревкой на шее.

– Боюсь, Савари уже намылила эту веревку, – рассмеялся Бенкендорф.

– И я боюсь, – серьезно признался посол. – Через неделю отправлю вас с поручением в Италию. Голубчик, бога ради, не натворите дел!

* * *

«Мне удалось посеять убеждение, что везде и всюду, там, где собирается четверо, непременно есть и мои люди, обязанные наблюдать и подслушивать».

Жозеф Фуше

Теперь Бенкендорф сидел в кафе с Нессельроде и всеми силами изображал паиньку. Игры? Займы? Это не к нему.

Над парком скопилась грозовая туча, и жар разразился ливнем. Мимо них проносились стайки испуганных женщин, одной рукой подбирая платья и так натягивая мокрую ткань, что она чуть не лопалась на бедрах. Счастливая мода не позволяла иметь в кармане ничего, кроме тоненького платочка, – даже он становился виден и пятнал собой безупречную грацию.

– Неужели Талейран служит нам? – зевнув, спросил полковник.

– Тихо! – в ужасе простонал его спутник.

– После Тильзита?

– Именно. Он гений. И угадывает развитие событий на несколько лет вперед. Я должен присутствовать при его карточной игре.

Собеседник был готов согласиться и даже оказать помощь, несмотря на острую неприязнь к личности и методам Карла. Но его останавливала сумма.

– Я дал слово не играть, – признался он, – и, конечно, не занимать для этого. – Кому дал, само собой разумелось. Вдовствующей императрице, отчитываться перед которой придется в каждом потраченном рубле.

Нессельроде едва не заплакал от злости. Назвать этого задиру и героя-любовника маменькиным сынком язык не поворачивался. Тем не менее, если полковник обещал самой Марии Федоровне, он не станет входить в серьезные долги. А двести золотых на дереве не растут!

– У меня нет желания шантажировать вас, – протянул Нессельроде. – Тем более втягивать в игорные долги. Но поймите, Александр Христофорович, – его голос стал вкрадчивым, как мяуканье кота, обнаружившего на земле подойник с молоком, – вы не оставляете мне выбора.

Пальцы секретаря разогнулись и снова сжались. Бенкендорф был готов поклясться, что видел спрятанные в подушечках ногти. Длинные, розовые и хорошо заточенные.

– Я ума не приложу, почему вы обходите гробовым молчанием свои приключения в Мемеле? Для вашей миссии известие о королеве Луизе было бы много полезнее, чем о польской графине третьего разбора.

Полковник в ужасе воззрился на собеседника. Откуда тот… Долли, больше некому. Она же клялась!

– У вашей сестры тоже есть свои тайны, которые она хотела бы сохранить, – промурлыкал карлик. – Горячая головка. Холодный муж…

Он не договорил. Шурка выбросил вперед руку, и его пальцы сжались на шее секретаря. Как приятно чувствовать кадык врага в собственной горсти!

– Если ты, мразь, хоть одно слово… о моей сестре… или о королеве…

Его остановило спокойное, даже благодушное выражение лица Нессельроде. Тот не бился, не звал на помощь, даже не задыхался. Просто покраснел от натуги и выдувал воздух своим чудовищным носом. Насос, ей-богу!

– Все ваши тайны останутся с вами, но помогите и мне. Дошло до того, что люди Фуше следят даже за руками игроков. Мы не можем ничего передать друг другу. Пустяковая записка с перечнем ставок и та вызывает подозрения!

Бенкендорф уже отпустил шею собеседника, и посетители за соседними столиками, всполошившиеся, было, из-за драки, вернулись к своим разговорам.

– Хорошо, я помогу вам, Карл Васильевич, – выдавил из себя полковник. – Только из ревности к общему делу.

«Ну разумеется!» – секретарь смерил его победным взглядом.

– Я займу для вас триста наполеондоров…

– Четыреста.

«Вот прохвост!»

– Но отдавать вам придется из посольских денег. Ведь у меня нет.

По умильной физиономии Нессельроде было видно, что отдавать тот не собирается. Обещал сохранить тайну – этого достаточно. Шурка поник.

– Услуга за услугу, – секретарь наклонился вперед. – Раз уж мы теперь друзья…

«Храни Боже!»

– Думаю, вам полезно знать. Вы ищите человека, который поддержит непосредственную связь между двумя императорами…

Осведомленность делала секретарю честь.

– Вы перебрали любовниц Бонапарта. Но тщетно, – продолжал Карл. – Дюшатель подходила по всем статьям. Выдержана. Скрытна. Говорят, умна. А мальмезонские прятки от Жозефины – прекрасная школа. Но нет. Наполеон ей не доверяет.

Бенкендорф уставился на секретаря ненавидящим взглядом. Опять этот выскочка знал больше него!

– Ход с Савари тоже выглядел удачным. Она, не вызывая подозрений, может отправиться к мужу в Петербург. Ее кандидатура обсуждалась, но была отвергнута из-за связи с оппозиционными салонами. Остра на язык. Несдержанна. Лишена уважения к императору. Вы верно сделали, что покинули ее.

Шурка не предполагал, что его хаотичные действия можно уложить в систему и даже найти им логические объяснения. Каждый судит по себе.

– Единственная ошибка – графиня Висконти. Любовницу Бертье никогда не пошлют в Петербург. К тому же она итальянка. А между тем все это время у вас перед носом маячил правильный ответ.

Бенкендорфа бесил тон превосходства, но он заставлял себя слушать.

– Для поддержания личной дружбы императоров нужен человек, умеющий играть роли. Актер. Вернее, актриса. Женщина. И женщина красивая. Которая могла бы стать одинаково близкой как к одному государю, так и к другому. Понимаете?

Полковник начинал догадываться, но не мог поверить в столь простое решение.

– А ведь она уже пыталась объясниться с вами, – укорил Нессельроде. – Обратить на себя внимание. Во время нашего первого же пребывания в Фонтенбло. Мне назвать имя?

Бенкендорф был раздавлен и унижен. У него не только отобрали деньги, но и выставили дураком!

Жорж. Мадемуазель Жорж. Великая трагическая актриса. Она сама искала его и делала намеки, прозрачнее некуда. А ее недогадливый поклонник с ума сходил от желания обладать своим идеалом. Носил цветы. Засыпал записками. Умолял о встрече.

Флер, окутавший царицу подмостков, пал. Шурка мог ногой открыть дверь в ее гримерку вместо того, чтобы подыхать на пороге.

Глава 5. Ипполиты

«Я мечтал только о ней и искал способы овладеть ею».

А. Х. Бенкендорф

Конец 1807 г. Париж.

Слова Нессельроде воскресили цепь воспоминаний. Вот полковник вскоре после приезда в театре «Франсез». Его богиня готовится исполнять Федру. Он много слышал и уже заранее потрясен.

Бенкендорф стоял в партере, и зал был так полон, что только двое зрителей решились втиснуться после него. Работая плечами, полковник пробился к рампе и был буквально впечатан животом в бортик оркестровой ямы. Еще немного, и его кишки полезли бы через открытый рот. Весь зал колыхался на ногах, ибо за чужими головами невозможно было разглядеть сцену. Сидели только в ложах, но туда набилось столько гостей, что дамы, как грозди искусственных цветов, перевешивались через бортики и могли рухнуть прямо на подмостки.

Казалось, на знакомую пьесу Расина незачем давиться, но зрители шли, словно паломники в Копостелло. Шум стоял такой, что Бенкендорф уже пожалел о потраченных деньгах: он не услышит ни слова! На балконе кому-то сделалось дурно. Водоворот закружил несчастного и выплюнул из театра.

Ударил гонг. Один, другой раз. Алый занавес, расшитый золотыми пчелами, поехал в сторону. Голоса не стихали. Напротив, начались хлопки. Сначала жидкие. Потом все громче, чаще, и, когда от них уже дрожали стены, в глубине сцены, под картонной аркой появились две фигуры.

Старуха Энона вела под руку несчастную Федру, которая, спотыкаясь, точно слепая, влеклась за своей провожатой. Рукоплескания переросли в овацию.

– Жорж! Жорж! – кричали зрители и от восторга топали ногами.

Царица Афин остановилась почти у рампы и слабым голосом начала монолог, так растягивая слова, будто пела. И сразу глубокая тишина рухнула на зал.

Ничего, кроме этого тихого, сбивающегося речитатива, не было слышно. В словах звучала настоящая скорбь, и, задрав голову вверх, полковник был потрясен, как измучена женщина, сжигаемая противоестественной страстью – запретной любовью к своему пасынку Ипполиту.

От всей души хотелось поймать паршивца и открутить ему уши. Федра развернула пурпурный плащ, закутывавший ее с головой, он рухнул к ногам, и из него, точно из сердцевины бархатной розы, поднялось белое пламя. Царица была в длинной тунике, перетянутой под грудью, и в маленькой золотой диадеме, поддерживавшей густые черные косы.

Никогда в жизни – ни до, ни после – Александр Христофорович не видел такой ослепительной, такой торжествующей красоты. Кто сказал, что эта женщина – француженка? Она гречанка. Ожившая статуя. Кора. В ее ушах еще щебечут мертвые соловьи Эллады. Ее босые ноги ступали по камням Акрополя. Она резвилась с нимфами на полях Элевсина и предавалась неистовствам в толпе менад.

Все это пронеслось в голове у потрясенного полковника, который не мог оторвать глаз от мощной фигуры царицы. На мгновение ему показалось, что актриса на котурнах. Но Жорж сделала еще шаг к рампе, обнажив ступню в плотно ошнурованной сандалии с золотыми вкладками. Такие женщины могут править квадригой. Стоять на постаментах. Или сотрясать зал неожиданно набравшим силу голосом. Трубы Иерихона гремели тише!

Теперь уже стены тряслись от голоса примы.

Явился Ипполит. В афише было сказано: господин Дюпор. Ничего не говорящее имя. Ничтожная личность. Длинноногий, как танцовщик. Ко всему равнодушный кроме своих отточенных жестов. Он слушал излияния Федры рассеянно и только занимал живописные позы, чем несказанно бесил зрителей.

Бенкендорф захотел его убить. Но тут Федра начала клясться, что без Ипполита наложит на себя руки. Что во всем виновата ее дурная наследственность. Мать полюбила быка и родила Минотавра. Сестра стала жрицей Диониса. Видно, и ей придется сгореть в пламени порочной страсти.

Историю Федры полковник знал наизусть. Но в этот миг не то чтобы забыл, а как-то растворил в памяти, следя за каждым вздохом молодой царицы. Дуги ее бровей, казалось, вычертил резец ваятеля. Ноздри тонкого носа трепетали то от гнева, то от восторга. Любой браслет с руки мог послужить ошейником Церберу. Но ладони выглядели крошечными, почти детскими.

Бенкендорф был смущен и раздавлен увиденным. Он даже перестал ощущать, как на него наваливаются, точно хотят сломать позвоночник. В пятом акте, когда Федра умирала, публика чуть не полезла от восторга на сцену…

Полковник ушел только тогда, когда в театре начали гасить огни. Он бродил по набережной. Лишился сна. Все воображал красное покрывало на сцене, под которым лежала стонущая от страсти смертельно раненная женщина.

С того дня Бенкендорф посещал все спектакли: «Ифигению в Авлиде», «Клитемнестру», «Агриппину» и «Семирамиду» – неизменно приходя в восторг от циклопической красоты актрисы.

Но вот посольство повезли в Фонтенбло, и со свойственным ему легкомыслием Александр Христофорович не то чтобы позабыл, а как-то отложил мысли о Жоржине до более удобного случая.

Случай представился скорее, чем полковник ожидал. Примадонну позвали играть на дворцовой сцене. Еще недавно ее имя связывали с именем императора: Наполеон делал актрисе роскошные подарки и появлялся с ней в открытой коляске на Елисейских Полях. Теперь от былой близости остался лишь дым, но титул официальной избранницы Бонапарта охранял Жоржину от тысячи опасностей. Например, от угрозы быть уволенной и сгинуть где-нибудь в провинции. Или от домогательств других покровителей – рангом пониже.

Бенкендорф еще раз посмотрел «Ифигению», восхитился, вообразил себя спасителем обреченной царевны, потом несчастным пленником, влекомым жрицей к жертвеннику кровожадных тавров. Жалость, восторг, опасности и торжество любви. Словом, он опять не спал.

А на следующий день ему принесли записку от Жоржины, которая, оказывается, обитала этажом выше, в той же угловой башне с витой, внешней лестницей. Поздравив себя, Бенкендорф понесся через три ступеньки. От него требовали немедленно явиться и понести кару за поведение пьяного слуги, который вчера перепутал пролеты и пытался вломиться в покои актрисы.

Александр Христофорович мчался с такой скоростью, что даже не успел испугаться: а вдруг вблизи его идеал вовсе не такой, как на сцене? Ведь, говорят, и статуя Афины Паллады имела идеальные пропорции, только вознесенная высоко над толпой. Пока она лежала на земле, прохожие удивлялись, зачем Фидий сделал ей неправильные черты лица.

Увидев живую Жорж, полковник мог сказать только, что она еще больше и еще прекраснее. Но вовсе не так грозна. Он воображал Кибеллу в короне с башнями, Немезиду с ручным львом на цепи. А нашел капризную диву, полулежавшую на изогнутой кушетке.

– Ваш слуга – наглец. Надеюсь, вы примерно накажете этого болвана?

Она протянула руку для поцелуя, и, коснувшись губами маленьких нежных пальцев, Бенкендорф понял, что отныне сам будет львом с медными когтями у ее ложа. Но эту милость предстояло заслужить.

– Так вы его поколотите? – губы Жорж сложились в кровожадную усмешку. – Он нас всех перепугал.

– Мадемуазель, я выбраню его, но было бы жестоко гнать негодяя со двора. Ведь лишь его выходке я обязан счастьем видеть вас.

– Галантно, – произнесла актриса, убирая руку, – но ничего не стоит. В наказание я запрещаю вам видеть меня наедине и искать со мной встречи в Париже.

Только дурак не понял бы, что его дразнят. А у Бенкендорфа чуть сердце не выпало из груди. Он совершенно одурел, даже не попытался нарушить слова и вновь посетить актрису. В городе ходил на спектакли и посылал страстные записки в букетах роз, надеясь, что их заметят среди сотен таких же.

Теперь выходило: зря. Жорж ждала более напористых действий.

* * *

«– Мюрат, сколько стоит ваш отель на улице Чарутти?

– Четыреста тысяч франков.

– Не стены, а вся обстановка?

– Миллион.

– Это будет русское посольство».

Из разговора Наполеона с Мюратом

В середине ноября в Париж вернулась гвардия, топавшая от Тильзита своим ходом. Весь город собрался ее встречать. Слепые прозревали, чтобы видеть. Безногие отбрасывали костыли, чтобы участвовать в великолепном празднике, который давали Сенат и Магистрат на Елисейских Полях. Толпы храбрецов прошагали всю Германию, разбили Пруссию, восстановили Польшу и заставили Россию подписать мир вблизи ее границ!

Для каждого солдата было приготовлено угощение на особом столике. Толпа бесновалась от гордости. Вражеские знамена опущенными пронесли по улицам. Имелись и наши, а потому посольство погрузилось в траур, хотя вынуждено было присутствовать и протокольно ликовать.

Накануне Бенкендорфа посетил капитан Жубер. Он служил гвардейским артиллеристом и тоже вступал в город с остальными полками, хотя и приехал раньше, отправленный в эскорт. Ему хотелось пригласить нового друга на торжество, чтобы всласть похвастать и ротой, и пушками. Посему Жубер набрался наглости и заявился в отель «Теллюссон» на улице Чарутти, был остановлен швейцаром и устроил форменную гасконаду[14] у дверей: как смеют задерживать доблестного офицера, героя империи!

– Александр Христофорович, вас там какой-то…

Бенкендорф уже перескакивал через ступеньку. Не приведи бог, Жуберу намнут загривок – он в своем искреннем желании сделать приятное этого не заслужил.

– Проходите, друг мой! Простите этих остолопов!

Капитан переступил порог. И вдруг смешался, что с южными крикунами происходит нечасто. Он и представить себе не мог, что в мире бывает такая роскошь! Отель «Теллюссон» олицетворял расположение Бонапарта к русскому посольству. На мраморных ступенях громоздились кадки с тропическими пальмами. Стулья и диваны были крыты не шелком, а леопардовыми шкурами. В медных треножниках чадили ароматические масла, чей запах не выветривался даже ночью.

Жубер стоял как громом пораженный и только поворачивался вокруг своей оси.

– Друг мой, вы напоминаете флюгер, – Бенкендорф взял его за локоть. – Пойдемте ко мне в комнату.

– Нет. Я эта… лучше в другой раз… Я… Ах, черт возьми! Говорят, это старый дом Мюрата?

Полковник кивнул.

– Вот оно как, – Жубер вспотел и неуютно чувствовал себя в красных шерстяных штанах. – А мы-то…

Он не стал договаривать, потому что и сам не знал, что именно его возмущает. Мюрат – король, зять императора, к тому же великий маршал. Сколько побед! Сколько славы! И все же было что-то непоправимо грустное в том, как двадцать лет назад они перевернули мир, а сегодня все вернулось на круги своя еще более бесстыдной роскошью для одних и оторванными в бою руками-ногами для других.

Горечь обмана отразилась на глупом, до сей минуты довольном лице Жубера. В довершение ко всему на площадке лестницы появился кто-то из секретарей и позвал:

– Граф[15], посол требует вас немедленно. Спрашивает, где вы застряли?

– Граф? – протянул бедняга-артиллерист. – Граф? А я, вот дурак! – Он со всей силой ударил себя кулаком в лоб и повернулся к выходу. Бенкендорф успел поймать его за рукав.

– Жубер! Что вас смутило? Мой титул? Я не виноват, родившись графом, и надеюсь, вы не прикатите сюда гильотину?

Помимо воли капитан прыснул.

– Мы оба солдаты. И вы не откажете мне в дружбе только потому, что ваш император не поселил нас в трактире.

– Черт возьми! – артиллерист готов был утешиться. – А вы славный малый! Я-то шел вас пригласить на завтрашний праздник, и мы с ребятами хотели засесть потом в кафе «Режанс», ну там, где шахматы. Хотя мы, конечно, не в шахматы намерены играть… Фу ты, все в голове смешалось! Приходите, ведь только у меня есть русский друг!

Бенкендорф искренне расхохотался. Конечно, Жубер уже нахвастал. И как он теперь будет выглядеть перед своими «ребятами»? Бледно? Смешно?

– Я обязан присутствовать на празднике вместе с посольством, – Александр Христофорович приобнял капитана. – А потом идти на обед, который маршал Массена дает в честь посла Толстого.

Жубер насупился.

– Но если вы еще будете в «Режанс» около полуночи, я надеюсь туда попасть.

Артиллерист просиял.

– Полночь! Ха! Мы только начнем! Приходите! Заклинаю вас! Вы не пожалеете! Мои ребята…

Он еще что-то говорил, но сверху лестницы Бенкендорфа звали так настойчиво, что пришлось расстаться.

– Вы водите знакомство со всякой сволочью, – укорял адъютанта Толстой. – Дался вам этот лягушатник! Они хуже поляков, ей-богу!

Праздник гвардии прошел под ликующие клики. Под вечер все Марсово поле было иллюминировано, и на нем при свете ружейных выстрелов пехота производила красивые перестроения, восхищавшие обывателей.

Дальше все разъехались отмечать кто где. От лачуги до дворца гремела музыка. Посольство оказалось в особняке Массена, где высших офицеров ожидал пир горой. Бенкендорф подумал, что, возможно, лучше было бы остаться с простыми артиллеристами и их бахвалом-капитаном, когда вдруг открыл, что большинство маршалов, несмотря на громкие имена и расшитые золотом мундиры, недалеко ушли от Жубера.

После третьего тоста господа-вояки бросили чиниться и заговорили своим привычным языком, не стесняясь в выражениях и мало заботясь об ушах гостей. Хуже того, они пустились обсуждать Бонапарта и примерять освободившиеся в Европе короны. Каждый считал большим несчастьем, если его блистательную карьеру не увенчает какая-нибудь, пусть маленькая, диадема.

Величие кружило им головы. Графы, герцоги, короли – не более чем звания. Каждый солдат хотел их добиться. За императором признавали титул как залог собственного возвышения. Если бы империя перестала воевать, эти люди вновь перевернули бы Францию изнутри.

– Грустные размышления? – услышал Бенкендорф голос у себя над ухом. Он поднял голову и встретился глазами с поляком, которого видел на пожаре. Тем самым, что уволок Яну. Сегодня он был в новом генеральском мундире. Чисто выбрит и наодеколонен так, что сразу возникало подозрение: его рубашки стирают прямо в душистой воде.

– Что скажете о наших маршалах? – улыбнулся незнакомец.

– Кордегардия, – так же дружелюбно ответил Бенкендорф. – С кем имею честь?

– Граф Юзеф Понятовский, – поляк поклонился.

«Еще один племянник покойного короля!»

– Вас, должно быть, удивило мое обращение с госпожой Потоцкой?

«Не то слово».

– Тем не менее оно единственно возможно при данных обстоятельствах. Кузина прибыла без супруга. А я являюсь главой не то чтобы рода, нет, целого клана семейств, которые по нашим обычаям имеют право на корону…

– Тоже метите в короли?

– Было бы неплохо, – Юзеф усмехнулся. – Но в настоящий момент у меня другая обязанность. Я, к сожалению, должен вас убить. Раз уж граф Потоцкий оказался столь неудачлив.

– Попробуйте, – полковник откинулся на стуле. – Кто вам сказал, что вы будете счастливее?

– Никто, – смиренно отозвался Понятовский. – Обязан – не значит жажду. Есть узы, которые налагает родство. Иногда они тяжелы. Но мой боевой опыт позволяет надеяться, что я справлюсь с задачей. А форма, которую вы носите, избавит меня от сожалений. Хотя, видит Бог, после ваших подвигов на пожаре вы последний, с кем мне хотелось бы выходить к барьеру.

– Яна здорова? – только и спросил Бенкендорф.

– Все благополучно.

– Тогда условимся. Я предпочитаю холодное оружие.

– Я тоже. Сабли подойдут?

Полковник кивнул.

– Дело таково, что следует обойтись без секундантов, – серьезно сказал Понятовский. – Убийство дипломата, пусть и на дуэли, чревато политическими осложнениями.

– Генерала тоже, – подтвердил Бенкендорф. – К тому же вы возглавляете польскую конницу в составе французской армии.

– Только улан, – Понятовский поднял руки, как бы отстраняя от себя ненужные звания.

– Все равно. Если я вас убью, решат, что это заговор или месть по политическим мотивам.

– Надо встретиться так, чтобы место было пустынным и тело не сразу нашли.

– На рассвете, у Нового Моста, – предложил Бенкендорф. – Пока прачки не пришли. В случае чего, тело можно доверить воде.

«Вот как я благородно выразился!»

– Прекрасный выбор. Согласен.

Юзеф снова поклонился и исчез за спинами уже вставших и расхаживавших от стола к столу гостей. Все они держали бокалы в руках. Все говорили церемонные речи. Но полковник уже не слышал их. Он видел грузную фигуру Толстого, тершегося в опасной близости от маршала Нея. Тот недружелюбно хмурился, хмыкал, наконец взял стакан и пошел разъяснять диспозицию.

Что будет! Бенкендорф уже не мог спасти положения. Граф и Ней засели друг напротив друга, набычились и начали багроветь, как раки в кастрюле с водой.

Оба что-то говорили, махали руками. И вдруг наиболее вспыльчивый из двух – Рыжегривый Лев – расхохотался. Он со всей силой хлопнул посла по плечу и, кажется, предложил выпить. Граф отклонил вино и обнаружил коньяки. Храбрейший из храбрых одобрил. Они забрались в угол и стали набираться, опрокидывая по стопке после короткой фразы. Бенкендорф догадался: отец-командир научил Нея старой игре. Называешь битву, в которой участвовал, – пьешь. Если соперник не может ответить, назвав свою, он проиграл.

– Я и постарше вас буду! – заявил Толстой, когда Ней вдруг резко перевернул стакан донышком кверху: его битвы закончились. – Я еще с турками воевал.

– Турки тьфу! – бросил Рыжегривый Лев.

– Вот вы и дотьфукаетесь! – вспылил посол.

Но очень вовремя появилась жена маршала, очаровательная маленькая женщина, которая как-то быстро и незаметно угомонила грозного супруга, и тот поплелся за ней, как сенбернар за болонкой.

Бенкендорф мысленно перекрестился. Он сделал знак двум другим адъютантам следить за послом, а сам отправился на свежий воздух. Стояла роскошная теплая ночь. Улицы были иллюминированы плошками со свечами. Вдалеке, на Марсовом поле, все еще вспыхивали фейерверки. Но выше, над всем городом, царило огромное, расцвеченное только звездами небо. Их было куда больше, чем показывали дома. И они казались крупнее и ближе. Протяни руку – твоя.

* * *

«Когда слишком холодно или слишком дождливо, я прячусь в кафе “Режанс”».

Дени Дидро

Кафе «Режанс» располагалось в аркаде Пале-Рояля. Его желтые стены с классическими орнаментами в стиле Помпей обнимали две смежные комнаты. За круглыми столами сидели дамы в длинных шалях и лениво передвигали резные фигурки по шахматным доскам. Официанты разносили легкие золотистые вина в высоких бокалах. Игроки-мужчины, без шляп, с развязанными шелковыми галстуками и с расстегнутыми жилетами, склонялись над досками, почти упираясь друг в друга лбами. То и дело кто-то вскакивал и с криком сбрасывал фигурки на пол. Один жантильом даже схватил доску и шарахнул ею по столешнице. Хорошо не сломал об голову партнера.

Ставки не имели значения. Кто-то играл на перстень. А кто-то – на стопку банковских бумаг. Азарт от этого не менялся. Говорили, что в дни якобинского террора, когда сам Робеспьер захаживал сюда поостыть от политических баталий, играли и на человеческие жизни. Как-то провинциальная дворяночка выиграла у Марата уже подписанный приговор жениху. Посетители были уверены, что с тех пор пара жила долго и счастливо. Хотя, возможно, им дали дойти только до Сены, где справили «революционную свадьбу»[16].

Но парижане – такой народ: любят смеяться и забывают горе на другой день после похорон.

Бенкендорф явился около полуночи. Капитан Жубер с товарищами уже оккупировали угол. Стеклянные двери на улицу были открыты. Ночной ветер шевелил крахмальные салфетки. Артиллеристы буянили. Хватали руками страсбургские пироги и тарталетки с каштановым кремом. Гро-барзак и кло-сэн-жорж текли рекой.

– Вот он! Вот он! Я же говорил! У меня есть русский! – Жубер вытаращил глаза и растопырил руки. – Видите, они вовсе не покрыты шерстью, хотя у них и холодно!

– Но, возможно, он бреет лицо? – подал голос кто-то из недоверчивых. – И руки.

Бенкендорф повернулся вокруг своей оси, показывая, что у него нет хвоста. Это произвело впечатление. В начале века Париж был наводнен памфлетами о врагах. Самые нелепые истории вроде адюльтера старушки Екатерины с конем или рождения русских с хвостами, которые младенцам откусывают сами матери, прежде чем перерезать пуповину, имели оглушительный успех и перечитывались на бивуаках.

Сначала артиллеристы смущались чужака, но вино взяло свое, и через несколько минут полковника уже хлопали по плечам, слушали его россказни, смеялись шуткам и очень одобряли вкус к парижским девочкам. Насказав короб историй и назвав столько адресов в порту и предместьях, что их впору было записывать на руках, сослуживцы Жубера признали Бенкендорфа «своим».

К середине вечера артиллеристы набрались и вздумали сыграть в шахматы с автоматом, стоявшим в углу. При этом все они уже были в том состоянии, что и шашки попадали бы из рук.

Механизм представлял собой полированный ящик, крышка которого была украшена фигурой деревянного турка в чалме с длинным пером. Его заводили медным ключом, и он двигал руками, переставляя фигуры. Это диво возили в турне по Европе, развлекались им при дворе, пытались испытать умение самого императора. Но Бонапарт вчистую продул механической игрушке. Впрочем, как и другие партнеры. У турка никто никогда не выигрывал!

Артиллеристы обсели аппарат и выпихнули вперед Жубера – о, он, конечно, умел играть и в шахматы! При этом они хлопали по полированной коробке. Отвешивали ей пинки, когда она, по их мнению, заедала. И очень возмущались, когда турок смахивал с доски съеденные фигуры.

Наконец кукла сожрала ферзя и поставила белым шах и мат. Сама она играла черными. Пешки и ладьи посыпались на пол. Вышел почтенный служитель, чтобы собрать их и поставить на место. Но артиллеристы не позволили ему. Они галдели и оспаривали результаты. Как будто машина могла ошибиться или быть пристрастна!

– Вы жулики! – орал Жубер. – Отдайте мои деньги!

Бенкендорф заметил, что капитан вовсе не положил франки в щель на деревянном боку аппарата. Но происходящее его до крайности развлекало.

– Там внутри человек! – бросил полковник.

– Точно! Точно! – друзья Жубера уже пыхтели и толкали машину. – Проткнем ящик саблями и посмотрим, кто там сидит!

Клинки со звоном выскочили из ножен. Темляки замелькали в воздухе.

– Э! Э! Ребята! Мы не в цирке! – Александр Христофорович встал между артиллеристами и машиной. – Это не ящик Пандоры, и вы не фокусники. Тот, кто там сидит, будет убит.

– И что? – резонно возразили ему.

– Вы не вернете деньги, – Бенкендорф сказал первое же, что пришло ему в голову. Но слова подействовали. – Давайте взломаем крышку и посмотрим на этого субъекта.

Вояки вскрыли крышку, поддев ее теми же саблями, и, пыхтя от натуги, сняли с короба. Внутри оказалась масса маленьких зеркал, под разными углами показывавших доску для игры. А на дне сидел скрюченный, как личинка, человечек, к пальцам которого была привязана дюжина веревочек, управлявших руками турка.

Он был карлик и горбун с невероятно бледным, точно осыпанным мукой, лицом. Щурил глаза, непривычные к свету, и страшно боялся грозной пьяной гомонящей толпы артиллеристов.

– Вылезай, приятель! Доигрался! – Жубер схватил карлика в охапку и вытащил на свет Божий.

– Кто вы? – Бенкендорф помог человечку устроиться на стуле. Ноги того не доходили до полу, и он болтал ими в воздухе, как пятилетний ребенок.

– Мое имя Ля Бурне, я гроссмейстер, – сообщил «турок». – Но теперь не заработать. Правда, при Директории было еще хуже. Не говоря о революции. Вот я и… – Он взмахнул ручками. – А что? Хорошо платят. И я, знаете, не проиграл ни одной партии.

– Если вы отдадите этим славным людям монеты, которые другие простаки сегодня опустили в ящик, думаю, они отпустят вас.

Карлик немедленно полез в карман и безропотно отсчитал артиллеристам двадцать франков.

– Теперь поговорите со мной.

Гроссмейстер задрыгал ногами, всем своим видом показывая нежелание, но Бенкендорф взял его за шиворот и вынес на открытую веранду, где посадил на пустой стол.

– Слушайте меня, – строго сказал он. – Эти честные вояки разойдутся по домам и завтра все забудут. А вот я могу вас погубить, если расскажу об этом маленьком обмане, – полковник указал рукой на ящик, вокруг которого все еще толпились артиллеристы. – Никаких заработков больше не будет. У вас редкое ремесло. Непросто найти ему применение.

– Чего вы хотите? – выдавил из себя карлик.

– Я тоже готов забыть сегодняшнее происшествие, если вы мне поможете. Сюда будет приходить человек, вы его, конечно, не увидите. Но он подаст сигнал. – Александр Христофорович несколько раз стукнул по столешнице и повторил дробь, чтобы его собеседник хорошо запомнил. – Затем он опустит в щель ящика бумажку с цифрами. Ее вы отдадите другому посетителю, который постучит так же.

– И все?

– Все. Кроме детали: для меня вы будете снимать копии с этих бумажек.

Карлик помолчал, затем с усилием кивнул.

– Вижу, мы договорились.

На другой день вечером Бенкендорф остановил Нессельроде в коридоре посольства и подозвал к окну.

– Я нашел для вас способ обмениваться посланиями с Талейраном.

Молодой секретарь поднял брови и даже повернулся к собеседнику боком, чтобы лучше его рассмотреть. Слишком близко посаженные глаза, разделенные носом, не воспринимали изображение четко. В профиль Карл Васильевич напоминал попугая в очках, очень важного своей ученостью и ни на минуту не терявшего чувства собственного достоинства.

– А если кто-то похитит бумаги и они попадут в руки Фуше?

– Шифруйте лучше, – Бенкендорф делал вид, что происходящее его больше не интересует.

– И вы подарите мне эту возможность просто так?

– Ведь вы же навели меня на след Жорж. Услуга за услугу.

Нессельроде ему не поверил. Но предложение было заманчивым. Куда заманчивее любого варианта, который до сих пор вертел в голове сам Рыбий Глаз.

* * *

«Оскорбление, нанесенное женщине, ее лично не касается, а непосредственно падает на ее естественного защитника»

«Дуэльный кодекс»

Наутро Бенкендорф встретился с Понятовским у Нового Моста. Едва рассвело, и холодок заметно пробирал противников, когда они скинули мундиры, оставшись в одних рубашках.

Юзеф имел все шансы понравиться своему врагу, ибо был хорошо воспитан, учтив и принадлежал к тому же кругу, что и сам Александр Христофорович. Его приятное лицо не выражало ни ненависти, ни озлобления. Только сосредоточенность. Со своей стороны, Бенкендорф после недавних подвигов вызывал у противника что угодно, только не желание драться.

Но сабли застучали, и неприятели от одного их звука пришли в азарт. Точно очнулись. Удары сыпались с частотой, но без остервенения. Каждый старался нащупать слабое место визави. Но долго не мог.

Юзеф говорил правду о боевом опыте. В отличие от кузена, он учился превращать людей в трупы не на паркете фехтовального зала. А потому сейчас не торопился, не наскакивал, сдерживая природный темперамент. Только проверял: это как? А это?

Бенкендорф отвечал достойно, но с досадой должен был признать, что поляк ведет. Полковник постарался насесть решительнее. И открылся. Не в том смысле, что подставил под удар незащищенную грудь или плечи. Просто пару раз споткнулся на ровном месте. Только из-за того, что последние дни были сырыми и колени, простуженные под Эйлау, вновь крутило.

Юзеф сразу почувствовал чужую слабость. Врага следовало измотать, а потом вывести с пологого склона на место покруче. Там от усталости русский мог запнуться, зацепиться сапогом за камень или бугорок. И полететь на землю.

Тогда бой был бы кончен, ибо Понятовский не имел причин щадить противника. Родственники измучили его требованиями решить дело. Соблазнителя следовало покарать. Яну вернуть мужу. Еще раз подтвердить право на первенство среди склочных, беспокойных семейств. И наконец заняться службой. От которой его отвлекали на все лады!

Но противник разгадал тактику и понял, что его шанс – в быстроте. Чем раньше он выведет врага из строя, тем здоровее будет сам. Он энергично заработал саблей, наступая на упорного, неторопливого Юзефа. Тот не поддавался.

Сражаясь, они все ближе подходили к воде. Вступили в нее. Чавкающий звук ила, проминаемого ногами, сопровождал каждый выпад, каждую попытку атаковать.

Понятовский не возражал. Именно здесь подводные коряги и липкая трава могли стать для Бенкендорфа смертельными. Шаг, еще шаг. Вот они уже вошли по пояс. Вот подались обратно к берегу. Никуда не годится, если над водой останутся только руки!

До сих пор никто еще никого не ранил. Как в зале, на тренировке. Но эта экзерциционность была обманчива. Полковник отступил, пятясь, и в какой-то сажени от берега споткнулся. Он всплеснул руками и со всего размаху сел в воду у самой кромки камней.

Удар неминуемо должен был последовать сверху. Бенкендорф вскинул саблю, стараясь хотя бы отклонить движение вражеского клинка. Но его не было. Полковник поднял глаза и с ужасом не увидел Понятовского прямо над собой. Где он? Если за спиной…

Но шум впереди, резкие взмахи рук и удары по воде ясно говорили, где противник. Наступая, Юзеф шагнул в вымоину. Только что он стоял по пояс и вдруг оказался накрыт с головой. Такое случается при песчаном дне. Ил закончился, и дальше волной размыло большущую дыру.

Бенкендорф не сразу понял, почему его враг не выныривает. Может, там трава и он запутался? Голова Юзефа несколько раз показалась над поверхностью. И по выражению панического ужаса на лице поляка полковник догадался, что тот не умеет плавать.

Отшвырнув свою саблю, Александр Христофорович подался вперед.

– Бросайте оружие! Бросайте, я вам говорю!

Бенкендорф нырнул. С клинком или без клинка, Понятовский шел на дно. Полковник подхватил его под мышки и толкнул наверх. Потом еще раз, и на неглубокое место. Ему удалось выпихнуть Юзефа из ямы. Теперь цыпленку по колено!

Поляк наглотался воды, но, к счастью, не потерял сознание. Он стоял на четвереньках и кашлял, при каждом выдохе выплевывая не меньше кружки.

– Э, граф, пойдемте-ка лучше на берег. – Бенкендорф снова подхватил врага под руки. – Видно, Богу сегодня не нужна ни ваша, ни моя смерть.

Противники сели на песок. Сапоги обоих продолжали оставаться в воде, и не было сил их вытянуть.

– Вы не умеете плавать? – полковник не знал, как поделикатнее выразить свое удивление.

– У нас считают, это крестьянская забава. Для быдла. Настоящий сармат должен ездить на лошади.

Александр Христофорович выловил саблю «настоящего сармата» и вернул ее владельцу.

– Продолжать будем?

Тот покачал головой.

– Теперь моя жизнь по законам рыцарства принадлежит вам. До тех пор, пока я вас не спасу, конечно.

– А ваши родные?

– Да черт с ними! – озлился Понятовский.

Противники вылили из сапог воду. Пожали друг другу руки и, распугивая мокрым воинственным видом прачек, побрели к оставленным вдалеке экипажам.

* * *

«Эти связи не отвратили меня от других женщин, тех, кого можно было купить в некоторых домах по более или менее высокой цене и которые привлекали всех иностранцев легкостью, разнообразием и тем замечательным выбором, который там можно было сделать».

А. Х. Бенкендорф

В благодарность за спасение Юзеф ввел Бенкендорфа в одно закрытое заведение, предназначенное только для высших: маршалата и министров. Его содержала полька, некая мадам Сандомир. Даже в таком усеченном виде французам было трудно выговорить ее фамилию. Сандомир промышляла в Париже со времен Людовиков и существенно расширила свое дело в годы революции, когда невинных козочек насиловали прямо на улице, а сиротам-аристократкам, чьих родителей гильотинировали, некуда было податься, кроме домов сомнительной репутации.

Сандомир предоставляла им убежище, защиту от трибуналов – ведь, переступив порог, девочки теряли имена и титулы, наконец, работу. Кусок хлеба теперь ценился выше золотого колечка и древнего рода. Оставались одни манеры. Давние обитательницы умели привить их вновь прибывшим, благодаря чему за домом Сандомир закрепилась репутация аристократического. И посетители валили бы туда валом, если бы не умная политика мадам, которая предпочитала взять с немногих побольше за уединение, тишину и конфиденциальность.

Шурка уже привык, что, цепляясь за расположение французов, поляки в Париже оседлали развлечения низшего свойства – игорные дома и салоны с проститутками. Юзеф этого стыдился. Но заведение мадам Сандомир не оскорбляло его изобилием соотечественниц – самых красивых и доступных женщин в Европе. Так, во всяком случае, говорили французы. А ведь за ними повторяет весь мир!

Напротив, еще в дни Директории метресса уловила новые веяния и начала скупать экзотических красавиц из Египта, Сирии, Турции и отдаленных безымянных стран, пахнущих колониальным мокко. Империя желала особых удовольствий, которые подтвердили бы ее величие, грандиозность и признание в самых дальних уголках земли.

Чернокожие, шоколадные, желтые и золотистые. С лиловыми губами-сливами. С раскосыми продолговатыми глазами серн. С грудью маленькой, как у десятилетней крошки. С узкими бедрами мальчика. С гладкой тюленьей кожей на тюленьих же боках. С младенческими перетяжками на пухлых ручках. С грацией молодых слоних. Они танцевали, пели, играли на цитрах, ворожили и показывали фокусы. Их ловкость равнялась ненасытности. А неумение говорить по-французски, часто мнимое, лишь упрощало дело.

Здесь не было ничего запретного. Ничего невозможного. Две. Больше. Любого возраста. Даже пол не всегда оговаривался, ибо имелись гурманы на всякое угощение.

Бенкендорф был потрясен легкостью и богатством выбора. Но в первый же день с ним – впрочем, как и всегда, – произошли события, повлекшие непредсказуемые последствия. Упала фишка домино…

Вчерашние враги вступили под своды галереи Пале-Рояля и отыскали модный магазин, где красивые шляпницы предлагали свой товар, хвастаясь шелковыми маками и итальянской соломкой. Посетители обогнули прилавок, не задержались в примерочных – где им, говоря по совести, делать было нечего. Прошли чередой внутренних комнат, где сидели прилежные мастерицы, и, наконец, остановились у высокой резной двери в виде зеркала, обрамленного деревянной травой с цветами. Юзеф толкнул его. Оно повернулось вокруг своей оси, и молодые люди из светелки белошвеек попали в великосветскую гостиную.

Шурка опешил. Столь не сочетались с понятием «бордель» открывшиеся его глазам интерьеры. Париж – сказка! Здесь все поставлено с ног на голову! Перед ним был зал с высокими зеркальными панелями, мягкими плюшевыми шторами на окнах, с алой бархатной обивкой кресел. Бенкендорф не сразу понял, почему на улице темно. Только что шли через солнечный парк, и вдруг погрузились в ночь. Но, приглядевшись, открыл, что окна ложные, за ними – стена, выкрашенная в черный цвет, благодаря чему в гостиной царит вечернее настроение. Изысканная расслабленность и желанная нега.

Горели немногочисленные свечи, погружая комнату в волшебный полумрак. На креслах и диванах сидели красивые молодые особы, одетые благопристойно, без вульгарности. На всех были перчатки, с плеч свисали разноцветные шали из кашемира. В глубине одна из «воспитанниц» играла на арфе. Тихая музыка как нельзя больше подходила к мирной картине. Посетители подсаживались к дамам, заводили с ними неспешные беседы, потом под руку поднимались по лестнице красного дерева на второй этаж.

– Нам не сюда, – шепнул Юзеф.

И полковник с сожалением двинулся за ним, ворча под нос, что уж, конечно, такая роскошь не про него! Однако новое зрелище поразило Бенкендорфа еще больше. Интересно, когда подобное появится в Петербурге?

За ширмой, забранной китайским шелком и расшитой летящими драконами, открылась еще одна лестница. Она вела вниз. Ее каменные ступени были усеяны лепестками роз. А спустившись, молодые люди попали в круглую ротонду, обнимавшую бассейн.

– Мы под землей, – сказал Юзеф. – Оцените. «Тысяча и одна ночь».

Колонны из розовато-серого мрамора поддерживали лепной купол в римском стиле. Прелестные весталки резвились в прозрачных водах, не скрывавших совершенства форм. Смуглые мулатки с опахалами из павлиньих перьев обмахивали тех, кто уже вышел, и дуновением ветра осушали капли на их коже.

Мужчин было немного. Они не решались приближаться к бассейну, а останавливались у стен, внимательно смотрели, после чего подходили к распорядительнице – жирной негритянке, завернутой в красные полотенца, – и указывали на избранницу, сговариваясь о цене.

Полковник испытал немедленное желание навсегда остаться здесь, у водоема. Стать ковром, который попирали ноги красавиц. Водой, обнимавшей их тела. Опахалом. Словом, умереть счастливым.

В этот момент откуда-то из глубины раздался вопль. В череде невидимых комнат нарастал переполох. Девушки кричали так истошно, словно обнаружили мышь или целую армию крысиного короля.

Крик в борделе – дело обычное. Но в таком заведении, среди такой роскоши… Негритянка выругалась на родном наречии. Никто не понял ни слова, но по выразительным жестам и гримасам отвращения было ясно, что она пылает яростью.

– Пойдемте посмотрим, – предложил Бенкендорф.

– Неприлично, – смешался его спутник.

– Как хотите, – полковник пожал плечами и отправился вслед за жирной распорядительницей, потому что любил везде быть в курсе дела.

Третья комната напоминала султанский гарем. Цветные стеклышки в переносных лампах. Атласные подушки. И пери в шальварах. Очаровательная крошка в чалме должна была играть восточные мелодии на ребабе, но вместо этого, схватив свой инструмент за гриф, изо всей силы колотила им толстого дядьку, который тащил за руку ее подругу. Та, ловкая, длинноногая и упрямая, брыкалась изо всех сил.

– Э-э! Оставим даму в покое! – Бенкендорф просто не мог не вступиться за пострадавшую. Он взял нападавшего за шиворот и мигом отцепил от девушки. – Друг мой, деньги – не все. Она не хочет.

– Что здесь происходит? – негритянка, как оказалось, вполне владела языком новой родины. – Рафика, почему клиент недоволен?

Подвергшаяся нападению египтянка вскочила на ноги. Ее сжигал гнев, черные вьющиеся волосы каскадом падали на лицо, кулаки сжимались.

– Рафика никого не отгонять! Рафика хороший. Но этот… требовать как с мальчик. Рафика все уметь. Но не хотеть!

Негритянка, недолго думая, залепила ей пощечину.

– Я скажу мадам Сандомир. Тебя не затем купили в Египте, чтобы ты выбирала. Тебя должны выбирать!

– Рафику выбирать! Много выбирать! – египтянка топнула ногой. – Но Рафика не мальчик!

– Я ухожу! – вскрикнул клиент. – Вы ничего не получите, и ноги моей больше здесь не будет. Я вас ославлю на весь город!

Бедная египтянка получила вторую затрещину.

– Мы потеряли деньги! Твои капризы мадам Сандамир уже поперек горла! Вчера ты болела. Сегодня тебя избили, испортили прическу. Вряд ли кто-то на тебя клюнет! Ты знаешь, как поступают с девочками, которые два вечера подряд не приносят прибыли…

– Я заплачу.

Всю жизнь ему вредило неуместное рыцарство. Только глупец поступил бы так же.

– Вам нравится это чучело? – удивилась негритянка. – Вы ее берете?

– Как мальчик, Рафика не будет!

– Да уймись ты!

– Достаточно по-простому, – Бенкендорф взял девушку за подбородок. По ее щекам катились слезы, но взгляд оставался дерзким.

– Вот! – вскрикнула она. – Есть мужчины! Скажите всем, еще есть мужчины, которые хотят с женщинами по-женски!

У нее был победный вид, она двинулась по ковровым волнам, как флагман, везущий на прицепе пассажирскую шлюпку.

