Олесь Бенюх

ПРАВИТЕЛЬ ИМПЕРИИ

Часть I

ПОХИЩЕНИЕ МЕЧТЫ

Глава 1

Прогулка верхом

— Джон? Да, это я, Джерри, — Парсел откинулся поудобнее в кресле. Взял в руки рюмку «мартини», отхлебнул глоток. Отключил рычажок внутренней видеофонной связи со своим секретариатом. Тишина, полумрак, прохлада огромного кабинета успокаивали.

— Алло, — Джерри услышал, как Кеннеди нетерпеливо барабанит пальцами по мембране.

— Во имя всего святого, ты всерьез решил поссориться с русскими, Джон?

— С чего ты это взял, Джерри?

— Твое выступление в пресс-клубе едва ли оставляет сомнения на этот счет.

— Видишь ли, ты растянул свой медовый месяц на два, Джерри. Я понимаю — молодая жена, Ривьера, Гонолулу. Но жизнь-то не стоит на месте. Нет, не стоит.

— Что же случилось, великий боже? Может быть, тень Серпа и Молота уже пала на половину наших штатов?

— Этого, слава богу, еще не приключилось. Однако, по данным ЦРУ, понимаешь, по самым свежим данным, ударный потенциал русских заметно превзошел наш. Я, разумеется, далек от того, чтобы, как ты выразился, «всерьез поссориться с русскими». Но дать им понять, что мы не потерпим нарушения ядерного равновесия, дать им это понять я почел за государственную необходимость.

— Но этот истеричный тон газет и телевидения…

— Им дано указание изрядно пошуметь. Дело нешуточное.

Пусть призадумается каждый «человек на улице» над тем, что за исчадия ада эти русские!

— Понимаю, твоя головная боль — народ.

И, помолчав: — Ты знаешь, что на бирже творится? Если я скажу «столпотворение», то это будет лишь бледным намеком на истину.

— Каждому — свое, — голос Кеннеди звучал отчужденно, холодно.

— Летят вниз акции невоенных компаний. В основном моих, еще двух-трех людей. Но ты же знаешь, играть на бирже — наша стихия, моя — во всяком случае. А теряет средний владелец акций. Его мнение и поддержка, насколько я понимаю, тебе не безразличны. Через полтора года выборы.

— Журналисты растолкуют ему, что во всех его бедах виноваты русские. И это будет сущая правда, не так ли?

— Хм… — Джерри снова отпил «мартини». — Хм… На этот счет, пожалуй, могут быть разные точки зрения.

— Например? — Кеннеди не скрывал раздражения.

— Например, — Джерри растянул это слово, обдумывая возможный ответ. Например, насколько точны данные ЦРУ. И почему они возникли именно сегодня. И кому выгоднее всего их обнародование…

«Клянусь святым Яковом, похоже, что мальчик взрослеет, хотя и медленно, — думал в то же время он. — От рузвельтовских симпатий к русским избавляется. Это хорошо. Плохо, что спешит. К драке надо готовиться хладнокровно, неторопливо. И главное — в тайне. Что кричит на весь свет тоже плохо».

Кеннеди долго молчал. Парсел допил «мартини», кашлянул.

Наконец, усталый голос прозвучал в трубке словно с другого конца планеты: — Джерри, я знаю, что ты вернулся домой только сегодня.

Но мне хотелось бы, ты слышишь, очень хотелось бы встретиться и обсудить несколько безотлагательных проблем.

И до того усталым, и вместе с тем встревоженным прозвучал этот такой знакомый и такой близкий голос, что Парсел тотчас, без раздумья, сказал: Завтра, Джон, я прилетаю в Вашингтон первым самолетом.

Положив трубку, Джерри прошел в просторный бар, скрытый за одной из больших — от пола до потолка — абстрактных картин. Долго искал бутылку своего любимого голландского джина.

Вернулся к столу, включил экран небольшого телевизора. Побежали бесконечные строчки цифр. Акции продолжали падать, акции пяти его ведущих компаний. «Самый низкий уровень за последние четыре года», — отметил про себя Джерри, машинально следя за скачущими цифрами. «Это не война. И, слава богу, не революция. Не конец света, одним словом. Сколько было подобных паник за последнее время. И что же? Все они сменились бумом. И выстаивал, всегда выстаивал самый сильный». нервы. И выдержка. Да, нервы и выдержка.

Он вызвал по видеофону секретаря, ровным голосом бесстрастно сказал: «Немедленно дайте указание скупать акции…».

И перечислил название пяти своих ведущих компаний. Полный недоумения и ужаса взгляд секретаря натолкнулся на неумолимую, жесткую улыбку Джерри Парсела. Откуда было знать секретарю, что тут же, через минуту, его босс отдаст кому-то по телефону тайный приказ скупать через подставных маклеров и акции военных корпораций. На восьмизначные суммы.