В этот вечер Рафика показала все, на что была способна, далеко превысив цену, которую пришлось за нее заплатить. В качестве объяснения она бросила:

– Этот… ходит к Али, нашему мальчику-мавру. Но Али болеть. Горло. Страна холодный.

Бенкендорф хмыкнул. «Знала бы ты, детка, что такое холод!»

– Он схватить меня, а я таких не люблю! Не угодишь. Как ни старайся. Просто ты не мальчик, вот и все.

Она была восхитительна. Смуглая, сильная, с трепетными ноздрями кобылицы и сердцем льва. Рафика открыла Шурке знойное естество пустыни, и он как шах отдыхал под балдахинами ее шатра в жаркий день и звездную полночь.

С тех пор полковник выбирал в заведении мадам Сандомир очень разных женщин. Но свои приключения неизменно заканчивал у Рафики. Они подружились. Египтянка ревниво охраняла тайну: она умела получать удовольствие от клиентов – если те, конечно, были не слишком стары и отталкивающи. С русским у нее выходило славно. Она ценила его усилия: ведь не всякий будет стараться! И в благодарность научила множеству забавных штук.

Однажды Бенкендорф пожаловался ей на мадам Савари. Надо было его допечь, чтобы он даже в объятиях проститутки не мог успокоиться!

– И вот эта стерва заявляет, что я болен всеми немыслимыми болезнями и не могу больше пары раз за ночь, и…

– Она тебя ревнует?

– Конечно! Хотя сама же и выгнала! Где логика?

– У женщин другая логика, дорогой. – Его стараниями Рафика заговорила по-французски куда лучше, чем при первой встрече. – Она все еще тебя любит.

– Но мне-то одна беда. Чтоб у нее язык отсох!

– Хочешь? – удивилась Рафика. – У тебя есть что-нибудь от нее? Кольцо? Шейный платок?

Шурка снял с мизинца тонкий золотой ободок.

– Я верну, – заверила египтянка. – Будет знать. Говорят, она креолка? У них есть такие куколки… Но еще никто не превзошел магии Черной Земли.

В тот момент Бенкендорф не обратил на ее слова особого внимания. Но, когда на следующий день брошенная любовница онемела – ее язык повис, как флаг без ветра, – и не могла сказать ни слова, полковник понесся в заведение Сандомирши.

– Что ты сделала? – закричал он на Рафику, как только они остались одни. – Где кольцо?

Кольцо благополучно плавало на дне широкой свечи, в растопленном воске, и внутрь него было воткнуто несколько булавок.

– Вынь это! Так нельзя.

– Хочешь? – снова удивилась Рафика.

Ритуал был прерван, и язык мадам Савари, что называется, отсох обратно. Встречаясь с полковником в Фонтенбло или Сен-Клу, она смотрела на него полными негодования глазами, но уже не смела судачить.

– Очень вовремя успели, – констатировала египтянка. – Мало ли куда она вздумала бы уколоть куклу. За океаном люди злые. Ходил бы всю жизнь скопцом.

Происшествие на время отвратило Шурку от шалостей. Он приналег на дипломатические дела, но напрасно. Его миссия состояла в другом, а встретиться с мадемуазель Жорж пока не удавалось.

Глава 6. Задворки Мельпомены

«Она одна заполняла всю мою душу. Чем больше я встречал трудностей, тем больше желал ее. Наконец, после многочисленных хлопот я был введен к ней, и моя любовь не встречала больше препятствий».

А. Х. Бенкендорф

Весна 1808 г. Париж.

Джузепина оказалась потрясающей. Обнимая ее, Бенкендорф забывал, сколько графине лет. Она напоминала гвоздику на тонкой ножке, особенно ароматную во влажном, напитанном грозой воздухе.

Новая мода покорила графиню. Юбки, узкие, как ножны. Сапожки со шпорами. Перевязи, жакеты с аксельбантами и рядами блестящих пуговиц… Если женщина надевает ботфорты, она хочет вас соблазнить длиной своих ног. И крутизной ягодиц. И высотой груди под белой рубашкой, тем более что эта рубашка ваша и пахнет вашим собственным одеколоном.

Графиня скучала по маршалу Бертье, который все еще топтался в Вене, склоняя австрийского императора к долгому покорному миру. Ни ее привычка менять любовников, ни пресыщение, ни жажда новизны не перечеркивали главного – она была трогательно привязана к своему толстоногому Ромео. На время утолить ее тоску мог только веселый бесшабашный партнер.

Шурка был ошеломлен преображением графини в юного зуава, восхищен натиском и воинственной красотой, но особенно – ремнями из телячьей кожи, поддерживавшими ее грудь. В этот день он признал, что в байротском пансионе его тощий зад рассчитался не за все грехи.

Они кувыркались с утра до пяти, а затем Джузепина решила собираться в театр. А ее любовник, наконец отвоевав свою рубашку, прилег на диван с томиком де Сталь. Три часа на туалет – минимум того, что может позволить себе светская дама. Она появилась в дверях сначала в корсете и чулках с подвязками, чем вызвала новую волну эмоций. А затем продемонстрировала ярко-синее бальное платье с глубоким вырезом. Невозможно быть роскошнее раздетой!

Но в театр оно не годилось. Висконти примерила его так, лишний раз поразить любовника. Вдруг, когда приспеет случай надеть это сокровище, они уже не будут вместе? Театральный выход требовал пелерины – Джузепина не могла сиять плечами. А прятать ее луны было настоящим преступлением.

Когда домашний парикмахер принялся за прическу, полковник уехал в отель «Теллюссон», чтобы переодеться и встретиться с пассией уже в ложе.

Театр «Франсез», набитый, как всегда, до отказа, походил не на улей, а на целую пасеку. Роившиеся в нем люди составляли не одну, а несколько воронок, жужжащих вокруг знатоков в партере. Ложи являли другое зрелище. Здесь никому дела не было до спектакля, все показывали себя, используя действо на подмостках как повод продемонстрировать богатство туалетов, значительность занятых мест или, на худой конец, связи и знакомства. Бенкендорф как-то пошутил: почему министры не являются на представление прямо с портфелями? Его острота имела успех. Ибо перемещение по ложам – род искусства, который позволяет наиболее удачливым, начав с кабинок возле сцены, перебраться в императорскую и если не сидеть, то хоть стоять за спиной божества.

Сам полковник начинал с партера, даже с бортика у оркестровой ямы. Тем отраднее было переехать в ложу графини Висконти, где итальянка не скрывала от публики нового любовника. Никто не был удивлен. Никто не сожалел об обманутом Бертье. Все знали, что, насытившись, львица вернется к своему герою. Это знала она сама. И ее минутный избранник.

Давали «Лукрецию Борджиа» с мадемуазель Жорж в главной роли. Хотите смотреть на другую приму, ищите другой театр. Жоржина не пела, не танцевала, она представляла трагедии – любимый жанр Наполеона. Для строящейся империи нет ничего лучше, чем насаждение благородных страстей. Даже злодеи должны выглядеть возвышенно.

Жорж, как никто, соответствовала заказу. Она рокотала на весь зал. Упадала к ногам с таким шумом, будто сцена проваливалась, увлекая героиню в преисподнюю. Рыдала, затопляя слезами вселенную. Если бы не чисто женское, назойливое стремление в самых патетических местах поправлять прическу или складки платья, зрителей уже ничто не смогло бы вернуть к реальности.

Привыкнув видеть ее в античных нарядах, полковник не сразу оценил красоту средневековой сцены. Лукреция, уже немолодая, сидела перед зеркалом, вспоминая своих мужей – отравленных или еще как-то убитых родственниками. Но оплакивала одно-единственное дорогое существо – незаконную дочь, оставленную где-то в безымянном аббатстве. Это последнее человеческое чувство, сохранившееся в чудовище, на протяжении всего спектакля удерживало внимание зала. Жоржине опять рукоплескали. Раек бесновался. И даже ложи на мгновение отвлекались от суетных разговоров, чтобы рассмотреть самое интересное: попытку самоубийства, которую Лукреция предпримет, почувствовав день и час смерти никогда не виденного ею ребенка.

Шурка тоже прослезился. Он был мягкосердечен. И сентиментален, как положено немцу. Но куда больше игры его восхитила тициановская красота актрисы. Неужели она позволила выкрасить в желтый цвет свои великолепные черные кудри? Когда кинжал должен был пронзить сердце Лукреции, Жорж полуобнажила грудь, наподобие кающейся Магдалины, чем вызвала бурный восторг зрителей.

– Ей надо играть Клеопатру! – решительно заявила Джузепина. – Так и скажу.

– Ты ее знаешь? – выдохнул полковник, все еще восхищенный не то игрой, не то самой Жоржиной.

– Шутишь? – графиня смерила его насмешливым взглядом. Все время спектакля она, скосив глаза, наблюдала за любовником и видела его неприкрытые восторги. Но была слишком жизнерадостна и, в сущности, равнодушна к Бенкендорфу, чтобы сердиться. – Ты забываешь, с кем рядом сел.

Полковник попытался вытянуться, но получил веером по руке.

– Не стоит. Я не в обиде. Ведь мы друзья. Жаль только, что ты не видел меня в лучшие годы. И даже не слышал, что я была примой Ла Скала. На твой взгляд, это восторг? – Джузепина смотрела на ревущую в партере публику.

Шурка не знал, какая картина лучше бы иллюстрировала слово.

– Закрой глаза. Теперь?

Полковник был обескуражен.

– Могли бы погромче. Есть даже свист.

– О, да! – в голосе Висконти впервые прозвучала ревнивая радость. – Слух! Только слух дает правильное представление о чувствах толпы. Свистят дураки, которым не нравится распевная манера чтения. Я говорила Жоржине не обращать внимания, и она, умная девочка, делает то, что дано ее таланту. Но все же, – по губам графини мелькнула победная улыбка, – меня едва не выносили из театра вместе со сценой!

Бенкендорф готов был верить.

Насладившись воспоминанием о былой славе, Висконти вдруг почувствовала, что нуждается в утолении материнских чувств.

– Тебя с ней познакомить?

– Ты можешь?

– Ха! – графиня купалась в его недоверчивом восторге. – Позвать сюда или пройдем за кулисы?

– За кулисы. Если это…

– Прилично? Конечно, нет. Но с каких пор тебя беспокоят приличия?

Они отправились в гримерку. Из мира фальшивого богатства, где все золото – сусальное, полковник попал в непритязательную и даже пыльную реальность. Из зала кажется, что мир за кулисами огромен. И, когда выясняется, что расписные холсты декораций огораживают какие-то закутки, из которых выход на сквозную, холодную от ветра лестницу, испытываешь разочарование. Ты обманут. Но не бесповоротно. Потому что продолжаешь не верить: там где-то есть глубина, пусть не для всех, но для тебя точно. И однажды она откроется.

Ему глубина открылась в тесной комнате, где было больше заштопанного тюля, чем цветов. И хотя ведра с букетами стояли уже на ступенях, запруживая подход к двери, даже они не скрывали более чем скромного убранства гримерки. Графиня Висконти ловко скользила между ними, подобрав юбки и твердо ставя ножку на освободившийся пятачок. Ее привычное поведение за кулисами лучше всяких слов свидетельствовало, что в прошлом она – настоящая актриса.

– Дорогая! – дамы чмокнули душистый воздух возле щек друг друга. – Вы были великолепны! Мне пришла в голову Клеопатра. Вы знаете, что император пригласил Гёте в Париж? Надо заставить его написать что-нибудь для вас. Какая смерть! Какое мужество!

– Все говорят, – отозвалась Жоржина, буквально проглотив черными, густо подведенными жженой пробкой глазами спутника графини. – Но придется ждать, пока пьеса будет готова. А сейчас нужно что-то новое. Репертуар устарел. Скоро публика нас бросит…

– О, никогда, – полковник, до сих пор в нерешительности мявшийся у дверей, подал голос. – Вообразить нельзя, чтобы ваши живые картины оставили кого-то равнодушным.

– Кстати, познакомьтесь, мой протеже, – пропела Джузепина. – Русский из посольства. Представь, какая редкость!

Бенкендорфа вовсе не покоробило, что им хвастались, как диковинной птицей додо. За тем он и приехал. Однако хотелось чуточку внимания к нему самому, а не к экзотике его страны.

– Мы знакомы, – задумчиво отозвалась Жорж. – Но плохо. После Фонтенбло вы совсем меня оставили!

Он? Оставил?

– Тем более у него есть шанс исправиться! – Джузепина не хотела затруднений, ненавидела неловкости и избегала взаимных претензий, свидетельницей которых могла оказаться. – Я хотела бы оставить вас наедине. Вижу, вам есть что сказать друг другу.

Блистательная женщина! Никому из парижанок Бенкендорф не был так обязан, как ей.

Однако остаться с Жоржиной вдвоем – немалое испытание. Он и так едва мямлит.

– Господин полковник, – голос актрисы прозвучал буднично. – Я рада, что вы наконец решились на прямой разговор. Не обсудив деталей, мы вряд ли сможем действовать. Я обману надежды своего императора. А вы – своего.

Такой оборот беседы его устраивал, потому что донельзя упрощал предмет. Однако Бенкендорф испытал мгновенное разочарование. Неужели это все? Они только…

– Садитесь, – Жоржина ласково потянула полковника за руку. Кажется, она поняла, что совсем уж без кокетства не обойтись. – Итак, мое искусство кажется вам интересным?

Что он мямлил? Мгновенно оглупев до неприличия и с трудом подбирая самые простые слова, забывая значение терминов и поминутно повторяя: «Простите мое незнание французского!» А какой язык он тогда знал?

Собеседница смотрела на него с жалостью. И такого тугодума прислали с миссией? Или русские – нация тупиц? Или несчастный правда влюблен?

Тогда есть только один способ его разговорить. Но отдаваться прямо в гримерке актриса не хотела. В дверь поминутно стучали. По ногам веяло холодом. «Нет, не сейчас, – решила Жорж. – Если он был любовником Висконти и та, судя по всему, довольна, то мне бояться нечего».

– Послушайте меня, – она вцепилась в руку полковника и с силой тряхнула ее. – Мой государь приказал мне поддерживать связь между ним и вашим государем, действуя как бы ненароком, невзначай. Частным образом. Но для этого я должна попасть в Россию. Перебраться на вашу сцену. Выступать при вашем дворе, как делаю здесь – в Сен-Клу или Фонтенбло.

Бенкендорф усилием воли оторвал взгляд от смелого выреза ее платья. Ему стоило большого труда сжать сердце в кулак и сосредоточиться на смысле произносимых Жоржиной слов. Слышать, а не только слушать ее голос. Кстати, достаточно хриплый и грудной, когда актриса говорила не на сцене.

– Я не знаю, почему была избрана для этой миссии, – продолжала собеседница. – Но там, наверху, головы получше моей. Я всем обязана его величеству и с радостью пожертвую своим благополучием по одному знаку его руки…

«Какое, наверное, счастье вызывать такую преданность!»

– Но на моем пути есть препятствия, – Жорж понизила голос и приблизила свое лицо к лицу полковника. Ноздри ее тонко очерченного носа затрепетали. В груди послышалось тихое рокотание, точно там наступал и откатывался морской прибой. – Ведь я актриса. Очень знаменитая…

– Великая, – выдохнул Александр Христофорович.

– Пусть так, – не без гордости признала красавица. – Главное, что я заметна. Мое исчезновение вызовет бурю толков. Нужно обставить его как побег. Причем побег, объяснимый для публики. Что надежнее скроет истину, чем роман?

Полковник должен был согласиться. Люди все привыкли валить на плечи Амура.

– Вы потрудились в Париже над своей репутацией. Не будет ничего удивительного, если актриса обратит внимание на адъютанта русского царя. Ведь вы все богачи?

Бенкендорф вынужден был подтвердить вовсе не очевидное предположение. Зачем разочаровывать даму?

– С вами показывались самые знаменитые красавицы. – Жорж ободряюще улыбнулась. – Теперь мы должны афишировать свой роман. Гулять в открытой коляске по Булонскому лесу, ездить в Версаль. Не удивляйтесь, если мне вздумается на людях закатить сцену ревности. Или в скрытой форме отчитать вас с подмостков за неверность.

Шурка хлопал глазами.

– Ведите себя естественно. Как повел бы уличенный в измене любовник. У меня бывают истерики. Показать?

Бенкендорф заверил, что полностью полагается на ее мастерство. Его мучил только один вопрос: почему не соединить приятное с полезным? Не зря же он старался!

– Да, и, кстати, познакомьтесь с моими родными. С матерью, с теткой…

«Это еще зачем?»

– Демонстрируйте самые серьезные намерения. Публике должно казаться, что меня сманили призраком замужества.

Ушат холодной воды был вылит Александру Христофоровичу на голову, и Жоржина с удовольствием наблюдала, как меняется его лицо.

– Так часто бывает с актрисами, – продолжала она. – Мы ведь никто. И ради титула покидаем сцену. Графиня Бенкендорф – звучит недурно. Но Жорж-Бенкендорф как сценический псевдоним – еще лучше.

– Мадемуазель, у меня тоже есть родные, – строго произнес полковник.

Своим предположением Жоржина сразу привела его в чувства.

– Я недостаточно хороша для вас?

– Смотря в чем.

Его откровенность не делала чести обоим. Тем не менее они остались довольны переговорами.

* * *

«Моя страсть, удивительная красота мадемуазель Жорж, ее великая репутация полностью ослепили меня. Я стал глупым, как всякий влюбленный. Я был сам не свой от радости и счастья и забыл все, даже чувство долга».

А. Х. Бенкендорф.

С этого дня Висконти отошла на второй план, тем более что из Вены приехал Бертье. А театральный роман с Жоржиной взял быстрый старт и приобрел такой нешуточный накал, что полковник сам диву давался, как еще жив.

– Мне нужен отпуск, – наконец, взмолился он.

Толстой смотрел на адъютанта не без жалости. Эк его измочалили! Сам посол тянул романтические встречи с Рекамье, как вливают коньяк в чай – по ложечке. Возраст, знаете ли. И прочие хвори. А вот Шурка попался. У нас говорят, как кур в ощип.

– Я направил прошение на имя государя, чтобы мадемуазель Жорж приняли служить в придворный театр. Пока ответ идет…

– Не волнуйтесь, батюшка. Как раз приспело дело ехать в Италию. По мирному договору наши должны сдать эскадру, блокированную в Триесте, французам. Офицеры рвут и мечут. Греки проклинают день, когда с нами связались… Все скверно, – Толстой поморщился. – Так уж вы постарайтесь, чтобы эти корабли достались Бонапарту, как бы это сказать, не в лучшей боевой готовности…

Бенкендорф постарался. Он проехал Вену, Венецию, Рим. Встречался с морскими офицерами из команды адмирала Сенявина. Все кричали, негодовали, готовы были душить французов голыми руками. Из спокойного, полного любви Парижа полковник снова окунулся в жерло вулкана.

– У меня брат все еще в плену! – доказывал какой-то мичман. – А я буду отдавать корабль! Да подавись они!

– Мы должны стрелять в англичан, наших настоящих союзников? А французы могут в сторонке хихикать!

– Да мы пробьем дно, да и пойдем себе!

Александр Христофорович не возражал. Напротив, всем сердцем сочувствовал дерзкому плану моряков. Те сняли с кораблей и сожгли всю оснастку. Продырявили паруса. Укатили пушки. И сами ушли из Триеста пешком. Знай наших!

Одно было дурно – мы присоединились к континентальной блокаде Британии и теперь не продавали на остров ни хлеб, ни чугун, ни парусину, ни лес. Домотканый холст, который с охотой покупали тамошние бедняки, красили его и кроили по-своему, – и тот остался лежать у баб под спудом. Ходили ли англичане голыми, Бенкендорф не знал. Но наши точно недосчитались копейки. И было уже ясно, что эта копейка рано или поздно встанет Бонапарту поперек горла.

После страшных итальянских снов Александр Христофорович вернулся в Париж, не взбодрившимся, как ожидалось, а еще более подавленным. Что он тут делает? Зачем государю тайная, неконтролируемая связь с Наполеоном? Он боится англичан? Он боится русских? Он боится французов?

Он боится.

Это была правда. То, что его величество – игрок милостью Божьей и умеет вести партии сразу на нескольких досках, полковнику тогда не приходило в голову. Но имелся Нессельроде, который вальсировал с Талейраном буквально над пропастью. Проклятый карлик раздражал до крайности. Получалось, что в то самое время, когда сам Бенкендорф везет из Парижа Жоржину, чтобы государь мог без помех и слежки обращаться к новому союзнику, секретарь посольства поддерживает контакт с продажным министром иностранных дел, уже поставившим на англичан и русских!

Голова лопалась от этих сложностей. И до поры до времени Александр Христофорович решил не пытаться проникнуть во все хитросплетения интриг. Просто выполнять, что поручено. И делать это хорошо. Оставалась одна беда – Жоржина.

Ее понять Шурка не мог. Она играет? Или любит его? И если любит, то почему играет? Слезы в любую минуту могли обратиться в высокомерный смех над простаком. А бравада – закончиться рыданиями. Как у любой примы, у нее были очень слабые нервы.

Бенкендорф и сам замечал, что с ней становится истериком. Она отдалась ему на четвертой прогулке, в Версале. Чего тянула? А потом неделю не подпускала к себе. Полковник уж начал сомневаться в своих достоинствах. Обычно по утрам Шурка подходил к зеркалу, чтобы увидеть, какой он большой и красивый. А тут стал разглядывать физиономию, задаваться глупым вопросом о густоте волос. Оказалось, Жоржина была потрясена им и на время удалилась, чтобы привести мысли в порядок. Поклонник, конечно, не поверил. Может, заметила чрезмерный интерес служащих Фуше? Сам-то Бенкендорф ничего не видел, кроме своей зазнобы. Может, испытывала его – не загордится ли?

После возвращения полковника из Италии пришел ответ от императора. Да, Жорж зачислена в театр с двойным жалованьем. Русской сцене не хватало именно такой звезды!

Понесся к ней. Опять не слава богу. Что на этот раз? «Ты меня не любишь». – «Как не люблю?» – «У тебя девица на улице Рэнси». Красавица-немка. Да он уж и забыл о ней!

Так, ездил мимо. Заметил трагически склоненную головку в окне. О чем печаль? Оказалось, дочь откупщика из Кёнигсберга бежала с французским генералом. Тот ее бросил. Теперь девушка боялась вернуться домой. И стеснялась попросить паспорт в прусском посольстве. Шурка все устроил. Получил благодарность. Вполне искреннюю. И виноватым себя не считал.

Его больше интересовало, кто мог узнать об этой младенческой связи. Слуга. Обломать об этого болтуна трость! Но, прежде чем помириться, Жоржина взяла с любовника слово не преследовать негодяя и не гнать со службы. Полковник возмутился, вышла новая ссора. Оба наговорили лишнего. Он почти решил порвать с ней. Дело, только дело. Но у дамы начался каскад сердечных спазмов, вызванных истерикой. Ему пришлось остаться на ночь. После чего ни о каком разрыве и речи быть не могло. Несчастный был влюблен более, чем прежде.

– Так мы едем в Россию?

– Конечно. Но надо придумать как.

* * *

«Русский царь просвещен, но он управляет народом варваров. Наполеон – варвар, но правит просвещенным народом. Чтобы победить, царь должен взять в союзники французский народ».

Ш. М. Талейран

Бенкендорф, конечно, занял для Нессельроде деньги, приведя банкира Шапталя, брата министра, в отчаяние размером суммы. Но, когда вкрадчивый Карл вновь обратился к товарищу с запросом, Александр Христофорович хладнокровно продемонстрировал тому пачку копий, снятых гроссмейстером в кафе «Режанс».

– Хотите, чтобы это оказалось на столе Фуше?

Рыбий Глаз ожидал чего-то подобного. Нутром чувствовал, что остолоп-адъютант ответит на шантаж. Что за бесшабашностью и глуповатым добродушием в этом человеке таится нечто… такое, с чем лучше не встречаться лицом к лицу.

– Вы учитесь, – протянул Карл Васильевич.

– Я всегда это умел, – с неприязнью парировал Бенкендорф. – Только очень не любил. Вы забыли, где я вырос.

Да, действительно Рыбий Глаз забыл. Комнаты вдовствующей императрицы. Там не прощали промахов. И всегда улыбались, падая и вставая. Больше ни слова ни о королеве Луизе, ни о долгах и быть не могло.

Через два дня Бенкендорфа пригласили в салон баронессы Лаваль, где каждый вечер бывали Талейран и его роскошная любовница принцесса Курляндская.

Маленькая, как мышка, мадам Лаваль – разоренная революцией аристократка – сумела превратить свое падение в успех. Она никогда не унывала и во всем видела перемены к лучшему. Гордилась бедностью и никогда не сплетничала о тех, кто в дни империи получил сказочное богатство. Надо же чем-то утешаться, если ты не ведешь происхождение от Карла Великого!

В скромном доме баронессы подавали только чай и засахаренные фрукты. Но разговор шел всегда оживленный, бойкий и острый. Сюда ломились многие. Круг старых любовниц Талейрана, молодые вожди партий, художники, литераторы. Редко актеры. Очень мало брюзжащих аристократов. Еще меньше иностранцев. Словом, мало призванных.

Бенкендорф был призван и сразу же очутился в объятиях принцессы Курляндской. Отнюдь не любовных, а патриотических. Немка, сохранением своего сказочного богатства обязанная Александру I, она оказалась подле Талейрана вовсе не по велению сердца. Ее состоянием французскому министру оплатили отступничество от Наполеона. Вполне чаемое. Талейран женил племянника и наследника на младшей дочери принцессы, а сам сблизился с матерью – все еще очень красивой, амбициозной и готовой менять наряды, как молоденькая щеголиха.

Принцесса усадила Бенкендорфа в уголок, налила чаю и начала скармливать сладкие абрикосовые дольки в пудре. Она едва не говорила ему: «деточка» – и все объясняла, что везти Жорж в Петербург – сущая глупость. Ведь император не может желать истинной дружбы с корсиканцем!

Бенкендорф еле высидел, еще до прихода Талейрана поняв, чего от него хотят. Поэтому, когда министр приехал к баронессе, встреченный восхищенным шепотом старых поклонниц, полковнику оставалось только второй раз выслушать то же самое, высказанное в более утонченной форме.

Но на Талейрана стоило посмотреть. Его стоило послушать. Тонкое лисье лицо министра имело фальшивое выражение приветливости. Его надушенные кудри благоухали лавандой. Длинные персты казались осыпаны пудрой, такими белыми и холеными они были.

– Я знаю о ваших подвигах в кафе «Режанс», – с неожиданным одобрением заметил министр. – Вы помогли нам. Но и поставили под сильную угрозу. Скажите, молодой человек, чего вы хотите?

Полковник сглотнул.

– Только чтобы меня оставили в покое и позволили без помех выполнить приказ государя.

– В чем он состоит?

– Думаю, вашему превосходительству известно.

Талейран снова улыбнулся.

– Достойный ответ. Тем не менее поговорим о вашей миссии.

Они сидели в эркере возле круглого столика и не повышали голосов. Но, поскольку внимание салона Лаваль всегда следовало за кумиром, к ним все прислушивались. Баронесса, умевшая избегать щепетильных ситуаций, вбросила в кружок гостей интересную тему – поход в Индию, и те начали катать ее, как котята клубок шерсти, не замечая, что все больше запутываются. Талейран послал хозяйке салона воздушный поцелуй, на что Лаваль кивнула и опустила глаза к своему вязанию.

– А вы что скажете? Поддерживает ли ваш император идею совместного с Наполеоном путешествия к берегам Ганга?

– Не могу знать.

– Или пропустит французские войска через свою территорию? – настаивал министр. – Или отдаст в распоряжение нового союзника двести тысяч русских штыков? Чтобы ими выковырять эту жемчужину из британской короны?

Бенкендорф молчал.

– Вы не хуже меня понимаете, что нет. Для России это равносильно потере независимости. А для Франции – краху, – министр выдержал паузу. – Я беспокоюсь лишь о равновесии Европы. Вот что привело меня в лагерь сторонников вашего царя. Человека умеренного и просвещенного. В отличие от корсиканского варвара. Однако, – Талейран испытующе посмотрел на полковника, – вам поручена миссия, прямо противоположная, не скажу, моей. Это было бы слишком громко. Но миссии вашего товарища. Сознаете?

Бенкендорф вынужден был согласиться.

– Отсюда вопрос, – голос Талейрана стал торжествующим. – Для чего? Неужели для того, чтобы ваш государь мог свободно, вдали от английских и австрийских соглядатаев, разговаривать с Бонапартом? Через преданного посредника?

– Не могу знать, – повторил полковник, но министр не обратил на его слова внимания.

– Для того чтобы создать иллюзию такой близости, – заключил он. – Для того чтобы Бонапарт думал, будто может влиять. Вы понимаете?

Александр Христофорович хотел сказать: «Это не моего ума дело». Но сказал:

– Понимаю.

– Вот! – восторжествовал собеседник. – То есть вы сознаете, что ваша миссия – лишь отвлекающий маневр? Что вам поручено прикрытие?

Бенкендорф хлопал глазами.

– Ах, Боже мой! – Талейран делано всплеснул руками. – Вы все так молоды! Неужели не нашлось кого-то постарше?

– Возможно, доверие дороже опыта.

– Вы тысячу раз правы! – воскликнул министр, даже прихлопнув от удовольствия в ладоши. – Опыт – дело наживное. – Он снова сощурился, не выпуская собеседника из невидимых клещей, которые Бенкендорф почувствовал на себе с первой минуты разговора. – Я наблюдал за процессом выбора кандидата для посылки в Петербург. Нессельроде посвятил вас в тонкости. Он знает с моих слов.

Уж об этом полковник догадался.

– Конечно, обсуждались только дамы. Хотя мужчина мог бы изложить все гораздо толковее. Но вообразите, что подумали бы придворные, если бы ваш государь решил принимать у себя в покоях, вечером, наедине, скажем, великого Тальма? Такой поступок вызвал бы толки. А женщина… Что женщина? Ее пребывание в поздний час у императора и понятно, и простительно. Никто ничего не заподозрит.

Александр Христофорович молчал. Он впервые задумался, что его возлюбленная должна в Петербурге ублажить императора не только как актриса, но и как дама.

– Вас удивляет, почему выбрали человека из театра? – предварил его вопросы Талейран. – Все просто. Актеры заучивают тексты целыми страницами. Для них не составит труда задолбить послание. Хотя мадемуазель Жорж, как все женщины, бестолкова, она обладает чудовищной памятью. В ее хорошенькую головку вложены сотни ответов на сотни вопросов вашего царя. Но! – министр поднял палец. – Вы должны запомнить одно: Жорж – вещь Бонапарта. Так и передайте своему императору. Слово в слово.

Полковник поклонился. Он понимал, что и в его голову пытаются вложить нужный ответ. Но уже достаточно насмотрелся, чтобы сделать правильные выводы.

– Теперь о том, как вы поедете из Парижа. – Талейран радовался собственной осведомленности. – Конечно же это будет бегство. Скандальное. С преследованием. Тем больше эффект! Все уже оговорено и разработано в министерстве полиции. В случае чего, вас подстрахуют. Запомните: жандармы вам не враги, как бы грозно они ни выглядели.

Бенкендорф опешил.

– Так Фуше…

– С самого начала в деле. Он исполняет приказ Наполеона. Однако будьте осторожны. Ему известно все о Жорж, но не о моих контактах с русской стороной.

В этом стоило усомниться, но министр хотел, чтобы полковник думал именно так.

– Жорж поедет одна. Не возражайте, – Талейран категорично качнул головой.

Бенкендорфу было крайне неприятно выслушивать готовый план, детали которого он намеревался изучить сам.

– Вы должны остаться в Париже. Именно так поступил бы любовник, похитивший красавицу и желающий отвести от себя подозрения.

Логично, но полковник боялся отпускать Жоржину одну именно потому, что любил.

– Не волнуйтесь. За ней поедет ее старый репетитор, ну тот, с кем она проходит роли. И танцовщик Дюпор.

Последнего Александр Христофорович недолюбливал, но считал слишком глупым, чтобы всерьез испортить дело. Теперь выходило, что и Дюпор подсажен полицией.

– В любом случае вы останетесь, – властно сказал Талейран. – На несколько дней. Пока слухи не утихнут. Вас вызовут в полицию, и вы дадите показания, будто ничего не знаете. Большего не потребуется.

– А как она уедет? Нужны паспорт, карета и фора хотя бы в пару дней, чтобы Жоржина успела доскакать до любой границы. Иначе ее схватят…

– Не схватят, – в голосе министра послышались металлические нотки. – Даны иные указания. Паспорт выпишут на женщину похожей наружности. О карете позаботьтесь сами. Как и о том, чтобы слуги не подняли переполох раньше времени.

– Мы имеем привычку уезжать на прогулки в Версаль и не возвращаться несколько дней.

– Прекрасно. Разместите карету где-нибудь поблизости и прямо из Версаля отправьте нашу красавицу в путь.

– Есть еще одно, – полковник замялся. – Сейчас ставят «Артаксеркса». Репетиции каждый день. Скоро премьера. У Жорж главная роль.

– Царя персов? – подтрунил министр.

– Нет, принцессы Манданы…

Талейран кивнул. Он мгновенно переходил от серьезности к веселью и обратно.

– Пусть пройдет первая пара показов. Потом Жорж стоит как бы заболеть. Простудиться. Сорвать голос. Ей дадут неделю на поправку. Дерзайте.

Александр Христофорович снова поклонился. Вот теперь он понимал, зачем его пригласили к баронессе Лаваль, и чувствовал всю цену разговора с великим министром.

– Я рад знакомству, – сказал Талейран. – Ваш товарищ подает огромные надежды. Очень образованный и старательный молодой человек. Но… он удручающе неталантлив, уж простите старика за откровенность.

Эти слова должны были польстить Бенкендорфу. Однако тот держался настороже.

– Карлу надо быть ведомым. Вы же рветесь из упряжки. Пытаетесь поставить свою телегу впереди моей лошади, – министр доверительно взял собеседника за руку. – Я предрекаю вам большое будущее. Если, конечно, наше беспокойное время не прервет вашей карьеры.

«Если меня не повесят, не убьют на поле боя и не расстреляют где-нибудь по дороге».

Глава 7. Фамильные тайны

«Казалось, Александр или Цезарь вернулись на землю».

Анна Потоцкая

Бенкендорф покинул салон баронессы Лаваль в надежде больше никогда не встречаться с Талейраном. Но по милости Яны ему пришлось вновь столкнуться с конкурирующими министрами: полиции и иностранных дел. Кто бы мог подумать! Сильные мира сего редко подозревают, что настоящая опасность может исходить от мелкой рыбешки.

Сама Яна, конечно, не считала себя таковой. Но что толку в ее мнении, если рядом с пестрой плотвичкой проплывали щуки и сомы? Крупные хищные рыбины готовы были сцапать маленькую принцессу в любой момент.

В конце вечера к Лаваль прибыли молодая Потоцкая и маркиза де Суза, мать ее нового любовника графа де Флао. Шурка скрипнул зубами. Оказывается, Яна еще в Варшаве питала склонность к адъютанту Мюрата красавцу Шарлю, но была не готова к решительным действиям. Их с Бенкендорфом роман в Белостоке случился от тоски и с досады на собственную скромность.

Но думать следовало не об оскорбленном самолюбии, а о круге теплых знакомств графини. Де Суза, знаменитая писательница, была некогда любовницей Талейрана. Его и называли отцом Шарля. Сам де Флао уже слишком отметился в скандальной хронике Мальмезона, чтобы не замечать его сходства с министром иностранных дел. Он побывал в постели у Каролины Мюрат и остался под розовым балдахином у Гортензии Богарне, падчерицы Наполеона, королевы Голландии. Все эти люди, как и Талейран, не хотели новой войны. Все готовы были удержать своего повелителя от похода в Индию. Удара по Англии. Столкновения с австрийцами. Испанских авантюр. И уж тем более от разрыва с Россией.

Все. Кроме Яны.

Она не понимала, что находится в кругу фактических врагов ее идола. Преданных предателей. Главарей партии мира. Если при дворе самого воинственного монарха могла существовать подобная.

Шурка вспомнил краткий разговор с Юзефом.

– Признайтесь, ведь вы сами неравнодушны к маленькой принцессе?

Понятовский смутился, дернул шеей в своем надушенном воротнике и доверительно понизил голос:

– У меня другой предмет поклонения. Но Яна… Это Яна. Вы знаете, почему она бросила мужа в Страсбурге? Он отказался разделить ее энтузиазм и вступить в ряды войска польского. Если бы графиня родилась мужчиной, у меня среди улан не нашлось бы более храброго и преданного! Она сама готова взять саблю в руки. А ее страсть к Наполеону как к вождю…

Полковник не сказал бы, что только к вождю. На балу в Фонтенбло он пригласил красавицу на танец, чтобы она имела случай поблагодарить его за спасение во время пожара. Но вместо этого услышал каскад похвал французскому императору, его двору, взлету наук и искусств в обновленной Франции. Единственное, что решительно не устраивало Яну, – француженки. Особенно те дамы, которые имели счастье обратить на себя внимание Наполеона. И первая – Жозефина.

– Я побывала в Мальмезоне, – победно сообщила маленькая принцесса. – Какое убожество. Какое уродство! Все кроме спальни Бонапарта. Вообразите, ложе в античном вкусе. На ступенях под ним огромная тигровая шкура… А в качестве балдахина трофейные знамена…

Шурка поперхнулся.

– Это напоминает плащ Марса из содранной человеческой кожи.

– Он и есть Марс. Оживший Марс!

Полковник понял, что его бывшая любовница хочет, чтобы ее растерзали на тигровой шкуре.

Как назло, Бонапарт выделял Анну, подчеркивая расположение к полякам. Приглашал на обеды в Фонтенбло, шутил. При дворе уже передавали их разговор:

– Что вам привезти из Индии, сударыня?

– Лучше из Петербурга или Москвы.

– Я не отрицаю, что по дороге мы пройдем и через эти города…

Бенкендорф сумел отомстить графине за болезненный намек.

* * *

«Герои настоящего времени, заплатив своей кровью за огромные богатства, пользовались ими самым мелким, пошлым образом».

Анна Потоцкая

Незадолго до отъезда Александр Христофорович получил приглашение от маршала Нея. Причем не к себе, а в загородный дом Даву, находившийся на дороге в Савиньи. Поскольку это была дача, то полковник и не предвидел особого блеска. Оба героя обзавелись женами, хорошо воспитанными на старый манер, и под их присмотром старались не сморкаться под ноги.

Не желая оказаться без пары, Бенкендорф написал записку графине Потоцкой – верх учтивости, никаких намеков – и напомнил, что она еще не отдала визит вежливости чете Даву, которая в бытность маршала наместником Варшавы, по рассказам, радушно принимала ее у себя.

Маленькая принцесса вняла голосу приличий и согласилась ехать в Савиньи одновременно с русским визитером. Их кареты поровнялись на одной из солнечных аллей Булонского леса. Вокруг сновали экипажи с разодетыми, как райские птички, дамами. На траве мужчины играли в мяч или раскладывали скатерти и целыми семействами устраивали пикники.

Желание старого друга пересесть в ее карету шокировало графиню. А попытка напомнить жаркие деньки встретила самый резкий отпор. Причем искренний. В этом полковник разбирался. Иной раз дама только желает раззадорить кавалера. Но на лице у Яны было написано: прошлое в прошлом. Оставалось только сыпать проклятиями на голову ничего не подозревавшего де Флао. Именно ему она хранила верность.

«Это я открыл тебя миру!» – Бенкендорфу хотелось накричать на нее, натопать ногами, надавать пощечин. Но, испросив прощения за бестактность, полковник покорно удалился в свою карету. «Спрашивается, где был этот де Флао, когда случился пожар?»

Часа полтора они тряслись по живописной дороге, обрамленной тополями. Им попадались группы крестьян, кативших повозки, и телеги, груженные зеленью. Непривыкший уступать кучер Потоцкой кричал и щелкал бичом. Но его не пропускали, ругались в ответ и запруживали колею. Французы отвыкли снимать шапки перед знатью.

В полдень спутники были у ворот Савиньи. Замок имел запущенный вид. Ров заглох травой. Мост врос в землю, ворота не закрывались.

Графиня послала лакея с карточкой. Бенкендорфа ждали, и он мог приказать править прямо во двор, но решил разделить ожидание с Яной. Она была особенно великолепна в этот день. Фиолетовое платье и такие же туфли. Шляпка с гроздью сирени. Лиловая шаль. Можно было усомниться, подходит ли костюм для деревни, но не подвергнуть критике сам выбор.

Управляющего искали долго. Что вызвало неудовольствие графини. Наконец, он прибежал, запыхавшись и отряхивая руки. Извинениям не было конца. Оказывается, все слуги в саду ровняют с маршалом дорожки. Никого не доискаться.

Это простодушие вызвало у Яны обезьянью гримаску. Она не привыкла, чтобы замок таких размеров обслуживало меньше трех сотен челяди. Но у Даву оказалось человек двадцать, все бывшие солдаты, уволенные по ранениям и пригретые здесь. Ведь больше-то им идти некуда.

Гостей проводили в светлый холл, только что выбеленный и лишенный мебели кроме пары запачканных известкой стульев. Через несколько минут вышла герцогиня – худощавая дама с длинным лицом, которое можно было бы назвать красивым, если бы не застывшее на нем выражение напряженного внимания. Точно она следила за ребенком, который таскает со стола сласти до обеда. Маршальша все еще что-то застегивала и закалывала в своем туалете. Было видно: она надела его только для гостей.

– Надеюсь, вы извините нас. Деревня есть деревня. Зато свежий воздух. И еда вся такая настоящая!

Госпожа Даву повела вновь прибывших в гостиную – комнату, где имелось чуть больше мебели и можно было присесть. Под ногами шуршали то опилки, то стружка.

– Здесь мы вставляем окна, – герцогиня вертела головой вправо и влево. – Тут будет комната для детей. Неправда ли, хороший выбор? Не на сквозняке и камин большой.

Бенкендорф заверил: то, что надо. Уж он в детях понимает! И мадам Даву прониклась к нему симпатией. На ее загорелом лице играла рассеянная извиняющаяся улыбка, словно говорила: да вы не стесняйтесь, что с нас взять?

Бонапарт женил маршала на даме, чтобы привить манеры. А выходило, тот склонил супругу в свою веру. Он сам появился минут через десять в сюртуке и большущем фартуке. Его лицо было забрызгано побелкой, и герцог на ходу пытался привести себя в порядок, плюя на платок и вытирая лысину.

Этого Яна выдержать не могла.

– Дорогая моя пани, счастлив видеть! – Даву хотел протянуть ей руку, но под неодобрительным взглядом жены опомнился и не слишком ловко поцеловал пальцы маленькой принцессы. – Хорошо, что вы к нам вырвались. Будет обед. Все свое. Вы оцените. А пока Неи не прибыли, прошу в сад.

Но чета Неев уже выгружалась во дворе из кареты. По настоянию жены Мишель надел форму и крайне в ней страдал.

– Ну и жара! Чудное местечко! Я знал, что вы устроились с размахом.

Маршалы пожали друг другу руки. Женщины отошли в сторону и начали неодобрительно обсуждать мужей. Яна чувствовала себя не в своей тарелке. Бенкендорф ни на минуту не забывал пропасть, отделявшую его – полковника, пусть и эмиссара русского царя, – от этих прославленных псов Бонапарта. Но ведь зачем-то его позвали! Что-то от него нужно!

– Мы хотим показать вам сад, – провозгласила герцогиня.

И все тронулись анфиладой комнат в нижнюю галерею, откуда стеклянные двери были открыты на улицу.

– Здесь будет прекрасно смотреться коллекция картин, – сказала Яна хозяйке. – Наверное, вы об этом думали?

– Нет, милочка, – вздохнула та, – и умоляю, не говорите моему дурню. Он и слов-то таких не знает. Хочет в галерее сушить сено.

Яна пришла в ужас. Еще больше ее смятение увеличилось, когда гости вышли в сад или в то, что маршал назвал садом. Несомненно, при старых хозяевах он процветал. Какая их постигла участь? Оставалось только гадать. От прежних владельцев остались запруды, каскад озер, фигурные кусты, из которых теперь торчала молодая поросль. Дорожки сто лет не посыпали песком. Вместо лебедей по заросшим осокой болотцам плавали хозяйственные утки с выводками утят.

Туфли Яны мигом стали зелеными – а нечего в деревню надевать шелк! Здесь впору деревянные сабо. На каждом дереве она оставляла по волану. Хорошо еще, что графиня ни разу не наступила в коровью плюху. Но об этой опасности Бенкендорф не стал ее предупреждать. Нарочно. В отместку за отказ в карете.

Хозяева нахлобучили соломенные шляпы и раздали гостям такие же. Солнце палило нещадно. Шурка мигом стал похож на пугало, ибо с мундиром шляпа смотрелась замечательно. А вот Яна отказалась принять щедрый дар – ее маленькую шапочку трудно было отколоть от прически. Графиня впала в состояние тихой истерики, которого никто не замечал.

При этом маршал делал хитрое лицо, предупреждал, что вот-вот начнется самое интересное. Наконец гостям открылся луг, на котором стояли три тростниковые хижины.

– Уж ты не дикарей ли у себя завел? – осведомился Ней, вытирая лоб платком.

– Сейчас вы позабавитесь на славу! – торжествовал хозяин и, понизив голос до нежного, как ему казалось, тембра, запищал: – Пи-пи-пи!

Из открытых входов в шалаши посыпались маленькие фазаны. Они заполнили весь луг, сами пищали и требовали угощения.

– Дайте дамам хлеба! Пусть покормят птиц!

Даву был в восторге. Жены маршалов покорно приняли у ветерана, присматривавшего за вольерами, корзинки и начали крошить мякиш горластой золотисто-зеленой мелюзге. Яна сделала то же самое, опасливо следя, чтобы никто из птенцов не обгадил подол ее платья.

Мужчины пригласили Бенкендорфа отойти в сторону и завели беседу.

– Я осмелился позвать вас сюда, – начал Ней, всей пятерней ероша свои огненные волосы, – чтобы показать, что многие, начавшие еще в годы революции, мечтают о мире.

– Н-да-а, – протянул Даву. – Не хотелось бы… Не в нашем возрасте. Хотя… Мы оба, – он хлопнул Нея по плечу, – еще не получили корон. Но, в сущности, на что они? Короны? Только хлопоты, – хозяин обвел глазами заросший сад. И на его лице отразилось полное блаженство. – Вы должны понять и передать своему государю: здесь никто не хочет похода в Индию.

– Да, – встрепенулся Ней, – я вчера смотрел карту. Не трехверстку, а большую. Весь мир! Так вот, там еще и Китай по дороге.

– Какой Китай?! – разозлился Даву. – Только Китая не хватало!

– Конечно, если император прикажет, – дипломатично заверил Ней, – мы все его преданные слуги. И каждый из нас готов умереть.

– Но не в Индии же! Если вашему царю удастся удержать нашего «маленького капрала» от новой войны, он станет величайшим миротворцем Европы.