Послышался шорох, прошелестевший ласковым шелком. Через скрытую дверь в стене за спиной Джерри в кабинет вошла Рейчел. На ней был ослепительно белый спортивный костюм, на ногах высокие мягкие сапожки, на голове белое кожаное кепи. Осторожно откинув стэком обложку недельного расписания Парсела, она постучала по выделенной красным строке, одновременно поцеловав Джерри в щеку: — Дэдди, самое время покататься на лошадках. Я уверена, Гордый Принц и Голубая Кровь истомились в ожидании.

Джерри отогнул кончик белой перчатки, поцеловал руку Рейчел. «Маргарет никогда и в голову прийти не могло, — подумал он, — чтобы приобщиться самой и приобщить меня к верховой езде. Впрочем, может быть, ее возраст не позволял… Огромное наслаждение. И молодеешь, молодеешь — с каждым шагом лошади».

Когда они ехали в машине через Манхэттан и потом мчались по хайвею на юго-запад миль пятьдесят, к его любимому загородному дому в Нью-Джерси, Джерри, поддерживая милое воркование Рейчел о бродвейских околотеатральных интрижках, скандальных светских романах, домашних мелочах, думал, как обычно, о своем. Маргарет, вспомнил он, за всю их более чем двадцатилетнюю жизнь ни разу не посетила его в офисе. «Моя империя — семья, — гордо откинув голову и сложив руки на груди, любила говорить она. — Мой дворец мой дом. Все остальное меня мало волнует. Если, разумеется, финансовые дела мужа ведутся достойно». Финансовые дела внешне велись вполне достойно. Да, при всей ее набожности и при всей любви к мужу, Маргарет была гордячка. В дела Джерри — включая любовные — не вмешивалась даже в случаях из ряда вон выходящих. Однажды, когда ее давняя приятельница намекнула, что Парсел «опять спутался и опять с голливудской временщицей», Маргарет надменно, едва слышно произнесла: «Это никого на этом свете, кроме его и меня, не касается», и едва не потеряла сознание.

От приступа гнева. «От ревности, подумать только!» — злословила приятельница, которой навсегда было отказано от дома. И сплетен — на чей бы то ни было счет, милых и злонамеренных, театральных и светских, Маргарет Парсел не выносила. Темами ее нечастых бесед с мужем были музыка, литература, живопись.

И — воспитание Беатрисы. А Джерри не любил эти беседы — у Маргарет на все имелось свое мнение. И заставить ее изменить что-либо в ее воззрениях было труднее, «чем выдрессировать взрослого флоридского аллигатора», как отметил однажды Парсел после разговора с женой. Рейчел не знала и сотой доли того, что знала Маргарет. И поначалу Парселу доставляло удовольствие произносить перед «своей собственной, семейной стюардессой» монологи на всевозможные темы — от гипотез о возникновении жизни и пришельцах до инфляционных волн и творчества постимпрессионистов. Его поражала изобретательность ее ума. Каким-то могучим интуитивным чувством она отбраковывала все ненужное и прочно укладывала в тайники своей памяти лишь то, что так или иначе интересовало его, Джерри. Интересовало глубоко и истинно. Но вскоре ему наскучило выступать в роли семейного лектора. И тогда он понял, что ей не хватает категоричности Маргарет. Рейчел все ловила на лету, она со всем соглашалась, она благоговела перед его знаниями, обширными, такими глубокими. А Джерри — по складу его ума, по темпераменту — было нужно противодействие.

Дом был куплен в Англии, в разобранном виде переплыл океан и был установлен в Новом Свете рабочими-англичанами под педантично придирчивым наблюдением архитектора-англичанина.

Джерри не помнил, чем именно знаменит был этот дом (кажется, в нем проходили сессии какой-то исторической международной конференции). Тем более не помнил он фамилии лорда, у которого этот дом купил. Но он отлично помнил, как был поражен, когда услышал, что просторный трехэтажный деревянный дворец был построен без единого гвоздя, без единой металлической скобы. Купить, перевезти, установить — все это было несложно.

Проблемой, для решения которой ушел почти год, оказалось подыскать ландшафт, в который наиболее выигрышно вписалось бы уникальное строение. И вот оно стояло на невысоком холме, у подножия которого бежала узкая прозрачная речка. Веселые рощи, уютные поляны, искусственные пруды, прохладные леса с проложенными сквозь них конными тропами — владения Джерри в Нью-Джерси раскинулись на многие, многие мили.

В верхнем левом кармане куртки для верховой езды Парсел всегда имел несколько кусков сахара. Нащупав сейчас один, он предложил его Голубой Крови. Лошадь коротко дохнула, деликатно сжала губы, втянула в рот лакомство, влажным глазом благодарила хозяина. Гордый Принц, который стоял рядом и наблюдал за этой сценкой, недовольно, требовательно заржал.

— Успокойся, Принц, — потрепала его легонько по шее Рейчел. И тут же ловко прыгнула в седло: — неужели ты хочешь унизиться до столь мелкой подачки? Ей дали взятку — аванс за послушание. Ведь ты же Принц! Явите, Ваше Высочество, царскую стать, быстроту и силу — и все лакомства мира будут ваши!

Конь единым махом перенес всадницу через речку и помчался к ближайшей роще.

— Взятка не взятка, а сахар приемлемее хлыста! — Джерри улыбнулся, дал еще кусок сахара лошади. Полминуты спустя Голубая Кровь не спеша пересекла вброд речку и отправилась вслед за Гордым Принцем. Мили через полторы Джерри нагнал Рейчел. Лошади пошли стремя в стремя.

Постепенно редкая рощица перешла в довольно густой лес.

Здесь лучи солнца не достигали травы, которая стала заметно выше. Тропа, достаточно широкая для двух всадников, была проложена, словно по линейке. Но вот она прыгнула в овраг, по дну которого змеей извивался черный ручей, и, выскочив на вершину противоположного склона, запетляла меж толстых деревьев и невысоких холмов.

— Каждый раз в этих местах я вспоминаю о наших пионерах, — тихо сказала Рейчел и задумчиво посмотрела на Джерри. Сколько среди них было отважных первопроходцев…

— И, видит бог, отпетых авантюристов, — заметил Парсел.

Он любовался Рейчел: едва тронутые загаром нежные щеки, светло-карие глаза с огромными темными зрачками, выбившиеся из-под кепи каштановые пряди волос. И этот костюм и этот конь!

«Вот ведь не красавица, — думал он, глядя на нее, а есть в ней что-то от прелестной ведьмы, одухотворенной не злом, а добром. Не от феи, нет — от ведьмы! Ласковой, доброй, семейной ведьмы. да бывают ли такие? Вот ведь бывают».

— А чему это ты улыбаешься? — Рейчел, совсем как обиженный ребенок, оттопырила нижнюю губу. — Разве я сказала что-то не то? Уж здесь-то меня трудно заподозрить в невежестве. Я всего Фенимора Купера читала. Всего — и значительно позже тебя. Да!

Джерри молчал, продолжал улыбаться, думал: «Как она хорошеет во гневе!».

«Где уж мне равняться с Джерри в знании истории… Впрочем, как и многого другого, — подумала Рейчел, и слезы нахлынули сами собой. — Он ведь и старше, и умней — все так. НО к чему же смеяться? Я, дура, начиталась всех этих Кожаных Чулков да Соколиных Глаз — без особых анализов и раздумий, а он все смотрит сквозь призму научно-философских обобщений…» Рейчел рванула поводья и Гордый Принц мгновенно оставил позади Голубую Кровь с улыбавшимся Джерри. теперь ветви деревьев больно хлестали ее по лицу. «Но почему они мокрые? — подумала Рейчел, пытаясь отвернуться от стремительно набегавших веток.

— Ах, да это же мои слезы». Она медленно подняла голову. И тут же поняла, что идет дождь. На какой-то миг Рейчел выпустила из рук поводья. Гордый Принц на ходу резко тряхнул головой, поводья куда-то исчезли. Пытаясь их нащупать, Рейчел припала к шее и с ужасом поняла, что лошадь понесла. Кончился лес. Началось бесконечное ровное поле. Рейчел робко попыталась освободить ноги из стремян, еще раз, еще. наконец поняла, что ей это не удастся сделать. И лишилась чувств…

Когда Джерри подскакал к тому месту, где стоял Гордый Принц, он увидел молодого парня, который держал на руках Рейчел.

— Что здесь происходит? — выкрикнул Джерри, резко осаживая Голубую Кровь. И тут Рейчел медленно открыла глаза. Она посмотрела на парня, на мужа, тихонько простонала: — Я упала, кажется!

— К счастью, нет, миссис, — негромко ответил парень, осторожно помогая ей стать на ноги. Рейчел в изнеможении прислонилась спиной к лошади, ладонями закрыла лицо.

— Вы не ответили на мой вопрос, — бесстрастно заметил Джерри.

— Извините, сэр. Я увидел, что лошадь понесла, и миссис вот-вот свалится ей под копыта.

— Ну и?