Бенкендорф молчал. Для него сказанное не составляло секрета. Но тот факт, что маршалы решили самочинно сообщить ему свои соображения, походил на фронду. Если не на измену.

– Вы должны нас понять, – протянул Ней. – Мы очень рискуем и надеемся на вашу скромность. Скоро вы уедете…

– Откуда вам это известно?

Оба вояки заухмылялись, показывая: мол, у нас свои источники.

– Говорите ли вы только от себя? – прямо спросил Бенкендорф.

– Весь маршалат против, – подал голос Даву. – Генералы тоже, сколько я могу судить. Но вот ниже…

– Да, они еще не нахватали что плохо лежит, – с неодобрением подтвердил Ней, как будто сам в былые времена не носил в ранце грошовые трофеи. – От полковников и вниз. На них может опереться император, если решит идти в новый поход.

Не надо быть семи пядей во лбу, чтобы понять: используя тех, кто пока не дорвался ни до чинов, ни до богатства, Наполеон понудит зажравшийся маршалат подчиниться. Но долго ли они будут терпеть?

– Я передам моему государю все, что здесь узнал, – Бенкендорф поклонился обоим собеседникам.

Внезапно на его рукав упали первые капли дождя. Где-то за деревьями громыхнуло. Небо быстро заволакивали грозовые тучи. Чего и следовало ожидать по такой жаре. Над флюгерной башней замка небо рассекла светлая молния.

Дамы вскрикнули, побросали булки и, подхватив юбки, вприпрыжку понеслись к дому.

Даву повздыхал: мол, не жрали вы хлеб с отрубями. Подобрал корзинки, вручил их ветерану, а недокрошенные фазанам булки сунул в карман.

Обед накрыли в столовой – единственной до конца готовой комнате – впрочем, весьма простой и светлой. Нужно было отдать должное своему молоку, своей сметане, ростбифам со своей же фермы и даже своим перепелиным яйцам – птицы как-то сами расплодились на лугах парка.

– Если меня накормят еще и лягушками из собственного пруда, я буду совершенно счастлива! – яростно шепнула Яна полковнику. – Увезите меня отсюда.

– Только после того, как вы развлечете достойное общество светской беседой и сыграете им на рояле, оставшемся от прежних хозяев, котильон. Чтобы они могли растрясти деревенский жирок.

– Я вас ненавижу.

Шурка был отмщен.

* * *

«Королева Голландии обладала мягкостью, любезностью и веселостью, которые добавляют очарования любой женщине».

А. Х. Бенкендорф

Александр Христофорович встречался с Понятовским на вечерах у Гортензии, дочери Жозефины. Ее отдали замуж за вспыльчивого Луи Бонапарта, а потом надели на его голову корону Голландии. Дерганый и мрачный Луи ревновал зверски, особенно с тех пор, как распространился слух, будто старший сын августейшей четы – Наполеон-Луи – вылитый император, а Ортанс, так Гортензию звали друзья, не избегла домогательств отчима.

Это никак не сказалось на ее отношениях с матерью. Обе были трогательно преданы друг другу, и, когда через два года после свадьбы Ортанс бросила мужа, она прибежала искать спасения от его грубостей в Мальмезон. Луи пытался запретить ей встречи с сыном, требовал возвращения, но царственный брат рыкнул, и младенец очутился в объятиях Гортензии, на руках у восхитительной бабки и под защитой фактического отца, который часто играл с ним и гулял по парку, позволяя кормить кенгуру.

Среди тех, кто не желал дальнейших войн, была и Жозефина. Приключений с Валевской ей хватило. Бенкендорф присутствовал на балу шалей, когда в Мальмезон доставили подарки турецкого султана. Еще в Польшу Селим III прислал тюки с великолепными кашемирами, расшитыми в мастерских Топ Капы. Предмет зависти дам всего мира. Дар, предназначенный только для императрицы Франции.

Но говорили, что в Варшаве Бонапарт попросил Валевскую взять себе любую. В награду за ночь. Поляки утверждали, что была избрана самая скромная. Однако по возвращении Марс услышал от Венеры, что ей претят гостинцы, в которых уже порылась досужая пани.

На балу Жозефина нарядила в шали своих придворных дам, каждая из которых отдала бы половину состояния мужа, чтобы оставить у себя маленький шедевр. А когда праздник кончился и по приказу императрицы в саду развели костер, в него полетели изумительные подарки.

– Хорошо запомните эту минуту, – сказала Жозефина гостям. – Больше вы нас такими не увидите.

Как деревья сбрасывают листья, фрейлины императрицы отправили в огонь то, чем так гордились. Они походили на мотыльков, внезапно схлопнувших крылья. И только сам император знал, почему так сделано. Рассказывали, что он несколько дней дулся на жену, а потом забыл. Да и мало ли дел у великого человека? Помимо шалей? Помимо Валевской, Жозефины и Ортанс?

Последняя оказалась достаточно умна, чтобы не связывать себя с королевством мужа ничем, кроме ренты. Она поселилась в собственном дворце на Елисейских Полях, где давала восхитительные концерты итальянской музыки и маленькие балы для избранных.

Стоит ли говорить, что Бенкендорф мигом очутился в числе последних? Причем это не стоило труда. Просто его отметили как человека воспитанного и сразу пригласили. В Париже наблюдалась нехватка людей «своего круга». Образованная, вышколенная матерью Ортанс составляла живой контраст с сестрами Бонапарта – принцессами-парвеню. По этой же причине на вечера часто бывал зван и Юзеф.

Яне больше нравилось оставаться у Каролины Мюрат, где ее туалеты не возбуждали ни перешептывания дам, ни насмешливых взглядов. К тому же официальный любовник Гортензии граф де Флао не мог разорваться между двух пылких сердец и в присутствии маленькой принцессы непременно выдал бы себя с головой.

– Почему вы решили со мной драться, а похождения этого хлыща оставить без внимания? – раз спросил полковник у Понятовского.

– Не хочу обижать нашу добрую хозяйку, – немедленно отозвался Юзеф. – И вам не советую.

Бенкендорф не был удовлетворен объяснением.

* * *

«Бонапарт не признает ни прошлого, ни будущего. Он уважает только силу, что существует сегодня». Жермена де Сталь.

Толстой принял адъютанта в спальне – по парижским меркам, знак высокого доверия. Правда, постель была прибрана, а сам граф чисто выбрит, благоухал Кёльнской водой и уже застегивал сюртук.

– Вы вскоре нас покинете, Александр Христофорович, – начал он несколько неловко. – И я хотел вам кое-что показать.

Ему были до сих пор неприятны все эти тайные миссии, которые государь доверил совсем молодым членам посольства через его, посла, голову. Тем не менее Петр Александрович официально встретился с мадемуазель Жорж и передал подписанный контракт для выступлений в Петербурге. Он почему-то упорно именовал ее «мадам».

– Странно эдакую звезду звать мамзелькой! Да и не девица она вовсе.

– Спросили бы у госпожи Рекамье, как принято обращаться к актерам.

– Мадам Рекамье, – вспылил Толстой, – по крайности имела достаточно ума, чтобы выйти замуж. Голубчик, я вас не понимаю! Какие были крали: Дюшатель, Висконти, даже эта ваша Яна. Связались черти с кем! Ну да вам приказано…

Шурка и сам не мог сказать, «приказано» ему или он всем сердцем жаждет Жоржины.

– По-отечески говорю, – бубнил посол, – не надо смешивать шампанское с водкой. Обблюетесь и потеряете репутацию. В другой раз светская женщина на вас и не посмотрит. Простите старика…

Бенкендорф прощал. Но ничего не мог поделать. Его несло. Толстой это видел и сочувствовал от всей души. Не дал Господь сына. Кого учить? За кого трястись? За двух барышень? Замуж – и с глаз долой!

– Я тут написал государю. Хочу, чтоб вы прочли перед отправлением. Оценили, так сказать… рекомендации.

Александр Христофорович оценил. Посол решил резать правду-матку. Война будет. Скоро Бонапарт ополчится не на Индию, о которой поминутно говорит. А на Австрию, которая существенно ближе. Ее падение – лишь пролог нашего разгрома. Ступень к нему. Нужно увеличить армию. Привести все полки в комплект. Прикрыть западную границу. Немедленно заключить мир с турками. Не дразнить шведов. Теснее сблизиться с Веной и уповать на Англию.

– Что скажете?

Адъютант помял пальцами подбородок. Доверие и откровенность не могли быть обмануты пустыми, ничего не значащими похвалами.

– Истина в последней инстанции, Петр Александрович, – протянул он. – Военная истина. Но, боюсь, государь смотрит на дело как дипломат. Турки отклонили наши предложения о мире. Шведы в любую минуту повернут оружие против Петербурга. Обоим нужен урок. А полякам никакой урок не поможет. Как говорит Яна: «Нация готова на величайшие жертвы при малейшей надежде на возрождение». Нужно сделать так, чтобы никто в нашу кашу с Бонапартом не полез. А потому, все, что вы написали, правда. Но государь будет действовать иначе.

В голове же крутилось: «Отымеют нашу Матушку с четырех сторон!»

Толстой молчал, только притоптывал ногой.

– Знатный урок вы мне задали, Александр Христофорович, – наконец с неодобрением сказал он. – Любой другой начальник вас бы оборвал да заткнул. Но, сдается, вы правы. С этим антихристом воевать одной честной головы мало. Надобно десять хитрых. По крайней мере поддержите мои военные предложения перед императором.

Бенкендорф обещал. Толстой увидел в Париже все, что нужно зрячему. А наши остряки еще сравнивали его с конем, которого Калигула посадил в Сенате. Шутили: «Шлем посла – осла!» О нет, не осла отправил император к врагам. Ему и не нужен был дипломат. Парламентер, почти военнопленный – граф одной своей неприязнью к Наполеону демонстрировал: никаких войск для похода в Индию Россия не даст.

* * *

«Она принимает сущую галиматью за нечто возвышенное».

Наполеон Бонапарт

Когда женщину оставляет новый любовник, она плачет на плече у старого. Яна плакала у Бенкендорфа в объятиях. Вечером графиня прислала записку. Лакей нашел полковника на представлении «Дидоны». В последнее время он почти не разлучался с Жорж: сопровождал ее на репетиции, помогал шнуровать костюмы, давал досужие советы насчет тона пудры и качества румян. В посольство заскакивал, только чтобы переодеться. Словом, горел, как факел, и ему было не до чужих стенаний. Но…

Если вы при расставании не сумели остаться другом женщины, забудьте о себе как о благородном человеке. Друзья познаются в беде, и дамы дольше помнят оказанные услуги, чем мужчины. Они трижды способны на дружбу, если это, конечно, не дружба между собой.

Поэтому Шурка поспешил к Яне в особняк на улице Риволи, куда его пустили сразу же, и подальше от любопытных глаз проводили в будуар хозяйки.

Маленькая принцесса сидела в кресле. Опустив плечи. И казалось, так она провела часа три. Может, больше. Увидев Шурку, графиня Потоцкая зарыдала и протянула к нему руки.

– Он… он… не может быть со мной!

Чего и следовало ожидать.

Но перед уходом граф де Флао – сын дипломата и писательницы – так запутал бедняжку, что любо-дорого посмотреть! Учись, сказал себе полковник, она даже не сердится. Едва не благословляет его.

– Я надеялась сама не знаю на что, – всхлипывала графиня, обвив Шурку за шею и упершись подбородком ему в плечо. – Он то появлялся, то исчезал. Все как в тумане. Под видом болезни, конечно. Но я понимала, что мнимой. Наедине так восторжен, горяч. А в обществе холоден, далек… Я терялась в догадках. Ах, зачем, зачем я требовала объяснений?! Я бы теперь всю жизнь отдала за тот сладкий сон, в котором пребывала! Пусть иногда и приходила тревога, но она исчезала, как тень солнечным днем, едва Шарль оказывался рядом.

«Почему женщины так многословны? Почему им все надо описывать в слащавых подробностях?»

– Наконец он объяснился. И что же? Там, в Варшаве, я могла сделать его своим. Навечно привязать к себе. Он был без ума. Но я не решилась. Чувствовала скованность. Неготовность. А теперь не может он!

– Почему не может?

Вместо ответа Яна протянула Бенкендорфу письмо. Длинный конверт. Голубоватая бумага. Сломанная сургучная печать с неразборчивым гербом.

Зато почерк у графа де Флао оказался четким. Буквы ровные. Ни одна строка не наползает на другую. Что, кстати, не говорило о душевном волнении. А вот содержание вопияло к небесам.

«Драгоценная Анна! Как мне оправдать себя? Как не вызвать ненависть в сердце той, которая для меня дороже жизни? Сжальтесь надо мной. Честь налагает на меня ужасные узы. Увидев вас в Польше, я полюбил исступленно и преданно, как любят святыню. До тех пор я вел легкомысленный образ жизни. Вы преобразили меня. Внушили нечто вроде культа. Из робости я не осмеливался даже намекнуть вам о своей любви. Вы были окружены в моих глазах ореолом чистоты и совершенства…»

«Боже, – Бенкендорф перевернул лист, – и она принимает этот бред за чистую монету? Да в любом письмовнике… Да я хоть сейчас… Сто страниц тем же стилем и на ту же тему…»

– Читайте, – Яна превратно истолковала его замешательство. – Я вам доверяю.

Еще бы! Полковник опустил глаза к тексту.

«Вы были заняты своими детьми и исполнением супружеского долга. Мне казалось немыслимым преступлением совратить вас. Итак, я покинул Варшаву, будучи совершенно уверен, что сохранил ваш покой. В Париже я сблизился с некоей очень высокопоставленной дамой, которая всегда оказывала мне покровительство по дружбе к моей матери. Ее романы умеют растопить сердце и не оставляют равнодушными даже коронованных особ. В тот момент, когда моя непрошеная покровительница нашла меня, я гнил в захолустном гарнизоне в Германии, куда вышвырнул меня принц Мюрат из ревности к вам же. С этой секунды я получил от нее столько доказательств преданности и самоотверженной дружбы, что было бы странно не заподозрить у нее чувство более сильное. Она скрывала его, полагая, что я никогда не смогу ответить. Благодарность была основой того теплого участия, которое я к ней проявил. Она была несчастна. Муж преследовал ее. Богатство не защищало…»

– Я сломала себе голову, кто эта незнакомка! – воскликнула Яна. – Она мне ненавистна и жалка одновременно.

«Правду говорят, любящие слепы! Как можно не узнать королеву Гортензию?»

– Шарль говорил, она совсем не красавица!

«Ну, это спорно».

– Я лишилась рассудка! Как может ревновать та, которую любят больше? Пусть и оставляют.

«Боже-е!»

«Я твердо решил забыть Вас, – Яна отобрала у Бенкендорфа письмо и начала читать сама. – Но Ваш образ преследовал меня. Вдруг Вы сами явились в Париж и перевернули мою тихую, безмятежную жизнь, полную доверия и привязанности. Я свыкся с почти семейным благополучием, которое царило между мной и дамой, имени которой я поклялся не называть. Оказалось, все живо! Я ничего не забыл. Все мои восторги воскресли в одно мгновение. И Вы, вдали от родины, вдали от мужа, нечаянно ответили на них. Я метался, как в лихорадке. Моя мать – тому свидетельница. Из моих страданий она сделает отличную главу для романа! Но самих чувство ей не понять никогда. Мы с Вами сблизились. Это было ошибкой. Больше – преступлением. Перед Вами, такой чистой и искренней. И перед той, другой, которой я поклялся в верности. Всему виной моя горячность! Ах, зачем Вы до краев полны жизни? Зачем мне так нужна эта жизнь?»

Бенкендорф отобрал у графини листки и сам прочел конец письма, так оно его раздражало. «Я постараюсь сложить голову в первой же кампании. Не требуйте от меня ничего больше! Берегитесь моей любви!»

Балаган какой-то!

– Я беременна, – просто сказала Яна.

Шурка мысленно выругался.

– Я думала остаться здесь… бросить мужа…

– Ни в коем случае! – полковник схватил ее за руку. – Бегите немедленно домой. Соблазните супруга. Пусть ребенок родится законным. Срок большой?

– Нет, – застенчиво покачала головой Яна. – Две недели.

– Слава богу! Дорожная тряска вам не повредит.

– Но, быть может, он еще вернется, – в ее голосе звучала надежда. – Смотрите, он пишет: «Могу ли я отказаться от скорбного счастья видеть вас? Ведь и приговоренный к смерти имеет право распорядиться оставшимся ему временем!»

– Чушь! – отрезал полковник. – Что этот хлыщ сказал о ребенке?

– Ничего. Он не знает.

«Держи карман!»

– Но его мать водила меня к гадалке мадам Ленорман, которая предсказала судьбу младенца. Это будет чудный мальчик. Его все станут любить. Его имя отметит рука истории. Я хотела назвать его Морис, в честь отца Шарля. Мориц по-польски.

Яна снова заплакала.

– В одном ваш любовник прав, – строго сказал Бенкендорф. – Его матушка маркиза де Суза сделает из вашей истории отменный роман. И вы еще прочтете его в Польше. А пока подберите слезы, пакуйте вещи и думайте, что сказать мужу, которого бросили с двумя детьми, из самых патриотических соображений.

Яна была растеряна. И раздражена. Она ожидала, что ее утешат. Завернут, как котенка, в одеяло. Вместо этого полковник предлагал действовать. И в глубине души графиня понимала: он прав, ждать нечего, ее бросили, а быть может, и обманули самым бесстыдным образом.

– Шарль говорил такие слова, – с горечью произнесла маленькая принцесса, – о польках и о француженках. Те жеманны, неискренни. Мы просты, веселы, непринужденны. Нас нельзя не любить. Если бы я дала ему надежду в Варшаве, он бросил бы все: мать, родину, имя. Мой дом стал бы его, и он защищал бы Польшу с тем воодушевлением, какое может внушить одна полька…

– Яна, – одернул несчастную женщину полковник. – Это он говорил? Или вы вкладываете в его уста то, что хотите слышать?

Графиня разрыдалась.

* * *

«– Вы деретесь как мужик!

– Я, по крайней мере, мужик».

Из разговора

Сад Тиволи светился сотнями огней. Здесь и в будние дни устраивали гулянья. А праздники для гвардии – одно из любимых развлечений императора, когда ветераны смешивались с толпой и каждому становилось ясно: французы едины, только одни в форме, другие пока без – привлекали всеобщее внимание.

Весенние дни дарили теплом. Казалось, холод и ветра ушли из французской столицы. Русское посольство присутствовало, несмотря на явное недовольство, которое Бонапарт демонстрировал графу Толстому. Он раскусил этого человека! Тот не желал мира! Даже видимости его!

Теперь в Тиволи дипломаты паслись среди столов с закуской и цветных фонариков, стараясь держаться как можно дальше от императорской свиты. Но Бенкендорф решил не оставлять графа наедине с Бонапартом и, заметив, что корсиканец сделал послу знак следовать за ним, незаметно двинулся тоже. Держась на почтительном расстоянии, но не выпуская высокие стороны из виду.

Наполеон желал говорить наедине, поэтому сердито цыкнул на сопровождавших и полез в сиреневый куст. Оказалось, плотные зеленые шпалеры окружали небольшую площадку, освещенную только залпами взлетавших в небо разноцветных ракет.

Полковник притаился на некотором расстоянии, стараясь не шуршать и не ломать ветки. Он и мысли не допускал, что единственный наблюдает за сценой. Напротив, судя по слабому шороху справа и слева, адъютанты Бонапарта занимались тем же самым. Им стоило сговориться заранее, расстелить в кустах скатерть и прихватить по бутылочке шабли. Во всяком случае, враждебности они не проявляли, блюдя права русского визави.

– Хорошо! Вы не желаете говорить со мной как дипломат! – Корсиканец сорвал свою знаменитую шляпу и швырнул ее под ноги. – Будем говорить как дивизионный генерал с дивизионным генералом.

Толстой почтительно молчал.

– Если произойдет заваруха на Пиренеях, я вправе рассчитывать, что ваш царь пошлет экспедиционный корпус? Ведь он мой союзник!

Граф не спешил отвечать.

– Испания, – наконец вымолвил он, – это очень далеко. Пожалуй, вы сами справитесь, пока наши бедолаги доковыляют хотя бы до Польши.

– Ладно! – Бонапарт едва сдерживался. – А в Австрию? Туда вам, кажется, рукой подать?

– Да-а, – протянул Толстой, – Австрия – это близко. Вот если бы ваше императорское величество помогли нам замириться с турками…

– Я помог! – чуть не подскочил корсиканец. – Их послы приезжали в Париж. Но они не хотят мира! Как ни старайся!

– Вот и мы постараемся вразумить австрийцев, – гнул свое посол. – Дипломатическим путем. Без крови. Я уверен, император Франц совсем не хочет воевать…

Бонапарт вздохнул. Он прекрасно видел, что Толстой изображает идиота. Но других средств сговориться с царем не было. Пока.

Александр Христофорович осторожно, на четвереньках выполз из куста, храня по возможности покой других наблюдателей. Деликатно, стараясь никого не спугнуть, он побрел к центру парка. Вокруг него расстилался волшебный чертог. Деревья были усыпаны огоньками. Под ногами в траве горели стеклянные стаканчики со свечами. Отовсюду слышалась музыка. Маленькие оркестры играли среди кустов. Под ветками кружились красивые пары.

В этой сияющей, движущейся темноте полковник поминутно слышал обрывки бесед, не видя лиц. И, напротив, бывал привлечен знакомыми фигурами, не имея возможности расслышать.

– Я счастлив, что все закончилось, – вдруг прозвучал над ухом чей-то голос. И Бенкендорф, повернувшись, узнал Шарля де Флао, мирно беседовавшего с Юзефом Понятовским. Они топтались у круглого столика, заставленного фруктами и закусками. Оба держали в руках по бокалу и имели самый дружеский вид.

Александр Христофорович остался за веткой.

– Мне нельзя ставить под удар свое положение возле Гортензии, – говорил молодой граф. – Тем более она снова беременна. От меня. Мы счастливы. А ваша кузина…

– Она слишком восторженна, – кивнул Юзеф. – К счастью для вас, считают, что ее любовник – этот молодой русский из посольства. Я даже дрался с ним, чтобы утвердить подобное мнение. У него тысячи связей. Басне поверят. Теперь, когда надежды нет, Яна вернется к мужу. Ортанс не узнает о вашем побочном ребенке. Вы сохраните ее любовь. А я – семью Потоцких, ведь они рожают будущих королей!

Шарль развязно присвистнул.

– Знали бы, кто этих королей делает!

– Побольше уважения! – оборвал его Юзеф. – Главное, я избавлюсь от бесконечных хлопот с родственниками. Кстати, что вы ей сказали? Яне?

– Анне? – беспечно отозвался де Флао. – А что в таких случаях говорят? Я люблю вас всем сердцем, но чувство долга сильнее. Оно привязывает меня к нелюбимому, но данному Богом предмету. Я навечно сохраню в душе ваш образ и буду страдать, предпочтя доброе имя. Разве женщины врут нам что-то другое?

В иное время Шурка посмеялся бы и пожал плечами. Истинная правда, граф! Он сам не раз говорил подобные вещи. Но вчерашние слезы маленькой принцессы. Ее искренняя вера плоской и отъявленной лжи не позволяла сделать так. А отчаянное положение, в котором оказалась молодая женщина и до которого ее соблазнителю не было дела, взывало к отмщению.

«Тоже мне, родственник! – подумал Бенкендорф, смерив Понятовского презрительным взглядом. – Тебя я убью. Правда, не сейчас. Случай представится. А тебе, – он перевел глаза на Шарля, – намну бока. И прямо сегодня».

Полковник подождал, пока выпитое шампанское заставило де Флао, извинившись, отправиться в неосвещенную часть парка. Поляк поставил свой бокал на стол и двинулся вдоль череды цветных гирлянд на звуки музыки и на поиски достаточно легконогой феи.

Тиволи славился играми света. На одной половине парка все сияло. Даже на клумбах горели плошки. Другая погружалась во мглу, тем более глубокую, что отблескам огней не удавалось пробиться через кордон высоких лип. Именно туда, под спасительную сень, бежали парочки, только что составившиеся во время танцев. Спешили подвыпившие гуляки, желая найти укромный уголок, чтобы спрятать свое безобразие. Повсюду ожидали лавочки, нарочно выкрашенные в белый цвет, чтобы их легче было найти. Предательски светлели фигуры купидонов и нимф. Слышался неумолчный шелест фонтанов.

Бенкендорф еще не знал, что станет делать. Но точно не дуэлировать – велика честь! Он просто последовал за любовником Яны и деликатно дал ему справить нужду у ближайшей ивы. А потом выступил вперед.

– Кто вы? – растерялся граф. Он не ожидал, что его застанут врасплох.

Следовало признать: паршивец был хорош. Таких дамы в молодости выбирают героями романов, а в старости делают командорами рыцарских орденов. Столько величия и благородства сквозило в его облике. Столько простоты и снисходительности во всех манерах….

Короткий удар в челюсть сбил де Флао с ног.

«Штаны подтяни, – думал полковник, отразив довольно вялую попытку сопротивления. – Хозяйство оторвется!»

– Да что вам надо?! За что вы хотите меня убить?!

Граф явно не дрался стенка на стенку. Он получил удар в переносицу и опрокинулся назад. Хотел подняться, но вид собственной крови, хлынувшей из носа, поверг его в изумление. Де Флао не был трусом. Совсем нет. Если бы на саблях, даже в темноте, но по правилам, он показал бы обидчику.

Шурка не собирался скрываться.

– Англичане называют это боксом, – заявил он. – Мы – кулачными боями. У всех свои правила, – Бенкендорф ждал, пока противник поднимется. – Островитяне не дерутся ногами. У нас не бьют лежачего.

– Вы варвар! – Шарль прижал обе ладони к носу. – Но чем я вам не угодил?

– Обрюхатил двух баб и спрашивает!

Новый удар уложил поднявшегося, было, де Флао на траву.

– Но какое вам дело? Вернее, за которую из них?

Бедняга начинал сознавать причину нападения.

– За обеих.

Шурка звезданул неприятелю в глаз и считал дело конченым. Как вдруг что-то острое скользнуло ему по ребрам, распарывая мундир, кожу и плоть.

– Мой отчим – португалец. И кое-чему меня научил!

Если бы драка шла не в темноте и де Флао правильно развернул засапожный нож, Бенкендорф упал бы с дыркой в боку. Но они махались наугад.

– Всегда считал португальцев подлой нацией, – бросил полковник, вспоминая множество акварелей с изображением уличных драк. Там какая-нибудь женщина с младенцем пыталась встать между двумя молодцами с кинжалами в руках. Так что страшно становилось за ребенка. Всем кроме участников сцены.

Де Флао еще раз отмахнул в темноте ножом. Его глаза уже привыкли к мраку. И он более или менее различал фигуру, стоявшую перед ним.

– Вы тот русский, о котором говорила Яна. Вас бросили, и вы хотите отомстить!

Бенкендорф презрительно выдул воздух.

– Господи! Разбирались бы сами со своими поляками! Я уже слышать не могу о «бедной растерзанной родине»! Стерзайте ее как-нибудь обратно!

– Приберегите советы для своего императора! – Шурка изловчился и так шарахнул противника в лоб, что тот упал и больше не подавал признаков жизни.

Глухой стон врага снял с души Бенкендорфа камень. Пусть-ка до утра помучается. А потом ползет домой на четвереньках.

– Это ты с ним сделал! Ты! – истерично кричала Яна, встретив полковника в Сен-Клу.

Бенкендорф едва успел втолкнуть маленькую принцессу между двух колонн и с известной почтительностью зажать ей рот. Но Яна не унималась.

– Мужик! Варвар! Только русские на такое способны! Ты чуть не выбил ему глаз! Ты сломал ему нос!

Александр Христофорович осторожно вздыхал. Под мундиром и рубашкой его торс украшали бинты. Он не был уверен, что поступил правильно, поколотив де Флао. Все-таки существуют правила благородного боя… Но именно теперь, при виде плачущей Яны, готовой разорвать его, защищая подлеца, Бенкендорф вдруг понял, почему поступил именно так. Он бил не де Флао – себя. За прошлую и будущую грязь. За все, чего уже нельзя исправить.

Ночью в посольстве доктору пришлось наложить два шва. Толстой в гневе чуть не поднял на ноги полицию, потому что адъютант, конечно, сказал, что на него напали возле Нового Моста и отобрали кошелек.

Ничего, до свадьбы заживет!

– Я просила его не трогать! – рыдала графиня. – Он отец моего будущего ребенка!

– Чем скорее ты об этом забудешь, тем лучше, – холодно оборвал ее Бенкендорф.

Яна замотала головой.

– Я никогда, никогда не забуду этого! Ты мой враг!

Не слушайте женщину в истерике. Она сама не понимает, что говорит. А потом не помнит и удивляется, на что вы обиделись.

– Яна, я всегда был и останусь твоим другом, – полковник взял принцессу за плечи. – А теперь марш домой собирать вещи.

Он ушел, оставив рыдающую графиню между двух колонн и углового дивана, хоть отчасти скрывавшего ее местопребывание. Мимо проходили люди: придворные, слуги, гости. Ей было все равно. Там нашла ее маркиза де Суза и увезла подальше от скандала.

А вечером Александр Христофорович получил записку. Некая дама под вуалью просила ее принять. Он решил, что это Жоржина, и уже приготовился оправдываться. Почему ушел со спектакля? Где пропадал двое суток?

Но женщина, вошедшая в комнату, была хрупкой и невысокой.

– Вы, без сомнения, узнали меня, – молвила она тихим голосом.

Вуаль упала.

– Ваше королевское величество…

– Можно мне сесть? – Ортанс дрожала от волнения. – Дайте воды.

Бенкендорф подал стакан.

– Лучше коньяку?

– Нет-нет. Это лишнее, – она оправила платье. – Я приехала поблагодарить вас. Странно, правда?

Полковник подтвердил.

– Вы могли его убить. Не убили.

«Поучил малость».

– Эта бедная женщина… графиня Потоцкая. Она, наверное, думает, что я – препятствие ее счастью?

– То, что она думает, не должно вас тревожить, – мягко сказал Александр Христофорович. – Ведь он любит вас и с вами остался.

– Он любит мое положение, – вздохнула королева Гортензия. – Не думайте, будто это для меня тайна. Нет. Я с детства воспитана принимать обстоятельства и подчиняться им. Когда нашего отца казнили… ни за что… Я помню тюрьму, где мы были с мамой. Где маму надзиратели… И она сама отвлекала их, чтобы они не тронули меня. А мне было одиннадцать лет.

Ортанс заплакала, но быстро взяла себя в руки.

– Теперь все лучше. Что бы ни происходило – лучше. Даже когда меня в горячке избивал муж. Он ведь просто ревновал и был груб. Не более. Но только в объятиях Шарля я почувствовала себя живой. Словно прошлое отпустило. Это дорогого стоит. Понимаете?

Бенкендорф все-таки налил ей коньяка. И Гортензия осушила его залпом, как пьют маркитантки. Не приходилось удивляться, откуда у этой хорошо воспитанной женщины такие привычки.

– Поэтому я благодарна ему. Даже если мое высокое положение перевешивает в его глазах любовь. Он давно неверен. Я знаю, но молчу. Боюсь его потерять. Но вы поймите, – она протянула тонкую, желтовато-матовую, как у матери-креолки, руку и коснулась пальцев полковника, – так приятно, чтобы кто-то заступился за тебя. Я знаю: вы заступились за другую, за графиню. Но и за меня тоже. Спасибо.

Она быстро достала из круглой тюлевой сумочки перстень, целиком выточенный из зеленоватого нефрита.

– Это с родины моей мамы. Там всегда солнце. Возьмите на память обо мне и подарите той женщине, на которой захотите жениться, – королева Гортензия встала. – Не провожайте. Я не предупреждаю о скромности.

Глава 8. Принцесса Мандана

«Ограничения меня весьма стесняли и, обманув ее, я испытывал удовольствие».

А. Х. Бенкендорф.

Скромность он, конечно, сохранил, но на следующий же вечер передарил перстень Жоржине.

– Что за безвкусица? – возмутилась та. – Можно подумать, что его резали дикари! Ни красоты, ни благородства линий. Где ты его взял?

– Не хочешь, не надо, – обиженный полковник спрятал нефрит в кармане. Он вовсе не был уверен, что Жоржина должна стать его женой. Минутами она вела себя, как прачка.

– Да и стоит, наверное, три франка! Где ты вообще шатался?

Бенкендорф вскипел.

– Цена вещи определяется не только материалом и работой. Но и связанными с ней воспоминаниями.

– Только не говори, что его носила твоя матушка!

«Боже упаси!»

– Я понравлюсь твоим родным?

– Не думаю.

– Где ты все-таки был?

Жоржина ловко сновала по лицу пуховкой, нанося непробиваемый слой пудры. Все мысли, сомнения, неудовольствия стирались им, как грязь губкой.

– У меня много дел в посольстве.

– Дел? Или делишек? – Она испытующе уставилась на любовника, который прекрасно понял, какие именно «делишки» имелись в виду.

– Разве мы заключили договор, лишивший меня права на иные привязанности?

Он недоговорил. Звучная пощечина, как хлопок выстрела, прорезала воздух. У Жоржины была тяжелая рука. Полковника чуть не скособочило.

– Тебе надо выступать с гирями. А если ты лишишь меня зубов?

– Поделом, развратник! Я не могу верить ни единому твоему слову.

А он мог?

Назвать их отношения сложными? Запутанными? Противоестественными?

Что странного – влюбиться в актрису? Увезти ее за тридевять земель? А с ее стороны – что нового желать выйти замуж за человека с состоянием и титулом? Пусть и в снегах России. Хорошо, не в Турции!

Но был ли то их случай? Оба исполняли миссию. Играли с самого начала. Роль предполагала любовную связь, которой оба отдались не без удовольствия. Но полковник и до встречи был горячим поклонником божества по имени Жорж. А после – стал ее рабом. Почему нет? Она играла неотразимых женщин и вне сцены чувствовала себя такой. Ей легко было разжечь пыл, мучить, охлаждать. Снова вознаграждать за преданность не каскадом ласк, а царственным позволением любить себя.

Пока Бенкендорф ездил в Италию, он каждый день боялся, что ему изменяют, не имея при этом права требовать верности. Он заблудился среди кулис. Не чувствовал, где кончается сцена. Что для любимой правда и всерьез. Поминутно Шурке казалось, что Жоржина рассмеется ему в лицо и напомнит о начальном договоре.

Она вела. Безусловно. Даже вспышки ревности, которые себе позволяла дива, случались для того, чтобы держать поклонника на взводе. Не позволять расслабиться. Едва он восставал, Жоржина обращалась больной, покинутой, слабой. И любовник поджав хвост бежал обратно: утешать, закрывать собой, лелеять.

Он потерял себя. И это было мучительно. Попытка обрести свободу – путем нового, мнимого романа – провалилась с треском. Дива оказалась во всеоружии. Бунт на коленях – вот как назывались его порывы поставить подругу на место.

На балу у принца Мюрата полковник приметил мадам Кассани – итальянскую чтицу императрицы Жозефины и очередную минутную связь императора. Она возбудила его интерес своей милой, нездешней красотой. Сколько бы француженок ни носили черные локоны и ни блестели глянцем шаловливых глаз – все казалось заемным. В итальянке те же черты были естественны.

Головка, убранная флердоранжем, полные плечи, светившиеся под газовой дымкой шарфа, лицо в форме сердечка со вздернутым носиком, со сладкими, словно обмазанными леденцом, губами.

Бенкендорф соблазнился. Во время мазурки совершил чуть более смелый захват. Был одобрен и сделал предложение, от которого, по его мнению, ни одна дама не могла отказаться. Мадам Кассани смутилась и потупила бархатные очи. За ней следили, точно загонщики берегли дичь для императора. Отказаться она не хотела, но просила об осторожности.

– Договоримся через Дюшатель, – шепнула чтица. – Она все устроит.

Пришлось посетить Дюшатель и заплатить пошлину. Не без удовольствия, конечно.

Они договорились, что во время маскарада фрейлина привезет Кассани в театр, в свою ложу, и оставит там на час. Полковник дал слово вернуть чтицу не позднее девяти, но заранее знал, что не сдержит его, и получил ключ. Потом сказал Жорж, что у него полно писанины к отъезду курьера. До поздней ночи будет в посольстве и только под утро, возможно, приедет к ней. Ничего не обещал: дела, дела, дела…

Королева сделала вид, что верит. А Шурка – что не обеспокоен ее скрытой тревогой. Под ложечкой у него посасывало от возбуждения.

В шесть он был у подъезда оперы. Отослал карету и начал слоняться по вестибюлю из угла в угол, встречая множество знакомых и раскланиваясь направо и налево. На него посматривали с любопытством, точно ожидая, что нового выкинет этот русский адъютант.

Дюшатель с подругой в маске явилась за четверть часа до начала. Бенкендорф врезался в них, извинился. Старая любовница передала ему руку новой и повторила требование вернуть даму на прежнее место в условленный срок.

Пальцы прекрасной итальянки впились в локоть полковника. Пара начала подниматься по лестнице к вожделенной ложе. Уже шум в фойе отхлынул от них. Уже второй ярус манил распахнутыми дверями отдельных кабинок. Уже мадам Кассани чувствовала себя в безопасности. А Шурка напыжился и прерывисто дышал, воображая скорое блаженство.

Вдруг дорогу им преградила высокая женская фигура. Ни маска, ни густая вуаль не могли скрыть от Бенкендорфа страшной правды. Он узнал бы Жоржину и в рыночной толпе. Актриса властно схватила неверного любовника за руку, на всю лестницу пророкотала:

– Подлец! – и влепила Александру Христофоровичу одну из тех пощечин, которые сотрясают даже мозг в черепе.

Родную руку трудно не узнать!

Даже самому себе полковник не смог бы объяснить, почему так испугался. Буквально потерял голову и, выпустив руку Кассани, опрометью бросился вниз. Он бежал из оперы, не оглядываясь. По улицам, без экипажа. А добежав до моста, лишился сил и сел у фонаря прямо на мостовую. Его трясло. Было стыдно, как ребенку, которого мать застала за поеданием розочек с праздничного торта.

Бедняжка Кассани! Что с ней? Бенкендорф не сомневался, что в праведном гневе его Сивилла уже справляет тризну над телом соперницы.

Вернуться домой он боялся. Дорога в театр казалась еще страшнее. Только мысль о слуге-предателе – ком же еще? – вернула полковника к жизни. Пожар мести поглотил огонь стыда. Бенкендорф пришел в посольство, растолкал негодяя и, даром, что тот французский подданный, показал барскую руку. Вернее, ногу. Пинок, который он отвесил камердинеру, навечно закончил его счеты с иностранцами в услужении. Наши не умеют крахмалить рубашки и правильно складывать их, чтобы не мялись? Пусть учатся! Зато язык держат на привязи.

– Я тебя выпотрошу, Труфальдино из лягушатника!

В ходе короткого следствия, проведенного методами, далекими от гуманности, злодей признался, что получал от Жоржины деньги и сегодня доложил ей, будто никакого курьера из посольства не намечалось. А хозяин в самом приподнятом расположении духа и в синем фраке с белой хризантемой отбыл в оперу.

Пенять было не на кого. Оставалось вымаливать прощение, заливаться слезами, валяться в ногах. Что Шурка и проделал на следующий день с изрядной долей искренности. Он был так жалок, что сам себе поверил.

Каково же было его изумление, когда Жоржина, царственно повернувшись к нему от зеркала, произнесла:

– Не могу понять, почему вы так убиваетесь? Мы же с самого начала договорились, что для правдоподобия устроим несколько сцен и дадим пищу разговорам.

Бенкендорф остолбенел. Игра? Когда именно? Сегодня? Вчера в театре? А если и то, и другое? Он запутался, и Жоржина, судя по всему, была этим довольна.

– Я, конечно, устроила мадам Кассани трепку, – сказала она, нежно обнимая возлюбленного. – Пусть только попробует подойти к моему прекрасному адъютанту.

Так он прощен? Или из флигель-адъютантов императора произведен в адъютанты актрисы? Бенкендорф боялся задавать эти вопросы. Потому что знал ответы на них и изо всех сил старался не верить.

* * *

«За мной стали следить полицейские агенты».

А. Х. Бенкендорф

Утром в посольство прибежал арапчонок Али. Мальчик в красных шароварах и белой чалме со здоровенным стразом. Туфли с загнутыми носами сваливались с него при ходьбе, и он несся босиком, прижимая их к груди.

Вестовой Рафики застал полковника за важным делом – раскладыванием пасьянса «Сердечный друг». Конечно, он загадал на Жорж. И, конечно, карты не раскрывались полностью. В конце все время маячили трефовый валет и шестерка любой масти.

Александр Христофорович сердился, а увидев Али, просто ошалел от наглости египтянки. Его знакомая из недр Пале-Рояля никогда не позволяла себе такой простоты.

– Времени нет. Бегите. Ей надо сказать важное! – выпалил Али и пустился в обратный путь, оставляя на ковровой дорожке грязные следы.

– К вам мавры на квартиру ходят? – пошутил кто-то из секретарей. – Никогда не подозревал вас в противоестественных наклонностях.

Навязчивый штафирка[17] рисковал схлопотать по морде и был очень удивлен сдержанностью адъютанта. Бенкендорф только полоснул секретаря взглядом: мол, после поговорим. Вряд ли он даже отличал этих прохвостов одного от другого. Все статские казались ему на одно лицо. Да и как их отличишь? Ни выпушек, ни петлиц. Собрание очкастых трусов!

Полковник мигом собрался и поспешил к Рафике, слишком отчаянным был ее способ связаться с ним. У мадам Сандомир он сразу прошел в нижний этаж, не обращая внимания на приветствия знакомых граций. Дело – прежде всего.

Рафика танцевала. Говорят, в сералях разыгрывают целые балеты. Но здесь, под парижской мостовой, под лампами с цветными стеклышками, на персидских коврах, усыпанных лепестками роз, хорошо смотрелась и одна пери.

Шали слетали с нее под ноги посетителей, сидевших кругом. Они щедро сыпали на ковер монеты, сорили ассигнациями. Некоторые в порыве восхищения облизывали толстые пальцы, стягивали кольца и отдавали их за минуту блаженства.

Бенкендорф не стал прерывать танец. Просто сел у стены и уставился на египтянку, отбивавшую босыми ногами такт. Ее верный помощник Али стучал в барабан. Его белые ладони резко выделялись на фоне окружающей темноты. Серж Волконский рассказывал, что, проткнув мамелюка, ожидал, что из того хлынет темная, густая, как кофейный осадок, кровь. Дурачина! Внутри все розовые…

Рафика заметила Бенкендорфа. Сначала ощутила спиной хозяйский взгляд. Потом нашла полковника глазами и через три такта закончила танец. Зрители загалдели, желая продолжения. Но узкое лицо красавицы оставалось непроницаемым. Она сделала Али знак, и тот отдернул муслиновый занавес, выпуская на ковер целую стайку подруг египтянки.

Александр Христофорович заметил, что пери не подобрала с пола ни монет, ни колец, оставив их другим девушкам. Лучший цветок запретного сада – она могла себе это позволить! Рафика увела полковника в свой импровизированный шатер. Потолок из атласных полотнищ с кистями изящно прогибался. Кругом валялись подушки. Присев на одну из них, египтянка заговорила:

– Тебя подставят. Ты ничего не знаешь. Я слышала от Фуше…

Оказалось, министр полиции тоже отдыхал здесь от житейских тревог, предпочитая Рафику остальным девочкам. Неисповедимы пути…

Конечно, он ничего не говорил прямо ей. И вообще не подозревал, что она научилась по-французски. У той хватало ума молчать. Даже хозяйка не знала.

– К нему приходил секретарь. А министр даже не рассердился, что потревожили. Дело спешное. Так и беседовал, без штанов. Только закинулся моим халатом. Планы у них менялись. Я не поняла, – горячее дыхание Рафики обдавало щеку полковника. – Я только услышала имя Жорж, а потом твое. Прости, они говорили очень презрительно.

Бенкендорф хмыкнул. Он уже привык, что его не принимают всерьез. Самим же хуже!

– На них давит какой-то Морис…

«Талейран».

– И «крошка-капрал» не против.

«Император».

– Но сам Фуше сомневается. Считает, что Жорж выпускать нельзя. Что, если ее поймают, он подставит этого Мориса и докажет, будто тот заодно с русскими. Я так поняла.

Рафика потерла переносицу. Ей все-таки трудно было передать все в точности.

– Вы должны ехать через Дижон. И там вас схватят.

«Не вы, а она, – мысленно поправил Бенкендорф. – Это действительно решили в последний момент, но в чем смысл двойной игры?»

– Я помогла?

«Еще больше запутала».

Полковник заверил египтянку, что ее сведения ценны, как никогда, высыпал на подушку все наличные деньги и остался с Рафикой часа на два.

– Дай мне вот это, – на прощание египтянка вцепилась в простенькое колечко из белого золота у него на мизинце. – Дай, я буду помнить тебя. Ведь ты скоро уедешь.

Бенкендорф снял кольцо. Оно пришлось пери как раз на указательный.

– Все, что могу обещать: я еще буду в Париже и найду тебя.

– Приводи друзей! – рассмеялась она, но в косых черных глазах блеснули слезы. – Твой Бог, мой Бог, хорошо, что они договорились и позволили нам немного быть вместе.

– Кстати, Рафика, я так и не узнал в первый раз, что происходит с девушкой, если она двое суток не приносит прибыли?

Смех египтянки стал низким и грудным.

– Ее выгоняют из заведения на улицу, и, пока она не соберет со случайных клиентов ту же сумму, которую проворонила здесь, может не возвращаться. А в аллеях мало платят.

– Тебе это больше не грозит? – полковник взял пери за подбородок.

– Нет! – Рафика гордо вскинула голову. – Я адалакса – звезда этого странного гарема, где каждый может быть султаном. Но мой султан – ты. – Она опустилась на колени, взяла Шуркину руку и приложила ее ко лбу. – Прощай, будь счастлив.

Полковник откровенно не понимал, почему женщины – самые разные – ценят его и хотят помнить. Не иначе, конек заговоренный! С этой самодовольной мыслью он отправился в посольство и скоро выкинул принцессу «Тысячи и одной ночи» из головы. Следовало сосредоточиться на ее сведениях.

А Рафика до вечера вздыхала по клиенту, который не делал различия между ней и настоящей любовницей. Платил за свои удовольствия, а доставлял их сам. И был, в конце концов, мужчиной. Не скотом, как многие.

Они встретились через семь лет, когда русские пришли в Париж. А сама принцесса аравийских грез, выучившись бухгалтерии, заняла место мадам Сандомир. Вот был пассаж! Она выставила для него лучших девочек. Но он, уже генерал-майор, согласился только на вечер с ней.

* * *

«Мы решили начать приготовление к побегу».

А. Х. Бенкендорф

Запершись у себя в спальне, Бенкендорф развернул карту, на которой свинцовым карандашом проложил путь Жоржины от Парижа до Амстердама. Ему уже прислали паспорт из голландского посольства, переданный через министерство полиции. Полагаться на эту бумажку не стоило.