— Мне удалось остановить лошадь. Правда, с трудом…

«Остановить Гордого Принца на полном скаку — жаль, мне не довелось быть свидетелем этого зрелища», — подумал Джерри, разглядывая незнакомца. Высокий, широкоплечий, смазливый тонкий нос, большие темно-синие глаза, припухлые губы. Глубокая ямка на подбородке, черная нитка усов, черные густые волосы. Небольшой, четкий шрам над переносицей. Одет стандартно, небрежно. Лет двадцати пяти, не больше. Джерри подошел к Рейчел, обнял ее одной рукой: — Кому я обязан спасением моей жены?

— Меня зовут, сэр, Ричард Маркетти. Попросту Дик, если вам будет так удобнее.

Он улыбнулся, и Джерри увидел два ряда ровных, крепких голливудски белых зубов. «У итальянца, — подумал Парсел, может не быть даже нижнего белья, но у него всегда преотличные зубы. Национальное достояние».

— Ты сможешь доехать до дома верхом, дорогая? — спросил он Рейчел. Она кивнула, слегка пожав его руку. Джерри помог ей сесть в седло. — А вы, сказал он бесстрастно итальянцу, поведете Принца под уздцы.

Парень молча повиновался. Закрыв глаза, Рейчел мерно покачивалась в седле. Джерри. ехавший сзади, не отрывал от нее взгляда.

«Как хрупка жизнь, — думал он, — как чертовски хрупка! И едва ли не самое хрупкое из всего живого — человек. Всесильный завоеватель космоса, недр и вод может отправиться на тот свет от ничтожного пореза бритвой, от слабого сквозняка, от глотка некипяченой воды. Подумать только — любимая лошадь понесла, и, не окажись волею судьбы поблизости этот итальянец, — могло бы произойти худшее… Кстати, кто он такой и как он здесь очутился?»

Джерри молча, вопрошающе посмотрел в спину парню. Тот шагал легко и быстро. темнело. Надвигалась буря. Тишина стояла звонкая, тревожная. Не слышно было даже обычного пересвиста птиц. Копыта лошадей тонули в траве. Раза два в ней прошуршал кто-то невидимый — и вновь ни звука.

«И парадокс бытия, — поток мыслей Джерри продолжался в том же русле, — едва ли не самый злой — заключен в том, что „венец творения“ почти никогда не ведает о времени финального отключения сложнейшей (и вместе с тем такой простой!) системы жизнепитания. Люди строят планы, которым никогда не суждено осуществиться. Жаждут вечных утех и наслаждений, а попадают в Великое Вечное Ничто. Из-за Случайности, Пустяка, Микроба… И никакого закона равновесия добра и зла, никакого правила неотвратимого возмездия. Безраздельно правит Его Величество Слепоглухонемой Случай. Случай везения. Случай судьбы. Случай силы и денег (а разве это не одно и то же?)…»

— Каким образом вы оказались… (поначалу Джерри хотел сказать «на моей земле», но передумал) на том поле? Везде ограды. Везде указатели «Частная собственность». Егеря ненароком и подстрелить могли.

Они уже сидели в гостиной, Джерри переоделся. Рейчел поднялась в спальню, шепнув мужу, чтобы он отблагодарил парня. «Этого милого апеннинского Дика». (Почему «апеннинского», почему не «альпийского»?). Итальянец пил бурбон с содовой, Джерри — некрепкий «мартини».

— И кто вы? — продолжал он. _ Студент? Сезонный рабочий?

Фермер?

— Я — бродяга, — улыбнулся парень. Помолчав, продолжал: — Учился в Беркли. Бросил — надоело. Да и деньги отец перестал присылать. Разорился. У него овощная лавка была в Атланте. А у вас очутился очень просто перемахнул через забор: хоп — и все. Егерей и вообще кого бы то ни было на этом свете не боюсь.

Он сделал глоток, поморщился, отставил от себя стакан.

Вновь улыбнулся, сказал: — Вообще-то я не пью. А закон нарушил, потому что очень хотелось на дом взглянуть. Много о нем в округе говорят, хвалят. — Забудем о законе, — примирительно сказал Джерри. — Вы спасли мою жену и я хочу, чтобы вы сами определили сумму вознаграждения.

Маркетти взял стакан, налив в него апельсинового сока, опустил три кубика льда. Покачал головой: «Разве я за деньги спас вашу жену?».

«Нищий альтруист», — усмехнулся про себя Джерри. Вслух сказал: — Вы, разумеется, противник всякой собственности?

— Вовсе нет, — быстро возразил парень. — Я отнюдь не верю во вселенский «красный» рай с обобществленными заводами, домами, машинами, женами.

— Тогда в чем же дело, пресвятая дева Мария?

Джерри тяжелым взглядом изучал итальянца.

— Не могу считать чистым заработок на неловкости женщины. Впрок не пойдет, — он опять улыбнулся.