Следовало получить новый, желательно от австрийцев, по своим каналам и на другое имя. Найти на улице женщину, смахивавшую на Жорж, то есть высокую и черную, не составляло труда. А за сто франков любая зеленщица согласилась бы не то что отдать имя – продать душу, если бы этот товар кого-то интересовал.

Итак, он справится. Но надо торопиться.

Еще одно. Новый маршрут. Через другие города, к другой границе. Выглядело сложнее, но полковник послюнил карандаш и засел за карту. Он не позволит Фуше так просто сорвать масть! Но зачем министр полиции пустился в самостоятельную игру? Явно неугодную императору?

На каждом шагу Александр Христофорович натыкался на необходимость знать больше, чем знал.

Возможно, Фуше хочет погубить Талейрана, раскрыв его связи с русскими. А, возможно, они заодно. Оба не хотят, чтобы Наполеон контактировал с царем напрямую, через Жорж, без контроля министров. Тогда его, Бенкендорфа, противник сам Талейран? Именно ему не нужна Жоржина в Петербурге.

Или англичане? Или австрийцы? Голова шла кругом. Можно было сесть на пол и закричать от отчаяния.

Полковник вовремя сказал себе: «Не важно, что наверху. От этого мои действия не меняются. Новые документы. Новая дорога. И очень быстрая скачка». Только бы Жоржина не подвела!

Но Жорж как раз подвела.

* * *

«Прежде чем она успевала произнести хоть одно слово, гром рукоплесканий прокатывался от партера до галереи. Ее пронзительный голос скандировал каждый слог с жестокой медлительностью, усугублявшей стеснение в груди».

Т. Горье

Приближался день премьеры. Актриса все больше вздыхала по парижской публике, которую покидала неизвестно зачем. Сумеют ли варвары оценить ее талант? Признают ли чужеземку царицей сцены?

Она чуть не сорвалась с крючка. А полковник развесив уши едва ей не поспособствовал. Но что-то железное уже просыпалось в нем. Что-то, помимо желания и самой покорной любви, не позволяло ослабить хватку.

Дорожная карета была приготовлена. Вещи собраны. Настал день премьеры «Артаксеркса». Жоржина обещала провалить спектакль, чтобы обрести на неделю-другую свободу от театральной суеты. Шурка слабо ей верил. Талант владеет человеком едва ли не сильнее, чем порок. Приучите женщину к дорогим покупкам, а мужчину к игре, и их не остановить. Но трижды не остановишь художника. Даже в нищете он будет малевать углем на стенах домов.

Бенкендорф понимал, что заставить Жоржину играть плохо – то же самое, что придерживать призовую лошадь на скачках. Она привыкла к первенству и могла сбросить жокея.

Поэтому Шурка нервничал до премьеры, на премьере и еще больше – после премьеры.

Театр ломился. Снизу из партера полковник видел в ложе графиню Висконти с Бертье. Та дружески и чуть победно улыбнулась ему: мол, понял, где ты без меня? Но сейчас Бенкендорф не испытывал даже мук тщеславия. Все его восхищение, все честолюбие, все надежды сосредоточились на Жорж. Она блистала.

В перерыве между действиями к полковнику пробился автор пьесы, имени которого любовник примы никак не мог запомнить. Только что в гримерке он целовал руки Жоржины и умолял играть так, чтобы все завистники примолкли.

– В театральном мире столько интриг, ненависти, подсиживания, – твердил драматург Бенкендорфу. – Если вы ее любите, аплодируйте громче. Мне сказали, что пьесу освищут!

«Ну и где эти свистуны?» – полковник повернул голову в сторону райка. Там не видно было ни разгоряченных студентов с мочеными яблоками, ни подкупленных торговок с тухлыми яйцами в корзинках.

– Еще покажутся! – заверил автор и исчез в толпе.

Интрига заинтересовала Александра Христофоровича. Вот особый мирок вращается вокруг подмостков, а чаще – вокруг примы, как вокруг солнца. В ее власти возвеличить уличного писаку или уронить его в грязь. По мере таланта. Ее таланта!

Жоржина не умела лгать на сцене. Она упивалась ролью. Расхаживала взад и вперед, шурша накидками. Метала громы и молнии на голову жестокого Артаксеркса. Ее принцесса Мандана неробко обличала перед царем злодеев-министров. А карала их. Такова уж была героическая сущность актрисы.

Полковник забыл обо всем и хлопал в ладоши, как ребенок, которому впервые показали слона на шаре. Так хлопал, что отбил руки. И не он один. Весь зал бесновался.

Триумф! Полный триумф! Корзины, полные подснежников. Букеты белых лилий и красных, как кровь, роз, перевитые ожерельями. Никто не осмелился свистнуть. Или кинуть яблоко. Его бы разорвали. Царицу еще долго носили на руках, и она с любовником вернулась домой по светлеющей предрассветной улице. Сразу легли спать, без жарких сцен. А наутро у актрисы открылась нешуточная ангина.

На сцене, оказывается, дул сквозняк. Жоржина потеряла голос. Шурка был вне себя от гнева.

Он отправился к директору и на правах жениха чуть не побил беднягу палкой.

– Ее сложение не предрасполагает!

«У нее сложение, как у полковой лошади!»

– Я знаю, о чем вы думаете! Если женщина не карлица, на ней можно воду возить?

Бенкендорф обрушил трость на директорский стол и весьма кстати расколотил письменный прибор. Чернила залили чистые бланки контрактов. Пусть! Они забыли, как ведут себя настоящие аристократы! Вспомнят!

– Если бы она была сухощава, простуда бы ее не взяла! Но она вспотела на сцене и теперь пылает, как печь!

– Хорошо, хорошо! – директор не знал, как его успокоить. – Мы дадим мадемуазель отпуск. Пусть поправляется.

Полковнику было стыдно за учиненный разгром, но он своего добился.

– К ее возвращению все дыры должны быть заделаны, – предупредил жених, половчее перехватывая трость. Чем насмерть напугал собеседника. Но бить не стал и удалился, полный чувства собственного достоинства.

«Вот из-за таких случилась революция!» – было написано на лицах актеров, высыпавших на лестницу насладиться видом униженного директора.

Дома Жоржина пила молоко с медом и имела вид большой, но очень расхворавшейся девочки. Ее волосы были заплетены в косы, а лицо без грима носило такое трогательное, по-детски упрямое выражение, что Шурка кинулся к ней с порога целовать в распухший нос.

– Отойди! Я больна!

– Вот еще!

Он ухаживал за ней нежно, как, должно быть, не ухаживала мать. Шестеро детей – откуда нежности?

Жоржина намотала на горло шерстяной чулок – так делали во Франции все простуженные. А Шурка зафиксировал сверху своим офицерским шарфом. Она сразу стала похожа на английского денди и захотела примерить мужской фрак. Расхаживала по комнате в его кафтане, небрежно накинутом на плечи, и очень смешно жестикулировала, не имея возможности сказать ни слова. Скоро любовники вдвоем оказались в постели, и жар не помешал им радоваться друг на друга.

Вот такую Жоржину он любил! Но надо было ехать, вернее, готовить к отъезду ее.

Через три дня, когда дива поднялась с одра и начала попискивать отдельные слова, что при ее росте выглядело комично, Бенкендорф решил – пора. Если актриса сыграет Мандану еще раз, то останется в Париже, даже вызвав гнев императора. Рисковать не стоило.

* * *

«В чем другом, а в танцовщиках и актрисах у нас в Париже недостатка не будет».

Наполеон Бонапарт

Рано утром фиакр привез любовников к дорожной карете, которая ждала на пути в Бонди. Жоржина хотела нежно проститься с женихом, но тот заявил, что намерен верхом сопровождать ее до Нанси. Вот когда жеребец Луи показал свою неутомимость. Временами его привязывали сзади к запяткам, а хозяин садился в карету, чтобы в последний раз утешиться обществом своей ненаглядной.

Таких утешений они насчитали пять: в Эстерне, Сомсе, при переправе через Марну, в Сен-Дизье, в Вуа. Близился Мозель. Бенкендорфу пора было поворачивать. Жорж расплакалась. Чем ближе они подъезжали к немецкой границе, тем больше ей хотелось остаться.

Если бы Александр Христофорович надеялся перевезти ее на своей груди, как голубку, она бы, наверное, проявила больше решимости. Но сейчас ее разлучали и с родиной, и с возлюбленным, и с публикой, воспитавшей талант на овациях. Бенкендорф не был уверен, что актрисе хватит духу.

Терзаясь, он велел остановить карету, чтобы перебраться в седло, и в этот момент заметил на дороге облачко пыли. С самого выезда из Парижа полковник не был спокоен. Если за ними следили, то почему промедлили? Скорее всего, жандармы находились на условленной заранее дороге через Сан-Лис в сторону Лиля, откуда Жоржина попала бы в Голландию, все еще оставаясь во владениях Бонапартов. Но благодаря полковнику она имела баварский и австрийский паспорта, причем выписанные на двух разных лиц. Подумаешь, двести франков!

Однако служители закона поняли свою оплошность и догоняли карету.

– Если пересечем Мозель…

Он и сам не знал, что будет там. Просто немецкие названия грели ему язык: Абрешвилер, Сарбург…

На поле, уходившем от берега реки к Коммерси, Александр Христофорович заметил белые дымы и расслышал ровные поочередные залпы. Там шли стрельбы.

– Дорогая, я должен уходить, – Бенкендорф поцеловал Жоржину в лоснящуюся от слез щеку. – Если тебя схватят одну, скандал будет коммерческим. Если со мной – дипломатическим, и могут обвинить в предательстве.

– А император?

– Он не будет пачкаться. Все на наш страх и риск. При тебе контракты. На них и опирайся в полиции.

Ему было страшно говорить такие слова. Стыдно покидать ее перед лицом угрозы. Лучше бы их схватили вместе! Он, по крайней мере, смог бы считать себя мужчиной.

Карета на мгновение остановилась. Полковник отвязал жеребца и вскочил в седло. Куда деваться? Где прятаться? Наверное, сработал инстинкт, говоривший, что в военном лагере, даже учебном, всегда легче затеряться, чем среди деревень, где любой зевака расскажет полиции, куда поскакал чужак.

Это была одна из тех счастливых минут, когда Провидение само берет своих любимцев за плечо и поворачивает, куда надо. Шурка понесся в сторону белых дымов и очень скоро увидел батарею, выкаченную на стрельбы. А подскакав ближе, услышал среди грохота знакомый крикливый голос, весьма четко отдававший команды.

– Жубер! Капитан Жубер! Вот так встреча!

Маленький тулузец не сразу понял, кто перед ним. Но, стоило пороху рассеяться, он повис на узде у коня своего приятеля.

– Граф! Бывает же! Что вы делаете у Нанси? Я думал, вы в Париже!

Бенкендорфа обступили артиллеристы. Многие лица он знал со времен кафе «Режанс».

– А помните, как вы этого турка? Он ведь нам золота отсыпал! Вот обманщик! Так как вы тут?

– За мной гонятся жандармы, – честно сказал полковник. – Ваше право сдать меня им.

Он вытянул вперед руки, показывая полную покорность: мол, вяжите, чего уж там.

На лице Жубера появилось сердитое выражение. Военные не любят полиции.

– А что вы сделали?

– Я украл возлюбленную, – признался Шурка.

– О-го-го! – послышались вокруг возгласы одобрения. Если бы он украл курицу или барана, его бы осудили и вручили властям.

– И она согласилась поехать в ваши, как это, ну где много снега? Небось от мужа сбежала?

– От директора театра.

– Актриса?! – возгласы стали еще веселее.

– Вас мы, конечно, не выдадим, – в раздумье протянул Жубер.

– Но она скачет в карете и уже миновала мост! – взмолился Бенкендорф. – Ее догонят!

Капитан почесал за ухом.

– Господа, пушки к дороге! – скомандовал он. – Разве мы не французы? Поможем моему другу похитить женщину!

Его приказа только ждали.

– Залп над переправой! Выше голов этих молодцов! – распорядился капитан. – Если спросят: случайное ядро. Промашка. – Жубер уже повернулся к приятелю. – Счастливец! Я всегда знал, что вы – парень не промах. Женитесь?

– Не знаю, – вздохнул Александр Христофорович.

– По крайней мере, не говорите ей об этом сразу.

Полковник обещал.

Артиллеристы развернули пушки, и, когда жандармы оказались на мосту, прогремел залп. Кони блюстителей закона закружились на месте. Иные, перемахнув перила, соскочили в воду и теперь боролись с течением. Словом, отряд был расстроен и не собрался бы около часа.

– Еще один! Для порядка, – скомандовал Жубер. – Пусть думают, что мы можем разрушить мост.

– Вам достанется? – спросил Бенкендорф у бравого капитана.

– Не сильно. Разве я виноват, что наводчики косорукие и косоглазые?

Они отправились в палатку Жубера пропустить по стаканчику, и только в темноте полковник снова выбрался на дорогу. Его жеребец переступал осторожно, неся не слишком-то трезвого хозяина. А, найдя подходящий куст, ветки которого можно было общипывать всю ночь, почел за благо уронить седока на землю.

Холодное утро вернуло Бенкендорфа к действительности. Он вспомнил, что простился с Жорж, и стал совершенно несчастен. Весенняя дорога до Парижа не развлекла и не утешила его.

В посольстве уже ждал вызов в полицию. И негодующий граф Толстой сообщил, что чиновник по особым поручениям наведывался несколько раз.

– Вечно у вас, Александр Христофорович, все с помпой! Умыкнули бы даму тихо…

Но оба понимали, что тихо нельзя, – не устраивает высочайших заказчиков.

Глава 9. Долги чести

«Уважайте власть, потому что власть дается от Бога. Мое правительство не шуточка».

Наполеон Бонапарт.

Бенкендорф принял ванну, оделся в чистое, как перед сражением, и с лицом еще более помятым, чем обычно, сел ждать явления порученца. Самому, что ли, тащиться в полицию – изображать кролика перед удавом?

Александр Христофорович дождался. Его сопроводили. Толпа бежала по бокам, громко крича:

– Вот! Похититель Жорж!

Полковнику было интересно увидеть Фуше. Но прежде, чем он предстал перед грозным министром, его часа два мурыжили два прытких малых с замашками трибунальных крыс.

Шурка все отрицал.

«Какая Жорж? Моя любовница? Ну, она не одна…» Смущенный кашель. «Сбежала? Куда? Не знаете? А я почему должен знать?» Наигранное возмущение. «Вы в своем уме, господа? Я дипломат! Докажите сначала мою причастность!»

Он знал, что на него ничего нет. К нему не применят силу. Не посмеют. Могут хоть год ходить вокруг с самыми угрожающими лицами. Пытать будете? Вспомнили времена Консьержери? Почуяли кровь роялиста? Ан, подберите языки! Зубы обломаете.

Бурная злость овладела Бенкендорфом сразу после напускной наивности. Но, когда и она сменилась скукой, вдруг объявили о приходе самого.

Жозеф Фуше напоминал мумию. Его лицо с сухой, пергаменной кожей, ввалившимися щеками, сабельными ударами морщин, с тонкими, словно втянутыми внутрь, губами оживлялось, только когда набрякшие веки поднимались и глаза, на которых, казалось, минуту назад лежало по серебряному экю, вцеплялись в собеседника. Впрочем, можно ли было назвать глазами ожившие кусочки слизи?

– Итак, молодой человек, вы все отрицаете?

Голос этого человека, слабый, как дуновение ветра, заставил полковника помимо воли содрогнуться. Везет ему как утопленнику!

Но везет тем, кто везет. А Фуше сам запрягся в государственную телегу и волок ее без ропота. Спартанец и скряга, он ненавидел мотовство, сомнительные прогулки по барышням, игру, разврат. Хотя сам позволял себе иной раз расслабиться. Но к другим был строг. И русский адъютант явно не принадлежал к числу тех, кому этот благонамеренный кровосос стал бы сочувствовать. Эх, молодо-зелено, сами такими были… Не были! Служили республике. Убивали на улицах. Кормили семью.

– Я не намерен вам угрожать.

Так всегда начинают, когда хотят продемонстрировать железную деву или испанские сапоги.

– Хотите посетить с экскурсией Консьержери?

– Мне больше по вкусу Музей Наполеона. Там богатая египетская коллекция.

– Любите египтян? – хмыкнул Фуше. – Я тоже. Но мы говорим не о древности. Где наша принцесса Манадана?

– Не могу знать. Но, судя по времени, уже в Лиле.

Бенкендорф вильнул, пытаясь напомнить министру полиции, что и тот – участник интриги. Штука не прошла.

– С какой стати ей быть в Лиле, если она бежит в Мюнхен? Вас видели у Нанси.

– Меня? – полковник чуть не рассмеялся. – Я сутки пил у своего приятеля переводчика Гагарина. Он подтвердит.

– О, в вашем посольстве все подтвердят! Не сомневаюсь. Но скажите мне, вы беседовали с Талейраном?

– Имел счастье встретить великого человека в салоне баронессы Лаваль.

– Великого человека? – губы Фуше саркастически скривились.

– Я говорю что-то смешное? – Шурка хорошо умел разыгрывать спесь, хотя сроду ее не испытывал. – Послушайте, меня уже два часа здесь держат! На каком основании?

– Без всякого основания, – просто ответил Фуше. – И продержат столько, сколько мне нужно, – он сделал паузу, позволяя полковнику осознать сказанное. – Мне, в сущности, дела нет до вашей актрисы. Расскажите все, что вам говорил Талейран, и я вас отпущу.

– Не помню, – честно признался Бенкендорф. – Разве можно удержать в голове поток его афоризмов? Он думает быстрее, чем я фехтую, – теперь полковник прикинулся недалеким воякой.

Но министр полиции снова не поверил ему. Или просто нуждался в сведениях о сопернике. Такой удобный случай подставить проклятого аристократа!

– Я почти уверен, что граф Перигор ведет с вашим посольством тайные переговоры.

«Почему он не схватил Нессельроде?»

– Если бы удалось поймать вас с Жорж, я предоставил бы императору доказательства. Но у нас в руках вы. Имена! Мне нужны имена!

Бенкендорфу стало ясно, что министр полиции, собрав сведения об обеих интригах, объединил их в одну. «Проклятье! С каким наслаждением он сейчас выдал бы ему Карла!» Глупость положения состояла в том, что Александр Христофорович должен был защищать ненавистного ему секретаря и молчать государевой службы ради.

– Вижу, вы надеетесь избежать наказания, уповая на дипломатический статус, – сухо сказал Фуше. – Это ложное умозаключение. Вы можете пропасть, затеряться в Париже, ведь ходите по самым злачным местам.

Шурка улыбнулся министру, как родному.

– Вы прислали за мной чиновника в посольство. И меня вели по городу чуть не под конвоем.

Фуше метнул яростный взгляд на подручных следователей. Видать, те перекланялись.

– Все надо уточнять лично! – ворчливо бросил он. – Вы не могли захватить его в пригороде? На дороге из Нанси?

Порученцы замялись. Они стали ленивы, давно не ловили мышей.

– Вы устали. Вас препроводят в камеру.

– Меня препроводят домой! – дерзко бросил полковник. – Уверен, что наш посол уже…

– Вот, пока он будет заявлять свои ноты, мы с вами и побеседуем.

* * *

«Бойтесь первого движения души. Оно всегда самое благородное и самое бескорыстное».

Ш. М. Талейран

Толстой действительно поднял на ноги все ведомство Талейрана. Вломиться в русское посольство – такого дипломатический этикет еще не знал! Заодно переполошили Сен-Жерменское предместье, где мадам Рекамье метала громы и молнии на голову беззаконников вроде Фуше. Даже спокойный Сен-Клу негодовал. Фрейлины обсуждали арест потенциального любовника. Можно лишить женщину невинности, но не надо лишать ее развлечений.

Молчали только маршалы, затаившись и втянув головы в плечи, ведь полковник знал кое-что такое, о чем не стоило доносить Бонапарту, а Фуше мог выбить показания…

Зато королева Голландии почла долгом пожаловаться матери, сказав, что лично обязана русскому адъютанту. Осторожная Жозефина не стала уточнять, чем именно, но вечером обратилась к императору:

– Дорогой, все говорят об аресте этого юноши из посольства…

– Поделом ему, – бросил Бонапарт. Жоржина уже проскочила французскую границу, а до самого Бенкендорфа корсиканцу не было дела. – Это тот самый негодяй, который уговорил русских моряков в Средиземном море разобрать свои корабли на щепки! Я купил воз дров! А греки на Корфу? Присягнув мне, потребовали, чтобы их никогда не заставляли воевать против России. Его греки! Я уточнял. Он командовал их батальоном. Этот паршивец – заноза в заднице!

Жозефина посчитала свою миссию выполненной и мирно заснула под трофейным балдахином. Утром ей пришлось сказать Ортанс, что император непреклонен.

И тогда храбрая Гортензия совершила невозможный для дамы шаг. Она поехала к Яне.

– Видите, я не так прекрасна, как обо мне говорят, – обратилась королева к графине, поддерживая рукой уже наметившийся живот. – Вы отдали мне возлюбленного, который предпочел бы вас. Но давайте вместе спасем друга.

Потрясенная ее благородством, высотой положения и откровенным одиночеством, Потоцкая поклялась сделать все от нее зависящее.

– Слабые женщины могут больше, чем о нас принято думать.

Поцеловав соперницу и благословив ее будущего ребенка – чего это стоило! – маленькая принцесса приказала закладывать карету.

Она ехала к Талейрану, осмелившись побеспокоить графа Перигора не у своей тетки графини Тышкевич и даже не у принцессы Курляндской, а в его собственном громадном замке в Валансэ. Яна уже бывала здесь, приглашенная самим министром, чтобы посмотреть его бесконечную коллекцию живописи.

– Прекрасные осколки мира, который был лучше и добрее нашего, – молвил старый аристократ. Он понимал, что говорит с любовницей своего побочного сына, с будущей матерью своего внука, поэтому окружил Яну самой предупредительной заботой.

Помимо воли графиня пленилась его беседой. Этот прожженный циник был кем угодно, только не скучным молчуном. Его посещали гениальные прозрения, которым он придавал форму шуток. Последний бастион старого режима в море вульгарности и всеобщего смешения.

Воспитанная на классической культуре, Яна не могла не поддаться обаянию этого все еще красивого, хищного и избалованного зверя. Грациозного, как леопард. И опасного, как удав.

В Валансэ хозяин занимался садом. Если бы они очутились в Англии, маленькая принцесса рисковала увидеть лорда в шляпе, фартуке и с секатором в руках. Но граф Перигор был выше мужицких привычек островитян. Он не возил тележку и не копался в навозе, а, помахивая рукой направо и налево, показывал целой своре садовников, что его не устраивает. Надушенные, унизанные перстнями пальцы мелькали в воздухе. Там нужен ландшафтный парк. Уберите эти старорежимные плоские газоны. Кусты-шпалеры давно устарели. Зачем нам лабиринт? Мы не в Хемптон-Корте! Пусть останутся круглые липы. Да, их он любит.

Завидев Яну, стремительно шедшую к нему по дорожке, разметая платьем белый речной песок, хозяин смутился. Он вообразил, что графиня будет говорить с ним о внуке. Ему уже назначена рента. Вчера она отказалась принять. И с каким гонором! С какой спесью!

Передумала?

– Дитя мое, я был уверен, что вы уже на пути в Варшаву, – министр открыл ей объятия. – Что вас задержало?

– Арест моего друга, – маленькая принцесса смотрела Талейрану прямо в глаза. – Я говорю о русском полковнике, который похитил Жорж.

Министр насупился. Это была новость. Он не знал. Как Фуше расторопен! Граф Перигор взял паузу, чтобы устроить неожиданное известие у себя в голове.

– Разве у поляков могут быть русские друзья?

– Он немец.

– Друзья-немцы?

Его шутливый тон сейчас только раздражал Яну.

– Вы поможете?

Талейран напустил на себя притворное изумление.

– Почему я? Разве мне больше всех дела?

– Потому что я прошу, – молодая графиня твердо взяла его за руку. – И потому что мне известно о ваших делишках в пользу русских. Немного. Только то, что выболтала моя тетя.

– Ну, это… – хозяин Валансэ закатил глаза, словно говоря: что может знать старая перечница!

– И маркиза де Суза, – Яна выдержала паузу. – И бедняжка Гортензия, королева Голландии. И, наконец, вас сын Шарль. Уж его-то под удар вы не поставите?

Улыбка медленно стекла с лица министра.

– Дитя мое, вы играете в опасные игры, – шепотом сказал он. – Неужели неясно: если я до сих пор занимаю свой пост, то ни дружеские, ни любовные, ни семейные узы не имеют для меня цены? В годы революции люди отказывались и не от таких святынь, только бы сохранить жизнь.

– Я не взываю к вашей совести, – Яна не была обескуражена. – Только к вашей осторожности. Полковник Бенкендорф принадлежит к тем людям, за которых пьют даже враги. Сейчас Фуше старается раздобыть у него сведения, которыми хотя бы отчасти обладаю я.

– Вы пойдете к Фуше? – с недоверием осведомился Талейран.

– Нет, к императору, – отчеканила графиня. – Вы знаете, что он приглашает меня в Сен-Клу.

Граф Перигор замолчал. Он знал, что его собеседница говорила правду.

– Ваш государь оказывает почести полякам, – продолжала Яна. – Он хочет восстановить нашу родину, чтобы опереться на нее против русских.

Министр возвел очи горе. Бесполезно убеждать графиню, что ни один разумный политик не желает могущества чужой державе. Слабая, зависимая Польша удобнее.

– Яна, дитя мое, – со всей теплотой, на которую был способен, произнес Талейран. – Я при всем желании не могу помочь полковнику Бенкендорфу. Хотя, не скрою, он мне очень понравился. И подавал большие надежды.

Графине не понравилось слово «подавал». Она предпочла бы в настоящем времени.

– Если я начну хлопотать за него, – продолжал министр, – я подставлю под удар себя и то дело, за которое он теперь страждет.

До сих пор Яна не задавала себе вопроса: а за какое, собственно, преступление схвачен ее друг? Неужели за Жорж?

– Все, что вам так не нравится, – безжалостно произнес хозяин Валансэ, – все, что вы так презираете. Все эти игры и предательства вокруг Наполеона. Во всем этом замешан ваш друг.

– Я вам не верю.

Слабая защита. Министр смерил гостью холодным взглядом.

– Спросите у него сами, если он покинет застенок Фуше. Зачем Жорж бежала в Россию? Если между русским и французским императорами утвердится прочная связь, где будет Польша?

Яна прижала пальцы к вискам. Руки были ледяными. Кожа на лбу пылала.

– Не хочу! – выдохнула маленькая принцесса. – Не хочу вас слушать!

Только что мир был прост: она защищала близкого человека. Теперь он снова перевернулся с ног на голову.

– Политика – грязь! И все вы грязны. Невыразимо. Неотмываемо. Как странно, что никто этого не замечает! – Потоцкая повернулась спиной к Талейрану и побрела по дорожке. На ее плечи навалилась чугунная усталость. Хотелось сесть прямо на землю. И только мысль, что хитрец-министр не остановил ее и не поддержал под локоть, заставляла графиню выпрямлять спину.

«Что теперь делать? Возможно, поехать к Юзефу и все ему рассказать? Но он такой поляк…» Графиня впервые подумала о польском отдельно от себя.

* * *

«Вы хотите заставить меня вести войну? Я не хочу войны! У меня ничего не готово для войны!»

Наполеон Бонапарт

Между тем Талейран не сидел сложа руки. То, что он отказал Яне, вовсе не значило, будто сам министр не предпринимал шагов. Просто о его шагах не всякая дурочка должна знать!

Во-первых, он уточнил, покинула ли Жорж Францию? Вздохнул с облегчением: сведения поступали уже из Баварии. Славно!

Во-вторых, через Нессельроде заверил русского посла, что дело будет урегулировано частным образом. Без огласки.

В-третьих, посетил императора, напомнив, что русские действовали, согласно общему плану, и, подержав подлеца-полковника, его следовало отпустить, чтобы укрепить слухи о бегстве на любовной почве.

Наполеон повздыхал. Он хотел, чтобы адъютанту, окучившему лучшие деревца императорского сада, насыпали перца в штаны. Но доводы министра были вескими. А нарушение дипломатического статуса лишний раз явило бы Бонапарта дикарем. С русскими же еще предстояло дружить… Словом, Наполеон согласился написать записку Фуше, и вооруженный ею Талейран поехал к сопернику.

Это был четвертый и последний шаг.

– Я ничем не могу помочь вам, – министр полиции сложил руки на впалом животе. – Этого паршивца здесь уже нет.

– Вы его отпустили?

Фуше сделал неопределенный жест.

– М-да.

Ответ очень насторожил Талейрана.

– Что значит: м-да? Он в посольстве?

– Мы его освободили вчера. Ближе к ночи. А куда он потом пошел… И дошел ли до посольства…

– Вы с ума сошли!

Граф Перигор вспомнил, как после покушения на свою особу первый консул орал: «Те, кто хотят меня убить, – дураки! А те, кто охраняет, – подлецы! О, я несчастный!» Тогда карета, похожая на консульсткую, была отправлена на людную площадь. Прогремел взрыв. Погибли многие.

– Вы и дурак, и подлец в одном лице, – сухо заявил Талейран. – Если вы убили русского, император не будет в восторге.

* * *

«Я был очень горд этой победой, одержанной над бдительными сотрудниками Фуше».

А. Х. Бенкендорф

Зачем убивать? Испробовав методы устрашения и не имея храбрости как следует взяться за дело, министр полиции пошел ва-банк.

Его арестант просидел пару суток с крысами. Был голоден. Но не разговорился. Между тем сведения на Талейрана были нужны. Остро. Не следовало упускать шанс открыть императору глаза.

И тогда Фуше решил имитировать расстрел. А что? Волос не упадет с головы этого полковника. А наложить от страха в штаны, он точно наложит. Как только завяжут глаза и скомандуют: «Пли!»

Он еще будет валяться в ногах и обещать рассказать все!

Идея не была ни безумной, ни новой.

– Куда меня везут? – спросил Бенкендорф, когда его вывели со связанными руками и посадили в закрытую карету. – Зачем вам веревки? Черт подери!

– Вам следует успокоиться, – сказал чиновник, севший рядом.

– Да нет же! Я буду орать и колотить ногами в дверь! – Полковник изловчился и саданул каблуком о стену.

– Бесполезно. – Его бесстрастный провожатый достал белый платок. – Париж – шумный город. Вас не услышат.

– Но меня будут искать!

– Официально мы вас отпустили. – Сопровождающий помахал перед носом арестанта бумажкой. Видимо, ордером об освобождении. – А куда вы дальше пошли, – повторил он слова шефа, – может, плавать в Сене.

– С камнем на шее? Меня все равно найдут!

– Не во рву Венсенского замка.

Бенкендорф похолодел. Вот куда его везут!

– Вы больше не нужны, – подтвердил худшие опасения сопровождающий. – Но вам известно больше, чем господин министр хотел бы открыть публике.

«Отпустите меня! Я ничего не скажу!» – эти мысли пронеслись у Шурки в голове, но он решил держаться достойно. Венсен так Венсен. Будет призраком. Все непогребенные становятся привидениями? Составит компанию несчастному герцогу Энгиенскому. Тот небось одичал от одиночества, бродя по стенам и завывая в ночи.

Сопровождающий, видимо, ожидал от Бенкендорфа более бурной реакции. И при подъезде к замку дважды повторил, куда следует карета.

Наконец они вышли. Какая громадина! И народу, как назло, никакого. Стали спускаться в ров. Полковник все время оскальзывался на траве. Оказался на краю каменного желоба. Хотел спрыгнуть, но его удержали. Туда предстояло падать бездыханному телу.

На другой стороне появился взвод солдат с ружьями. Все они были в полицейской форме. Это не насторожило арестанта, хотя должно было.

Страшно погибать за чужие тайны. За женщину, которая еще неизвестно, любит ли его. Сложить голову в ознаменование своей глупости. Как себя было жалко! Словами не сказать!

А Нессельроде небось сидит в тепле, попивает чай с коньяком и запечатывает депеши…

Полковнику завязали глаза. Надо было молиться. Но вместо «Отче наш» в голову лезло: «Das liebe Kaetzchen»[18] – детская песенка, которую часто играла вдовствующая императрица.

– Пли! – раздалось из тьмы внешней.

«Господи! Подожди, я сейчас вспомню… Иже еси на небесах…»

Пули не ударили ему в грудь, хотя Бенкендорф хорошо слышал их свист, и разрезаемый воздух над головой пошевелил волосы. Именно с этого дня Шурка начал их терять. Понемногу. По ниточке. Зато никогда не был седым. Сразу лысым.

Любопытно, что в штаны он все-таки не наложил. Даже когда затенькали другие пули и множество новых звуков наполнило мир: топанье конских копыт, всхрапыванье, ругань – Шурка только упал на травяной откос и попытался, как мог, стянуть платок. Терся головой о землю, дул на ткань изнутри. Наконец, она была сдвинута, и полковник одним глазом увидел происходящее.

Небольшой отряд всадников разогнал полицейских чиновников и солдат.

– Похоже, вас не хотели расстрелять, – раздался знакомый голос.

Веревки на руках ослабли, и с Бенкендорфа наконец, стянули проклятую тряпку.

– Юзеф?

– Теперь, надеюсь, мы квиты.

Понятовский подвел полковнику свежую лошадь.

– Как вы…

– Яна сказала, – генерал небрежно сплюнул травинку. – Мы следили за домом Фуше. Ведь вас держали не в полиции. Последовали за каретой.

– А почему не освободили сразу?

– Небольшая месть за моего друга де Флао, – рассмеялся поляк. – Вы ему чуть челюсть не свернули.

– Поделом, – буркнул полковник, взметнувшись в седло. – А что же мои соотечественники? Как всегда, все просрали? – В его голосе звучала обида.

– Они вчера разнесли участок, куда вас препроводил чиновник. Конечно, ночью. Но Фуше в гневе. И знает, кому обязан. Вас не нашли. Приуныли. Не в обиду будет сказано: русские такие тугодумы!

Шурка прикусил губу.

– Скоро Яна уезжает?

– Завтра. Как только узнает, что вы в безопасности. Не ходите к ней. Не дразните публику. Я передам благодарность.

Они расстались у въезда в город.

– Теперь я вам ничем не обязан, – предупредил Понятовский. – Встретимся как враги.

– Учитесь плавать, дорогой Юзеф! Учитесь плавать.

* * *

«Я дрожал от нетерпения и беспокойства».

А. Х. Бенкендорф

Фуше нанес ответный удар на следующее же утро. В городе было объявлено, что полицейские схватили мадемуазель Жорж на границе и привезли в Париж.

Продрав глаза к полудню, Бенкендорф нашел у себя на столе очень вежливое письмо министра полиции, извещавшего об обнаружении беглянки. И второе, от директора театра, писавшего явно под диктовку Фуше, о возобновлении представлений «Артаксеркса».

Полковник спал не меньше двенадцати часов кряду и, проснувшись, не чувствовал себя ни отдохнувшим, ни здоровым.

– Это от нервов, – оказывается, Толстой просидел с ним всю ночь. Граф испытывал сильную неловкость оттого, что его стратегический план по захвату полицейского участка провалился. Вернее, не дал результатов. И адъютанта спасли – стыдно сказать – поляки!

– Вам не надо туда ходить, – посол указал на письмо Фуше. – Он вас провоцирует. Я не верю, что Жоржиху поймали. Шустра больно.

Александр Христофорович и сам не верил. Но сердце сжималось. По городу распространили слух, будто Жорж привезут на представление в оковах. И сразу же заберут после драмы в тайную тюрьму. На спектакле публика жаждала закидать беглянку камнями. Из патриотических соображений, разумеется.

Друзья-актеры во главе с великим Тальма пытались найти узилище, где держали Жоржину. Но тщетно. О чем трагик поведал Бенкендорфу перед представлением.

– Как вы?

– Держусь. Меня не пустили в гримерку. Прогнали даже с лестницы.

– Там полиция. Вы плохо выглядите. Идите лучше в ложу.

К чести графини Висконти она разыскала Бенкендорфа и увела к себе на второй ярус. Там полковник, дрожа всем телом, забился в дальний угол за портьеру и стал наблюдать, ожидая начала действа. Он представлял Жоржину испуганную, бледную или негодующую. Все равно! Он предал ее, бросил на дороге. Помощь Жубера оказалась бесполезной. У проклятого Фуше тысячи глаз и тысячи щупальцев.

Наконец, занавес поехал в сторону, открывая картины дворца персидского владыки. Чуть в глубине сцены стояла женщина в маске. Ее окутывало длинное покрывало. Зал взорвался свистом и топаньем.

Ураган гнева сотрясал стены театра. Актрису готовы были растерзать за родину и императора. Она стояла молча, принимая волну гнева, и, казалось, купалась в нем.

– Закрой глаза, – шепнула Висконти. – Что ты чувствуешь?

Повинуясь ей, Бенкендорф опустил веки. То был гнев любви. Плата за измену. Гроза, бушевавшая в зале, знаменовала ревность публики. Обожание и ненависть на грани овации.

– Вот видишь. Всякая актриса дорого бы дала, чтобы быть растерзанной на сцене вместо Жорж.

Вместо Жорж? Полковник пригляделся и понял, почему его сердце не прянуло под ноги женщины в маске. И рост, и фигура, и движения – все было другим. Он почти узнал мадемуазель Бургоэн, молоденькую актрису, которую заставили разучить роль и играть за беглянку.

Впрочем, та подавала надежды и умела прельщать сильных мира сего.

Принцесса Мандана сделала шаг, другой. Очарование рассеялось.

– Это не она, – прошептал Бенкендорф.

– Знаю, – кивнула Джузепина. – Но тоже славная девочка. Восходящая звезда наших подмостков.

Что ему было до звезд? Полковник сполз в кресло, ощущая, что от волнения вот-вот лишится чувств. Им овладела такая слабость, точно он минуту назад разгрузил баржу. Александр Христофорович остался до начала второго акта, когда, по слухам, актриса должна была снять маску.

Уже многие говорили, что она играет сносно. Уже сам Тальма, заинтригованный не меньше публики, схватил Мандану за руку и, прежде чем упал занавес, выкрикнул:

– Кто вы? Кто вы?

Возглас был рассчитан на зал. Публика взревела. Но Шурку это не касалось. Он с трудом дождался начала второго акта, когда Бургоэн эффектным жестом сорвала маску.

Ее встретил взрыв рукоплесканий.

«Какие картонные чувства! – думал полковник. – Всего на минуту. А кажутся настоящими. И тут же забываются. Была Жорж. Стала другая. Не все ли равно? Сразу, сразу все забывают…»

Бенкендорф понял, что засыпает, поэтому мысли идут по кругу. Для него было неважно разворачивавшееся действо. Его собственный спектакль был сыгран. Теперь спать. Добраться до посольства и спать.

– Друг мой, вас проводить? – с тревогой спросила Висконти. – Мой экипаж отвезет вас домой.

– Госпожа графиня, вы столько сделали для меня. Как выразить мою благодарность?

– Если Бертье случайно спросит вас обо мне, никогда не признавайтесь. Он простофиля и поверит. А я его все-таки очень люблю.

Бенкендорф обещал.

После победы он посетил дом графини. Та была уже два года парализована. Удар. Генерал принес в подарок белые итальянские лилии – те, что когда-то швыряли на сцену офицеры, восхищенные ее пением. Висконти с благодарностью приняла букет. Но его самого не узнала.

Глава 10. Дым отечества

«Я покинул Париж с той же поспешностью, с которой туда приехал. На 14-й день пути я вернулся в Петербург».

А. Х. Бенкендорф

Июль 1808 года. Петербург.

У полковника был прекрасный предлог для возвращения домой – война со шведами[19]. Она еще только начиналась, но уже пора было писать письма по инстанциям и проситься в волонтеры. Александр Христофорович послал прошение одновременно с открытым листом для Жорж. И получил положительный ответ.

Теперь он спешил домой в надежде видеть свою диву, и даже мысль скрестить сабли вблизи Петербурга не слишком огорчала его. Он будет врываться в ее будуар, весь овеянный славой и пороховым дымом. А потом покидать прекрасную на ложе слез – печальный и строгий, в скрежете железа и в благоухании бивачных костров. Ради одного этого стоило вернуться!

Хороший курьер от Крыма до Северной столицы проделывает путь за 11 дней. Дорога от Парижа до отеля «Дю Нор», где поселилось его сердце, заняла две недели. Он что, не слезал с лошади?

– Нет, просто хорошие дороги, – отшучивался флигель-адъютант.

Но правда состояла в том, что жеребец Луи едва не пал возле Мюнхена. И добрый хозяин оставил его за солидные деньги на одной ферме нагуливать бока. Липициана должны были с оказией отправить в Россию. Зато остальных коней, купленных по пути, Шурка загнал без пощады. И сам спал не более четырех часов в сутки.

Отель «Дю Нор» еще не видал такого вихря. Какое-то бородатое чудовище – в пути он не брился, не мылся – воняя своим и конским потом, явилось на порог и, раскидывая слуг, через три ступеньки понеслось к апартаментам великой актрисы.

Там ужинали. Жоржина, ее репетитор, танцовщик Дюпор, вывезенные следом из Парижа как неизбежное приложение к приме. Все повскакали с мест. Дюпор заорал и схватил поднос, закрываясь им, как Персей зеркальным щитом. Пожилой учитель полез под стол. А горничная, взбивавшая в соседней комнате постель, выскочила и храбро кинула в Шурку подушкой.

Одна Жоржина оставалась спокойной. Ее Неистовый Роланд вернулся. Значит, все прочь! Для начала она залепила ему две добрые оплеухи за то, что бросил одну на дороге. Затем впилась в жадные колючие губы, не обращая внимания ни на свинскую рубашку, ни на черные, стертые ремнем уздечки руки.

– Мой! Мой! – повторяла женщина. – Жаннета, готовь ванну. Господин полковник невыносим!

Прежде чем он принял ванну, она приняла его. Это была самая животная сцена, которая между ними когда-либо происходила. Быстрая возня. Обрывки того, что не удалось расстегнуть. Комната, закиданная серыми лоскутками его нижнего платья и розовыми бантами ее пеньюара.

– Ступай вон! – возмутилась Жоржина, как только первый голод был утолен. – Ты слезаешь с лошади только для того, чтобы залезть на женщину?

Бенкендорф покорно побрел мыться. Его облили цитрусовым маслом и нарядили в шелковый, подбитый ватой шлафрок – благо размеры богини позволяли. Шурка мог трижды обмотать расшитый золотом атлас вокруг своих тощих бедер.

Потом продолжили ужин. Но вдвоем.

Горничная не успела убрать тарелки и поставить чистые, как полковник накинулся на страсбургские котлеты и каштановое пюре, которые Жоржине приносили из французского ресторана на Мойке. Он ел торопливо, без манер, хватая мясо руками и не оставляя хлебных крошек на столе.

Актриса смотрела на него, склонив голову и подперев щеку рукой. Совсем как наши бабы, когда кормят оголодавших в дороге мужей.

– Как я живу? – вдруг сказала она. – Моя мать оттаскала бы меня за косы. Гостиница. Чужая еда… Мне хотелось бы хоть раз накормить тебя настоящим луковым супом.

Шурка скривился.

– Борщом.

– Что это?

– Когда в горшок кладут кроме лука свеклу, помидоры, морковь, чеснок, капусту и рульку…

Глаза актрисы округлились.

– Дикари!

– Обещай попробовать.

Бенкендорф дорого бы дал, чтобы сейчас ему налили водки. От шамбертена уже тошнило. Но был только коньяк к засахаренному винограду. Что не у места.

Полковник проглотил две стопки, крякнул и без худого слова рухнул на кровать. Он заснул мгновенно. И спал ровно сутки. Вокруг ходили, говорили, прибирались, гремели посудой. Бенкендорф даже не морщился. Его можно было связать и выбросить в Малую Невку. Он бы не почувствовал и умер счастливым.

Александр Христофорович очнулся в той же позе, в которой пал на постель. Ему снились короткие, бессвязные сны, в которых Жоржина верхом на жеребце Луи почему-то убегала от него. Идея глупая, ведь он приехал и теперь никому ее не отдаст.

– Ты храпел, – обвиняющим тоном сказала прима.

– Надо было меня перевернуть.

– Да к тебе все боялись подступиться.

– Неужели я такой страшный?

– Посмотри в зеркало.

Да, следовало бриться. Приводить себя в порядок и ехать представляться государю. Полковник чувствовал себя победителем. Он исполнил миссию. Привез Жорж. И ожидал только наград.

* * *

«Я был принят очень плохо. Мне приказали оставить мою ложную любовь и постыдную связь. Не желая видеть в мадемуазель Жорж ничего, кроме соблазнительной шпионки Наполеона, весь двор осыпал меня упреками».

А. Х. Бенкендорф

Пауза в игре всегда ведет к перестановке фигур. Если в шахматах можно отложить партию, то в политике – нет. Вчера было остро необходимо одно. Но, пока бегали, ситуация изменилась. И вот уже ваш с трудом добытый трофей – не ко двору. Более того, на вас сердиты: отчего на расстоянии в тысячу верст не угадали новых веяний?

Именно так Бенкендорфа встретили в Каменноостровском дворце, где император Александр Павлович любил работать среди зелени и почти деревенских пейзажей.

– Зачем вы привезли эту шпионку? – спросил у растерянного флигель-адъютанта князь Александр Борисович Куракин, посол в Вене, прикативший умолять государя о поддержке австрийцев. Там были уверены, что союз с Бонапартом – фикция и стоит им ополчиться, как Россия ринется впереди всех загребать каштаны из огня.

– Друг мой, – вкрадчиво объяснял послу император, – у нас неоконченные дела на юге с турками. А также и на севере со шведами.

«Прежде вас это не останавливало», – хотел бы сказать дипломат. Добрые голубые глаза государя, казалось, видели его насквозь. «А теперь я сам возбудил новые кампании со старыми врагами, лишь бы нас не беспокоили просьбами о Бонапарте», – мог ответить Александр Павлович.

Но не ответил. Он был мастером недоговоренностей.

– Эта молодая французская актриса, – попытался уточнить посол, – о ней судачат бог знает что…

Подобный вопрос уже граничил с наглостью. Но посол был в отчаянии: как согласовать нежелание императора ввязываться в новую войну против корсиканца со стремлением выдать сестру за австрийского монарха?

Александр молчал, показывая, что аудиенция окончена. Умение не сказать больше, чем хочешь, – первое, чему должен научиться истинный государь. Ангел владел им в совершенстве. Он был глуховат, и собеседники думали, что их плохо слышат, и, дабы не обидеть царя, начинали сами отступать в полном смятении.

В приемной перед кабинетом посол наткнулся на Бенкендорфа.

– Все говорят, что эта актриса – вещь Наполеона. Вы решили подложить гранату под царскую кровать?

Намек был мерзким.

– Ваше сиятельство, я прошу выражаться достойно об этой даме…

– Даме? – князь фыркнул. – В Париже у вас окончательно расплавились мозги? От пыла страсти, я полагаю?