«Любопытно», — Джерри приготовил себе «мартини» покрепче.

— И давно ты бродяжничаешь?

— Да нет! — парень махнул рукой. — Приехал на похороны отца из Сан-Франциско, там временно в газете линотипистом работал. И вот решил из Атланты в Нью-Йорк пропутешествовать. Бесплатно, если удастся.

— Вот и чудесно, — воскликнула Рейчел, спускаясь по боковой лестнице в гостиную. Щеки ее вновь порозовели. Легкий бежевый шерстяной костюм обтягивал крупную крепкую грудь, тонкую, редкостно тонкую талию. — Мы скоро едем в Нью-Йорк и могли бы — вполне бесплатно, не так ли, Джерри? подвезти и вас в любой район.

Парсел промолчал. Маркетти встал. Не зная, куда девать руки, подхватил со стола стакан с соком. «Э, да мы еще краснеть не разучились, думал Джерри, наблюдая за итальянцем. Не помню, краснел ли я в его возрасте. Впрочем, ведь это так индивидуально».

— Спасибо, миссис… — Маркетти замялся. — Парсел, — весело подсказала ему Рейчел.

— Да-да, разумеется. Сердечно благодарен, миссис Парсел и мистер Парсел, — итальянец посмотрел в сторону Джерри. — Но у меня, собственно в Нью-Йорке ни знакомых, ни родственников. Так что любой район сойдет.

— Прежде всего, — заметил, подымаясь, Джерри, — нужно туда еще добраться. Предлагаю выпить на дорогу — и в путь.

Он подал Рейчел ее бренди.

— Грация! — воскликнул парень. На немой вопрос жены Парсел со смешком заметил: «Ты знаешь, он совсем не пьет! Да, представь себе…» Огромный, мышиного цвета «Роллс-ройс» словно застыл на месте. Мелкий, частый дождь заглушал легкий шум могучего мотора. Возникавшие вдруг слаборазличимыми контурами встречные машины так же внезапно исчезали. Шофер-негр напряженно всматривался в кусок шоссе, вырываемый из дождя мощным светом фар.

Рядом с ним дремал, скрестив руки на груди и заложив ногу на ногу, Ричард Маркетти. За перегородкой из толстого ребристого стекла в креслах-кроватях полулежали Рейчел и Джерри. Парсел только что переговорил по радиотелефону с секретарем о последних показателях на бирже, Рейчел вполглаза наблюдала по седьмому каналу за «голубым» фильмом. «Если он совсем не пьет, — думала она о Маркетти и глядя во время рекламных пауз на расплывчатое пятно справа от шофера, — то значит, пристрастился в Беркли к наркотикам. Не мог же он, в самом деле, оказаться вне влияния нашей цивилизации». Она сняла трубку внутреннего переговорного устройства, нажала кнопку сигнала.

«Слушаю, сэр», — тотчас откликнулся шофер. — «Я хочу говорить с нашим гостем» — улыбнулась Рейчел. И тут же услышала хрипловатый баритон итальянца: «Я здесь, миссис Парсел». «Скажите, мистер Маркетти, — она придала своему голосу оттенок вкрадчиво-доверительный. — Скажите, вы курите „травку“? „Нет, не курю“. „И никогда не пробовали?“ „Разве есть такой американец, который не пробовал бы курить марихуану?“ Пробовал, конечно, и не раз. Но вскоре понял — это зелье не для меня» «А что же для вас? допытывалась Рейчел. — Более „горячие штучки“?» «Мадонна! — взмолился парень. — Ни морфия, ни тем более ЛСД или чего-нибудь в этом роде не вкушал. И ни малейшего желания не имею. Мой постоянный допинг — натуральный апельсиновый сок». Рейчел почувствовала, что парень улыбнулся. «Дик, вы молодчина», — она повесила трубку, не дослушав слов его благодарности. Сказала мужу: «Впервые в нашем сумасшедшем мире встречаю нормального человека». «Увы, он живет в вакууме, — заметил Джерри. — Здесь или как все, или…» — он распахнул дверцы бара, взял щипчиками лед, бросил в свой стакан, еще добавил дольку лимона. «Как ребенок, — думала о муже Рейчел. — Бар, прочие игрушки для взрослых в этом похожем на маленький дом лимузине».

— Кстати, о сумасшедшем мире — на этой неделе ты хотел навестить Дайлинга, — сказала она.

— Да-да, Роберт… Роберт… — задумчиво произнес Джерри. Обязательно.

Он поцеловал Рейчел в щеку. Стал смотреть в окно. Дождь кончился. Вдоль шоссе бежали изумрудные лужайки, освеженные рощи, Изредка вдали проплывали приземистые коттеджи, изящные виллы. «Да, Роберт Дайлинг, друг моей юности, красавчик Роберт, — вздохнул Парсел. — Такой глубокий, устойчивый, закаленный непрерывным движением мысли интеллект! Такой энергично-агрессивный, эмоционально-выверенный, воистину пионерский характер! Увы, клянусь Иисусом Христом, даже очень сильный человек не может вынести все испытания, которые ниспосылает ему судьба, нет, не может. Впрочем, что как не очередное испытание переживает сейчас Роберт?» Раздался мелодичный перезвон. Теперь к переговорному устройству вызывала передняя половина. Джерри снял трубку: «Говорите!» «Сэр, — послышался голос шофера. — Прошу прощения, сэр. Мы так внезапно выехали… У нас, я боюсь, не хватит бензина… В общем, прошу прощения, сэр, но нам надо было бы заправиться. Сейчас будет колонка». Джерри держал трубку далеко от уха, и Рейчел слышала слова шофера. «Хм… — недовольно начал Джерри. — Это непорядок…» Рейчел сжала его руку, улыбнулась, уткнулась лбом в щеку. Шофер бормотал испуганно извинения, уверял плачущим голосом, что ничего подобного никогда впредь не допустит, еще что-то о жене, детях.

«Ладно, Перкинс, выкиньте из головы это мелкое недоразумение. Заправляйтесь». Джерри повернулся к жене: «Между прочим, по подсчетам моих экспертов, одна минута моего времени стоит…» Рейчел обняла его за шею, поцеловала в губы. «Роллс-ройс» подкатил к боковому съезду и вскоре уткнулся в хвост длинной очереди. Тут же шофер сообщил: «По данным местного радио, сэр, это единственная в округе колонка, где можно сейчас заправиться».

— Чертов кризис горючего! — в сердцах воскликнул Джерри.

— Ты извини, дорогая, но дело, похоже, идет к тому, что какие-то арабские карлики-нефтеносы чихнут, и все западные великаны, включая «Звезды и Полосы», хором будут орать: «Будьте здоровы, ваши эмиратские светлости!». Мировые цены на нефть их не устраивают! Из-за этого шантажа вторично за один месяц у нас очереди у бензоколонок.

«Глядя на то, как движется очередь, позавидуешь любой черепахе», подумал Маркетти. Он вышел из машины, потянулся и пошел по направлению к колонке. Было неимоверно влажно и душно. Маркетти постоял немного, понаблюдал, как два заправщика — худенький мальчик, белый, лет семнадцати, и пожилой грузный мексиканец с пушистыми черными усами — быстро наполняли баки. Зашел в туалет и, сняв курточку, смыл пот с лица, ополоснулся до пояса, разбрызгивая воду во все стороны. натянул курточку на влажное тело «Красот-та!». Он налил в конторке из автомата в бумажный стакан ледяной кока-колы и вышел на заправочную площадку. темно-серая громада «роллс-ройса» медленно подползала к мексиканцу. В это время откуда-то спереди завизжали тормоза и к колонке подрулил юркий, вишневого цвета «мустанг», едва не врезавшись задним бампером в радиатор «роллс-ройса». Мексиканец и Маркетти едва успели отскочить в сторону. Из «мустанга» вылезли два блондина. Им было лет по двадцати. Оба мускулистые, загорелые, в темных очках, в ярких рубашках. Подошли, пересмеиваясь. Тот, который был повыше, шлепнул Маркетти ладонью по животу, бросил скороговоркой: — Нет времени, понятно? Ни секун-доч-ки! Кто заправит нашу игрушечку — ты, «чикано», или ты, «макаронник»? Пятерка — на чай! Живо!

Мексиканец потянулся было к шлангу, но Маркетти удержал его едва заметным движением руки.

— Здесь же очередь, — улыбнулся он и медленно глотнул кока-колу. Блондин, который был пониже, легонько ударил снизу по бумажному стакану. Остатки коричневой жидкости выплеснулись на лицо итальянца. Блондин хохотнул: «Тебе же сказано, мы торопимся!» «Очередь — она для дохляков и идиотов, — вторил ему приятель. — Твое дело заправлять. И шевелись, если хочешь еще хоть раз нажраться своих вонючих спагетти, „макаронник“».

Маркетти увидел в руках блондина пистолет. «А что, этот выстрелит, не раздумывая. Дуло прямо в живот нацелил».