Обычно Куракин был не просто вежлив, а по-старинному витиевато изыскан, и то, что он теперь позволял себе выражаться грубо, как на псарне, вопияло о серьезной, прямо-таки обескураживающей неудаче, постигшей его в кабинете царя.

Но самое худшее – Куракин был человеком императрицы-матери, знавал Шурку с детства и если не благоволил ему, то, по крайней мере, делал вид, что воспитанник Марии Федоровны – славный малый. Теперь князь пойдет жаловаться царице-вдове и в разговоре обязательно заденет влюбленного по уши дуралея, притащившего в Петербург шпионку!

Бенкендорф не имел права сказать: «Такова была воля его величества». Напротив, должен был стоять и безропотно принимать оплеухи, положенные шаматону, бездельнику, дурному дипломату и мальчишке, настолько лишенному рассудка, что хорошие невесты прячутся от него за ширмами!

Скандал! Один скандал!

Раздосадованный Куракин уехал в Таврический дворец, где летом предпочитала жить императрица-мать. А горе-адъютант вступил под своды царского кабинета.

Несмотря на обычную вкрадчивость, Александр Павлович был холоден и строг.

– Ваше поведение в Париже не может быть официально одобрено. Моя мать, конечно, скажет вам все, что вы заслужили своим легкомыслием. А что касается меня, то эта актриса – здесь нежеланный гость.

Шурка чуть не расплакался. Он опять ничего не понимал, но, вспомнив, что Бонапарт назвал «русского брата» северным Тальма, чуть осмелел. Играет? Громко, четко произносит фразы в надежде на постороннее ухо? Шпионка Наполеона – нежеланный гость. Такова официальная версия. Для всех.

При этом печальные, усталые глаза государя продолжали улыбаться флигель-адъютанту. Ободряюще и даже как-то заискивающе. Что не вязалось ни с тоном, ни с позой монарха.

Александр Павлович подошел к столу, взял карандаш и, наискось оторвав край от плотного листа, что-то написал на нем. «Поговорим позже», – прочел Бенкендорф на протянутой бумажке.

– Не смею долее задерживать ваше величество, – он поклонился и, пятясь, вышел из кабинета.

Излишне говорить, что обещанный разговор никогда не состоялся. Александр Павлович не любил ставить точки над «и» и считал излишним посвящать кого-либо в свои планы. Просто верный слуга получил намек, что сделанное им угодно. И довольно с него. Что мало утешало, ибо за удачно проведенную операцию положен орденок, и чин, и благоволение. А Шурку выставляли шутом. Да и как объяснить Жорж враждебность двора? Когда Париж она покинула, купаясь в овациях?

* * *

«Я чувствовал, что она была права. Но, выйдя из дворца, побежал к Жорж, забыв опалу и опьяненный любовью».

А. Х. Бенкендорф

Прием императрицы-матери в Таврическом дворце оказался еще холоднее. Если вообще возможно похолодание на пике айсберга. На Бенкендорфа вылили ведро ледяной воды, причем из лучших соображений.

Конечно, Куракин уже повергся к освященным стопам и наговорил кучу гадостей, но его мнение мало что могло добавить к уже сложившейся картине.

– У вас чудовищные долги, – заявила ее величество. – Из каких денег, дитя мое, вы собираетесь их оплачивать?

Александр Христофорович хотел сказать, что половиной долга обязан Нессельроде, но осекся, понимая, что оправдания ничего не изменят.

– Вы бежали из Парижа, бросив кредиторов, – наступала Мария Федоровна. И теперь они все пришли в русское посольство. Толстой в ужасе!

– Мои служебные дела заставляли… – взмолился Шурка.

– Служебные дела? Вы пренебрегали службой, которую я с таким трудом выпросила для вас у государя! – взвилась почтенная дама. – Посмотрите, ваш брат и сестры ведут благопристойный образ жизни. Благодарны за устроенную судьбу. А вы? Долго, Сашхен, вы будете меня позорить? Долго выставлять слабой и слепой?

Ему хотелось привычно броситься к ногам Марии Федоровны. В ее присутствии Бенкендорф чувствовал себя виноватым. Никчемным. Не оправдавшим надежд.

Может, и не стоило возлагать на него надежды?

– Вы не играли в карты, это хорошо, – смягчилась императрица-мать. – Сдержали слово. Но я ума не приложу, на что были потрачены такие деньжищи? На певичку?

Полковника покоробило незнание.

– Она драматическая актриса.

– Тем хуже, – не смутилась покровительница. – Когда женщина поет, ее легче поймать на фальшивой ноте. А когда говорит, не знаешь, где правда, где ложь. Вы обещали жениться?

Бенкендорф все-таки опустился на колени.

– Вы потеряли голову, мальчик мой, – деловито сообщила вдовствующая императрица. – Вас надо спасать.

«Только не это!»

– Я знаю актрис. Они способны выманить не только кошелек, но и честь. – Мария Федоровна пришла в свое обычное материнское расположение духа, и сейчас главное было ее не перебивать. – Бедное дитя! Вы доверчивы. Государь воспользовался вашим умением привлекать к себе женщин. Никто не рассчитывал, что вы сами попадетесь на крючок этой недостойной особы.

Александр Христофорович чуть не вспылил, но удержался. Ее величество говорит, что хочет.

– Ничего удивительного, – продолжала та, расхаживая по своему светлому будуару. – Сам Бонапарт попался! Кстати, – ее глаза пробуравили Шурку насквозь. – А вы не пытались восторжествовать над корсиканцем, пропустив всех его пассий через свои объятия?

Был грех. Вдовствующая императрица далеко не всегда обнаруживала такое понимание сути происходящего. Обычно ради благопристойности она делала вид, будто окружающие руководствуются евангельскими принципами. Но в реальности вовсе не падала в обморок от грубой простоты мира.

– Всех я бы пропустить не успел, – опустил глаза воспитанник.

Царица вдруг рассмеялась. Ей нравился этот шалапут! И что бы там ни говорили, из него выйдет толк! Со временем. Она не торопится. Приятно сознавать, что вырастила одного бесшабашного буяна среди целой толпы серьезных, благовоспитанных, расчисленных людей-прейскурантов.

– Так вы обещали жениться?

Бенкендорф замялся.

– Н-да… нет…

«Почему мужчин всегда охватывают сомнения именно в этом месте?»

Воспитанник продолжал мычать. Царица помогла ему.

– Она думает, что вы женитесь. А вы – что все как-нибудь устроится само собой.

Это была правда. Но такая, какую полковник не хотел о себе знать.

– Вот мое решение, – твердо произнесла вдовствующая императрица. – Я вас не благословлю. Не об этом мечтала моя покойная подруга Анна.

Слова падали, как гири. Но от них почему-то становилось легче. У полковника появился предлог отказать возлюбленной в главном – родовом имени и титуле.

– Вы сейчас же, без промедления, поклянетесь мне честью не соединяться с актрисой узами брака. И сдержите слово, – с нажимом произнесла Мария Федоровна. – Как сдержали обещание не играть.

Она ласково взяла Шурку за руку, ощущая себя одновременно и его ангелом-хранителем, и палачом.

– За это я оплачу ваши долги в Париже.

Удар был ниже пояса. Гора с плеч! Предложение, от которого нельзя отказаться.

Полковник обреченно склонил голову.

На сем аудиенция закончилась. Следовало ехать в «Дю Нор» и там, улучив минуту, сообщить Жорж о страшном. Последует ли разрыв? Во всяком случае, ссора.

Но в отеле полным ходом шла репетиция.

– Я буду играть! – Жоржина повисла у него на шее. В репертуар придворного театра специально для нее ввели «Меропу». – В пятницу! В Павловске! У них, оказывается, есть французская труппа.

– Конечно, есть.

– Но я не знала! Я думала, как буду долбить роли на русском?

Огорчать ее сейчас не следовало. Тем более что Жоржина относилась к своим обязанностям очень серьезно. Она по новой проходила роль, которую уже играла пару лет назад в Париже. Расспрашивала приехавших из Павловска актеров, что любит русская публика. Но те хлопали глазами: русская? При дворе есть русские?

Бросив их, Жоржина вернулась к делу, и вечер протек как один час под ее божественную декламацию.

– А костюмы? – всполошилась она.

– Закутаешься во что-нибудь! – беспечно бросил проходивший мимо Дюпор. Он грыз яблоко и откровенно потешался над ее волнением.

Этот парень начинал всерьез раздражать полковника. Но удар, который ожидал Александра Христофоровича в пятницу, ни с чем невозможно было сравнить.

* * *

«Придворные, которые из утонченного коварства не присутствовали на представлении, как все прочие, кричали о чуде».

А. Х. Бенкендорф

Павловск – тихий, семейный, домашний даже для свиты – наполнился народом. Все мечтали видеть украденную шпионку, великую актрису, любовницу Бонапарта, бежавшую от него в Россию. Уже говорили дурно об ее вкусе, декламации и даже красоте. Уже распространились слухи, будто Жоржина прислана Наполеоном соблазнить царя и скрепить узы тильзитской дружбы. Уже потерявшие голову от патриотических метаний офицеры свиты готовились освистать, а самые отчаянные – даже стрелять из пистолета в тигрицу!

Все это Бенкендорф слышал вкупе с самыми дикими измышлениями на свой счет. Его причисляли к партии бонапартистов и винили в смертных грехах. Хуже всего, что судачили за глаза и полковник не мог отвечать честным вызовом череде зубоскалов и сплетников.

Мария Федоровна хранила гробовое молчание. Жоржина ничего не слышала, огражденная двойной глухотой: языка и погружения в роль. Не ему было развеивать золотой сон ее неведения. Тем более – Шурка знал – после первой же премьеры она восторжествует над врагами. Талант всегда побеждает! Как только они увидят ее, они застынут, разинув рты. А потом будут ползать на коленях перед великой актрисой и обзавидуются ему – хоть какое утешение! Все, кто сейчас корчит рожи, придут на поклон. И засыплют ее подарками. Сегодня она выступает в венце из фольги, а завтра даже на сцену наденет золото.

Пятница кончилась ужасно.

Еще с четверга флигель-адъютанты получили список дежурств на следующий день, и Бенкендорф увидел свою фамилию в красивом чернильном столбике напротив Каменноостровского дворца.

– Это какая-то ошибка! – Он хотел идти жаловаться самому государю. – Завтра спектакль!

Но генерал-адъютант граф Петр Волконский, близкий друг императора, взял полковника за руку и с добродушной улыбкой отвел к окну.

Петрохана знали все. Горой мышц он напоминал Нея. Но у Волконского имелась еще и мышца во лбу, которой Господь явно обделил Храбрейшего из храбрых.

– Подумайте хорошенько, – сказал генерал-адъютант, – прежде чем поднимать шум. Зачем вас не назначили в Павловск? И почему именно вы должны избежать спектакля?

Бенкендорф похолодел. Его намеренно удаляли. Жорж привезена. Миссия исполнена. Теперь она произведет впечатление на августейшую семью и останется вечером для разговора с императором.

Что он, в сущности, мог сказать? Что поделать? Жоржина прибыла именно для таких бесед.

Петрохан с пониманием смотрел на Шурку. И ничего не говорил. Отчаяние ясно отражалось на лице флигель-адъютанта. Но никто ничем не мог ему помочь.

Кажется, во времена баронов и замков это называлось правом первой ночи. Некоторые помещики в глуши до сих пор пользуются своими крестьянками, прежде чем отпустить под венец. Без закона, конечно. Но кто им указ?

Александр Христофорович еле выдержал день до конца. На него поглядывали косо, с немым торжеством. А у адъютанта не хватало сил даже скрывать горе.

Вечером понесся в «Дю Нор». Переполошил Жоржину и ее помощников. Стоял на коленях, молил быть… скромной. Если бы она была скромной, никогда не поднялась бы на сцену! Не нашла покровительства Наполеона. Не приехала в Россию. Да и сам полковник разве обратил бы на нее внимание?

Актрисе было жаль доброго друга, но судьба вела ее вверх. Она сказала все, что требовалось, дабы утешить его. Или хотя бы на время успокоить. Не смогла выпроводить домой и уложила спать у себя.

Спал ли он? Лежал, слушал приглушенные голоса в соседней комнате и сжимался, как пружина. Завтра, завтра…

Завтра забрезжило в четыре утра. Бенкендорф уехал к себе, чтобы побриться и переодеться перед дежурством. На прощание он поцеловал спящую любовницу. И вдруг понял: спустя сутки, в то же самое время, она уже не будет принадлежать ему. Но ведь все это – и черная волна волос, и сопящий носик, и бок, вздымающий одеяло, – его собственное!

Нельзя убить государя. Нельзя убить эту женщину. Можно… себя? Весь день в Каменноостровском дворце он обдумывал эту мысль. Около шести пришел в состояние тихой истерики. Начинался спектакль.

Даже со стороны Шурка выглядел странно. То стоял столбом, то мотался, как маятник. Ни одно положенное адъютанту дело: например, разобрать прошения или сыграть с дежурными же дамами в мяч – он не выполнил.

От него шарахались. Одна из фрейлин, совсем молоденькая, принесла ему стакан воды и сказала:

– Все еще будет хорошо. Не надо так убиваться.

Он посмотрел на нее мутными глазами и ответил:

– Спасибо, господин граф.

После чего крошка, опасливо пятясь, отошла к подругам и заявила:

– Он совершенно безумен. Ах, если бы я вызывала у кого-нибудь такую страсть!

Бедняжка не знала, как рискует. Шурка мог сейчас и убить.

Часы отстучали восемь. Девять. Полковник уже ничего не ждал. Дежурство суточное. Его найдут утром на стуле, без дыхания.

Около полуночи прибыл князь Куракин. Старый лизоблюд! Впрочем, как всегда, любезный, с лицом-губкой, словно впитавшем улыбки загородного дворца.

– Триумф! Полный триумф! – провозгласил он. – Жоржиха заткнула за пояс Катерину Семенову. Зал рыдал. И даже государь, поднявшись к ней, сказал: «Я впервые плачу в театре!»

– Какой успех! – зашумели кругом. – А мы? День убит навылет! Мы тоже хотим посмотреть!

– Бенкендорф, вы счастливец, – князь подошел к флигель-адъютанту с таким видом, будто между ними ничего не произошло. – Вы обладаете божеством!

По этой перемене Александр Христофорович мог судить, что августейшая семья выразила его Меропе благоволение. А значит, обнаруживать враждебность со стороны старого царедворца было и опрометчиво, и непростительно.

Но Куракин не мог не ткнуть адъютанта шпилькой.

– Вдовствующая императрица сразу после спектакля уехала, – заявил он, доверительно наклонившись к Шурке. – А государь под локоток увел мадемуазель Жорж в верхние покои. Бонапарт будет счастлив. Торжествуйте!

Торжествовать? Пойти сейчас утопиться в Неве. Бенкендорф, шатаясь, вышел в сад. Еще цвела поздняя сирень. Мария Федоровна насаждала этот куст в чудовищном количестве, и никто не счел бы, сколько сортов заполонили собой Павловск, Петергоф, Царское. Даже Гатчина – любимый дворец покойного императора, где все должно выглядеть по-рыцарски, – не избежала общей участи. Вдовствующая императрица уверяла, что на фоне голого желто-серого камня цветок смотрится особенно угрожающе.

Шурка лег под куст, задрал голову к бедному на созвездия северному небу и взмолился об устроении собственной участи. Он был издерган, устал, сбит с толку и нелюбим. Теперь это стало совершенно ясно. Государь и как мужчина намного превосходил его…

* * *

«Актрис могут оставлять у себя и забавляться ими сколько угодно».

Наполеон Бонапарт

Наутро прима вернулась в «Дю Нор» окрыленная. Ее успех при дворе был оглушителен. Она готовилась играть для городского зрителя «Федру» и уже держала в руках газету «Драматический вестник», где описывалась вчерашняя победа.

– Прочти и переведи мне! – воскликнула Жорж, увидев безучастного любовника, который в белой рубашке сидел у окна. – Что там пишут?

Ее красавец был нетрезв. Что делает русский человек, когда ему худо? Перед полковником стояла бутылка водки, накрытая горбушкой ржаного хлеба. Второй, уже пустой, штоф валялся на полу.

Жоржина немедленно распахнула окно. Уличный гомон ворвался в комнату. Бенкендорф поморщился. Взял газету, ушел на диван.

Ему нелегко было сосредоточить взгляд на строчках.

– Какой-то господин Измайлов. Кто это?

– Театральный критик.

– Здесь есть критики?

«Нет, у нас медведи по углам мочатся!»

Шурка нехотя начал переводить: «На придворном театре дебютировала мадемуазель Жорж. Девица двадцати двух лет. Роста большого, прекрасная собой, волосы черные, оклад лица греческий, что вселяет в зрителей охоту ее видеть. Телодвижения ловки, игривы, приятны глазу».

– Это описание для полиции! – возмутилась актриса. – Я же ничего не украла!

– Только сердца публики! – В комнате некстати появился Дюпор.

– Пшел прочь! – Полковник подобрал с полу сапог и швырнул в танцовщика.

– Жоржина, я не буду этого терпеть! – вспылил тот.

– Не терпи, – равнодушно отозвалась дива.

Дюпор смерил Шурку взглядом каннибала и спрятался за дверью.

– Продолжать? «Многие замечали, будто она слишком уж протяжно говорит, даже поет строфы. Надо предупредить наших молоденьких актрис, чтобы они с осторожностью перенимали сию манеру. А то иная пропоет нам трагедию на голос».

– Варвар! Негодяй! – взорвалась Жорж. – Пусть заткнет себе пасть «игривыми телодвижениями»!

Она зарычала, как тигрица, и рванула на себе плащ. Ткань затрещала. Прибежала горничная, стала собирать осыпавшиеся пуговицы.

– А ты что здесь разлегся?

– Душа моя, – упавшим голосом сказал Бенкендорф, делая горничной отчаянные знаки удалиться. – Что тебе говорил государь?

Черные брови актрисы гневно сошлись над переносицей.

– Ревновать? Что ж, давай посчитаем! Твои измены на мои. Не хочешь? Думаешь, я не знаю про обещание, которое ты дал вдовствующей императрице? – ее ноздри раздувались, глаза блистали. – Решай сразу. Оставайся или уходи. И забери с собой сцены и пустые бутылки!

Разве он устраивал сцены? Ну выпил, было. Так кто б не надрался?

Полковник поплелся собирать разбросанные по полу штофы.

– Идите, распорядитесь, чтобы внесли цветы, – кинула ему в спину Жорж. – Ваш царь задал мне вопросы, ответы на которые я заучивала в Париже, под диктовку моего императора. В понедельник я еду в Петергоф. Частным образом.

Глава 11. На цепи

«Все дни были полны очарования, я забыл и войну в Финляндии, и дома, которые раньше часто посещал».

А. Х. Бенкендорф

Осень 1808 года. Петербург.

Любовники поселились в апартаментах на углу Мойки и Невского проспекта, которые сдавал миллионщик Косиковский. Вернее, Шурка переехал к Жорж. Это была капитуляция. Белый флаг.

Они выезжали вместе, вместе принимали. Держались, как муж и жена. В тех домах, где ей было отказано, больше не появлялся Бенкендорф. В глаза ему завидовали, восхищались смелостью. За глаза смеялись, жалели, называли чувства заблуждением.

Ах, откуда им знать!

Он каждый раз с ума сходил, когда прима уезжала во дворец. Но это случалось все реже. Император был с ней любезен и только. Зазвав первую актрису Франции в Петербург, Александр Павлович отдалил ее на расстояние вытянутой руки. В любой момент приблизит. Если пожелает.

Это устраивало всех, но с каждым днем становилось все понятнее: государь ведет свою игру из улыбок и умолчаний, из намеков и несбывшихся надежд.

– Ты все же должна рассказать мне, о чем говорила с его величеством, – осторожно настаивал Бенкендорф.

– Да, боже мой! О чем же, кроме его сестры? – наконец сдалась Жоржина. – Мой император еще в Тильзите просил царя отдать ему великую княжну Катрин.

– Екатерину Павловну? – И в страшном сне полковнику бы не привиделось такое развитие событий.

– Он намерен развестись с бедняжкой Жозефиной, – пояснила актриса. – У них нет детей. И жениться на принцессе из старого европейского дома. Основать династию.

Эти сведения потрясли Бенкендорфа. Все еще хуже, чем он предполагал!

Между тем успехи возлюбленной больше не утешали его. Слишком многие высокопоставленные поклонники добивались внимания примы. Засыпали подарками, предлагали выступления в загородных дворцах с поздним ужином для актеров и переходящими в ночь развлечениями.

Полковник далеко не всегда мог сопровождать свою голубку. И заметил, что, когда она ездит одна, подарки щедрее. Это особенно бесило, так как он сомневался, за какие именно таланты Жоржину осыпают драгоценностями. О войне со Швецией не было и речи. Бенкендорф боялся оставить свое сокровище без присмотра.

В городе полковника уже считали цепным псом примы. Ее рабом и цербером одновременно.

Однажды, после представления «Семирамиды», на порог Жорж явился длинный рыжеволосый детина и представился лакеем принца Евгения Вюртимбергского, принесшим несравненной царице сцены подарки – перстень с рубином, такого крупного мадемуазель еще не видела – и бархатный кошель с золотыми луидорами.

Жорж приняла игру. Она и виду не показала, что узнает в лакее хозяина. И позволила тому сколько угодно стоять перед ней на коленях и изысканно, как не смог бы ни один слуга, выражать восхищение.

В самый неподходящий момент с дежурства вернулся Шурка. Окинул взглядом сцену. Ни слова не сказал Семирамиде, а лжелакея взял за шиворот, благо тот не открывал инкогнито, и вывел из покоев.

– Ваше высочество, – едва сдерживая злость, спросил он у племянника императрицы. – Что мешает мне спустить вас с лестницы, пока вы в ливрее?

И хотя Бенкендорф не отвесил принцу пинка и даже не кричал на него, на следующий же день при дворе распространились слухи, будто воспитанник Марии Федоровны вышвырнул члена августейшей фамилии с ложа Жоржины.

Такова цена сплетен. Но сама дива дулась на полковника неделю. Ей становилось душно под его присмотром.

* * *

Без сердца стал я, как без шпаги,

Я под арест тобою взят.

И нет во мне такой отваги,

Чтоб штурмом взять его назад.

С.Н. Марин

Едва сентябрь начал золотить липы перед Адмиралтейством, в столицу прибыл Воронцов, старый проверенный друг, с которым Шурка в годы оны съел ни один пуд соли. Они вместе начинали в гвардии, вместе поехали на Кавказ, вместе приняли первый бой у Гянджи, вместе… Ах, чего только они не делали вместе!

Даже в Тильзит Бенкендорф попал не без помощи Михаила, который командовал там почетным эскортом императора Александра. И чины им шли ровно – оба полковники. И надеялись на будущее, как говорят, одной грудью. Тем не менее…

Михаил был строг. Поведения примерного. Воспитан отцом-послом в Англии на тамошний манер. Без многословности, с пристрастием к делу. Он любил Шурку, как любят, быть может, нераскрытую часть самого себя. А Бенкендорф тянулся к нему, понимая, что должен же быть пример по-настоящему хорошей, правильной жизни, хотя Михаил никому в лицо своими достоинствами не тыкал, никого не учил, не осуждал и не добивался от товарищей совершенства. Его любили за снисходительность, которую он проявлял к другим, не щадя самого себя.

Теперь Миша направлялся в Финляндию. А Шурка… Шурка сидел в столице как привязанный, боясь хоть на день оставить Жоржину без присмотра. Нигде не бывая, кроме театров, он даже не знал о приезде друга. А Воронцову не раз говорили, что Бенкендорф пропал, совсем пропал, обабился и потерял совесть в объятиях сказочной стервы. Не стоит даже ходить к нему на угол Мойки.

Конечно же Михаил пошел. Хотя знал, что добром дело не кончится.

Распахнув дверь навстречу какому-то невежде, который едва после полудня вздумал беспокоить хозяев – ведь все еще в постели, вчера приехали около трех с дачи графа Строганова! – Бенкендорф узрел перед собой гладко выбритую физиономию с нервным неуверенным выражением.

– Миша!!! – Как же он был рад. Не описать словами. Как хотел, обняв, подкинуть друга до небес. – Миша! А я-то… А мы…

Тут уж всем пришлось встать и накрывать завтрак. Отдергивать занавески, впускать в душное логово уличный воздух. Нести из погреба фрукты и шампанское.

Воронцов с сомнением наблюдал за этой суетой. Его красивое породистое лицо застыло, как маска. Он не позволял себе с порога никаких комментариев. Только, чуть вытянув шею, смотрел по сторонам и время от времени исподтишка на Шурку, когда тот не мог поймать его настороженного, полного неодобрения взгляда.

Зато Жоржина сразу напряглась. В этом подтянутом, холодноватом с виду человеке чувствовалось нечто для нее крайне неприятное. И это было не осуждение, не презрение к низкому кругу, в котором вращался флигель-адъютант. Не спесь. А внутренняя, давящая сила. Некая моральная максимума, которой ее любовник привык подчиняться. Актриса безошибочно угадывала в людях эту власть. Ее не было в самом Шурке. Но теперь приехал человек, который претендовал на душу полковника так, как не могла бы претендовать даже императрица-мать.

Старый друг. Товарищ – неразлейвода. Много она таких видела! И сейчас, несмотря на вышколенные манеры, на самое уважительное поведение, сразу почувствовала врага.

Подали фрукты и коньяк. Из глубины апартаментов потянул густой аромат шоколада – на кухне варили королевское лакомство с корицей и ванилью.

– Ну? – Жоржина присела на подлокотник Шуркиного кресла и положила руку полковнику на плечо. – Представь мне наконец своего друга.

Это было наглостью. Представлять следовало ее – девицу Жорж – графу Воронцову, чья голубая кровь протекла аж через Бархатную книгу[20]. Но Михаил и бровью не повел. В конце концов, есть иная субординация: великая актриса – мало кому известный полковник. Граф находился не в придворной среде и не собирался в угоду своему самолюбию позорить друга. Едва заметно он кивнул Шурке, и тот, торопясь и захлебываясь, оттарабанил представление. После которого Воронцов склонил голову, но не поцеловал руку Жоржины. Что откровенно шокировало диву. Подумаешь титул!

«Михаил, ради меня!» – глаза Бенкендорфа молили о снисхождении. Но граф остался непреклонен. «Ради тебя я уже притащился в этот вертеп!»

Явились другие актеры. Приехав с дачи Строганова, все ночевали у примы. Она была для них царицей и богиней. Потому что защищала и платила за своих товарищей. За свиту.

Появилось и несколько молодых офицеров, сопровождавших Шурку по театрам, пивших и гулявших за его счет. Увидев Воронцова, они сникли, подобрали свою развязность и постарались забиться в угол.

– С добрым утром, господа, – сказал им граф тоном, каким желают поперхнуться.

Но начался завтрак. Подали шампанское, бисквиты, блюда с черешней, и разговор оживился. Актеры, особенно актрисы, перестали дичиться. Интересно было прибрать к рукам еще одного богатого покровителя, правда, он надулся как индюк. Ну да дело поправимое. Увидит хорошенькое личико – расслабится!

Михаил и не заметил, когда Бенкендорф заспорил с Дюпором. Эти двое явно раздражали друг друга, но терпели из уважения к хозяйке.

– По-вашему, ничего не стоит исполнить балетную партию! – возмущался танцовщик. – Это труд. Уже через полчаса пот льется градом!

– Подумаешь! Ногами махать! – нарочито презрительно бросил Шурка.

Разозленный Дюпор вскочил из-за стола и, благо гостиная зала позволяла прыгать до потолка, проделал весьма заковыристое па с поворотом вокруг своей оси и скачком вправо.

– Это легко? На ваш взгляд? Вы дилетант и наглец!

Скажи подобное кто-то из офицеров, из равных, и дуэль была бы неизбежна. Но в театральной среде, между актерами, а Шурка позволял разговаривать с собой как с одним из своих, можно было пропустить оскорбление мимо ушей.

Тем не менее Бенкендорф не пропустил. Но ответил на свой лад. Весьма неуместный, как показалось Воронцову.

– Вы думаете, вас одних учат? – презрительно осведомился он. – Придется разочаровать.

Адъютант повел плечом, сбросив руку Жоржины, и поднялся со стула. Меньше всего Воронцов ожидал того, что произошло. Его друг повторил на середине комнаты то же па, кстати, весьма неплохо. Без особой твердости и не так талантливо, как Дюпор, но сорвав аплодисменты доброго десятка прихлебателей, сидевших за столом.

– Нас лет с семи ставят к станку, чтобы выправить спину, – наставительно сообщил Бенкендорф. Восхищенные актеры захлопали еще громче.

Михаил побелел. Не то, чтобы Шурка врал. Через станок прошли все дети аристократов. И ненавидели его люто. Еще корсет. Страшная мука для мальчика, которому надо бегать и лазать по деревьям. Но двигаться, танцевать, держать спину эти две вещи помогали безусловно.

Однако демонстрировать свои умения при низших… Воронцов вскипел.

Между тем полковник, не сказать чтобы очень красиво, вывернулся из балетного па и очутился у самой двери. Там в шляпной коробке пришедшие оставляли отстегнутые шпаги. Втащив одну из них, Шурка мигом сдернул ножны и, со свистом разрезав воздух, сделал пару шуточных выпадов в сторону Дюпора.

– А так можешь?

Танцовщик отскочил за спинку дивана.

– Э-э-э! Он меня заколет!

Граф не выдержал. Он встал, властно взял друга за руку, отобрал шпагу, отшвырнул ее в сторону. И повлек Бенкендорфа за собой на лестницу. Свинцовая бледность покрывала его щеки. Зубы скрипели. Если бы не это, полковник вряд ли подчинился бы. Но у Михаила было такое выражение лица, что лучше не спорить.

Миновав корзины и ведра с цветами, загромождавшие всю прихожую, друзья оказались на площадке с гнутыми чугунными перилами.

– Ты с ума сошел! – прошипел Воронцов, притирая полковника к стене. – Ты отдаешь себе отчет?

– В чем? – придушенно выдавил Бенкендорф.

– Во всем! – взвыл граф. – Что за спектакль ты устроил? Ради ее удовольствия ты еще в балетной пачке не пляшешь?

Александр Христофорович насупился.

– Не начинай, Миша. Я рад тебя видеть… – он с силой отвел руку Воронцова, которая сжимала его за запястье. – …Но есть границы…

– Как я посмотрю, для тебя никаких границ нет! – вспылил друг. На самом деле он тоже был горяч, но скрывал это за стеной ледяного хладнокровия. – Все боятся тебе сказать. За мной не пропадет! Куда ты катишься? На кого похож? Почему еще не в Финляндии?

Лицо Шурки исказила мучительная гримаса.

– Напомнить, что такое дело чести? Ты что, танцовщик? Шампанское к полудню! Ах ты, мерзавец! – Воронцов хотел бы надавать Шурке пощечин и сразу, не заходя обратно в комнаты, увести с собой. Как есть, в белой открытой на груди рубашке и рейтузах без сапог.

Но Бенкендорф не готов был уйти.

– Я знаю, что обо мне говорят…

– Не знаешь! Ты живешь на деньги этой… Как содержанка! Сюда не могут показываться ни твой брат, ни сестры!

– Они считают меня недостойным. Мне никто не нужен! Если тебе она немила, то убирайся! – рявкнул полковник. – Подобру! Пока не бью. И запомни: я счастлив! Завидно?

– Срамно, – отрезал Воронцов. Он уже отпустил друга, понимая, что тот не уйдет. И будет кричать, доказывая свое право валяться в грязи, пока не надоест.

– Не заставляй меня гнать тебя, – простонал Бенкендорф. – Поймешь, когда полюбишь.

Михаил Семенович поморщился.

– Она тебя использует. И мучает даже не ради удовольствия, а ради твоих связей. Которые ты, кстати, стремительно теряешь.

Шурка вцепился в волосы руками и силой тряхнул. Но ему не полегчало. В голове стоял тот же звон, что и накануне. Все последнее время.

– Уходи, – прорычал он. – Уходи! Христа ради! А то я тебя ударю!

Воронцов ушел. И в тот же вечер был у вдовствующей императрицы.

– Я счастлива, что хоть один друг отважился к нему пойти, – заявила та. – Но его заблуждение так глубоко, что только время способно изменить картину. Время и боль.

– И вы позволите? – не поверил собственным ушам Михаил Семенович.

– Да, – жестко произнесла царица-мать. – Он должен через это пройти. Сам. Вы умеете владеть своими страстями, Сашхен нет. Он добр, как теленок. – Мария Федоровна помедлила и ласково взяла гостя за руку. – Вы только не вздумайте обижаться на него. Ему нужен друг.

Воронцов остался при своем мнении. В ту минуту казалось, что они разругались насмерть.

* * *

«К стыду своему, я почти год прожил этой беспечной жизнью, полной любви и безделья».

А. Х. Бенкендорф

Александр Христофорович сознавал, что друг прав: Жоржине нужны его связи. А он сам – как получится.

– Ведь ты ее знаешь, – допытывалась актриса про великую княжну Екатерину Павловну. – Устрой нам встречу.

– Ты с ума сошла? – без обиняков осведомился полковник. – То, что я флигель-адъютант государя, не дает мне права…

– А то, что ты воспитанник вдовствующей императрицы?

Бенкендорф понял, что с живого с него не слезут. Жоржина умела брать за горло. Тем более что он боялся ей отказывать.

– Ты понимаешь, чего мне это может стоить?

Она уже напевала куплет из нового водевиля «Принцесса-прачка» и вертелась у зеркала.

Шурка знал: если не сделает, окажется разжалован в привратники. И готов был разбиться, чтобы получить похвалу.

Дежурство в Павловске помогло ему увидеть Екатерину Павловну, которая часто бывала у матери. Любила кататься по реке на лодке с парусом и изо дня в день что-то обсуждала с послом в Вене Куракиным. Бенкендорф даже разведал, что именно. Но со своей пассией делиться не стал. В какой-то момент он понял: у них разные цели. И никакая любовь не скроет истины: Жоржина старается для Бонапарта, а ему долг повелевает стараться против.

К царевне это имело прямое отношение. Мать, непримиримый враг корсиканца, прочила ее за недавно овдовевшего австрийского императора. Или, на худой конец, за любого из его братьев и племянников – эрцгерцогов, занимавших командные должности в армии. Хофбург[21] стал излюбленной целью великой княжны. Там она намеревалась развернуться во всю ширь своего недюжинного ума и взбалмошного характера. Эта юная женщина – предприимчивая, как бабка, и вспыльчивая, как отец, – мечтала возглавить крестовый поход против узурпатора французской короны. А сам корсиканец считал ее настолько серьезной помехой, что предпочел бы жениться, чем отдать австрийцам. То ли рассчитывая, что под его присмотром она будет неопасна? То ли желал заполучить этот ум и этот темперамент на свою сторону?

Сопровождаемая фрейлинами Екатерина Павловна шла по анфиладе комнат в придворную церковь. У Бенкендорфа была всего минута, чтобы обратиться к ней с просьбой. Он продиктовал Жоржине ни к чему не обязывающую строчку – его бы собственный почерк узнали – и держал свернутую бумажку наготове, в рукаве.

За ужином у Марии Федоровны флигель-адъютант осмелился показать царевне край записки. Чем вогнал молодую женщину в крайнее изумление. Но Като родилась не промах – ухаживания кавалеров ее не смущали. За ней считали поклонников, как за ее великой бабушкой. А скандал вокруг имени Александра Христофоровича делал его интересным объектом для исследования.

Он очень рисковал. Не только перед государем, но и перед своей покровительницей – вдовствующей императрицей. Заметь та немой сговор, и полковник больше никогда не оказался бы за ее столом. Более того, отправился бы служить, куда Макар телят не гонял, и генеральский чин навсегда остался бы для него журавлем в небе.

Теперь Като шла в церковь и, поровнявшись с флигель-адъютантом, уронила шаль, которую несла в руках, чтобы накинуть в храмине. Там было свежо, а за столом у матери душновато.

Полковник мигом поднял теплый комок кашемира, сунув в него записку и успев заметить многозначительные взгляды, которыми обменялись сопровождавшие царевну фрейлины. Уж эти-то кумушки знали о делах хозяйки, но, если бы не умели держать языки за зубами, простились бы со своими теплыми местечками.

В записке было названо место – Каменный остров, напротив отмели. Лодки катающихся встречались там постоянно. Великая княжна прогуливалась около двух часов пополудни, когда солнце припекало и от воды не тянуло сыростью. Возможно, Екатерина Павловна, дама далеко не безупречного поведения, рассчитывала на нечто иное. Но Бенкендорф привез с собой Жоржину и начал уже за час до назначенного срока курсировать по глади вод. Туда-сюда, туда-сюда. Он сам правил парусом, а спутнице приказал навалиться на рулевое весло. Лишних глаз не было.

Когда полковник заметил катер царевны, он резко развернул свое суденышко и пошел на сближение. Какое-то время лодки двигались бок о бок.

– Ваше высочество, – окликнул флигель-адъютант Екатерину Павловну, – позвольте обратить внимание на гостью нашей сцены мадемуазель Жорж, которая, будучи наслышана о ваших совершенствах, умоляла меня представить ее.

На мгновение лицо царевны исказила капризная гримаска. Она вовсе не была красавицей – круглощекая, со вздернутым носиком, – но ее прелесть, свежесть и изящество никто не посмел бы оспаривать.

– Я удивлена, – произнесла великая княжна. – Но, должна признаться, всегда хотела выразить свое восхищение таланту мадемуазель Жорж.

Кажется, Като о чем-то начала догадываться, потому что без смущения сама предложила Бенкендорфу поменяться местами, чтобы она могла поговорить с великой актрисой наедине.

Полковник сумел довольно легко перескочить с одного борта на другой. А для царевны пришлось протянуть весло. И та, как канатоходец над ареной, прошла над водой, лишь слегка расставив руки. Ни визга, ни обычного женского притворного испуга. Даже тени не промелькнуло по ее безмятежному лицу. Александр Христофорович задумался о том, сколько бесстрашия, какая решимость таятся в этой юной женщине. Она хочет стать королевой все равно чего. Хоть Австрии, хоть Франции. Бенкендорф внутренне сжался, представив, что в эту минуту, быть может, своими руками создает соотечественникам врага, которого не так легко будет победить.

Вообразить, что ее белые ручки удержат Бонапарта от нападения, как-то не получалось.

Великая княжна и Жорж плавали вместе с полчаса. Все, что требовалось, актриса сказала и, судя по ласковому расставанию, при котором Екатерина Павловна даже расцеловала театральную диву в щеки, произвела должное впечатление.

Возвращаясь домой, Бенкендорф чувствовал себя в ложной ситуации. Что он сегодня сделал? Совершил предательство? Нарушил присягу? Но и поставить государя в известность о случившемся тоже не смел. Не только под страхом гнева. Донести на Жоржину? Рассказать о встрече, которую сам же ей и устроил?

С этого дня Шурка стал всерьез задумываться об отъезде. Бежать! Прикрыть собственную негодность армейскими подвигами. Избавиться от чувства стыда и вечной неуверенности. Да, пожалуй, и от самого чувства.

* * *

«Я лучше знаю, в чем состоит счастье моих детей».

Мария Федоровна

В тот обеденный час за столом вдовствующей императрицы собралось приметное общество. Человек около тридцати. Великие княжны, их фрейлины, любимые Марией Федоровной литераторы, среди которых огромный, как кот-баюн, Крылов, славившийся лукулловским аппетитом. Младшие царевичи, которым воспитатели вечно стучали по пальцам, чтобы те не таскали фрукты и пирожные.

Приехал даже государь об руку с носатым и щуплым принцем Георгом Ольденбургским. Последнего усиленно представляли Екатерине Павловне. Но она морщила коротенький носик и надувала губки-вишенки, пошутив даже, что принца, как и его владения, надо рассматривать в лупу.

Но августейший брат, обычно пятившийся от малейшего отпора – не значит, забывавший свои цели, – вдруг резко возразил, что Ольденбург – прекрасная база на Балтике, где русские корабли давно чувствуют себя как дома. И все запоздало прозрели: значит, будем воевать?

– Но, сын мой, как согласовать это с вашим желанием направиться в Эрфурт, чтобы видеть Бонапарта? – Мария Федоровна часто разыгрывала перед гостями сбитую с толку хлопотливую мать.

Государь устроил у себя на шее салфетку:

– Что ж тут удивительного? Ведь он мой союзник. Пока.

Большего он говорить не хотел, и никто не осмелился бы спросить вслух. Но то, что ветры ощутимо меняются, почувствовали все. Будто в жаркий сентябрьский день сквозь открытые стеклянные двери ворвался порыв холодного морского бриза.

Мария Федоровна распорядилась разливать гостям суп. Подавали два вида – черепаховый и мороженый русский. Летом все предпочитали последний. А Бенкендорф, потянув рукой тугой адъютантский воротничок, возмечтал об окрошке. Подобных вольностей старая императрица не терпела. Она и одеваться-то всем приказывала в придворные платья – даже в будни и даже на даче. Так торжественнее. Двор требует порядка и церемонии.

Александр Христофорович кожей впитал эти представления. А вот дети самой царицы-вдовы заметно тяготились. Девицам хотелось быть без белых плотных перчаток до локтя. Младшим царевичам – расстегнуть тесные мундирчики, в которых они походили на хорошеньких заводных кукол. И даже государь, кажется, предпочел бы явиться к столу без орденской ленты – ведь можно ненароком посадить жирное пятно на голубой муар.

Один принц Георг с любопытством вертел головой во все стороны и был ослеплен блеском двора на выезде.

«Неужели он не понимает, что его похитили? – думал полковник, разглядывая юношу. – Пригласили сюда и вряд ли дадут вернуться». Останься принц дома, и Наполеон найдет способ надавить на крошечный Ольденбург, чтобы тот отказал русским кораблям в базировании. А так, если удастся связать принца браком с любой из княжон, моряки на законном основании станут там не гостями, а хозяевами.

Ах, как умен и безжалостен этот вкрадчивый государь! Такой добрый, такой несчастный, такой красивый!

За столом заговорили об Австрии. Ее положение казалось плачевным.

– Сын мой, неужели вы не откажите помощи нашим старинным союзникам? – взмолилась императрица-мать.

Бенкендорф навострил уши.

– Как? – с ласковой улыбкой отвечал император. – Мы по рукам и ногам связаны войной с турками. Едва помирились со шведами. Наши силы небезграничны.

– Но можно ли упускать такой шанс разгромить Бонапарта? – подала голос воинственная Екатерина Павловна.

– Не сейчас, – рассеянно бросил брат.

– Союз с Австрией можно было бы скрепить выгодным браком, – гнула свое Мария Федоровна. – Император Франц овдовел. У него двенадцать детей, которым нужна мать. И Като могла бы…

В полной тишине было слышно, как государь смеется. Мелодично и очень ехидно.

– Ах, матушка, вы умеете построить самые фантастические конструкции из неподходящих друг другу фигур. Как они не падают? Франц и Като! Я хорошо знаю императора. Он робок, труслив и не блещет умом. Даже рассудком. Когда ездит верхом, боится перейти на рысь. Его лошадь водят под уздцы берейторы. Делать детей – его единственное развлечение. Простите за грубость.

– Зато он прекрасный семьянин, – не унималась Мария Федоровна. – Мне как матери лучше знать, в чем состоит истинное счастье моих детей. Като приучена исполнять долг. Это святое, возвышенное чувство. И только оно способно дать женщине счастье.

Александр Павлович с сомнением посмотрел на сестру.

– Все долги Като оплачиваются из казны, – заметил он. – Даже моральные. Хочу напомнить вам судьбу вашей старшей дочери. В Хофбурге католический двор, там господствуют ханжество и стеснения всякого рода. Бедняжка Сандрин, став супругой наследника, не могла показаться ни на одном праздничном выходе, ибо везде стеной стояли кардиналы в красных рясах. Не допускали ей даже сесть в присутствии католических монархов. Она была хуже последней прачки и зачахла в уединении.

Эта речь произвела сильное впечатление на собравшихся. Мария Федоровна заплакала. Все знали, что в Вене не потерпят православную царевну. А переход великой княжны в другую веру ронял достоинство России.

– Возможно, ради войны, ради союза австрийцы и согласились бы, – продолжал безжалостно добивать вдовствующую императрицу сын. – Но потом Като постигла бы участь незабвенной Александры. Вы не устали терять дочерей, мадам?[22]

Мария Федоровна уже рыдала в голос. Бенкендорф еле сдерживался: она не заслуживала такой выволочки! Тем более публично. Или… Именно публично?

Неужели они снова играют? Для окружающих проговаривают то, что в кругу семьи решено давно и негласно? Завтра полтора десятка языков озвучат и раскрасят сцену при дворе.

Недаром князь Куракин, вернувшийся в Петербург для того, чтобы уладить брачные дела, ерзал на стуле.

– Католический фанатизм в окружении императора Франца и его кузенов сильно преувеличен, – подал голос посол. – Сами они смеются этому…

– В кругу семьи, может быть, – отрезал государь. – Но на официальных церемониях продолжают исполнять любую прихоть духовенства. Счастье, что у них еще не сжигают еретиков!

За столом начали креститься.

– А во Франции дух католицизма столь же силен? – с любопытством осведомилась великая княжна.

Она обращалась прямо к Бенкендорфу, и ему пришлось спешно говорить:

– Насколько я заметил, нет, ваше высочество. Хотя Бонапарт и восстановил отношения с Римом. Церкви открыты. Кто хочет, слушает мессу. Но, сказать по совести, желающих мало. Французы чувствуют себя веселее без пасторов…

– Веселее не значит счастливее! – Мария Федоровна обожгла воспитанника взглядом, и тот понял, что опять сморозил чушь.

– Чтобы развестись, Наполеону потребуется разрешение Папы, – с неудовольствием заметил государь.

– Корсиканец собирается разводиться? – удивлению собравшихся не было границ. Вот новость, которой завтра будет занят весь город. – Но кого же он выберет? Династия – не шутка!

Все глаза разом уставились на великую княжну Екатерину Павловну. Она молчала, потупляя очи. Щеки заливал румянец смущения. То была минута ее торжества.

– Или одна из австрийских принцесс, – мстительно подал голос Куракин.

На него зашикали.

– В Австрии все уже готово к войне. Мира они не потерпят.

– Если проиграют, могут откупиться рукой любой из дочерей Францы. Марии-Луизы, например.

Екатерина Павловна обвела собравшихся презрительным взглядом. В своем воображении она уже ехала в Париж, победив и неприязнь Папы, и политические планы собственной родни.

Но государь посчитал нужным вернуть сестру к реальности.

– Принц Георг переходит на нашу службу, – провозгласил он, поднимая бокал рейнского. – Прекрасный повод поздравить его, господа!

Со всех сторон послышались одобрительные голоса, хлопки и счастливые пожелания.

– А позвольте спросить, – раздался мягкий голос графини Ливен, воспитательницы великих княжон, – какой род войск предпочитает ваше высочество?

Это был вежливый вопрос. Из тех, что задают, заранее приготовившись. А остальные думают: ну почему он не пришел мне в голову? Так к месту! Так верно!

Собравшиеся с одобрением уставились на старушку. Она всегда все говорила и делала правильно, была другом августейшей четы, своих воспитанниц, всего человечества. И твердо намеревалась стать другом этого носатого хилого юноши, раз уж ему отдадут руку царевны. Бедный мальчик! Его, должно быть, совсем не воспитывали!

Принц, радостный тем, что к нему обратились, просиял.

– Я осмелюсь сказать, – начал он, чуть запинаясь от волнения, – что всю жизнь мечтал о гражданской службе. Приносить пользу в администрации, на мой взгляд, не менее полезно…

Его голос потонул в возмущенном гуле. Никто не сумел сдержаться. Статская служба во время войны? Курам на смех! И он еще называется принцем! Шурка скроил такую презрительную рожу, что сидевший напротив царевич Николай поперхнулся. Мол, мне мешают говорить, что думаю, а ведь все того же мнения!

– Тише, – над столом прозвучал властный голос императрицы-матери. – Я уверена, что не только армейская стезя достойна благородного человека. Что он может…

– Не может!

Никто не ожидал этого вскрика. Красный от негодования великий князь вскочил с места. Его волосы стояли дыбом. Кулаки сжимались. Но при всей воинственности он был похож на затравленного зверька.

– Дворянин, отказывающийся умирать во время войны, – трус! Вы хотите отдать сестру Като за труса?!

– Ваше высочество! – попытался унять Николая его воспитатель генерал Ламздорф. – Немедленно извинитесь!

Куда там! Царевич уже понимал, как строго его накажут. Продолжая пылать праведным гневом, он рванулся к двери, не в силах сдерживать клокотавшие в его груди чувства. Никс бежал по столовой, задыхаясь от слез, и совершенно не знал, что с собой делать.

На лицах гостей застыло дурацкое выражение: мы знаем, что ничего не произошло. Принц Ольденбургский хлопал глазами, не понимая, в чем дело: последнюю фразу царевич проорал по-русски. Мария Федоровна не подавала вид, что смущена, но поменяла цвет с пудрено-белого на пунцовый. Великая княжна торжествовала: претендент сам опозорил себя. Должна ли она что-нибудь говорить, доказывая его ничтожность?

И только один государь был доволен. Он, конечно, изобразил лицом смятение. Но голубые живые глаза одобрительно взирали на картину семейного бедствия. Пока его родные, как лебедь, рак и щука из басни Лафонтена, тянули каждый в свою сторону, он избавлялся от их опеки и получал возможность твердо, без помех вести свою линию. Като выйдет за этого шута. Русские корабли встанут в Ольденбурге и парализуют любые действия союзных французам голландцев на Балтике. Если шведы не пошевелятся – а они получили знатный урок – Петербург будет защищен.

«Какие, однако, хорошие чувства владеют братцем Николя! Только бы он научился ими владеть!»

Обед был испорчен, и еще до горячего Мария Федоровна подала гостям знак расходиться. Что крайне не понравилось Крылову, минуту назад прикончившему пятую порцию черепахового супа. Только он нацелился на жаркое, и на суфле, и на страсбургские колбаски…

Но августейшая вдова позвала баснописца к себе в нижние покои, где за чайным столиком предалась жалобам на судьбу.

* * *

«Я решил, что моя честь будет запятнана, если я не попрошусь у императора в Молдавию».

А. Х. Бенкендорф

Флигель-адъютант вымолил у его величества краткую аудиенцию, и государь с легким недовольством согласился. Он принял Александра Христофоровича в своей прежней гардеробной – тесной комнате с полосатыми ситцевыми обоями и множеством комодов. Перед возвращением в столицу император хотел переодеться. Шейный платок, рубашка – все вспотело.

С замирающим сердцем и со скрещенными за спиной пальцами Шурка предстал перед императором.

– Ваше величество уезжает в Эрфурт. Я хотел умолять включить меня в свиту.

– Мадемуазель Жорж тоже едет, чтобы играть перед своим императором, – с легкой усмешкой кивнул государь. – Наполеон обожает трагедии. Так, в чью свиту вы хотите быть включены?

Бенкендорф пережил унижение молча. Да! Тысячу раз да! Жоржина приглашена в Эрфурт. А он должен остаться в Петербурге и беситься при всякой депеше оттуда!

– Послушайте, Александр Христофорович, – ласково произнес император. – Вы сами хорошо понимаете, почему не можете поехать. Не заставляйте меня отказывать вам.

– Я умоляю, – повторил полковник, готовый упасть на колени. – Или дайте разрешение на брак. Пусть она уедет в Эрфурт уже моей женой.

«Мать права, бедняга спятил!»

– Это совершенно невозможно! – вслух произнес государь. – Вы видели, как себя повел за столом мой брат Николя? Вы ведете себя еще хуже. Но ему двенадцать, а вам двадцать шесть.

Бенкендорф молчал. Умом он понимал правоту всех, кто пытался наставить его на путь истинный. Но сердце кричало от боли.

– Я хочу выразить вам высочайшее благоволение, – между тем продолжал император, – за то, что вам удалось отвлечь мою дорогую сестру Като от мыслей о Вене. Если бы ее дуэт с матушкой продолжал в унисон песни об австрийской короне, это вовлекло бы Россию в бесконечные и кровавые хлопоты.

Шурка слушал одобрительные слова и не слышал их.

– Вот на такой случай вы и привезли Жорж, – с улыбкой заключил государь. – Надеюсь, она, сама того не сознавая, еще не раз послужит нашим интересам. Теперь о вас.

Полковник напрягся.

– Я решительно не понимаю, что держит вас в столице, – жестко продолжал Александр. – Одну войну вы уже пропустили. Другую вот-вот пропустите. Моего благоволения нет ни на то, чтобы вы ехали в Эрфурт, ни на то, чтобы оставались в Петербурге. Отправляйтесь в Молдавию[23].

«И забудьте Жорж», – этого император не сказал вслух, но Бенкендорф сам договорил про себя.

Если бы он мог!

* * *

«Все наше усердие было направлено на то, чтобы избегнуть наказания».

Николай I

Вместо того чтобы следовать от главного входа, мимо клумбы, через липовую аллею к своему экипажу, Бенкендорф вышел из боковых дверей, обогнул дворец и спустился по косогору к реке.

Он любил и хорошо знал Павловск, как если бы это была его собственная дача. Полковник не хотел, чтобы кто-нибудь видел его взволнованным, почти в слезах после разговора с государем. Шурка хотел успокоиться или лучше найти укромное местечко в сердце парка и без помех предаться собственному горю. Бушевать, лежать на траве лицом вниз. Потом перевернуться на спину, глядеть на ярко-голубое небо в просветах березовых крон и размазывать пальцами остатки слез по пылающим щекам.

Но вышло иначе. Пройдя росистым топким берегом реки и оставив за спиной китайскую беседку с крышей-пагодой, адъютант выбрел к горбатому земляному мостику с мраморными перилами. Миновав его и начав подниматься по тропинке к темно-зеленым елям-часовым у белой скамейки, он услышал звуки, похожие на затрудненное дыхание. Как будто кто-то ревел в три ручья, а сейчас старался успокоиться.

В этом году не чистили бурелом – всеобщая экономия денег для армии, – и веток нападало столько, что в императорской резиденции впору было строить засеку. Полковник полез через валежник. Нижние сучки елей больно царапали его по щекам. Бенкендорф чертыхнулся. Настроение жалеть себя и нести сосуд скорби в темные дубравы стремительно улетучивалось. Оказывается, и без него довольно желающих колотить по земле кулаками.

Справа донеслись приглушенные листвой звуки. Кто-то судорожно всхлипывал. Вернее, икал слезами, сдерживая их без особого результата. Полковник тронул рукой ветку. Так и есть. В орешнике, чудно оттенявшем мрачную хвою веселой солнечной зеленью, лежало царское дитя и выло в голос.

Следовало ретироваться. Из чистой деликатности. Но мальчишка уже вздрогнул, услышав шаги. Уже переполошился. А, увидев знакомое лицо, не то смутился, не то рассердился до крайности. Было видно, что великому князю уже попало. Его уши багровели и даже лиловели, заметно увеличившись в размерах.

– Это вы, – вяло протянул он. – Я плохо спрятался. Нечего было при дороге…

Александру Христофоровичу пришло в голову, что, возможно, великий князь вовсе не искал надежного укрытия. Напротив. Думал, что мать найдет его здесь?

– Ваше высочество, – начал полковник, переминаясь с ноги на ногу. – Вам следует понять… Ваша августейшая матушка… Она никогда не будет ни искать, ни утешать…

Лицо Никса застыло, как маска.

– Откуда вы знаете, о чем я думал? – С минуту он молчал, а потом выдохнул: – Но не волчица же меня родила!

Здесь его стоило оборвать. Нельзя так говорить о матери.

– Вы очень несправедливы, – Бенкендорф сел рядом. Царевич не возразил. – Я никогда не видел, чтобы ее величество к кому-то была нежна, ласкова, вытирала слезы. Но она вас любит. Защищает, как умеет. Она по опыту знает, какая жизнь предстоит всем ее детям. И только поэтому никого не станет баловать.

– А я буду баловать детей, – с вызовом бросил Никс. – И уже балую брата Мишку и сестру Аню.

– Как? – удивился полковник.

Вместо ответа великий князь порылся в кармане и достал несколько завернутых в золотые бумажки грильяжей.

– Помялись. Ничего. И так съедят, – он щедро всучил собеседнику конфету. – Держите. Раз вы здесь, вам тоже досталось?

Полковник кивнул.

– От матушки?

– От его величества.

Никс присвистнул, но был одернут.

– О вас говорят, что вы ведете распутный образ жизни. Как это? – поинтересовался он.

Бенкендорф смутился.

– Я хочу жениться на актрисе.

На время оба смолкли. Царевич не был уверен, что хорошо понимает, кто такие актрисы. Вдовствующая императрица запрещала младшим детям посещать придворный театр. Но это, должно быть, те – в тюле и блестках – красивые, как куклы на Рождество. Всем хочется такую куклу. Даже мальчикам. Особенно мальчикам! Ничего удивительного, что флигель-адъютант, воспитанник его матери, значит, сильно обделенный игрушками в детстве, захотел большую, живую, говорящую… актрису.

– Я вам запрещаю, – строго сказал великий князь. – Кажется, что они как люди. Но на самом деле внутри вата и опилки.

– Ваше высочество! Ваше высочество!

По голосу Александр Христофорович узнал генерала Ламздорфа. Царевич встал, сунул адъютанту еще один грильяж и пошел прочь из кустов. Следовало еще искать принца Георга и приносить ему формальные извинения.

Бенкендорф остался сидеть на бугорке под кустами орешника. «Вата и опилки», – машинально повторил он. Эта глупость сама собой угнездилась у него в голове и пустила корни.

Глава 12. Под чужой звездой

«Наш друг точить не хочет лясы, а едет воевать он в Ясы»

С. Н. Марин

Молдавия

Отъезд был делом решенным. Жоржина пролила ведра слез, но ее удалось приструнить ссылками на пропущенную войну со Швецией. Все, кто побывал в Финляндии, вернулись с крестами и повышениями.

– Мне стыдно! – орал на возлюбленную полковник. – Я обожаю тебя, но мне стыдно!

Он не стал повторять ей слова Воронцова: «Ты год сидишь с бабой на печи!» Но считал, что друг прав.

Его сердце разрывалось. Он заранее скучал. Но ему уже казалось, что, стоит покинуть Петербург, очутиться в молдавской степи, и хватка на горле ослабнет. Он сможет дышать, а значит – думать. Угар пройдет. Ему надо бежать. От любви? От любимой? От самого себя?

Нет, захватив себя с собой.

Догадывалась ли Жоржина? Вряд ли. У нее просто не было времени на такие сложные размышления. Да и составлял ли Шурка столь важный предмет в ее жизни, чтобы ломать над ним голову?

Она провожала его до Гатчины. Оба плакали. И оба клялись. Кто из двоих верил собственным словам? Полковник, во всяком случае, верил.

Дальше его дорога лежала на юг. Много, много верст до Киева. Потом по Днепру. От Кременчуга через сушь, где травы стояли в звень и их трудно было перерубить на весу саблей.

Галац – нищий турецкий городок – до прихода русских, казалось, только и жил ожиданием большой армии, которая прольется через него, как море через узкий пролив. Он уже полвека то принимал, то провожал незваных гостей и всегда был главной квартирой. И при Румянцеве, и при Потемкине, и при Репнине. Штабы размещались в одних и тех же домах. Солдаты обрывали незрелую дичку с одних и тех же деревьев. И страдали несварением желудка над одними и теми же ямами, которые жители не успевали засыпать после ухода «неприятеля», чтобы разбить над ними бахчи.

Кто был этим бедолагам «свой», кто «чужой»? Они и сами не знали. Ибо из Стамбула присылали вечные фирманы с проклятиями: зачем принимаете неверных? А в армии оккупантов свирепствовал падеж. Местная водица солоновата, да и грязна с непривычки. А солнце палит так нещадно, что кожа покрывается волдырями.

Армия топталась в придунайских степях. Ею командовали из рук вон. Сначала старик Прозоровский. Потом хитрец Кутузов. И, наконец, потерявший голову от беспокойства Багратион.

Князя Петра любили все. Кроме собственной жены, навязанной еще императором Павлом. Но сейчас он скучал не по ней. Его сближение с великой княжной Екатериной Павловной было стремительным. Та подобрала витязя в тигровой шкуре, когда другие женщины отворачивались. Дуры! Просто потому, что жена сбежала…

Это потом Багратион понял, что великой княжне просто нужен сильный, обожаемый войсками генерал. Зачем? Бабушка Екатерина могла бы многое об этом рассказать. Петр Иванович вовсе не хотел оказаться в роли гвардейского заговорщика. Но еще менее желал потерять последнюю радость.

А теперь его девочку, его утешение намеревались отдать. Сначала в Вену. Потом в Париж… Обычно князь Петр не проявлял горячности. В деле с неприятелем – да, лез пузом. Но на подчиненных даже голоса не повышал. Мухи не обидит. Если та не полетит через границу с трехцветной революционной кокардой! Однако тот, кто видел командующего в состоянии ажитации, уносил ноги, ибо отпрыск грузинских царей выражений не искал.

Бенкендорф попал под горячую руку. Хуже – под руку, которую специально для него грели.

– Мне не нужен доносчик при штабе! – кричал князь. Он метал громы на голову несчастного полковника, запоздало осознавшего, какую каверзу выкинул с царевной Екатериной, показав ей Жорж.

Прощения ему не было. Шурка прекрасно понимал гнев Багратиона и положа руку на сердце считал его справедливым. Ведь князя Петра услали подальше от столицы именно для того, чтобы без помех решить судьбу царевны. И пока он тут торчал под Браиловым, ее предлагали то подагрику Францу, то прыткому Бонапарту.

Ждать пощады от мужчины, у которого на глазах всего света отбирали любимую женщину, не приходилось.

– Да я вас… перед строем! Да вы у меня… перед строем! – Багратион не чувствовал, как далеко его заносит.

Бенкендорф багровел, но молчал. Этому его хорошо научили. Все эротические картины, которые сейчас грубо озвучивал командующий, возникали у того в голове только потому, что сам он мечтал о них, но не перед строем и, конечно, не с беднягой флигель-адъютантом.

– С казаками пойдете! – под конец выплюнул Петр Иванович. Было заметно, что он пытается сдержать себя. А то бы удушил паршивца!

Кара достойная. Поиск на том берегу – почти верная смерть.

– Ваша светлость!

– С казаками.

Полковник вышел из комнаты красный как рак. Губы у него тряслись. Руки тоже. А позади, среди турецких ковров с понавешанным на них трофейным оружием, остался рыкающий, аки тигр, раздавленный, лишенный счастья человек. В ярости он даже не замечал, что бьет когтистой лапой по живому, ни в чем не повинному существу. Если кто и отвечал за сегодняшнее горе, так это тот, другой – неизменно далекий – с улыбкой на недоступном, на таком родном, как у Като, лице.

Ступени словно вываливались у Бенкендорфа из-под ног. Одна, вторая, третья. Крыльцо кончилось. Мимо в пыли проносились вестовые. У коновязи брякали уздечки.

– Ваша лошадь? – Александр Христофорович не сразу заметил низенького коренастого мужичка в синем кафтане, переминавшегося возле его белого липициана.

– Ваше сиятельство…

Платов меньше всего походил на графа и вообще на дворянина.

– Слышал, слышал, – отозвался тот. – Весь город слышал, как тебя потчевали. На всю степь наш отец кричал.

Шурка покраснел еще больше.

– Да ты прости. Худо ему. Такую зазнобу отбирают! И ведь ничего не скажешь. Царская сестра. Не про нашего коня овес.

Платов отвесил полковнику хлопок по плечу.

– С нами пойдешь. Большая партия уходит за Дунай. Кабы вернуться! – Он осклабился, показывая щербатые, но крепкие зубы. Так бывает, когда много дерешься и часто получаешь в рыло. Отплевываешься осколками и думаешь, что у тебя, как у коровы, поднимется во рту новый частокол.

– Кабы вернуться, – задумчиво повторил Платов. – Не боись. Наше дело – шалое. Если ты сумел из Парижа девку скрасть, значит, хватит куражу и в поиски ходить.

– Да ходил я в рейды! – разозлился Бенкендорф. – На Кавказе. Улан дадите?

– Драгун.

Ударили по рукам.

Платов, как оказалось, тоже подпал под материнское покровительство вдовствующей императрицы. Любила она прямых, как елка, с простодушной хитрецой, с удалью, бьющей через край. Может, потому что всю жизнь прожила среди людей, у которых поддельным было все кроме равнодушия друг к другу?

И Платов боготворил царицу-вдову. Какая пава! Не для него, так для кого другого у нее точно блестит во лбу месяц!

А потому принял ее воспитанника под крыло и стал учить уму-разуму. Засады, ложные атаки, рассеивание и уход от превосходящих сил врага. Всему, чем казаки были так сильны, так везучи и так непобедимы. Глупо бить обухом по стае комаров. Да и несолидно. Но закусать они могут до смерти. Особенно если заснешь на болоте. Вот и вся премудрость.

Через Визирский брод ниже Галаца наши строили наплавной мост. Изрытые оврагами окрестности Браилова стали полем чести для десятка казачьих, одного драгунского полков и батальона егерей с несколькими пушками. Орудия, оказалось, особенно трудно перетащить на тот берег. Пришлось форсировать еще одну мелкую речку Бузео, где колеса увязали в песке и ни тпру ни ну. Артиллерийские лошади выбились из сил. Их выпрягли и на себе – иначе не скажешь – перетащили пушки.

Бенкендорф помогал. Он знал, что выдерживает больше, чем можно предположить, глядя на его худую, вихлястую фигуру, – что плечи Бог дал на зависть. Никто не осмелился бы просить полковника пособить. Он сам соскочил с липициана и навалился на колесо. Казаки – те люди гулящие. Перескочили на своих кривоногих лошаденках через речку, болотце, засеку – и поминай, как звали. А егерям – хоть плачь. Толкай перед собой чугун, ругай ни пойми чью мать.

В восьми верстах от Браилова равнину разрезал глубокий овраг. В него забились все: и казаки, и драгуны, и егеря. Стали ждать рассвета. Бенкендорф смотрел на небо. Странное дело: оно здесь южное, но совсем другое. Сухое и пыльное. Даже на вкус. Кажется, что ветер вот-вот сдует с синевы созвездия. Луна в дымке. Млечный путь – удар сабли. Шурке было странно, что солдаты зовут его бороздой и судачат, будто есть небесный пахарь, который на волах тянет плуг. Перед рассветом его можно узреть, но кто видал – покойник. Потому перед боем зыркать по небу нечего.

Утром, по холодку, турки выслали из крепости провиантскую команду. Человек восемьсот. В ближних деревнях – шаром покати. В дальние ехать – русские из лощины как выскочат! Как начнут махать саблями! Отобрали харчи и фураж. Только наладились тащить к себе, из Браилова подоспел конный отряд. Казачки откатились обратно к оврагу. Вступили в дело драгуны. Началась рубка. Но вялая. Бенкендорф думал на плечах турецких верховых ворваться в город – благо ворота не закрывали в ожидании своих. Но на расстоянии выстрела со стен началась беглая пальба.

Положили неприятеля человек двести. Да еще сотни три сдались в плен. Что с ними делать? Не волочь же на свою сторону! Да и чем кормить?

Тогда Александр Христофорович в первый раз видел, как казаки поступают с обузой. Отогнали в овраг, да и дело с концом. Полковник охнуть не успел, а уже все кончилось. Его возмущение приняли буднично. Платов заткнул вопиявшего к небесам флигель-адъютанта:

– А они с нашими как? Раненых добивают. Не блажи. На что Богу нехристи?

По лицам собственных солдат Бенкендорф видел, что те согласны с атаманом и всерьез не понимают, почему пленных надо щадить.

Офицеры отворачивались.

Шурка поклялся себе, что в следующий раз успеет. И даже попытается всем все объяснить. Но ходить с казаками – все равно что перекидываться оборотнем и бегать в волчьей стае. Волей-неволей отрастут клыки. А снова стать человеком – нутро-то звериное. Шкура колет душу.

– Ты небось и калек жалеешь? – спросил его Платов.

Полковник признался: да, мол, всякий может оказаться на их месте.

– Не дело, – оборвал его атаман. – Особливо на себя примерять. Каждому человеку Бог дает свое страдание. Без его воли ты ни руки, ни ноги, ни глаза не лишишься. Знать, грешил. Знать, во исправление. Крест такой. А наше дело, – атаман расправил усы, – похохотали над болезными, поехали дальше.

Бенкендорф вздохнул. Он не мог «хохотать над болезными». Раньше вот, говорят, в домах держали карликов. И теперь еще есть барыни – потешаются уродством. Но это беда! Не смешно – больно.

Однако его народ был ребенком. Доверчивым и жестоким. Полковника бы признали мямлей, если бы не отчаянная храбрость. За нее прощали дурь благородного воспитания. Ей подчинялись. Возражений от нижестоящих Бенкендорф не терпел. Умел себя поставить и в следующем же рейде добился, чтобы пленных отправили в Галац. Правда, там они вскоре померли от лихорадки. Дело третье. Попробуй удержи псов, лизнувших крови. Он удержал, и был горд, хотя казаки роптали.

Случай избавил их от несговорчивого командира.

* * *

«В самых исступлениях страсти Жорж никогда не может забыться».

А. А. Шаховской

Петербург.

Актриса наматывала на палец нитку и сматывала ее снова. Встречи с царем стали редкими, как солнечные дни в Северной столице. Не помог и Эрфурт. Государи смотрели спектакли. Восхищались. Но не призывали к себе. Говорили напрямую?

Уезжая, актриса не была приглашена к своему императору. Не услышала новых инструкций. Больше не нужна?

Сегодня утром она получила письмо из Парижа, где черным по белому было сказано: мадемуазель Бургоэн тоже едет в Россию, ей открыли контракт на зимние месяцы. А белое пространство между строк кричало: ты не выполнила миссию, Наполеон посылает другую, надеется на нее, не на тебя!

Жоржина уронила голову на руки и чуть не разрыдалась. Ее обманули! Затащили далеко от дома. И бросили. Если сейчас ее сменят на более удачливую шпионку… Но что же, что же делать?

Она метнулась в прихожую, где на подзеркальном столике лежала горка нераспечатанных писем из Молдавии. Полковник писал с каждой оказией. И даже чаще. Иногда приходило по два увесистых конверта. Неужели еще не все сказано?

О чем вообще могут написать люди из армии? О вшах? О лихорадке? О том, как хочется помыться?

Жорж не была бесчувственна. Совсем нет. Просто ее мир замыкался подмостками. Все, что за пределами кулис, не имело ни цены, ни смысла. Пока адъютант вращался в этой вселенной – он жил. А теперь упал во тьму внешнюю.

Но любовник еще мог вернуться. Не только в Петербург. В ее жизнь. Эти письма были залогом. Актриса крепко держала полковника за сердце. Сама не зная чем и не прикладывая никаких усилий.

А если приложить? Могла бы добиться всего, даже брака. И вернуться в Париж с титулом. Не с деньгами. Это Жоржина уже понимала. Ее паладин был небогат. Все сказки о русских оказались выдумкой. Адъютантство не сулило золотых гор. А близость к императору не гарантировала избраннице даже представления при дворе в качестве мадам Бенкендорф. В ней видели только актрису, предмет развлечения.

Но у себя на родине, овеянная славой русского вояжа…

В этот момент горничная доложила, что актрису желает видеть некая знатная дама.

– Гоните ее! – возмутилась хозяйка дома. – Не хочет назвать имени? Откуда мне знать, что это не сумасшедшая ревнивица со склянкой кислоты? Многие жены мечтают отомстить мне за то, что их благоверные вытворяют на спектаклях! В партере еще хлопают. А где руки мужчин, которые сидят в ложах?

– Какой у вас грязный язык, – услышала Жоржина ровный громкий голос за спиной.

Чья-то мощная ладонь отодвинула служанку, и, прежде чем дама вступила в будуар, заслонив собой высоченный дверной проем, актриса уже вскочила с места и сделала глубокий реверанс.

– Ваше величество!

Вдовствующая императрица вошла, села без приглашения, подняла вуаль и с неодобрением осмотрелась вокруг.

– Вам стоило только призвать меня к себе… – пролепетала Жорж.

– Много чести, – оборвала Мария Федоровна. – Ваш визит ко двору не удалось бы скрыть. А я могу позволить себе прогулку частным образом. Так вы бываете у государя?

Жоржина уже готовилась оправдываться: они говорили только о театре…

– И вы забили моей дочери Като голову россказнями о Париже?

Актриса опять встрепенулась, готовая все отрицать. И снова царица остановила ее жестом.

– Но я здесь не поэтому. Поверьте, политика обойдется без нас с вами. – Она доверительно похлопала Жоржину по руке, отчего ту пробила дрожь до костей. Ладонями Марии Федоровны можно было душить кроликов и отрывать головы щенкам.

– Мой воспитанник последние месяцы провел у вас, – веско произнесла та. – И, как я понимаю, вы намерены выманить у него обручальное колечко.

Хозяйка дома задохнулась от негодования.

– Я ни у кого ничего не выманиваю, – с достоинством произнесла она. – Если мне что-то дают, то по собственной воле.

– Но вы умеете добиваться своего, не правда ли? – с понимающей усмешкой кивнула Мария Федоровна. – Так вот, деточка, это не тот случай.

Жоржина сжала кулаки. Ее хотели лишить законной добычи.

– Мы любим друг друга.

Вместо ответа царица взяла стопку писем и дунула на них. В воздухе повисло облачко пыли.

– Цена любви.

Жоржина не терпела, когда ее учат.

– Он дал слово.

– Какое совпадение! Мне тоже, – вдовствующая императрица рассмеялась. – Как думаете, которое он сдержит?

Актриса вскипела.

– Если я сейчас же отвечу на его послания…

– Вы этого не сделаете, – Мария Федоровна положила резную трость слоновой кости поверх конвертов. – Женившись на вас, мой воспитанник поставит крест на своей карьере. Ему придется уехать с вами. Жить на ваши деньги. Вы к этому готовы?

Жоржина заколебалась.

– Запомните, – вдовствующая императрица встала, – если вас называют вещью Бонапарта, то Сашхен – моя вещь. Я его не отдам.

Она забрала никчемные послания своего протеже и, не прощаясь, вышла из комнаты.

* * *

«Никогда не забуду эти дни скуки и страданий».

А. Х. Бенкендорф

Ночью шли по степи, и нога Шуркиной лошади угодила в яму. Он полетел через голову жеребца, сломал ключицу и не мог продолжать путь. Левая рука отекла. Тупая боль разрывала плечо. Доктор-коновал, ей-богу, наложил такую тугую повязку, что полковник не мог ни повернуться, ни бить на себе комаров, ни чесаться, атакуемый клопами в бедной крестьянской халупе.

Утром ему пришлось повернуть обратно в Галац. Ехать в одиночестве, степью, без воды. С сухарями и дрянной водкой – прощальным подарком Платова – во фляжке. Под конец полковник так ослабел, что только сметливость жеребца Луи позволила ему очутиться в главной квартире.

– Терпите, юноша, терпите!

Все-таки устыдившийся своей горячности командующий прислал лекаря.

– Это кто же так повязки кладет? Да вы счастливец, что не лишились руки! Кровь застоялась. Были бы солдатом, приказал бы пилить.

«Утешил!»

– Вы хоть что-нибудь чувствуете?

Полковник заорал в голос, когда сильные, как у мясника, руки доктора надавили ему на ключицу.

Денщик подал Бенкендорфу деревянную ложку, которую тот закусил, чтобы не кричать. Боль была такая, что больной на секунду лишился сознания. А когда пришел в себя, понял, что штаны у него мокрые. Никогда такого не случалось. Ни в бою, ни при ранениях.

Вымытый и переодетый денщиком Александр Христофорович валялся на гадком топчане в гадкой же хижине и ненавидел все окружающее. Армия двинулась дальше, а его бросили с сотнями больных в Галаце, объятом лихорадкой и бескормицей. Помирать? Ни книг, ни людей, ни писем.

О последних не стоило сожалеть, ибо, когда пришла почта, Бенкендорф пожалел, что не сломал памятной ночью шею.

Жоржина отважилась написать ему правду. Она полюбила другого и собиралась замуж. У Шурки руки затряслись вместе с листком. Он никак мне мог понять: кто? Все искал знаменитую фамилию. Какой-нибудь старичок-аристократ сподобился под занавес жизни отведать прелестей молодой актрисы? Да он же этого старичка…

Дюпор. Имя его соперника было Дюпор. Давний сценический друг и воздыхатель. Понять это не хватало ни сил, ни духу. Полковник запоздало прозрел. Этот хлыщ, нарост на бубне Мельпомены, балетный прыгун и поскакун уже давно сопровождал Жоржину и, видно, был сменным-неизменным партнером не только на подмостках. Голая правда открылась Шурке во всей простоте.

Но возлюбленная не писала: «вышла». Она ласково просила разрешения на этот шаг. Даже не называла даты, когда флигель-адъютанту будет угодно ее отпустить.

Если бы полковник мог, он с места в карьер поскакал бы в Петербург, даже не прося разрешения у командующего. Черт бы с ним, с таким командующим! Главное – расстроить брак!

О, в воображении Бенкендорф был уже в столице. Уже спускал с лестницы Дюпора. Уже кричал на любимую. А она валялась у него в ногах… Все эти сцены представились Александру Христофоровичу так ярко, будто происходили в реальности.

Но на деле он не мог не то что ехать – надолго вставать с топчана. Ковылял до двери и обратно. Его слуг трепала лихорадка. Полковник ухаживал за ними, как мог, и сам готовил еду. Отвратительное местное блюдо – мамалыгу, от которого не оттирались чугунки, а пальцы тошнотворно пахли кукурузой с салом.

Бенкендорф чувствовал, что его руки продолжают дрожать. Лег на топчан, покрытый шинелью и жесткий, как земля. И вдруг ощутил, что озноб бьет его всего: от головы до пят. Заразился.

Немудрено с двумя больными под одной крышей. Но ни вчера, ни завтра. Сейчас – стоило получить письмо. За одну минуту от страшного известия полковник так ослабел, что хворь вошла в него, как в открытый дом, где дверь ветром сорвало с петель.

Почему он не умер?

Армия заняла уже Мачин, Исакчи, Тульчу и двигалась к Кюстенджи. Галац остался далеко позади. Все, кто подыхал здесь от болезней и недоедания, не принимались в расчет. Их жизнь казалась конченой. И смешно было думать, что где-то в сияющем каждый вечер огнями Петербурге красивая женщина в чистом белье дразнит его, умирающего, надеясь подтолкнуть к решению: дать свое имя.

Да берите! Полковник еле добредал до переполненного нечистотами ведра у двери. Еле сползал на него, держась за косяк. Минутами ему казалось, что он так и околеет со спущенными штанами и с именем Жоржины на устах.

В один ужасный день, когда Александр Христофорович лежал, безучастно глядя в потолок и даже не отгоняя муху, переползавшую у него с подбородка на нос, в дверях возникла знакомая фигура. И знакомый, но охрипший голос сказал:

– Эк у тебя воняет!

Миша! Михаил. Небеса прислали за ним архангела!

Воронцов ехал из Кременчуга к Рассевату и, узнав, что Шурка в Галаце, завернул повидать.

– Менее всего думал, что найду тебя на смертном одре. – Он уже вступил в дом. Уже бросил скатку из своих вещей в угол. Уже кричал на улицу: – Сенька! Гаврик! Тащите все сюда!

Уже его слуги, зажимая нос, сновали по зачумленной халупе, обращая ее в подобие лазарета.

– Ах ты, старый пес! – Воронцов наклонился над другом и смачно, без гадливости, расцеловал его в заросшие щеки. – Бриться будем?

Не имело смысла вспоминать, как они расстались и что наговорили друг другу.

Миша сам вынес ведро. На печи уже кипела вода.

– Ты в курсе, что один из твоих денщиков помер?

Новопреставленного потащили в сад, отчего воздух в доме заметно освежился.

– Чистых рубах нет, – констатировал Воронцов, перевернув Шуркин скарб. – Наденешь мои.

У него было несколько плиток сухого бульона. Прессованное мясо ломалось с трудом. Но все же Гаврик – мальчик лет пятнадцати, расторопный и неболтливый – сумел растолочь и развести их водой.

Михаил положил другу под спину шинель и посадил на топчане. Он держал железную миску на коленях и кормил Шурку с ложки.

– Сейчас яиц наварим!

Бенкендорф глотал горячую жижу, и ему становилось легче.

– Миша, ты ангел.

– Я знаю.

Сняли повязку. Оказалось, рука уже двигается.

– Слушай, друг, у тебя скоро вши заведутся, – неодобрительно заявил Воронцов. – А бани нету.

С улицы Сенька принес деревянное корыто для стирки.

– Я не младенец.

– Ты хуже.

Его отмывали в шесть рук. По земляному полу текли ручьи грязной воды. Потом Воронцов брил друга. А его слуги занялись едва живым денщиком Бенкендорфа.

– Вот ты меня, чистого и бритого, положишь здесь под иконами, и я преставлюсь, – блаженно сообщил Александр Христофорович, когда ему удалось вновь вытянуться на топчане. – Жоржина написала, что выходит замуж.

– Уже вышла, – лицо Воронцова стало чужим и отстраненным. – Слава богу!

Бенкендорф застонал. Ему хотелось плакать от слабости. Но он не смел. Стыдился Миши.

– Я с тобой сидеть не собираюсь, – бросил молодой граф. – Хочешь помирать, помирай. Но, – он помедлил, – если решишь жить, я тебя отсюда вывезу.

– Как?

– В казацкой люльке.

Тем не менее он еще неделю ухаживал за другом, пока не уверился, что тот выдержит дорогу. А потом сторговал у казаков, хворавших на окраине города, двух еще крепких лошаденок и треугольную сумку на раме, которая крепилась между ними и могла выдержать больного.

В этой дерюжной колыбели Воронцов увез Бенкендорфа из Галаца, поминутно поя хиной и сообщая кучу подробностей о местах, через которые они проезжали. Граф знал их от отца, воевавшего здесь же.

На полпути к Рассевату, где располагался большой вражеский корпус, они ночевали в деревеньке Карацу, подпиравшей развалины римских укреплений. Здесь начинался вал Траяна, тянувшийся от Констанцы до Черноводы. Виднелись фундаменты маленьких крепостей, соединявших эту оборонительную линию.

Воронцов знал, как Шурка любопытен, и прямо в колыбели потащил с собой смотреть руины.

– Дорогой мой, – повторял он, – ты не представляешь, как хорошо, что я нашел тебя! Я не верю, что нас убьют. Мне почему-то кажется, что мы будем жить долго.

Бенкендорф не знал, как будет жить без сердца. И вообще, зачем теперь жить? Но он покорился другу, как покорялся ему всегда. Потому что ни разу не пожалел об этом.

«Мы будем жить долго, – шептал он, – и счастливо».

* * *

«Князь Багратион проявил мало великодушия и возложил вину на меня».

А. Х. Бенкендорф

Земля за Дунаем цвела. Теперь Бенкендорфу было жаль турок, преследуя которых приходилось разорять утопавшие в садах городки. Но ему сказали, что здесь только крепости населены османами. Сам же народ похож на них, но христианский и в прошлом даже сродни русским. С какого бока, полковник выяснять не стал. Лопотали они, во всяком случае, по-славянски. И солдаты отлично понимали их.

Как поляки французам, эти отдавали русским хлеб и воду. Ибо познали другую руку у себя на горле. И та рука не была человеческой. С когтями на пальцах или с шелковой удавкой в кулаке.

В своей ненависти к Порте они напомнили Бенкендорфу греков, с которыми он сражался вместе пять лет назад на Корфу. Только те были ленивы. А эти добродушны. Но, чтобы озлобить и тех, и других, надо было постараться. Ведь больше всего на свете обитатели благодатных краев любили свои дома, свои виноградники, свое ласковое солнце и тихий плеск теплого, некусачего моря.

Словом, турки были никакими хозяевами даже для ручных, игривых народов. Что говорить о зубастых и грозных?

Один ночной бросок, и Воронцов с Бенкендорфом добрались до Кюстенджи – маленького городка на побережье. Об его слабые земляные бастионы билось море. Прежде чем подъехать к лагерю, Михаил придержал лошадь и заставил друга окунуться. Соленая вода сомкнулась у того над макушкой, и он глубоко – горлом, носом и, казалось, даже открытыми глазами – сглотнул сияющую зеленую глубину. Потом насухо вытерся офицерским шарфом и глядел, как Воронцов смеется, обнажая блестящие на солнце зубы. Все это так удивляло его, точно впервые рождалось прямо на глазах.

Друзья прибыли вовремя. Армия двинулась к Рассевату и скрытно подошла чуть не под самые стены. На рассвете неприятель заметил русских и вывалил из крепости в большом числе. Платов, с которым Бенкендорф встретился по-братски, приказал ему взять два батальона пехоты с четырьмя пушками и ударить на врага.

Турки, чей натиск был пробным, побежали обратно в крепость. Полковник преследовал их, пока со стен не загремели выстрелы. Укрыв пехоту на кладбище – как не вспомнить Эйлау? – он подождал до прибытия артиллеристов. Голова работала, как никогда, ясно. Артиллерия встала впереди колонн и двинулась вперед. Но пехота, которую вел Бенкендорф, была встречена таким метким огнем, что начала топтаться на месте и, наконец, смешалась. Колонны следовало отвести и перестроить. Полковник приказал играть отступление. И тут, как назло, под самыми стенами появился командующий.

Его только не хватало! Нет чтобы привести пару батальонов!

На подступах уже лежало несколько сотен человек. Увидев Бенкендорфа, спешно отводящего колонны, генерал разразился такой отчаянной руганью, какую полковник слышал только при встрече.

– Твоя вина! – орал Багратион, сидя на крутившемся скакуне. – Один! Пешком пойдешь! Принесешь мне этот город! Двести человек на сраный Рассеват!

Полковник плюнул.

– Хорошо! – взвыл он. Что было уже совсем против субординации, ибо кто смеет отвечать командующему? – Дайте мне партию! Казаков! Отведите войска в лагерь! Хотите крепость? Не мешайте действовать!

Багратион буркнул себе под нос что-то вроде: «Молокосос! Засранец!» – и махнул рукой.

Гарцевавший рядом с ним Воронцов выразительно покрутил пальцем у виска. Но Шурка не унялся.

– Платова просите! – выронил из сцепленных зубов князь Петр и ускакал восвояси. За ним блестящая свита адъютантов. И добрый друг Миша, который, как всегда, был при начальстве.

Черная, облепленная землей пехота осталась стоять на месте. Бенкендорф отплевался пылью, отвел колонны егерей и пушки за мусульманское кладбище, где сцепленные ветки южных деревьев и надгробья с мраморными чалмами представляли собой прекрасное укрытие.

Платов не без сетований дал полковнику до пяти казачьих сотен, одобрил план стремительных рейдов в окрестностях Рассевата и наказал есаулам слушаться. Те поворчали, но подчинились, тем более что Александр Христофорович обещал не обидеть добычей.

За двое суток он навел такого страху в прилежащих деревнях, что ни один турок не отваживался показываться на дороге, ведущей к крепости. Никто не поставлял туда ни еду, ни чистую воду. Еще пара дней, и Рассеват выбросил белый флаг.

Бенкендорф поднес его командующему на кончике сабли. Как просили! Но их взаимная неприязнь от этого только возросла.

За всю жизнь князь Петр не упомнил бы такой неудачной кампании. А ведь от успеха зависело его счастье. Вернись он в Петербург триумфатором, и кто знает… Кровь Багратидов давала шанс. Раньше государи женили дочерей на грузинских царевичах.

Но голод… Но болезни… Часовые умирали на посту! Но упорство турок, подкрепляемых посулами из Парижа. А может, все дело в тоскливой нервозности, которая овладела князем Петром? Как бы то ни было, кампания не задалась.

У Рассевата армия Багратиона соединилась с корпусом Милорадовича и начала движение по берегу Дуная к Силистрии. Им на пятки наступала осень. С дождями время правильной осады заканчивалось, и после неудачи под селом Татарницей командующий не нашел ничего лучшего, как отправить в Петербург курьера с известием: до весны Силистрия не будет взята.

Нетрудно догадаться, кого он выбрал в качестве козла отпущения. Если курьер везет донесение о победе, он счастливец, ибо на его голову посыплются награды, а на плечи лягут новые эполеты. Но вот беда, если весть о неудаче – а с этим посылают только провинившихся – холодный прием обеспечен. Твои геройства заметят, но никак на них не отзовутся. Это Александр Христофорович знал по опыту.

Но Бенкендорф примчался в Петербург вовсе не для того, чтобы терпеть холодность государя или императрицы-матери. А для того, чтобы заглянуть в глаза Жорж и вырвать ее из позорных объятий ничтожества.

Последний всплеск его чувств разбился о скалу. Дива была на гастролях в Москве.

Глава 13. «Месть Марса»

«Я полностью поддался приступу постыдной печали. Ни лечение, ни увещевания друзей – ничто не могло отвлечь меня от моей безумной любви и грусти».

А. Х. Бенкендорф.

Осень 1809 года. Петербург.

Полковник рвался в Москву, но не получил позволения покинуть Северную столицу.

Да бог с ним, с позволением! Он и так ускакал бы в ночь, на перекладных. Двое суток, и Жоржина в его объятиях.

Раньше расстояния его не останавливали. Но… ему передали записку, которую прима оставила для возлюбленного: полный разрыв. Его проклинали за молчание! За отказ отпустить, за нежелание жениться! Она ждала до последнего. Полагала, что угроза потерять ее вразумит героя. Но он, видно, забыл о ее существовании среди опасностей и побед. Что ж, она выбирает надежного спутника, который никогда никуда не уедет…

Тут вся ее игра представилась Александру Христофоровичу в самом отталкивающем виде. А разве он раньше не знал? Не догадывался? Не чувствовал?

Да ему и в голову не приходило писать, после того как она объявила о замужестве! Оказывается, нужно было разубеждать, валяться в ногах, а главное – вести под венец.

Кто, спрашивается, кого вел? Полковник озлился. Он обожал, его отвергали. Он уходил, его удерживали. Он лизал руки, которые били его по щекам. И которые вымогали единственное, что было, – имя.

Но им-то самим хоть каплю дорожили?

Если можно заболеть от стыда, то Шурка сделал именно это. Все его унизительное волокитство всплыло в памяти с такой ясностью, с такими издевательскими подробностями, что полковник заперся дома и не хотел показывать носа на улицу. Казалось, все на него смотрят. Все знают, как постыдно он себя вел. Чем был у театральной девки.

Остатки чувства следовало выкорчевать железной рукой. Но они пустили такие глубокие корни, так впились в душу, что казалось: рвани, и она расползется, как гнилое одеяло.

Что у него было кроме Жоржины? Что без Жоржины был он сам?

Вернулась лихорадка. Слабый и больной Шурка лежал на съемной квартире, не желая ехать ни к брату, ни к сестре Марии. Добрая Шарлотта Карловна Ливен, свекровь Долли, несколько раз приходила к нему от вдовствующей императрицы с увещеваниями.

Но, послушав горячечный бред, отступилась, повторяя, что мальчика поздно воспитывать тетушкам и слишком рано – жене.

По ее глубокому убеждению, процесс самосовершенствования был бесконечен, и пройти его мужчина мог только под руководством достойных дам. Шурка же выбирал недостойных. Значит, страдания неизбежны. Проходя через них, душа закалится. Не нужно мешать.

Выработав эту спасительную для окружающих тактику, старушка покинула квартиру Бенкендорфа и строго-настрого запретила родне вступать туда, как в чумной барак, чтобы не заразиться.

Александр Христофорович с досадой понял, что ему некому больше плакаться.

В этот момент в Петербург прибыла парижская соперница примы – мадемуазель Тереза Бургоэн. Та самая, что играла Мандану после бегства звезды. А потом купалась в благосклонном внимании императора. Говорят, он даже отобрал ее у прежнего любовника министра Шапталя. Но скоро бросил. Вернее, отослал в Петербург. Раз величественная Жоржина не во вкусе царя, может, тот любит маленьких вертлявых блондинок?

Бургоэн именовали ангелом радости, и Шурке не составило труда обрести эту радость при первом же визите. Хотя его подарки не были столь уж драгоценны. Но это не имело значения. Покоряя любовника соперницы, Тереза торжествовала над ней. Она все отняла: и роль, и благосклонность Наполеона, и даже этого русского адъютанта, который, по слухам, едва не кормил Жоржину с золотой ложки.

Со своей стороны, приобретая маленького капризного ангелочка, полковник мстил. В театре и постели он говорил кучу гадостей о приме. Смеялся сжав сердце в кулак и все ждал, когда полегчает.

Не полегчало. Но именно эти колкости заставили Жоржину наконец прервать молчание.

Александр Христофорович уже выбрал для себя и Терезы новое жилище – этаж меблированных комнат на Мойке – и собирался переезжать. Там будет весело. Опять, как в добрые старые времена, в отеле «Дю Нор» – толпа друзей и актеров. Но без страданий. Теперь, к счастью, без страданий.

Уже упаковали вещи. Он следил за отправкой последних. Стоял в пустой комнате, покачиваясь с носков на пятки, и вдруг услышал у себя за спиной шаги.

Жоржина появилась стремительно, будто имела право прийти. Подошла вплотную. Глянула исподлобья. Подняла свои чудовищные руки с детскими ладошками и взяла полковника за голову.

Бенкендорф не успел воспротивиться. Не говоря ни слова, она приникла к его устам и пила дыхание, будто хотела высосать из любимого все иные чувства кроме прежних.

Ах, если бы Жоржина пришла, когда он болел! Все было бы прощено и забыто.

– Зачем вы здесь? – спросил ошеломленный Бенкендорф. Он был все еще слаб. В ушах звенело.