Опустив внутреннюю перегородку, Джерри и Рейчел наблюдали за сценой у колонки через переднее стекло. Вот в воздухе мелькнула разноцветная рубашка, светлые брюки, и блондин-коротышка растянулся на асфальте. Его пистолет оказался в руке Маркетти. «Этот Дик — отчаянный малый!» — в восторге воскликнула Рейчел. «Помогите ему, Перкинс», — буркнул Джерри. Шофер быстро открыл было дверцу, но тут же ее захлопнул. Раздался выстрел. Стрелял Маркетти. «Блондин-жердь», как окрестила его про себя Рейчел, медленно сползал по машине на землю, протягивая на левой ладони свой пистолет. Он повернулся, кивнул на «мустанг», улыбнулся. «Жердь» и «коротышка» вскочили на ноги и в мгновение ока исчезли в «мустанге». Еще секунда и в стаде разноцветных собратьев, летевших по хайвею, затерялся и сам «мустанг».

_ Похоже, что вы выиграли целое сражение за справедливость! — сказал Джерри, когда Маркетти занял вновь место рядом с Перкинсом. — Только стоило ли так безрассудно рисковать жизнью?

Маркетти повернулся, и Парсел вновь увидел сверкающие в улыбке зубы: «Стоило, сэр. Наглость в любом виде должна быть наказуема». «Увы, в случаях действительно глобальных глубина кары, как правило, обратно пропорциональна изощренности зла», — меланхолично заметил про себя Джерри.

— Дорогая, — Парсел нажал кнопку, и ребристое стекло вновь наглухо разгородило салон. — Тебе нравится этот юный Маркетти?

Рейчел помедлила с ответом секунд десять.

— Думаю, — наконец сказала она, — из него, возможно, вышел бы безупречный телохранитель.

— Клянусь святым Марком, может быть, даже и секретарь, заметил Джерри. И довольный тем, что их мысли совпадают, вновь стал давать по радиотелефону распоряжения о биржевых операциях. «Я сделаю ему предложение, — решил, наконец, для себя самого Парсел. — Это будет хорошее предложение. Очень хорошее. Но сначала надо проверить — не подсадная ли это утка от кого-нибудь из моих „обожаемых“ конкурентов. Уж очень внезапно оказался на моем пути этот итальянец. И слишком легко он сотворяет одно чудо за другим. Слишком…» Когда «роллс-ройс» остановился у центрального подъезда нью-йоркского дома Парселов, Джерри заметил, обращаясь к итальянцу: — Послушайте, мистер Маркетти! Что бы вы сказали, если я предложил бы вам пожить пару недель, ну, например, в «Ройял Манхэттан»? Разумеется, все — и номер, и ресторан — за мой счет. Хотите рассматривайте это как мою благодарность за спасение жены, хотите — как долг, который вы когда-нибудь вернете. Опера, драма, музеи — все, что хотите. Отдыхайте, знакомьтесь с городом. Здесь есть что посмотреть и где побывать. Согласны?

Итальянец улыбался, блестел зубами.

_ Перкинс, отвезите мистера Маркетти в «Ройял Манхэттан». До свидания, Ричард Маркетти. Мой офис будет держать с вами связь.

Рейчел приветливо махала рукой отъезжавшему «роллс-ройсу» с верхних ступенек подъезда. «Ты молодец, Дик Маркетти!».

Глава 2

О Кришна, ее глаза

В то утро весь Дели поглотил туман. Плотный, как прессованная вата, он обволок минареты и купола, башни и дворцы, лачуги и хижины, деревья и кусты, заполнил улицы и площади. Будто и не было никогда ни земли, ни неба, ни людей: вокруг непроницамое белое нечто.

Раджан, как обычно в праздники, проснулся рано — еще не было шести. Январские ночи в Дели прохладны. Хотя небольшой электрический камин и неутомимо трудился, пытаясь побороть холод, вылезать из-под вороха пледов и одеял, из согретой за ночь постели не хотелось.

Почему-то ему вспомнилось пробуждение в этот же праздник — День Республики — лет пятнадцать назад. Просторная спальня Раджана во дворце его отца вся была затоплена волнами тепла, — оно щедро лилось из четырех больших переносных мангалов.

Слуги бережно выловили его, брыкавшегося и хныкающего, из кровати под высоким шелковым пологом, заботливо умыли душистой водой, тщательно одели, напомадили его густые, жесткие волосы и расчесали их. Вдруг слуги расступились, почтительно склонившись — вошел отец. Высокий, сильный, красивый, он улыбнулся, взял Раджана на руки, понес через весь дворец к машине. Мальчик прижался к широкой груди отца, зажмурил глаза, замер от радости, гордости, любви…

Воспоминания о прошлом вызвали в душе Раджана не сожаление, а горечь. Сколько лет прошло со дня установления независимости, со дня основания республики! А многое ли изменилось в жизни? Богатые по-прежнему утопают в роскоши, бедняки мрут от голода и холода…

Раджан попытался взглянуть на себя со стороны, усмехнулся. Меньше всего он настроен сейчас думать о себе. А тем более жалеть себя, раскаиваться в чем-то. Ссора с отцом? Но в основе ее лежит главный жизненный принцип, как его понимает он, Раджан.