– О чем ты говоришь? Я здесь, это главное.

Актриса попыталась его обнять, но полковник отвел руки возлюбленной. Чего это ему стоило! Он хотел бы тут же, без разговоров, овладеть этой грандиозной, этой прекрасной женщиной. Чтобы хоть на миг испытать старое счастье. Забыться. Ни о чем не думать. Не вспоминать.

– Ты теперь принадлежишь другой? – с усмешкой спросила Жоржина.

– Я никому не принадлежу, – полковник пожал плечами: какая разница? Одна актриса, вторая?

– Ты так думал и обо мне?

«Нет!» – чуть не закричал он. Но вместо этого кивнул, точно подтверждая слова дивы.

Жоржина хотела привычно залепить ему пощечину, но он перехватил ее руку.

– Не надоело?

– Ты меня бросил! – В ее глазах закипели слезы. – Завез в эту глушь. Оторвал от моей публики. И… ничего не дал.

– Полно. – На его лице было написано равнодушие. Даже скука. – Вы с самого начала все знали. Карты были открыты. Уверен, от своего императора вы получили не меньше знаков внимания, чем от моего. А заработали в России на сказочных подарках влюбленных богачей столько, что сможете купить маленький замок на родине.

Ее черные глаза сверкнули гневом.

– Ты никогда меня не любил!

– Любил, – Бенкендорф покачал головой. – И вы это знаете.

– Больше не любишь? – взгляд Жоржины стал просительным.

«Люблю!»

– Почему вы не приходили? – вслух спросил полковник. – Я валялся тут почти три месяца. От меня все отступились. Где вы были?

– Дюпор слишком ревнив, – заторопилась актриса. – Он меня никуда не отпускает.

– Уже плачете?

Она закусила губу.

– Уйдите от него.

– К кому? – простонала актриса.

Бенкендорф не сказал: «Ко мне!» Хотя слова рвались с языка.

– У вас множество знатных поклонников. Любой не откажет вам в покровительстве. И, кстати, если муж-актер стесняет приму, его можно приказать отделать палками. Вы в России. Старый режим!

– Чем вы гордитесь? – оскорбленно выдохнула Жорж.

«Разве я горжусь?»

Обоим хотелось выть.

– Неужели мы больше никогда…

Жоржина и так стояла вплотную, а теперь прямо-таки прижалась к нему большим, жалобно вздрагивающим телом. Она понимала: стоит им кинуться друг на друга, и ее победа станет абсолютной. В комнате не было даже кровати. Но он прижмет ее к стене. Или бросит на пол шинель.

Александр Христофорович медлил, чувствуя, как с каждой минутой все глубже уходит в себя.

– Он даже бьет меня. – Жоржина прибегла к последнему средству, желая всколыхнуть в любовнике рыцарские чувства. – Посмотри. Здесь, на руке.

Но полковник закрыл обратно кружево манжета, которое она откинула.

* * *

«Я начал чувствовать, насколько постыдным было мое поведение, мое лицо заливалось краской от сознания того, какое мнение должно было обо мне сложиться».

А. Х. Бенкендорф

Прекраснейшая из виденных им женщин ушла, так ничего и не добившись. А на следующий день Бенкендорф был уже в театре на балете «Любовь Адониса, или Месть Марса» – собственного сочинения Дюпора в постановке Дидло.

В роли Адониса порхал, конечно, сам счастливец. Он всеми силами демонстрировал страсть к прекрасной Венере, которую своей смертной красотой отвлек от угрюмого воителя Марса.

Последний вечно покидал богиню ради кровавых дел, а возвратясь, вываливал к ее ногам горы черепов. В этом привлекательном персонаже Шурка узнал себя.

В то время как нежная богиня стремилась к покою и уюту, а ее верный спутник отирал слезы на прекрасном челе, Марс в образе гигантского вепря носился по лесу и изменял своей избраннице с первыми же попавшимися кабанихами. Изобразить балетными средствами эту всепобеждающую похоть было нетрудно. Словом, мстительный, грубый, необузданный бог войны был не подарок. А узнав о тайне сердца, связавшей смертного юношу и богиню, взревел, как раненый зверь.

Его месть была ужасна. Он обманом выманил Адониса на охоту, превратил в вепря и пустил по его следу свору псов. Которые и разорвали несчастного. О чем Венера узнала с искренней горечью.

Для Бенкендорфа было очень поучительно увидеть, каков он глазами соперника. Да еще и в балетном исполнении. Имелась даже сцена, где оскорбленный Марс решает показать легконогому врагу, что тот не умеет танцевать, и пускается в неистовую пляску войны.

Свежо. А главное, жизненно.

Ничего не подозревавшая мадемуазель Бургоэн, с которой полковник явился в театр, смеялась и аплодировала от души.

– Подожди меня в ложе, – сказал ей спутник. – Ты еще увидишь господина Дюпора и выразишь ему свое восхищение.

Он быстро спустился в вестибюль. Вышел из театра. Отыскал своего кучера, дал денег и велел принести из ближайшего трактира четыре штофа водки – погаже и погрязнее.

Возница справился блестяще, благо седок обещал, что сдачу тот возьмет себе за труды. Водка – одна сивуха – свалила бы с ног роту гренадер.

В перерыве перед пятым действием Бенкендорф сошел в гримерную Дюпора. Каждая собака в театре его знала и давала дорогу. Открыл и сразу же закрыл дверь, приперев ее стулом.

Плясун вздумал орать. Не тут-то было: театральный шум нельзя перекричать. Под дулом пистолета мальчик-переросток с толстым носом – а именно так Шурка воспринимал Дюпора – вынужден был выпить приношение.

Полковник строго следил за дозой. Ему вовсе не хотелось, чтобы танцовщик потерял сознание, как гости Петра Великого, осушив кубок Большого Орла. Нет, Дюпор должен был еще ходить и прыгать.

Полтора штофа – то, что надо. Язык у парня давно залип к гортани, а вот ноги кое-как двигались.

– Иди, болезный. Слышь, хлопают, тебя зовут.

Бенкендорф выпустил Дюпора из гримерки, а сам преспокойно поднялся в ложу.

– Где ты, где ты, где ты? – изнывала Бургоэн. – Чуть без тебя не начали!

– Без меня не могли, – заверил ее полковник. Его остро интересовало, что сейчас произойдет на сцене.

Надо отдать должное Дюпору. Он оказался классным танцовщиком и раненого Адониса сумел сплясать, не смотря на то что ноги выписывали крендели, а самого его заносило то в одну, то в другую кулису. Правда, вначале он как-то странно бегал от нимф Артемиды, обратившихся в гончих. И норовил напасть на них. Но потом выровнялся.

– Что это с ним? – поморщилась Тереза. – Он пьян? Не может быть! Кто набирается за четверть часа перерыва?

«Если умеючи…»

Для первых рядов состояние Дюпора не составило тайны. Но остальной театр был в восторге. И даже когда во время поклона танцовщик запнулся и чуть не упал, поддержанный партнерами, дело приписали усталости и проводили Адониса дружными аплодисментами.

Уже усадив Бургоэн в карету, полковник велел ей подождать, а сам посетил гримерку, куда его на этот раз попытались не пустить. Слишком шокировало зрелище.

Дюпор лежал кучерявой головой на туалетном столике и храпел. Но, едва вошел полковник, встрепенулся и уставился на соперника осовевшими глазами.

– Я пришел, чтобы пожать вам руку, – сказал Бенкендорф. – Это было…

– Роскошно, – едва ворочая языком, подтвердил танцовщик. – Надо будет попробовать плясать под мухой. Расковывает. Конечно, не столько. Но стопочку… – Он причмокнул толстыми губами.

– Давно вы ее любовник? – холодно спросил Александр Христофорович.

– Всегда, – выдохнул бедняга. – Как только приняли в театр. Но она, – его глаза закатились, – любит вас. Даже теперь. Эта глупая история со свадьбой… Ей хотелось вас подначить, – он пьяно всхлипнул. – На самом деле…

Бенкендорф покачал головой.

– Не обольщайтесь. Ни меня. Ни вас. Никого другого. Она не может себе этого позволить.

– Она великая актриса! – встрепенулся Дюпор.

– За это выпьем.

Полковник ушел, забрав два непочатых штофа водки.

– От тебя мерзко пахнут! – воскликнула Бургоэн в карете. – От усов. Это не вино!

«Во всяком случае, не шампанское».

Остаток вечера он провел один, запершись в своей комнате и набираясь без закуски. Чем больше он пил, тем больше трезвел, и, наконец, мир представился ему таким ясным, таким обездвиженным, как стекло. Или студень. Можно было резать ножом и есть. Но нельзя дышать. Это была последняя мысль, которую запомнил Александр Христофорович, когда откинулся на диван.

* * *

«Чугуевский полк не пользовался хорошей репутацией, но на этот раз он превосходно вел себя, имея во главе полковника Бенкендорфа, который доказал, что и волонтеры могут быть на что-то годны. Движение чугуевцев, хорошо направленное, а главное, вовремя проведенное, много помогло делу».

А. Ланжерон.

22 июня 1811 года. Бессарабия.

Ветер шевелил гривы лошадей, перекидывая клочки волос то налево, то направо от шеи.

Наконец-то Бенкендорф был верхом. Когда с полгода нет иных радостей, и эта веселит душу. Русские войска собрались у Рущука, обращенного в опорный пункт, и ждали армию великого визиря.

Александру Христофоровичу пришлось топать сюда пешком вместе со Староингерманландским полком аж из крепости Ловча. Сначала хотели наступать и далеко выбросили пехоту с егерями. Еще дальше конницу. Но у нового командующего – веселого, круглого, хитрого, как турок, – верлеоки Кутузова имелся свой план. И, согласно ему, все силы стянули обратно к Рущуку, подманивая Ахмет-пашу с семьюдесятью тысячами османского войска.

Там, где визирское знамя – конский хвост с золотыми нитями, – не может быть поражения. Ахмет-паша храбр и искусен, он отбивал атаки у Браилова и сберег крепость. На нем благословение Аллаха. Ему одному – доверие султана.

А эти голодные, измученные лихорадкой люди – их всего сорок шесть тысяч – падут на землю от одного колыхания османских знамен. Зачем они здесь? Как пришли сюда?

Это был вопрос. Бенкендорф, например, вел свой полк по чужой, враждебной земле без карт, артиллерии и разведки. Ни одного верхового. Даже офицеры пешком. Как провел? Бог хранил. Но сколько закопал по дороге? Только Бог и знает.

Пришли. Встали. Кутузов вел одному ему ведомую игру с визирем. Своим казался робок, нерешителен. По всем войскам предписал «скромное поведение» с турками.

Не таскать кур, не щипать девок?

Особенно негодовали казаки. Но они же отчего-то особенно боялись одноглазого – себе на уме. Одно око смотрит на здешний мир, другое видит иной. Держись подальше от этого черта!

Воронцов, случившийся с Шуркой тут же – а куда ему деваться, войной за Дунаем накрыло всех, – рассказывал, будто старик тонок умом так же, как жирен телом. Циничен до крайности. И уверен в своей звезде. Еще при матушке Екатерине, в бытность дипломатом в Царьграде, желая повидать султаншу в серале, не задумываясь, объявил: «Я евнух русской императрицы». И прошел, куда надо. Толстяку все поверили. А потом, когда посольство ехало подписывать тот давний мир, двигались по Молдавии медленно-медленно, куриным шагом, потому что Кутузов пустил вперед картографов. Каждая верста пути до султанской столицы легла на бумагу: нам здесь еще воевать…

Пока в армии судачили, как неспор и ненахрапист командующий, тот писал старому знакомцу Ахмет-паше дружеские письма: мол, не пора ли думать о мире? Мол, я болен и устал, а войска измучены лихорадкой. Будто у вас не так?

Не так.

Все знали: русские воюют ради мира. Не ради земель. Все, что взяли в прошлых кампаниях, готовы отдать. Лишь бы развязать себе руки. Бонапарт у ворот.

Выходило, туркам не надо мириться. Чуть-чуть потянуть, и тогда уже с двух концов. Кто первый заговорит про мир, тот слаб. Дави его! Семьдесят тысяч против сорока шести. Свежие силы против потрепанных. Соблазн был велик.

И умный Ахмет-паша, Ахмет – защитник Браилова, познавший вкус вражеской крови, – поддался на уговоры. Пошел вперед.

Тут по войскам отдали команду – готовиться.

Бенкендорфу везло. Он любил рейды. И весь июнь ему поручали с сотней улан и сотней же казаков крутиться у местечка Писанцы – чего только ребята не говорили насчет этого названия, чего только не выделывали с седла, высматривая движение неприятеля.

Двадцатого июня Александр Христофорович принял команду над передовыми постами армии. И тут повалило. Перед зорей ловкие делибаши в красных куртках ворвались в первую казачью цепь. Пошла писать губерния. Лязг сабель. Редкие выстрелы.

Шурка спал. Он всегда хорошо, без нервов, спал перед боем. Кто бы мог подумать: такой дерганый, впечатлительный малый, но близость опасности его успокаивала, точно возвращала к нормальному состоянию.

Итак, спал. Вскочил. Приказал уланам Чугуевского полка: в седла! За рассветным туманом трудно было рассмотреть происходящее.

– Кричите «ура!» со всей мочи!

Делибаши, выскочившие только на пробу, испугались, решив, что за дымкой вся армия. Бросили трепать казаков. Те не удержали коней и врезались в расположение спящих войск с воплем: «Турки! Турки!»

Поднялся переполох, быстро затушенный офицерами. Полки начали строиться, благо и ночевали в амуниции, на тех местах, которые предстояло занять с зорей.

Словом, побудка.

Чугуевцам, которых до этого не пойми за что считали позором молдавской армии – там отступили, там потеряли флаг, там затоптали в спешке офицера, – выпала первая кровь и первая слава. Приободрились.

Отчего-то с Бенкендорфом, давно известным дерзостью рейдов, за них были спокойны. Воронцов потом смеялся: не полки плохи, командиры – козлы!

Между тем солнце разогнало туман, и русский авангард увидел густую толпу турецкой конницы. Если бы встретить ее предстояло по всему фронту – дело сносное. Османы на легконогих лошадях не имели кирасир или драгун. Не могли таранным ударом пробить бреши в пехотных рядах, ощетинившихся штыками.

Но горе-то в том, что волна покатила на передовые части Бенкендорфа, который никак не ожидал такого подарка для своих улан. К чугуевцам неволей прибилась часть ольвиопольских гусар – остальные были просто сметены. И Шурка вместо обороны развернул их в атаку.

Сшибка, так сшибка. Помирать? Все там будем.

Он несся, вытянув вперед саблю, развернув ее для первой, доброй отмашки, – и жизнь на мгновение показалась такой легкой, простой и хорошей. Такой правильной и быстрой, словно все время сужалась к этой секунде, веером расходясь за спиной, захватывая людей, страны, встречи, книги, любовь, вражду… Вся она смыкалась на стальной глади выставленного клинка. Железо резало воздух, скользящий дальше по голой руке.

Шурка не терпел в бою перчаток. Смерть надо трогать голыми руками, босой кожей. Она ведь баба и тоже хочет любви. Она ведь выбирает лучших!

Странно, что так долго не выбирала его. Щадила? Хотела еще и еще раз? Искала удовольствия? Полковник всегда знал, как его доставить. И получить.

Клинок врубился в гущу турецких передовых. Замелькали их сабли. Кривые, изогнутые, чуть не как бумеранги дикарей. Сколько золота! Сколько камней! Какие красивые люди! В шелку и парче. Почему без нагрудников? Хотя бы кожаных.

Его сабля – очень уж прямая, почти палаш – изменила направление удара. Вправо – влево. Сверху – вниз. Колем – рубим. И вместе с ней изменялся поток жизни. Из-за спины он перемещался то вперед, то в сторону, но уже никогда назад. Бенкендорф прорубал себе дорогу, а его сабля вращала целую воронку будущего, раздвигая границы, которые вот-вот могли схлопнуться. Веер из людей и событий оказался впереди. Нечто больше и сильнее него самого сидело за спиной, поддерживая локоть, отводило удары и горячо шептало на ухо: не сегодня, не сегодня.

Вдруг конница врага стала откатываться, прогнулась по дуге, и в образовавшийся разрыв хлынули русские драгуны. Это на помощь чугуевцам наконец подоспели кавалеристы генерала Воинова.

Только семьдесят человек сдалось в плен. Вернее, удалось отбить у озверевших ольвиопольских гусар, мстивших за свой полк. Турки плакали и скрежетали зубами, держась за подпруги коней, и только так могли передвигаться, прыгая на раненых ногах.

Все были детьми из знатных семей, о чем свидетельствовали роскошная одежда и дорогая сбруя. Все мечтали показать себя в деле, привезти домой головы гяуров, а содранную кожу пустить на чепраки.

Шурка отыскал одну лошадь поизящнее, в золоченых ремнях с бирюзовыми бляшками. И подвел к ней жеребца Луи. Турки воевали на кобылах – те смирнее в деле.

– Твоя. Заслужил. – Полковник поймал ее повод, намотал на руку и повел в расположение своих войск.

Белый липициан, как собака, трусил сзади. Он давно бросил шкодливые привычки, позволял хозяину вытворять на своей спине почти цирковые номера. Жрал, что дают. Даже траву из-под ног. И умел вылизывать языком раны.

Если ночью не протрубят атаки, хозяин намеревался спарить его с турецкой барышней. И тем заплатить за службу. А завтра… Черт ли знает, что будет завтра?

Турки пропустили сутки. Это не сулило добра. Перегруппировка. Подтянутые резервы. Ободрение упавших духом.

Наши, напротив, перетерпели раж атаки. Перестроение в шахматном порядке. Выкатывание пушек вперед. Увод конницы в третью линию. Это все для командиров. Солдаты же чем дольше ждут, тем больше боятся.

Даже долгая канонада перед боем не вселила в них уверенности. Тем более что несколько старых единорогов разорвало при стрельбе, положив вокруг них артиллерийскую прислугу.

А потом Ахмет-паша велел выдвигаться коннице, неспешно разворачиваясь по всему фронту. Ехали офицеры на дорогих конях. Сверкала сбруя. Колыхались разноцветные знамена. Перед строем кувыркались на послушных лошадях ловкачи-джигиты, демонстрируя редкое умение и веселя своих.

Это зрелище, рассчитанное на сиволапых пехотинцев, не могло произвести впечатления на регулярную конницу. Дикари, ей-богу! Но казаки заметно волновались. А пехотные солдаты, знавшие, что все их упование на Бога да на штыки, только переминались с ноги на ногу.

Чем медленнее Ахмет-паша развертывал на их глазах пеструю змею турецкой конницы, тем ненадежнее казалась собственная защита. Русские чувствовали себя как в театре, завороженные зрелищем.

И в этот момент из-за спин спокойно надвигавшихся турок вылетела на всем скаку анатолийская конница – второй кавалерийский резерв, подарок визиря самонадеянным гяурам.

Десять тысяч анатолийцев – самых диких и упрямых среди османов – под командой Бошняк-аги, бывшего коменданта Рущука, горевшего жаждой мести, помчались в обход русских позиций.

Бошняк прекрасно знал окрестности и провел своих всадников в левый фланг врага, почти не потревожив пехотные каре. Те огрызались отчаянным огнем. Но их даже не замечали. Главная цель была за спинами пехотинцев и егерей. Смяв конницу, удалось бы отрезать армию от крепости. И тогда… Тогда взятая в клещи пехота рано или поздно расстреляет запас патронов, устанет отбиваться штыками и положит ружья на землю.

Что будет потом? Аллах велик! Османы пленных не берут. Разве сразу много и на продажу в Египет. Обычно этим промышляли татары. Но сейчас их нет. Русские сами забрали Крым и тем обрекли себя на немилость победителей.

Часть анатолийцев отделилась, чтобы разбить обоз, стоявший в виду крепости. Там порох, там пули, маркитанты, водка, сухари. Без каши русские еще стоят. Но без горячительного они и лежать не смогут. Янычары курили гашиш. Эти выпивали по три стопки и готовы были взять любой бастион. Так вот, не будет же у вас отравы. Станете как ягнята под рукой мясника.

Обозы были окружены. Началось избиение маркитантов. Тем временем основная лавина конницы врезалась в казачье прикрытие. Пронизала его, словно ножом, и разметала драгунские и гусарские полки.

Бошняк-ага пылал, как факел на ветру. Казалось, от его лица летели искры. От сабли точно! Уже турецкие лошади плясали вокруг орудий. Уже пехотинцы бросали ружья и в панике выскакивали из рядов товарищей, тут же падая на землю под чужими саблями. Уже… уже…

Шурка покусывал верхнюю губу. Усы кололи язык. Почему не дают приказ? Зачем держат? Сейчас эта лавина накроет нас! Где вообще командир? У него голова в заднице?

Он сам командовал только батальоном – пятью эскадронами чугуевцев. Но, если поскачут они, следом устремятся остальные.

Бенкендорф поднял саблю. Ах, как неохота без приказа! И он не осмелился бы, если б не рейды, не партии, не поиски – не казацкое шалое счастье. Сам себе командир. И сам за себя в ответе.

Уже скомандовав: «Вперед! Марш! Марш!» – полковник увидел два Воронцовских пехотных каре, о которые, как волны, дробились вражеские всадники. А пехотинцы стояли и падали, выставив штыки, и продолжая сжимать их даже мертвыми руками.

«Мы будем жить долго и счастливо!»

Эскадроны Бенкендорфа, игнорируя сумятицу из своих и чужих, совершили почти экзерциционный «заезд влево». Хорошо иметь дело с регулярными! Их учат на маневрах. Они оставляют разум в покое и просто слушают команды. Грохот, дым, турки, гусары, казаки – все обтекло их как вода.

А дальше Александр Христофорович ударил во фланг прорвавшихся анатолийцев. Как он и рассчитывал, к его батальону пристроились отбившиеся от своих полков верховые. Ноев ковчег – всякой твари по паре. За уланами развернулся целый кавалерийский хвост. Удар был такой силы, что конница Бошняка не выдержала. Разом смешалась и начала откатываться, бросая чужие пушки, искореженные повозки обоза, мертвую обслугу.

Турки были опрокинуты. Движение чугуевских улан знаменовало общий натиск кавалерии. Затем ударили егеря. Оживилась артиллерия. Еще четверть часа, и неприятель бежал. Хуже – он попал в капкан, накрытый пушечной пальбой. А те храбрецы, что прорвались к укреплениям Рущука, очутились под метким ружейным огнем со стен. Лишь немногие анатолийцы сумели выскользнуть и ускакать далеко на юг.

– Сынок! – Кутузов обнимал его перед полком. – Минута решает дело! Твоя минута.

Воронцов приметно хромал. Не рана – легкая контузия в ногу. Но был весел и почитал друга спасителем.

– Я даже помолиться успел, между делом. Думал, аминь.

Бенкендорф поддерживал его одной рукой и был в смущенном восхищении от самого себя.

– Как думаешь, дадут мне Георгия?

Эпилог

Декабрь 1815 года. Смоленская губерния.

Три года назад, казалось, мы только за Березину и обратно. Кутузов горой стоял против Заграничного похода. Сколько еще жизней? И кому выгода от унижения Бонапарта? Одной Англии. Русские еще умоются кровавыми слезами, еще испытают железную хватку новых хозяев жизни. Пока союзников.

Но старик-командующий умер, а государь думал иначе: «Наполеон или я. Я или Наполеон. Вместе мы быть не можем».

Не мог и остальной мир.

Век, словно вздохнув, сбрасывал с себя тяжелые сны и начинался заново. Победа будила столько радости, столько неохватного счастья, что вдовы на балах пускались в пляс, выбирая новых мужей среди выживших, с виду бравых калек. А те, забыв о хворях, искали потерянное на военных дорогах счастье.

Бенкендорф получил сначала бригаду. Потом дивизию. Поехал в Витебск. Тут Бонапарт вылез с Эльбы со своими «ста днями» и «полетом орла»[24]. Был разбит при Ватерлоо. Русские не успели. Зато Александр Христофорович двинулся к Вильно и на обратном пути заглянул под Смоленск.

Ему многих сватали в ту пору. И что такое была девочка-вдова в глуши, возле деревеньки Воглы?

Она задолжала ему ночь? Да мало ли таких ночей!

Он отдал ей дневник? Уже серьезнее.

Зачем? И сам не знал. Сдуру потянуло. Закрывал глаза и не мог представить лицо. Сколько лиц смешалось! Но хорошо помнил ощущение дома – Нутряного тепла, древесного угля и свечного нагара – исходившее не от стен, а от женщины.

Почему-то казалось, что в Мокром канун Рождества. Все время Сочельник и все сидят за столом. Елизавета Андреевна, две крошки в чепцах-кочанчиках, их суровый управитель. Тарелки расставлены. Вот пятый прибор. Ждут его.

С десятком казаков генерал-майор разыскал имение. Хотя плутал, сбивался, ничего не помнил.

Дом был тих. Заперт. И еще когда сбивали замок с двери, Бенкендорф знал, что пуст.

А чего он, собственно, хотел? Люди подались поближе к обжитым местам. Корова сдохла. Или еще какая напасть. Уж не разбойники ли?

Нет. В комнатах заметно прибран скарб. Как перед отъездом. Сами ушли. Это немного успокоило генерала. Он прошел по пустым покоям. Гулко. Холодно. Все чужое.

Поднялся на второй этаж. Вспомнил и не вспомнил. Спальня. Кровать без постели. Пыльное зеркало.

Посмотрел на себя в серую прозрачную гладь. Хорош! Искать вчерашнего дня после стольких сегодняшних!

В Париже он про нее не помнил. В Лондоне тоже. Еще совсем недавно в Витебске думал только о Бонапарте – опять поход, опять жизнь. Так чего же вдруг занадобилась?

Если бы Бенкендорф умел отвечать на такие вопросы, не был бы самим собой.

Спустился в детскую. Полкомнаты занимала печь. Давно не беленная, с черными зализами сажи. На ней углем по холодному, мертвому боку были отмечены черточки: дни, недели, месяцы.

Александр Христофорович вдруг вспомнил, зачем отдал тетрадь. Его свистопляска, поминутные изменения, многолюдье и топтание чужих ног в голове. Ее пустота. Ожидание. Невозможность изменить предначертанное.

Она ждала его. Или кого-то другого. Чтобы мир разом наполнился цветом и звуками. А за окном постоянно была серая, подтопленная оттепелью зима.

Он искал ее, чтобы вылить свой шум и обрести наконец покой.

Но не нашел.

Расспросы соседей – для бешеной собаки семь верст не крюк – ничего не дали. Бибиковы? Да, уехали. В Смоленск? Нет. Что им там делать? Говорят, в Харьков. Чи в Малороссию где-то. Адрес? Какой адрес в наше время?

Обратный путь до Витебска оказался тяжек. До Петербурга втрое длиннее. Ибо то не была дорога домой. Ничейная собака в репьях на пустом шляхе – вот кем чувствовал себя Бенкендорф. Попадутся ласковые руки – расчешут, умоют. Но дом… Дом уже не найдется никогда.

* * *

26 декабря 1816 года. Харьков.

Рождественский бал в Благородном собрании Харькова всегда отличался размахом. Москва еще только отстраивалась, и ее прежний зеленый дом с колоннадой, где стоял посреди зала нетронутый французами кумир Екатерины Великой, перестала на время притягивать к себе дворянские сердца.

Но, слава богу, есть другие города – Киев, Смоленск, Ростов, Нижний, – где жизнь набухала, как кровяной шарик, и катилась по венам, перекачивая силу в ослабевшее, но все еще живое сердце.

Хорошо иметь много сердец. Даже разрубленное тело собирается вместе.

Цветные гирлянды, горящие шкалики с воском, хрустальные вазы с язычками пламени внутри. Длинные, растянутые через весь зал ленты. Самое изысканное общество губернии. Горожанки морщили носики и отворачивались от поместных красавиц, проделавших в санях долгий путь.

Офицерский букет был богат – все окрестные дивизии и бригады отправили своих эмиссаров танцевать. Это не развлечение и не топтание в куче товарищей. Почетная обязанность. Пристойный разговор. Дамское окружение. Очень важная миссия для мужланов из медвежьих углов. Спасибо, отцы-командиры были тут же и время от времени бросали начальственный взор на подчиненных.

Шурка теперь был из их числа. Эполеты до локтя. Награды тянут мундир к паркету. Девочки в Петербурге, девочки в Москве, девочки в Полтаве – и все разные! Барышни, просидевшие век на сундуках. Холодные красавицы, боявшиеся, что их заподозрят в недостатке европейского тона. Хохотушки из западных губерний.

Бенкендорф, умевший хорошо вальсировать и говоривший по-французски не отдельные слова, а целые фразы, был нарасхват. Прибывший дня за три в Харьков Серж Волконский, который служил теперь в Киеве и даже там лез на стенку с тоски, тоже не сходил с танцевального паркета. Но ему это нравилось. А Александру Христофоровичу уже не столь.

Он все поглядывал на дверь в буфетную. Там на столах были расставлены напитки – легкие и не очень. Те, кто плохо танцевал, время от времени исчезали и появлялись оттуда более развязными и веселыми.

Дамы хмурились, но делали вид, будто ничего не замечают. Они переходили от мазурки к гавоту, от котильона к вальсу, который после войны признали как бы разрешенным. Что, в конце концов, дурного, если мужчины и женщины крутятся на три такта? Говорят, ведьминский танец. Говорят, его плясали на развалинах Бастилии. А теперь танцует весь мир!

Александр Христофорович переглянулся с Сержем Волконским, который менял уже четвертую даму. И каждая была от него в восторге. Сам Бенкендорф, с тех пор как его загнали командовать драгунской дивизией в Гадяч под Полтавой, чувствовал себя волком, которого заставляют точить клыки о сосновую стену. Аж щепки застревали в деснах!

Делать в Гадяче, откровенно говоря, было нечего. Он ел бумагу. Устраивал учения, только чтобы развеяться. К нему водили хорошеньких мещанок, но и те не вызывали ни радости, ни желания. Все по привычке. Без вкуса.

Ему исполнилось тридцать четыре. Он знал, как мучаются его собственные офицеры, привезшие из Заграничного похода жен – модисток, пирожниц, певичек. Эти поседевшие сопляки служили позором целых семейств. Их никто не благословил. Их перестали принимать. Они не виделись с родными. А некоторые оказались лишены наследства. Ради кого? Страсть прошла. Стали заметны грубость, вульгарные манеры, мелочная корысть.

Десять лет назад Александр Христофорович сам убил бы любого, кто встал у него на пути, когда ему вздумалось утащить из Парижа самую великую актрису всех времен. Если бы его тогда не удержали… Зачем удержали? Свет ушел из жизни. Тепло тоже.

Теперь он понимал, что остальные были правы. Но от их – и своей собственной – правоты становилось тошно.

Сейчас он танцевал в Благородном собрании и мог бы вытоптать паркет до дыр, потому что ему не дали бы отойти в буфетную.

Часы пробили восемь. Гости продолжали прибывать. Открылись двери, и без сопровождения вошла высокая дама с двумя красивыми девочками, которых она держала за руки. Стройная, как пальма. Прекрасная, как камея Гонзаго. Она сразу приковала общее внимание. И когда швейцар провозгласил: «Госпожа Бибикова с дочерьми!» – Бенкендорф вздрогнул так, как дрожал в последний раз летом двенадцатого года в горящем лесу: от загривка до пяток.

Он не узнал ее. Вернее, не сразу понял, что это она. Потому что видел испуганную, в домашнем платье, с гладко зачесанными волосами. Девочка с детишками на руках.

Сейчас Елизавета Андреевна стояла под двойными деревянными колоннами, отмечавшими вход в зал, и была оглушительно хороша.

Серж Волконский даже остановился среди котильона и, не отпуская руки партнерши, свернул шею в сторону вновь прибывшей.

Белое платье, натянутое на корсет, как парус. Цветы жасмина в волосах. Руки, опущенные вдоль тела. Перчатки до локтей. Чеканный медальный профиль. Почему Бенкендорф не заметил всего этого раньше? Еще тогда?

А мог?

Госпожа Бибикова чуть заметно подтолкнула девочек вперед. К ней подошли сразу несколько дам. Приветствовали красавицу-вдову, целовали в щеки, обнимали девочек и вели их к другим детям, сбившимся в свой кружок и тоже намеревавшимся танцевать, как на детском балу.

Елизавета Андреевна повернула голову, словно хотела понять, где в толпе знакомые. Ее глаза заскользили по танцующим парам и вдруг запнулись на Бенкендорфе. Он не поклялся бы, что его узнали. Но вцепились взглядом честно, без кокетства, точно пытались вспомнить: кто он и почему его лицо смутно знакомо?

Генерал взял под руку предводительшу Шидловскую, вечно топтавшуюся в Харькове, под которым процветали ее имения.

– Представьте меня…

Та – веселая пятидесятилетняя хохотушка, кругленькая и жизнерадостная, как колобок, – годилась гадяческому командиру дивизии если не в матери, то в очень старшие сестры. Она относилась к нему с шутливым добродушием, тем более что оркестр, игравший на балу, был прислан именно им.

– Мария Ивановна, представьте, – шепотом взмолился Бенкендорф. – Я уверен, что встречался с этой дамой во время войны.

Госпожа Шидловская погрозила генералу пальцем:

– Мало ли с кем вы встречались?

И без возражений – добрая тетка – повела Александра Христофоровича к Бибиковой.

– Елизавета Андреевна, дорогая, позвольте познакомить вас с командующим драгунской дивизии генерал-майором графом Александром фон Бенкендорфом.

Какой поворот головы! Какой кивок! Царица. Владычица горних сфер.

– Счастлива оказанной честью, – ее рука легла в его ладонь.

Шелк перчатки был теплым, пропуская к губам генерала давно забытый аромат. Мяты и мороза. Так пахла постель в ее доме. Слишком тихий, этот запах будил в памяти что-то давнее, доброе, трогавшее до глубины души. И сразу отлетал.

– Сударыня, позвольте мне пригласить вас на мазурку.

Генерал был уверен, что ее еще никто не ангажировал. Но оказалось, что веер госпожи Бибиковой исписан еще дома, загодя. Она царственно кивнула, ее рука выскользнула из его ладони и легла в руку какого-то ушлого полковника, имевшего наглость быть знакомым. В то время как сам Бенкендорф только добивался этой чести.

Александр Христофорович отошел к стене. Он ни с кем не желал танцевать. Ни на кого смотреть. И только следил глазами, как его дама переходит от одного кавалера к другому. Бенкендорф едва не грыз ногти от раздражения. Если бы его еще в детстве не били за это по рукам, то сейчас все пальцы оказались бы искусаны.

Наконец ему надоело. Он не был ни терпелив, ни уступчив. Тем более что госпожа Бибикова нет-нет да взглядывала на него через плечо своих партнеров. Испуганно и недоверчиво. А не торжествующе и самодовольно, как подобало женщине, нашедшей новую жертву.

К Бенкендорфу подошел Серж Волконский.

– Не знал, что она здесь. А хороша штучка!

Друг наградил его таким взглядом, что дальнейшее описание госпожи Бибиковой застыло у Бюхны[25] на устах.

– Я тоже не знал.

Серж хмыкнул.

– И чего ты, спрашивается, здесь стоишь? Ждешь, пока она перетанцует со всем залом?

– Мне больше всех надо? – огрызнулся Шурка и без малейшей связи со сказанным отлепился от стены.

Прежде чем секретарь Губернского собрания успел перехватить Елизавету Андреевну, генерал едва не сбил ее с ног, врезавшись между ними.

– Простите, но я жду с начала бала. – Это не было ни вежливо, ни извинительно, но секретарь предпочел не связываться с военным чином, тем более с таким заметным, и отдал госпожу Бибикову без боя. Что окончательно разозлило Шурку.

– Как щепетильны ваши поклонники!

– Вы меня упрекаете?

– Я ищу вас больше года!

Она опешила. Совершенно растерялась и не нашла, что сказать. Словно он имел право наседать на нее. Чего-то требовать. Испуганное молчание Елизаветы Андреевны совершенно разоружило Бенкендорфа. Устыдило до такой степени, что он сам смешался.

– Вы меня не помните?

Дама задохнулась.

– Ах, отчего же? Почему вам вздумалось? Я вас почти сразу узнала. Только… – она замялась, – вы изменились…

Бенкендорф осознал, что госпожа Бибикова видела его еще без плеши. И контузия не была столь заметна. Слава богу, он еще не глох при ней и не заикался.

Ему стало неловко за себя. Чего привязался?

– Я хотел только поблагодарить вас за доброту, которую вы тогда показали.

Она вдруг рассмеялась – легко, без обиды.

– И поэтому искали?

– Нет, – генерал боднул головой. – Я хотел видеть. И надеялся, что вы простили меня за тогдашнее.

«Господи! Пусть она не вспомнит, что тогда было!»

– А я думала, хотели вернуть дневник.

Конечно, он хотел. Но, может быть, вместе с ней.

– Так мы будем танцевать? – Елизавета Андреевна потянула его за руку.

Уже играли вальс.

Все-таки они вальсировали, а не скакали в мазурке, не играли в котильоне и не отдыхали от галопа в полонезе. Новый танец знали немногие, и толпа разом отхлынула к стенам, освобождая центр зала.

То, что генерал, вернувшийся из Парижа, был готов к трехтактовому испытанию ног, казалось объяснимо. Но где научилась она? Дома? В амбаре со снопом соломы?

– Почему вы уехали из Воглы? Как очутились здесь?

– Под Харьковом имения моей родни. Мужнины совсем разорены. Крестьяне не вернулись. А тут, – Елизавета Андреевна говорила как-то неуверенно, – детям лучше, они сыты. Вы правда меня искали?

Вальс кончился. Бенкендорф повел даму на место, намереваясь не выпускать ее руку.

– Позвольте представить вам мою тетку Марию Дмитриевну Дунину, фрейлину ее величества, – вдруг сказала та, поворачивая кавалера к рослой стройной женщине, которая стремительно, как крейсер по глади моря, двигалась к ним с другого конца зала. – Я здесь живу под ее добрым покровительством.

Вот этого Бенкендорф не ожидал. Родственники!

Слово «тетка» всегда ассоциировалось у него с почтенной матроной. Марии Дмитриевне было около пятидесяти. Она продолжала следовать моде своей юности и носила тюрбаны из легкого газа, а свободное платье и турецкая шаль как нельзя более соответствовали фигуре-амфоре, скрывая похороненную в родах талию.

Тетушка приблизилась к ним и сверкнула на нового знакомого гневными очами. Александр Христофорович склонился к ее руке.

– Отойдите от моей племянницы, – прошипела она сквозь зубы, продолжая радушно улыбаться. – Я слышала про вас. Ваша репутация не позволяет вам танцевать с порядочной дамой.

У генерала челюсть отвисла от удивления. Впервые в жизни ему сообщали, что командующией дивизии не может ухаживать за женщиной. И, как на зло, именно за той, которая его интересовала!

– Я единственная старшая родственница Лизы, – заявила Дунина. – Ей и ее детям завещана часть моего состояния. Без моего благословения она шагу не сделает.

Генерал поднял глаза на Елизавету Андреевну. Та покорно кивнула.

– Я не могу с ней даже поговорить?

– Даже не приближайтесь к нашему дому!

В этот момент две хорошенькие девочки бросили хоровод, подбежали сзади к матери и с двух сторон обняли ее за юбку.

– Катенька! Олёнка!

Они выглядывали из-за шелкового колокола и с любопытством таращились на Бенкендорфа.

– А у нас ваш котэк!

«Вот, я им уже нравлюсь!» – генерал присел на корточки.

– Дети, назад! – скомандовала фрейлина. – Идите к бабушке.

Девчонки с большим сомнением воззрились на нее. Кажется, они не одобряли новоявленную «бабушку», несмотря ни на какое наследство.

– Позвольте мне завтра посетить ваш дом и кое-что передать вашей племяннице, – с горечью сказал Бенкендорф. – После этого, клянусь, больше не докучать вам.

Дунина напряглась.

– Нет.

– Матант, – голос Елизаветы Андреевны прозвучал жестко. – Ваше покровительство моей семье не может заходить так далеко.

На лице тетки было написано крайнее неудовольствие. Но вслух она сказала:

– Можете прийти. Но не к обеду. Мой стол для вас закрыт.

Была охота!

* * *

На следующий день Александр Христофорович в том же мундире со всеми наградами – хоть чем погордиться – явился в особняк госпожи Дуниной.

Спросил Елизавету Андреевну и был введен в просторную гостиную с низким потолком, расписанным домашним «малюванцем». Бибикова сидела в кресле. У ее ног кот Потемкин – экая жирная стала скотина! – вертел лапами клубок.

Дама выглядела иначе, чем вчера. Бальное платье уже не создавало вокруг нее сказочного ореола. Но синий домашний капот под горло только добавлял ей, на взгляд посетителя, прелести. Через плечо была перекинута черная шаль. Эту вдовью ноту следовало убрать. Лимонная, да, он выбрал бы лимонную, яркого, кричащего оттенка.

На коленях у Елизаветы Андреевны лежала кожаная тетрадка.

– Вот. Вы за этим пришли, – холодно произнесла она. – Жаль, что нам больше нельзя встречаться.

– Она настолько распоряжается вами?

Госпожа Бибикова пожала плечами.

– Что поделать? В ее руках благополучие моих детей.

Бенкендорф кашлянул. Он не знал, стоит ли продолжать разговор. Ведь вдова для себя все решила. И наверняка у нее были причины.

– Прочли? – спросил он, указывая на дневник.

Та кивнула.

– Впечатляет. Во всяком случае, я понимаю, отчего такая добросердечная и отзывчивая тетушка, как моя, встала на дыбы.

Не такого впечатления он добивался. Но каждый смотрит своими глазами.

– Надеюсь, ей вы не показывали? Плохое вечернее чтение для родных.

– Напротив, – вздохнула госпожа Бибикова. – Ее золотые деньки в прошлом, и «Казанова» под подушкой – лучшее успокоительное на ночь. Но я, конечно, не настолько цинична, чтобы делиться с кем-то откровениями доверившегося человека. А может, не настолько щедра.

Ее рука протянула ему тетрадь. Шурку охватила паника: сейчас отдаст, и все. Больше их ничто не связывает. Хотя связывало ли?

– Продолжение есть? – осведомилась Елизавета Андреевна так, точно спрашивала у молочницы, каковы нынче сливки.

– Есть, – признался генерал. – Вторая часть.

– Давайте.

Именно за тем Бенкендорф и пришел. Оба отлично понимали друг друга.

– Будет чем заполнить досуг.

Он ненавидел себя. Ненавидел ее. И то унижение, которое не пойми почему пережил в доме уездной барыни, от вдовы третьесортного генерала. К тому же разоренной и обремененной детьми.

Да ему и при дворе рады! Вот что значит шляхетская спесь! Ведет себя, как королева. А сама не знает, чем юбку заштопать! Коров доила! Младшую дочь кормила грудью!

Бенкендорфа трясло. Он назло не нанес визит тетушке. С ним невежливы, и он сумеет показать, кто здесь кто.

Только на квартире развернул дневник. В нос от страниц ударил знакомый запах. Мята и снег. Машинально пролистал тетрадь. На ковер выпал листок.

«Простите меня. Моя жизнь только ради детей. Из-за них я терплю то, что сама сносить бы не стала. Муж играл. Имения заложены. Я полностью подчиняюсь тетке. Она выдаст меня так, как ей будет угодно. Если правда хоть треть из того, что вы пишите, найдите способ вернуть мне ту ночь, которую задолжали. Я всего лишь женщина. И хочу немного радости».

Продолжение следует.

Действующие лица

Александр I (1777–1825) – император России в 1801–1825 гг. Взошел на престол в результате дворцового переворота 11 марта 1801 г., стоившего жизни его отцу Павлу I. Подозревался в том, что дал негласное согласие мятежникам на убийство августейшего родителя. Скорее всего, зная о заговоре, наследник надеялся на отстранение отца от престола в силу признания его недееспособным (сумасшедшим), по образцу Англии, где безумный король Георг III был сменен у власти принцем-регентом, позднее Георгом IV. Воспитанный бабкой Екатериной II, Александр Павлович был прекрасно подготовлен к обязанностям монарха. Однако противостояние с Наполеоном стоило ему напряжения всех душевных и умственных сил. Чтобы победить гениального военачальника, Александр использовал свое блистательное искусство дипломата. Он понимал, что любое перемирие с Бонапартом – временное. Франция останется покровительницей враждебных России соседей Турции, Швеции и Польши. А саму Россию логика развития событий связывает с врагом Бонапарта – Англией. Из Тильзита Наполеон писал Жозефине, что «русский царь очень добрый и очень красивый молодой человек», но вскоре он назвал его «византийским греком, фальшивым и неискренним», поскольку Александр не шел у него на поводу. «Вы вспыльчивы, я упрям, – заявлял царь, – давайте работать». Бонапарт считал, что русский кабинет находится под контролем его врагов-англичан, поскольку их след был заметен еще в заговоре против Павла I. Сам же император готов к прочной дружбе с Францией, нужно только поддержать ее путем неформальных контактов. (Одним из таких контактов должна была стать мадемуазель Жорж.) Но русская экономика была прочно связана с английской: на остров вывозились чугун, парусина, пенька, деготь, холст и хлеб. Разрыв с главным торговым партнером больно бил по хозяйству России. Поэтому новое столкновение с «диктатором Европы» становилось неизбежным. «Наполеон или я, я или Наполеон, – повторял Александр I. – Вместе мы существовать не можем».

Багратион Петр Иванович (1769–1812) – князь, отпрыск грузинских царей, генерал от инфантерии, любимый ученик А. В. Суворова, участник войн с Турцией и Польшей. Любимец армии. Вопреки распространенному мнению, вовсе не горяч и не вспыльчив. Напротив, добр и мягок к подчиненным. В период 1806–1807 гг. генерал-лейтенант, командовал авангардом и арьергардом русской армии. Гений арьергардных боев (отступление – самый сложный вид боя). Бонапарту приписывают слова: «В моей армии был бы маршалом». С июня 1809 г. – главнокомандующий Молдавской армией на Дунае. Одержал победу при Рассевате, пережил поражение под Татарницей и вынужден был снять осаду с крепости Силистрия, за что оказался снят с должности «из-за болезни». Бенкендорфа считал специально присланным шпионом двора, поэтому держал его как можно дальше от штаба, направив его под руководство М. И. Платова.

Бенкендорф Александр Христофорович (1783–1844) – крупный русский государственный и военный деятель. Принадлежал к старинной дворянской семье, его предки в XVI в. переселились из Бранденбурга в Лифляндию. Дед был обер-комендантом Ревеля, отец Христофор Иванович воевал в Первую Русско-турецкую войну, дослужился до генеральского чина, входил в свиту наследника престола Павла Петровича. Женился на ближайшей подруге великой княгини Марии Федоровны – Анне Юлиане Шиллинг фон Канштадт, позднее занимал пост военного губернатора Риги. Супруга Христофора Ивановича рано умерла, оставив ему четверых детей.

Бенкендорф родился 23 июня 1783 г. (по другим данным, в 1781 г.). Получил образование в знаменитом пансионе аббата Д. Ш. Николя, где воспитывались представители лучших столичных фамилий. Службу начал в 1798 г. унтер-офицером Семеновского полка. Тогда же стал флигель-адъютантом Павла I, а после его гибели – нового императора. Как и его родителям, Александру пришлось переживать удаления от двора, короткие опалы и новые сближения с государями, исполнять их секретные поручения. В 1803–1804 гг. Александр Христофорович участвовал в войне с Персией, отличился при взятии крепости Гянджи, затем в сражениях с лезгинами, был награжден орденами Св. Анны 4-й степени и Св. Владимира 4-й степени. В 1804 г. Бенкендорф был командирован на остров Корфу, где формировал т. н. Албанский легион из греческих и албанских повстанцев для экспедиции в Южную Италию в предстоящей войне с Францией. Воевал с Наполеоном в Пруссии в 1806–1807 гг., отличился в сражении при Прейсиш-Эйлау, был награжден орденом Св. Анны 2-й степени и получил чин полковника. В 1807–1808 гг. ездил с посольством графа П. А. Толстого в Париж. Из-за страстного романа с актрисой Жорж пропустил войну со Швецией и, испугавшись, что вся слава пройдет мимо, в 1809 г. отправился на театр военных действий против Турции. В 1811 г. под Рущуком Бенкендорф возглавил атаку Чугуевского уланского полка, за что был награжден орденом Св. Георгия 4-й степени.

«Записки» Бенкендорфа представляют собой уникальное явление в отечественной мемуаристике. С момента их появления в печати приводимые автором сведения активно использовались в историографии, но часто без ссылки на источник. Слишком одиозной казалась фигура самого Бенкендорфа, овеянная множеством темных легенд. В пушкинистике сложился образ тайного убийцы в голубом мундире, который если не прямо, то косвенно повинен в гибели великого поэта. (Легенда позднее перешла и на М. Ю. Лермонтова, за которого в действительности Бенкендорф не раз просил императора.) Отечественное декабристоведение охотно ополчалось против участника суда над восставшими, человека, который помог Николаю I серьезно «подморозить» Россию.

Между тем и пушкинисты знали отзывы самого поэта, согласно которым Александр Христофорович был «безусловно благородной» личностью. И в декабристоведении хорошо известны оценки М. А. Фонвизина, Н. И. Лорера, С. Г. Волконского, писавших о Бенкендорфе как о следователе, заступавшемся за арестантов. Подобная информация отсекалась как несоответствующая господствующей идеологической схеме. Однако тот факт, что созданный образ противоречит источникам, был давно известен в кругу профессионалов. И неудивительно, что изменение оценки личности Бенкендорфа началось именно с его мемуаров.

Так, в монографии известного отечественного источниковеда А. Г. Тартаковского «1812 год и русская мемуаристика. Опыт источниковедческого исследования», изданной в 1980 г., признано, что Бенкендорф оставил «богатейшее мемуарное наследие», которое «не подвергалось изучению». Его «Записки» содержат «обширные по размерам повествования», охватывающие «крупные периоды наполеоновских войн». По мнению Тартаковского, воспоминания Бенкендорфа принадлежат к числу немногих «мемуарно-исторических сочинений».

Начало войны 1812 г. Александр Христофорович встретил в составе Императорской Главной Квартиры. Как флигель-адъютант он поддерживал связь между Александром I и главнокомандующим Второй армией П. И. Багратионом. Затем командовал авангардом «летучего корпуса» генерал-адъютанта барона Ф. Ф. Винценгероде – первым войсковым партизанским отрядом. Когда войска Наполеона оставляли Москву, авангард Бенкендорфа с боем вошел в покидаемую столицу. До приезда властей Александр Христофорович осуществлял обязанности военного коменданта Москвы. Город продолжал кое-где гореть, ориентироваться приходилось по остовам церквей на перекрестках улиц. В столице оставались брошенные раненые французы, между руинами бродили банды, грабившие то, что не успел взять неприятель. Характерна фраза из письма Бенкендорфа к другу М. С. Воронцову: «Все разоружены и накормлены».

Освободившись от трудных обязанностей в Москве, Бенкендорф продолжал преследование противника до Немана. Затем участвовал в Заграничном походе русской армии, отличился в сражениях при Темпельберге, Люнебурге, при Гросс-Берене, в битве народов при Лейпциге, получил ордена Св. Георгия 3-й степени и Св. Анны 1-й степени. Во главе отдельного отряда совершил поход в Голландию, занял Амстердам, Утрехт, Роттердам, Бреду, Мехельн. В 1814 г. командовал кавалерией в сражениях при Краоне и Лаоне, дрался при Сен-Дизье. Был награжден прусским орденом Pour le merite («За заслуги»), Большим крестом ордена Шведский меч.

После войны карьера Бенкендорфа на несколько лет забуксовала: он отправился в провинцию, на Украину, где сначала командовал уланской бригадой, а затем драгунской дивизией, дислоцированной в городке Гадяче. Заметив, что друг откровенно дичает, Воронцов спрашивал его из Парижа: «Бога ради, в каком обществе ты вращаешься?» На что Александр Христофорович отвечал: «Общество? Не смеши меня. В Гадяче?» Только исполнение ряда секретных поручений Александра I позволило ему снискать доверие императора. В частности, он вел расследование убийства дворовых помещиком Синявиным и, несмотря на сильную столичную родню виновного, решил дело в пользу крестьян. В 1819 г. Бенкендорф наконец получил пост начальника штаба Гвардейского корпуса и чин генерал-адъютанта.

Через два года он передал на имя Александра I записку о Союзе благоденствия. Тот факт, что государь оставил доклад «без внимания», впоследствии вспоминался Бенкендорфом с горечью. Он считал, что восстания на Сенатской площади можно было бы избежать, прими правительство своевременные меры. В ходе следствия среди бумаг покойного императора Бенкендорф обнаружил и свою записку, где перечислялись «главные члены» тайного общества. Хуже того, Бенкендорф открыл существование заговора как бы заранее, не тогда, когда планировал Александр I. За что и пострадал – ему вновь пришлось покинуть столицу и принять должность командира 1-й кирасирской дивизии.

В 1824 г., во время знаменитого наводнения, описанного А. С. Пушкиным в «Медном всаднике», Бенкендорф оказался в Петербурге, во дворце, и вместе с генерал-губернатором М. А. Милорадовичем принял активнейшее участие в спасении утопающих. «Он многих избавил от потопления», – писал позднее А. С. Грибоедов. После бедствия Бенкендорф был назначен временным военным комендантом Васильевского острова и наиболее пострадавшей части столицы, где своими быстрыми и удачными мерами снискал уважение жителей.

Во время восстания 14 декабря Бенкендорф находился в свите молодого императора Николая I. Затем был назначен членом Следственной комиссии, затем суда над декабристами. Он писал, что глубоко убежден в том, что только люди, умудренные долгими годами службы и хорошо разбирающиеся в работе государственного аппарата, могут управлять страной. Все притязания декабристов он считал дерзким мальчишеством, а нарушение ими присяги – преступлением. Однако во время следствия генерал-адъютант не раз оказывал помощь арестантам и стремился не подвести под удар невиновных. Именно точное исполнение приказа молодого царя – лучше отпустить двух виновных, чем осудить одного невиноватого – позволило ему выдвинуться из круга следователей. Именно Бенкендорфу в следующем году государь поручил создание политической или «высшей полиции», т. н. III отделения Собственной Его Императорского Величества Канцелярии.

В привычном читателю по литературным исследованиям позднейшего времени грозном III отделении служили сначала 12, а под конец 36 офицеров. Корпус жандармов, прообраз внутренних войск, составлял 4 тыс. человек. Для сравнения: согласно проекту П. И. Пестеля, для поддержания революционного порядка в стране правительству декабристов понадобилось бы не менее 40 тыс. чел. Тем не менее резонанс от деятельности «высшей полиции» в стране значительно превышал саму эту деятельность и с каждым годом вызывал все более раздраженную реакцию. Причем не только в среде либерально мыслящих литераторов, но главным образом чиновничества, недовольного самим фактом надзора за соблюдением законодательства.

Во время Русско-турецкой войны 1828–1829 гг. Бенкендорф командовал охраной Николая I и признавал, что это «абсолютно бесполезно», поскольку государь повсюду ездил один. Участвовал во взятии Варны. В 1829 г. – генерал от кавалерии, награжден орденом Св. Владимира 1-й степени, член Государственного совета. С 1832 г. – граф, в 1834 г. – орден Св. Андрея Первозванного. Со времени похода 1828 г. по 1837 г. сопровождал императора Николая I во всех его поездках и путешествиях по России и Европе. Бенкендорф умер 23 августа 1844 г. по дороге домой из Бадена, где находился на лечении. Николай I считал, что в его лице потерял близкого друга. «Он ни с кем меня не поссорил, а примирил со многими» – лучшая эпитафия на могиле главы тайной полиции.

Бенкендорф Елизавета Андреевна (1788–1857), урожденная Донец-Захаржевская. – жена А. Х. Бенкендорфа. В первом браке за генералом П. Г. Бибиковым, погибшим в 1812 г. От первого мужа имела двух дочерей, которых впоследствии воспитывал Бенкендорф. О ее встрече с Александром Христофоровичем на балу в Харькове С. Г. Волконский писал: «Открывается дверь, и входит с двумя маленькими девочками женщина такой необыкновенной красоты, что Бенкендорф, который был столь же рассеян, сколь влюбчив, тут же опрокинул великолепную китайскую вазу». Уже к вечеру этого дня генерал был готов сделать предложение. Но ему воспрепятствовала тетка Бибиковой М. А. Дунина, которую Бенкендорф назвал в мемуарах «старая наседка, широко раскинувшая свои патриархальные крылья». Дунину не устраивала репутация жениха, и только вмешательство вдовствующей императрицы Марии Федоровны решило дело. Елизавета Андреевна родила второму мужу еще трех дочерей. Сразу после рассказа о браке с ней из мемуаров Бенкендорфа пропадают описания любовных интриг, хотя сами увлечения оставались. Недаром Александр Христофорович считался признанным донжуаном своего времени.

Беннигсен Леонтий Васильевич (1745–1826), граф, генерал от кавалерии, кавалер многих российских орденов. Участник убийства Павла I. В годы Третьей коалиции против Наполеона считался ставленником круга вдовствующей императрицы Марии Федоровны и непримиримым врагом Бонапарта. В 1806–1807 гг. командовал сначала корпусом, а затем с 1 января 1807 г. был назначен главнокомандующим действующей армии. В битве пи Прейсиш-Эйлау ему фактически удалось добиться успеха, но отступление с поля боя вызвало замешательство в армейской среде. Не пользовался широкой поддержкой в среде среднего офицерства, к которому принадлежал и А. Х. Бенкендорф. После того как Александра I принял решение заключить мир с врагом, Беннигсен был уволен «до излечения от болезней».

Бургоэн Тереза Этьенетта (1781–1833) – французская актриса, в отличие от Жорж – драматической примы, специализировалась на «легком» жанре, выступала в комедиях. Ее называли «божеством счастья» или «ангелом радости». В «Комедии Франсез» играла роли первых любовниц. Отъезд Жорж открыл ей дорогу к вершине славы. В 1808–1810 гг. приезжала на гастроли в Петербург. Бенкендорф писал: «Веселость мадемуазель Бургоэн вскоре вернула мне хорошее настроение, и, также смеясь, я стал ее любовником». Короткая, развеивающая скуку любовь. Между тем за плечами у Бургоэн была настоящая драма. Она поднялась на столичные подмостки благодаря покровительству министра финансов Шапталя. Бонапарт решил взять актрису себе и, чтобы избежать гласного объяснения, пригласил Шапталя на вечерний доклад. Одновременно он велел лакею доложить о прибытии к нему мадемуазель Бургоэн. Таким образом, император демонстрировал, что теперь актриса принадлежит ему. Шапталь не задал никаких вопросов, но, вернувшись домой, он написал прошение об отставке.

Валевская Мария (1789–1817), графиня, любовница Наполеона, на влияние которой поляки возлагали большие надежды. Родила от связи с французским императором сына Александра Флориана Валевского, добивалась официального признания его Наполеоном. Однако, по свидетельству современников, не играла в судьбе Бонапарта большой роли. Его письма к польской возлюбленной свидетельствуют о спокойной заботе, но не о страсти.

Волконский Сергей Григорьевич (1788–1865) – князь, знаменитый декабрист, член Южного общества, друг А. Х. Бенкендорфа. Их знакомство относится к 1809–1810 г. Вероятно, они встретились в масонской ложе «Соединенных друзей». Во время войны 1812 г. воевали вместе в летучем партизанском отряде. По одним отзывам, Волконский представлял собой образец аристократа духа. По другим, напротив, был недалек и слабохарактерен, хотя храбр и добр. Его «Воспоминания» могут подтвердить обе характеристики. На страницах мемуаров он часто и хорошо писал о Бенкендорфе, подчеркивая его храбрость, административный дар и внутреннее благородство. Восстание декабристов развело их по разные стороны следственного стола, но не положило конца теплым отношениям семей. Дочь Александра Христофоровича Мария вышла замуж за племянника декабриста П. Г. Волконского. А внучка Елизавета была замужем за сыном декабриста Сергея Григорьевича. В роду Волконских остался и замок Фаль, любимая эстляндская резиденция Бенкендорфа, где сохранялся его мемориальный кабинет.

Воронцов Михаил Семенович (1782–1756) – граф, крупный государственный и военный деятель России, с 1823 г. генерал-губернатор Новороссийского края и Бессарабии. Получил блестящее воспитание в Англии, где его отец С. Р. Воронцов служил послом. В 1801 г. вернулся в Россию. С 1802 г. принимал участие в войнах с Турцией и Францией. Близкий друг Бенкендорфа, переписка с которым продолжалась более 30 лет. Оказывал на Александра Христофоровича серьезное личное влияние. Товарищи по службе признавали за ним высокий моральный авторитет и просили разрешать споры, чтобы не довести дело до дуэли. В письмах к другу Бенкендорф всегда говорит о себе с легкой усмешкой, как бы подтрунивая то над своей впечатлительностью, то над неустроенностью жизни, то над здоровьем.

Гортензия, королева Голландии (1783–1837) – урожденная Ортанс де Богарне, дочь императрицы Жозефины, супруга короля Голландии Луи Бонапарта, мать Наполеона III. Была удочерена Наполеоном I. Выдана замуж за Луи Бонапарта, с которым вскоре рассталась. Считается, что ее первый сын Наполеон Шарль был рожден от отчима, и до смерти мальчика Наполеон даже подумывал признать его своим наследником.

Даву Луи Николя (1770–1823) – один из первых маршалов Франции, получивший звание в 1804 г. Происходил из дворянской семьи. Старый соратник Наполеона. Сделал блестящую карьеру во время революционных войн. Считался одним из самых талантливых полководцев и администраторов французской армии. Состоял в свойстве с императором (его супруга Луиза Леклерк была сестрой генерала Леклерка, первого мужа Полины Бонапарт). Одержал блестящую победу при Ауэрштадте, отличился в битвах при Экмюле и при Ваграме. Фактически управлял герцогством Варшавским. Участвовал в походе в Россию. В 1813 г. получил приказ оборонять Гамбург, где продолжал держаться и после отречения Наполеона от престола.

Дюпор Луи Антуан (1782–1853) – выдающийся французский танцовщик. Последовал за мадемуазель Жорж в Россию, выступал в Петербурге и Москве в 1808–1812 гг. Блистал в балетах, поставленных великим балетмейстером Ш. Дидро: «Пастух и Гамадриада», «Севильский цирюльник. Альмавива и Розина», «Зефир и Флора», «Амур и Психея» – последний содержал намек на августейшую чету Александра I и императрицы Елизаветы Алексеевны, которых называли Амуром и Психеей. В другом балете, «Дезертир», само название намекало на бегство Дюпора из Парижа. Танцовщик вставлял в роли собственные придуманные им танцевальные па и пируэты, а также писал собственные произведения, которые ставил сам. Например, «Любовь Адониса, или Мщение Марса», в котором передал историю своей страсти к Жорж и страха перед ее воинственным поклонником, а также балет «Одному обещана, а другому досталась».

В отличие от Жорж, русская критика приняла Дюпора восторженно. О нем писали, что он «отличался поразительной легкостью и эластичностью движений: в три прыжка он перелетал всю сцену Большого театра». Дюпор был капризен в вопросах вознаграждения, он брал 1200 рублей серебром за выступление. Его годовое вознаграждение достигло 60, а затем 100 тысяч рублей. Мемуарист Ф. Ф. Вигель писал в своих воспоминаниях о Дюпоре: «Не весьма большого роста, был он плотен и гибок, как резиновый шар», его «танцы можно было более назвать полетами».

Женитьбе Дюпора на приме посвящено стихотворение поэта начала XIX в., гвардейского друга Бенкендорфа и Воронцова С. Н. Марина «Свалился Гименей, как бомба за кулисы». После возвращения во Францию брак распался, и Жорж вышла замуж за директора театра «Одеон», что серьезно продлило ее сценическую карьеру. Сам танцовщик работал в Вене и в Лондоне. Только в 1836 г. он вернулся в Париж и работал на сцене до начала 1840-х гг.

Екатерина Павловна (1788–1819) – великая княжна, третья дочь императора Павла I и Марии Федоровны, сестра Александра I. Семейное прозвище Като, реже Катиш. Считалась одной из самых умных сестер государя, обладала властным, взбалмошным характером, мечтала повторить путь своей бабки Екатерины II. Для этого искала помощи видных военных деятелей. Известен ее роман с П. И. Багратионом. Позднее она просила брата Константина Павловича познакомить ее с А. П. Ермоловым, однако цесаревич отказался. За глаза он называл сестру «вострухой», намекая на ее легкое поведение и желание обойти мужскую линию на пути к престолу. Готовые поддержать великую княжну сановники именовали ее «Екатериной III», говоря, что она сочетает ум Екатерины Великой с волей Петра Великого. После подписания Тильзитского мира Наполеон намекал Александру I, что не прочь жениться на одной из его сестер. Сначала называли Екатерину Павловну, позднее Анну Павловну. Русский царь уклонился от этой «чести», заявив, что судьбу сестер в семье решает вдовствующая императрица. В это время Екатерина Павловна при поддержке матери предпринимала усилия, чтобы выйти замуж за австрийского императора Франца II. По слухам, она была готова принести себя в жертву политике и отправиться в Париж в качестве супруги Наполеона, но брат выбрал ей другого мужа – принца Петера Фридриха Георга Ольденбургского, оставшегося в России в качестве губернатора Твери. Некоторые исследователи считают, что Александр I отказал Наполеону, поскольку его и сестру связывали чувства более сильные, чем родственные, чему находят подтверждение в их обширной переписке. Очутившись в Твери, Екатерина Павловна не попрощалась с политической жизнью, она объединяла вокруг себя кружок консервативно настроенных деятелей культуры и политики, в частности Н. М. Карамзина и Ф. В. Ростопчина. Поддерживала т. н. русскую партию при дворе, результатом влияния которой стало падение М. М. Сперанского. В 1816 г. уже овдовевшая Екатерина Павловна вторично вышла замуж за короля Вильгельма Вюртембергского и поселилась в Штутгарте, который старалась превратить в центр немецкого национального искусства.

Жозефина Мария Роза Ташер де ла Пажери (1763–1814) – в первом браке виконтесса де Богарне, с 1796 г. супруга Наполеона Бонапарта. Родилась на острове Мартиника, в 1779 г. приехала во Францию, чтобы выйти замуж за своего кузена Александра де Богарне. Имела от него двоих детей: Евгения (Эжена) и Гортензию (Ортанс). Первый супруг Жозефины был казнен во время якобинского террора в 1794 г. Сама она перенесла заключение в тюрьме Консьержери и была освобождена благодаря амнистии 9 термидора. Ее брак с революционным генералом Бонапартом, заключенный сначала по расчету, вскоре вызвал горячее ответное чувство со стороны красавицы-креолки. Жозефина отличалась легкомыслием и расточительностью, однако современники любили ее и считали, что она смягчает суровое сердце супруга. Наполеон, несмотря на мимолетные любовные приключения, был искренне привязан к жене. Однако он понимал, что для создания династии ему нужен законный наследник, которого она не сможет родить уже в силу возраста. В 1809 г. Бонапарт развелся с Жозефиной и женился на австрийской принцессе Марии-Луизе. При этом он продолжал посещать Мальмезон, где жила опальная императрица, и, по слухам, поддерживал с ней вполне семейные отношения.

Жорж Маргерит Жозефин Веймер (1787–1867) – великая французская актриса. С детства выступала на парижской сцене, ученица знаменитой трагической актрисы Рокур. С 1802 г. стала примой театра «Комедии Франсез». Исполнила множество ролей в классических драмах Расина, Корнеля и Вольтера. Ее эффектная декламация с упором на распев, как было принято в древнегреческом театре, вызывала и восхищение, и порицание одновременно. Жорж была признанной любовницей Наполеона и пользовалась его неизменным покровительством. Помимо женской красоты Бонапарт уважал в ней талант. Он выделял трагедию как особенно подходящий для складывающейся империи вид театрального искусства. «Трагедия – школа для королей и народов. Она создает героев – рассуждал он. – Если бы Корнель был жив, я сделал бы его принцем».

В Россию Жорж, скорее всего, прибыла по тайному распоряжению императора Наполеона. В своих мемуарах Бенкендорф писал, что актриса решилась покинуть Париж из любви к нему. Но, вероятно, он знал правду. Благодаря работе Г. Кирхгезена (Женщины вокруг Наполеона. – М., 1992) сложилось мнение, будто Жорж оказалась в Петербурге благодаря интриге круга вдовствующей императрицы Марии Федоровны, которая желала отвлечь Александра I от его официальной любовницы М. А. Нарышкиной и путем мимолетных интриг вернуть на семейное ложе. Эту же точку зрения озвучил и Д. И. Олейников (Бенкендорф. – М., 2009). Нам она не кажется правдоподобной. Жорж оставляла Париж на пике своего таланта, обласканная публикой и Наполеоном. Ей незачем было искать счастья в чужих краях. Приехав в Петербург, она многое теряла и многим рисковала. С другой стороны, Мария Федоровна вовсе не была заинтересована в восстановлении семьи сына, т. к. не ладила с невесткой Елизаветой Алексеевной и считала ту политической соперницей. Романа между Александром I и Жорж не вспыхнуло, а вот его связь с Нарышкиной в те же годы проявилась ярко и открыто, о чем Наполеону постоянно доносил посол в России генерал Арман Коленкур. Зато Жорж упоминала в письмах к матери о встрече с великой княжной Екатериной Павловной. Возможно, потянув за эту нить, исследователи распутали бы давнюю интригу…

Когда в 1813 г. мадемуазель Жорж вернулась во Францию, ее не только сразу же приняли обратно в театр, но и выплатили жалованье за пропущенные годы, как если бы она находилась на службе. Вероятно, Наполеон считал актрису своим агентом. В России она выступала в 1808–1812 гг., играла в Петербурге и Москве. Считалась соперницей Екатерины Семеновой, сценическая дуэль с которой особенно ярко проявилась в Первопрестольной. При громадном успехе у публики Жорж была прохладно принята русской критикой. Ее игру называли неискренней. «Истинного чувства, сердечного огня у нее не было, – писал С. Т. Аксаков. – Была блестящая наружность, искусная, великолепная, но совершенно неестественная. Жорж играла холодно. Характер всегда приносился в жертву эффекту. Роли были обделаны перед зеркалом, положены на ноты, твердо выучены наизусть. Это впечатление на нервы, не на душу». Еще резче высказался В. А. Жуковский: «Чем меньше она будет думать о действии на глаза, тем больше будет действовать на сердце».

В начале войны 1812 г. Жорж пережила пустые залы, выступала в Москве для французской армии и вынуждена была бежать с драматической труппой из столицы, когда ее покинул Наполеон. Сохранился русский лубок, изображающий это бегство и похудевшую Жорж на барабане. Именно она послужила прототипом французской певицы, которую захватывает русский партизанский отряд в пьесе А. К. Гладкова «Давным-давно», по которой в 1962 г. Э. А. Рязанов снял фильм «Гусарская баллада», где Жорж исполнила Т. И. Шмыга.

Для развития французского сценического искусства Жорж сделала необыкновенно много, став как бы связующим звеном между периодом господства трагедии и романтическими исканиями молодых авторов. В 1820–30-е гг. она играла в произведениях романтических авторов, таких как В. Гюго. «Благодаря ей над нами пронеслось мощное дыхание трагических ужасов», – писал Т. Готье.

Ливен Дарья (Доротея) Христофоровна, Долли (1785–1857), урожденная Бенкендорф. Сестра Александра Христофоровича, статс-дама, супруга князя Христофора Андреевича Ливена, русского посла в Берлине, затем в Лондоне. Женщина-дипломат, заслужившая в Англии прозвище «мадам-посол». Занимала видное положение в мире внешней политики, хозяйка дипломатического салона. Оказывала влияние на крупных государственных деятелей, например, на австрийского канцлера князя Меттерниха. Служила агентом дипломатической разведки Александру I, затем Николаю I.

Луиза Августа Вильгельмина Амалия (1776–1810) – прусская королева, супруга Фридриха Вильгельма III. «Единственный мужчина в прусском королевском доме», как назвал ее Бонапарт. Одна из главных вдохновительниц сопротивления Наполеону на немецких землях. Отличалась нежной красотой и сильной, несгибаемой волей. Первой из немецких дам отдала свои драгоценности для нужд армии. Поддерживала союзников, главным образом Россию, видя в ней единственное средство спасения от диктата Франции. В королеву Луизу были влюблены многие современники, среди офицерства существовал ее культ. Одна из прусских придворных дам писала об Александре I: «Бедняжка совершенно очарован и покорен королевой». Результатом этого очарования стала клятва императора на могиле Фридриха Великого не складывать оружия, пока Наполеон не будет изгнан из Европы. В Тильзит прекрасная королева Луиза прибыла фактически как военный трофей Бонапарта и подверглась унижению, прося сохранить Пруссию. После этого она прожила еще три года, но так и не смогла оправиться от нервного потрясения, пережитого в те дни. Позднее ее старшая дочь Шарлотта была выдана замуж за великого князя Николая Павловича (будущего Николая I) и приняла православие с именем Александра Федоровна.

Мария-Луиза Австрийская (1791–1847) – австрийская принцесса, дочь Франца II, выданная в 1809 г. замуж за Наполеона Бонапарта. Их брак в глазах европейского аристократического общества был настоящим мезальянсом. Но после ряда поражений, которые Священная Римская империя потерпела от наполеоновской армии, мир был куплен ценой болезненных уступок и рукой принцессы из дома Габсбургов. Стала матерью сына и наследника Наполеона – Наполеона Жозефа Франсуа Шарля, т. н. Римского короля.

Мария Федоровна (София Доротея Августа Луиза Вюртембергская) (1759–1828) – русская императрица с 1796 г., вторая супруга Павла I. В 1801 г. овдовела, но не покинула политической арены. Красивая, щедро одаренная от природы, любившая искусства, Мария Федоровна сама рисовала, лепила и вырезала по камню. За созданные ею пейзажи стала членом Берлинской академии художеств. По одним сведениям, после смерти мужа пыталась претендовать на корону, что породило недоверие и подозрения со стороны сына. По другим, упрекала Александра I в смерти отца и хотела провести собственное негласное расследование. Возможно, это расследование краем задело и юного флигель-адъютанта Бенкендорфа, чья сестра Дарья Ливен многое знала от мужа, соучастника заговора. Отсюда всегдашнее нерасположение Александра I к Бенкендорфу и дистанция, которую император неизменно сохранял. Мать Бенкендорфа Юлиана (Анна) Шиллинг была ближайшей подругой императрицы, привезенной из Вюртемберга и выданной замуж за генерала свиты цесаревича Христофора Ивановича Бенкендорфа. Анна умерла сравнительно рано, в 1796 г. Мария Федоровна была столь потрясена утратой, что по пути на коронацию мужа в Москву попросила у него день, чтобы оплакать подругу. Тогда же она занялась устройством судьбы ее детей. Девочки были отправлены в Смольный, а позднее выданы замуж по усмотрению императрицы. Мальчики находились под ее неизменным покровительством. Александр Христофорович был обязан Марии Федоровне не только продвижением по службе, но и постоянной опекой, от которой мог скрыться только на театре военных действий. Он глубоко почитал вдовствующую императрицу, хотя находил ее методы воспитания чересчур суровыми, особенно в отношении собственных детей. Мария Федоровна заведовала всей благотворительностью и воспитательными учреждениями в стране (они даже именовались «ведомством императрицы Марии») и, как никто, умела вытребовать деньги на них у двух сыновей-императоров.

Наполеон I Бонапарт (1769–1821) – император Франции в 1804–1814 гг. и в 1815 г. После неудачно завершившейся для союзников кампании 1806–1807 гг. восстановил герцогство Варшавское и практически раздробил Пруссию, создав подконтрольный себе Рейнский союз германских государств, где именовался протектором. Его власть в Европе стала непререкаемой. Бенкендорф писал: «Можно было утверждать, что вся Германия уже включена в состав империи Наполеона», это «произвело на нас тем более печальное впечатление, что мы не могли уже преуменьшить реальное могущество этого неприятеля и стабильность этого могущества… Мы желали бы стереть позор этого дня (Тильзитского мира. – О. Е.), но для этого надо было мечтать о новой войне и о способах провести ее должным образом». Со своей стороны, Наполеон желал сохранить мир. Вернувшись во Францию, он заявил подданным: «Мгновение счастья настает!» – имея в виду именно прекращение кровопролитных войн.

Ней Мишель (1769–1815), один из первых маршалов Франции, герцог Эльхингенский, после занятия французами Москвы – князь Москворецкий. Родился в Лотарингии, происходил из семьи бочара. Сделал блестящую карьеру в революционной армии, считал себя французом, несмотря на полунемецкое происхождение родителей. Отличался необычайной отвагой и громадной физической силой. Наполеон называл его «Храбрейшим из храбрых» и «Рыжегривым Львом». Участвовал во всех кампаниях Бонапарта. После отречения императора присягнул Бурбонам, но во время «Ста дней» вернулся под командование Наполеона. В 1815 г. после победы союзников в битве при Ватерлоо был судим и расстрелян.

Платов Матвей Иванович (1753–1818) – граф, генерал от кавалерии, атаман Войска Донского. С 1807 г. командовал всеми казачьими войсками русской армии. В 1809–1811 гг. командовал казачьими частями Молдавской армии. Совершал отчаянно смелые рейды за Дунай. Стал для Бенкендорфа учителем партизанской войны.

Понятовский Юзеф Антоний, князь (1763–1813), племянник последнего польского короля Станислава Августа Понятовского. Начал военную службу в 1777 г. в австрийской армии. В 1789 г. перешел на службу в Польшу со званием генерал-майора. Во время войны с Россией 1792 г. командовал т. н. Южной армией, в следующем году во время восстания Т. Костюшко получил под свое руководство дивизию. После раздела Польши 1796 г. отказался перейти на русскую службу с чином генерал-поручика и отправился в изгнание в Вену. Горячий патриот и сторонник восстановления польской государственности. В созданном Наполеоном герцогстве Варшавском стал главнокомандующим Войском польским, участвовал в войне с Австрией 1809 г. и похода в Россию 1812 г. Получил звание маршала Франции. Погиб, прикрывая отход французских войск от Лейпцига в 1813 г., – утонул раненый, переправляясь через реку Эльстер.

Потоцкая Анна (1779–1867), урожденная Тышкевич – польская аристократка, внучатая племянница последнего польского короля Станислава Августа Понятовского, горячая патриотка своей родины. Бенкендорф писал: «Молодые польские дамы, особенно две графини Потоцкие, жившие в замке, из патриотических соображений долго даже не разговаривали с нами. Графиня Иоанна пленила меня окончательно, не будучи красавицей, своим умом и кокетливостью». Сама Анна в своих мемуарах рассказывала исключительно о французском увлечении и описывала его как чисто платоническое поклонение со стороны графа де Флао: «Больше чем друг, меньше чем любовница». Русская связь оставалась для нее пятном на репутации, тем более что в момент создания мемуаров Бенкендорф был уже главой «высшей политической полиции» – III отделения – и мог восприниматься поляками только враждебно.

Суза Аделаида Мария Эмилия де (1761–1836) – графиня, затем маркиза, популярная французская писательница. В первом браке за графом де Флао поддерживала многолетнюю связь с Ш. М. Талейраном. Во время революции ее муж был казнен, а она сама оказалась в эмиграции. Там начала ради заработка писать романы, быстро принесшие ей известность. Вернулась во Францию в 1802 г. и вновь вышла замуж за португальского дипломата маркиза Суза-Батело. Долгие годы оставалась преданным другом Талейрана.

Талейран-Перигор Шарль Морис де, князь Беневентский (1754–1838) – знаменитый французский дипломат, от имени которого происходит понятие «толерантность», т. е. терпимость к разным мнениям, умение примирять между собой разнонаправленные политические интересы, дипломатизм в самом широком смысле слова. Происходил из аристократического рода. Принял революцию как неизбежность. Сделал блестящую карьеру при новом режиме, став министром иностранных дел с 1797 по 1807 г. Раньше других понял, что политика Наполеона обречена, и после Тильзитского мира вступил в сношения с русским и австрийским дворами. Задолго до окончательного поражения Наполеона в 1814 г. перешел на сторону Бурбонов. Его цинизм, аморальность и корыстность, так же как дальновидность и блестящая образованность, постоянно давали пищу для разговоров во французских салонах.

Тальма Франсуа Жозеф (1764–1812) – великий французский драматический актер, реформатор театра. Обладал выдающимися сценическими данными, ввел игру в т. н. «исторических костюмах». В памяти современников остался возглас одной из его поклонниц, впервые увидевшей Тальма в тоге: «Вы похожи на статую!» Считался любимым актером Наполеона. Сыграл роли Цезаря, Нерона, Гамлета и Отелло.

Толстой Петр Александрович (1769–1844) – граф, генерал от инфантерии, генерал-адъютант. Участник войн с Турцией и Польшей, младший представитель плеяды «екатерининских орлов», убежденный враг Наполеона. В кампании 1806–1807 гг. находился при штабе Беннигсена в качестве личного представителя Александра I. В ходе сражения при Прейсиш-Эйлау исполнял обязанности дежурного генерала, командовал Киевским драгунским полком. Проводил переговоры с французской стороной о перемирии. С октября 1807 по октябрь 1808 г. служил Чрезвычайным послом России во Франции, держался с нарочитой непреклонностью, отказывая всем требованиям Бонапарта. Заслужил прозвище «парламентера». Отозван по личной просьбе Наполеона, желавшего получить более сговорчивого дипломата.

Флао де ла Билларди Огюст Шарль Жозеф (1885–1870) – граф, французский генерал. Побочный сын министра иностранных дел Франции Шарля Мориса де Талейрана-Перигора. В 1798 г. де Флао поступил на военную службу, был адъютантом Иоахима Мюрата, состоял в связи с сестрой Наполеона Каролиной Мюрат, женой своего начальника. Затем с королевой Голландии Гортензией де Богарне. Считается, что де Флао был фактическим отцом сына Гортензии – Луи Шарля Наполеона, будущего Наполеона III. С Анной Потоцкой его связывало романтическое чувство, проявившееся во время пребывания французской армии в Польше и позднее, во время путешествия самой графини в Париж. Плодом этого увлечения стал сын графини Маврикий (Мориц) Потоцкий, названный в честь деда – Мориса Талейрана.

Фуше Жозеф (1759–1820) – министр полиции Франции в 1807–1808 гг. Соперник Талейрана, вынужденный зачастую действовать вместе с ним и добиваться одних и тех же целей. Выходец из третьего сословия, бережливый тугодум, предпочитавший плести сети и «собирать мед в соты», по его собственному выражению, прежде чем предоставить Наполеону верный, до конца продуманный прогноз дальнейшего развития событий. Именно Фуше считается создателем полиции нового типа – с разветвленной, тотальной сетью информаторов, с неусыпным собиранием сведений во всех слоях общества, с использованием тайной агентуры, с заказными статьями и вбросом дезинформации в прессу. Недаром два русских офицера, испытавших на себе контроль его ведомства (традиции Фуше сохранялись в министерстве полиции и после его ухода) А. Х. Бенкендорф и позднее А. Г. Чернышев, выполнявшие во Франции разведывательные функции, стали главными следователями в деле декабристов. Вероятно, только они по-настоящему понимали, с чем столкнулись.

Энгиенский, герцог. Луи Антуан де Бурбон (1772–1804), представитель младшей линии царствовавшего во Франции до революции рода Бурбонов, дома Конде. Эмигрировал в июле 1789 г. Командовал авангардом корпуса эмигрантов в 1796–1799 гг. После его роспуска жил в немецком герцогстве Бадене, в городке Эттенгейме, не участвуя в политике. В начале 1804 г. в Париже был раскрыт роялистский заговор с целью убийства Наполеона, в котором французские власти видели руку Англии. Герцог Энгиенский, получавший пенсию от британского правительства, подпал под подозрение. Французский отряд вторгся на территорию Бадена, выкрал герцога, привез его во Францию, где военно-полевой суд приговорил отпрыска Бурбонов к смерти. 21 марта 1804 г. герцог был расстрелян во рву Венсенского замка. Его убийство вызвало возмущение среди монархов Европы и послужило поводом к созданию Третьей коалиции против Наполеона, куда вошла и Россия.

Примечания

1

Отступление Наполеона из России охватывало октябрь, ноябрь и декабрь 1812 г. 7 октября Наполеон принял решение покинуть разоренную Москву. Он хотел двигаться на юг, в плодородные и богатые съестными припасами губернии. Но М. И. Кутузов вынудил его отступать по старой разоренной Смоленской дороге, которая охранялась оставленными французскими гарнизонами. Русская армия вела параллельное преследование противника. От недостатка провианта и холода страдали обе стороны. 14 ноября Наполеон ушел из Смоленска, отход его армии, уже превратившейся в нестройные толпы мародеров, прикрывал в арьергарде корпус маршала М. Нея, на которого Бонапарт вскоре оставил и всю армию. 15–18 ноября в результате столкновений под селом Красным французы сумели прорваться, потеряв много солдат и большую часть артиллерии. 21 ноября Наполеону удалось переправиться через реку Березину, потеряв 30 тыс. чел. На другой берег вышло только 9 тыс. 6 декабря Наполеон бросил остатки армии и ускакал в Париж. 14 декабря в Ковно 1600 человек – все, что осталось от Великой Армии – сумели переправиться через Неман в герцогство Варшавское.

2

Бенкендорф командовал авангардом Летучего корпуса генерал-адъютанта барона Ф. Ф. Винценгероде – первым войсковым партизанским отрядом.

3

Уничижительное название поляков у соседних народов, как хохол, кацап, жид.

4

Tannenbaum – нем. Рождественская елка.

5

Возвышенная, рыцарская любовь (нем.).

6

Эйлау, битва при Прейсиш-Эйлау в Восточной Пруссии между русской и французской армиями 26–27 января (7–8 февраля) 1807 г. Отличалась редкой ожесточенностью и не привела к победе ни одной из сторон. Французы потеряли около 30 тыс. чел. Русские, по разным источникам, от 16 до 25 тыс. Цель Наполеона – отрезать противника от Кенигсберга и дороги в Россию – не была достигнута. Зато задача русских – остановить наступление французских войск – вполне удалась. Обе стороны объявили себя победителями, хотя командующий Л. Л. Бенигсен оставил поле боя.

7

Аустерлицкое сражение, «Битва трех императоров» – сражение между объединенной русско-австрийской армией, с одной стороны, и армией французов, состоявшееся 20 ноября (2 декабря) 1805 г. на восточных землях Священной Римской империи (ныне в Чехии). Французская армия одержала сокрушительную победу над войсками союзников, которыми формально командовал М. И. Кутузов. Последний всеми силами уклонялся от сражения, но вынужден был пойти на него под давлением императора Александра I, согласившегося действовать по плану австрийского полковника Ф. Вейротера. Победа Наполеона при Аустерлице знаменовала распад 3-й коалиции его врагов.

8

Тильзитский мир – мирный договор 8 июля 1807 г. Заключен между Россией и Францией после победы Наполеона в кампании 1806–1806 гг. Стал результатом сокрушительного разгрома французскими войсками Пруссии и единственной, но решающей победы над русской армией при Фридланде. Наполеон усиленно подчеркивал, что подписывает мир именно с русским императором, а Фридрих Вильгельм III просто капитулирует перед ним. Наполеон находился на берегу реки Немана, в прусском городке Тильзите. Русская армия и остатки прусской стояли на другом берегу. Александр I пожелал встретиться с императором французов на плоту посреди реки. Предполагалось, что рандеву подчеркнет равенство сторон. Но 25 июня 1807 г. лодка Наполеона причалила раньше, и он встретил русского царя с видом радушного хозяина. Около часа они беседовали наедине в павильоне на воде. На другой день оба императора вновь увиделись, но уже в присутствии Фридриха Вильгельма III и королевы Луизы. Более половины прусских владений были отобраны Наполеоном, но он оставил побежденным немцам Старую Пруссию, Бранденбург, Померанию и Силезию. В Тильзите Наполеон заключил с Александром I союз и вынудил Россию присоединиться к континентальной блокаде Англии – не продавать на остров свои товары, что составляло серьезную долю русского экспорта. Чувство унижения, которое испытало русское общество при известии о Тильзитском мире, было огромно. Происходили самоубийства и дуэли на почве «позорного мира». М. С. Воронцов писал: «Нашим дипломатам следует вернуться из Тильзита верхом на ослах. Надеюсь, государь знает, что делает».

9

Битва под Фридландом – 14 июня 1807 г. Наполеон разбил в Восточной Пруссии численно превосходящую русскую армию под командованием генерала Л. Л. Беннигсена, сумев использовать особенности местности и неумелое расположение войск, которые Беннигсен фактически «зажал» на пятачке. Французы потеряли около 12 тыс. чел., а русские– от 18 до 20 тыс. чел. Эта победа дала Наполеону возможность подписать Тильзитский мир.

10

Республиканский календарь был введен во Франции в 1793 г. и отменен указом императора Наполеона в 1805 г. Но к моменту прибытия русского посольства над ним еще продолжали смеяться. Год начинался осенью – 22 сентября. Он состоял из 12 месяцев по 30 дней в каждом. В конце года прибавлялось пять пустых дней. Первым месяцем был вандемьер (урожайный), затем брюмер (туманный), фример (морозный), нивоз (снежный), плювиоз (дождливый), вантоз (ветреный), жерминаль (почковый, бутонный), флореаль (цветочный), прериаль (луговой), мессидор (урожайный), термидор (жаркий), фрюктидор (фруктовый).

11

Битва у пирамид – крупное сражение, выигранное Наполеоном в ходе Египетской кампании 1798–1801 гг. 21 июля 1798 г. французская армия в составе 20 тыс. чел. одержала победу над 60-тысячной объединенной турецко-египетской армией (Египет в тот момент входил в состав Оттоманской империи).

12

Наполеондор – французская золотая монета достоинством в 20 франков, содержавшая почти 6 граммов чистого золота. Название произошло от изображения на монете профиля Наполеона I. Тогда же был введен в обращение серебряный франк весом в 5 граммов серебра.

13

Луидор – старая дореволюционная золотая монета весом 5–6 граммов золота. Чеканилась с 1640 по 1795 год. Уже в следующем году золотой луидор достоинством в 20 франков обменивался на 5300 франков бумажными ассигнациями, которые обесценивались с невероятной быстротой.

14

Гасконада – наглая выходка в стиле гасконцев, бравада, фанфаронада.

15

А. Х. Бенкендорф имел право на родовой титул, принадлежавший еще выходцам из Саксонии, но в России им почти не пользовался. Титул графа Российской империи он получил только в 1832 г.

16

Вид казни в революционной Франции, когда юношу и девушку связывали вместе и бросали в реку.

17

Штафирка – штатский на военном жаргоне того времени.

18

«Das liebe Kaetzchen» – нем. «Любимый котеночек». Сочинение Л. Бетховена.

19

Русско-шведская война 1808–1809 гг. Последняя из серии русско-шведских войн. Закончилась победой России и заключением Фридрихсгамского мира, по которому Финляндия вошла в состав империи.

20

Бархатная книга – родословная книга XVII в., включавшая списки знатнейших русских боярских и дворянских фамилий.

21

Хофбург – императорский дворец в Вене.

22

Александр I намекал на судьбу двух своих старших сестер – Александры Павловны и Елены Павловны, выданных замуж в Германию и рано умерших там. Александра (1783–1801), супруга наследника австрийского престола эрцгерцога Иосифа, палатина Венгерского. Из-за враждебности Венского католического двора жила в Офене (ныне Буда), скончалась вскоре после родов, ребенок тоже умер. Елена (1784–1803), жена наследного герцога Фридриха Людвига Мекленбург Шверинского. Скончалась через четыре года после брака от ностальгии по родине.

23

Русско-турецкая война 1806–1812 гг. Театр военных действий охватывал Балканы, Дунайские княжества, Закавказье. Отличалась вялостью на первом этапе и стремительностью в конце. Во главе русской армии сменилось несколько главнокомандующих, которых преследовал настоящий рок. Старик Прозоровский и молодой, подававший блестящие надежды герой шведской кампании Каменский умерли. Багратион терпел неудачи. Турецкая сторона в ожидании помощи от Франции всячески затягивала переговоры о мире. Продуманные действия Кутузова в 1811 и в начале 1812 гг. привели к полному разгрому турецкой армии. Мир был подписан за месяц, а ратифицирован за несколько дней до нападения Наполеона. Россия получила Молдавию, новая граница прошла по реке Прут.

24

«Сто дней», «полет орла» – 26 февраля 1815 г. Наполеон бежал с острова Эльба и высадился на побережье Франции с отрядом в 1600 человек. Его стремительное возвращение в Париж, поддержанное энтузиазмом подданных, принято называть «Полетом орла». А последовавшие за этим месяцы правления – «Ста днями». Союзники по антинаполеоновской коалиции соединились вновь, чтобы разбить общего врага. Бонапарт был уверен в победе, но потерпел поражение при Ватерлоо от герцога А. Веллигтона и был сослан на остров Святой Елены. Русские войска, уже выступившие в новый поход, не успели дойти до Франции.

25

Бюхна – прозвище С. Г. Волконского, этимология неясна.

Content

Ольга Елисеева
Личный враг Бонапарта

Пролог

Глава 1. Minne

Глава 2. «Le petite princes»

Глава 3. Маленькие радости

Глава 4. Париж

Глава 5. Ипполиты

Глава 6. Задворки Мельпомены

Глава 7. Фамильные тайны

Глава 8. Принцесса Мандана

Глава 9. Долги чести

Глава 10. Дым отечества

Глава 11. На цепи

Глава 12. Под чужой звездой

Глава 13. «Месть Марса»

Эпилог

Действующие лица

Примечания