Того, что у него есть, ему вполне хватает. Он — помощник редактора одной из ведущих газет Индии, не отнимает пищу у детей, не душит их отцов и матерей изнурительным трудом, от которого те в тридцать пять становятся стариками, а в сорок умирают.

Маленький медный гонг стоял на стуле у кровати. Раджан хотел уже было протянуть руку к деревянному молотку, как в спальню вошел молодой низкорослый индиец. Увидев, что Раджан не спит, он заискивающе заулыбался, склонился чуть не до пола, сложив руки горсткой у лба и приговаривая: Доброе утро, сэр! С великим праздником, сэр…

Через минуту перед Раджаном на стуле стоял поднос, на нем — чайник, сахарница, масленка, молочник и подставка с золотистыми тостами. В ногах постели с неизменной улыбкой застыл слуга.

«Этот человек служит мне, — думал Раджан, без обычного удовольствия отпивая мелкими глотками любимый напиток. — Почему он — мне, а не я — ему? Только потому, что я выходец из высшего сословия? Что я на деньги отца смог получить образование за границей? Что у меня работа, которая оплачивается в сто раз лучше, чем его? Что вся эта „механика“ жизни была предопределена за тысячу лет до появления на свет и меня и его? Чего же, после этого, стоит наша высокопарная болтовня о равных возможностях для всех? О служении высшим идеалам человечества?»

Так Раджан — с естественным для молодости максимализмом — мысленно спорил с авторами десятков статей, появившихся в газетах и журналах Индии накануне Дня Республики…

Он вышел на улицу и сразу же утонул в белом молчании.

Медленно двигаясь к центру города, Раджан видел, что туман слегка порозовел в лучах восходящего солнца, а затем стал постепенно таять. И так же постепенно все явственней стали оживать, раздаваться голоса людей и птиц, все четче проступать контуры улиц и домов. И вот уже загорелись мутными огнями такси и мотороллеры, и люди, тысячи людей, одетых в белые, зеленые, красные, фиолетовые, голубые праздничные одежды, призрачно скользили в тающей белесо-розоватой дымке, все — в одну сторону, все — к центру.

Радж Марч, место празднеств и плачей народных, протянулся на добрую милю. окаймленный со всех сторон зданиями министерств, он напоминал собой широкую долину, окруженную высокими скалами.

Раджан быстро разыскал трибуну прессы. По традиции, «нерв государства» размещался между правительственными местами и секцией дипломатического корпуса.

На трибунах уже было полно народу: женщины в пестрых национальных одеждах, мужчины в ослепительно белых тогах, дети, чьи наряды являли собой причудливый сплав непосредственности и прелести Востока с рационализмом Запада. Тут и там виднелись армейские и морские мундиры, европейские тройки, расшитые золотом и серебром халаты, многоэтажные тюрбаны и узкие налобные повязки — туалеты, стоившие состояния, и ветхие рубища.

В людском океане ловко сновали торговцы значками и национальными флажками, игрушками и открытками, сладостями и фруктами, мороженым и кока-колой, соками и питьевой водой, орехами и лепешками, сушеным картофелем и душистым кебабом.

Толпа сдержанно гудела. Временами раздавались громкие восклицания, взрывы смеха, радостный визг детей. То и дело люди поднимались на цыпочки, вытягивали шеи, устремляя взгляд на восток, вдоль неподвижно застывших шеренг рослых гвардейцев, тянувшихся через весь Радж Марч и далее — до дворца президента.

Не спеша двигаясь вдоль трибуны для прессы, которая пока была заполнена менее других, Раджан еще издали увидел небольшую группу пожилых мужчин. В центре ее стоял его «главный» Маяк, владелец и издатель «Индепендент геральд». Он рассказывал, видимо, о чем-то смешном. Его собеседники — все ведущие и влиятельные журналисты — улыбались, изредка негромко похохатывали.

— Здравствуйте, господин Раджан! — радушно приветствовал Маяк молодого человека, который скромно остановился за могучей спиной одного из газетно-журнальных мэтров. — Рассказывайте, какой сон вы видели минувшей ночью. Вот господин Раттак утверждает, что сны, виденные этой ночью, сбываются.

Раттак, главный редактор газеты «Хир энд зер», с апломбом пробасил: Да. Сбываются. Но только в том случае, если ты на сон грядущий молился не нашему премьеру, а его оппозиции.

— Причем правой оппозиции, правой! — проговорил Шакар, владелец юмористического еженедельника «Шакарз уикли».

— Господа, — сказал Маяк, — хоть на сегодня объявим перемирие! — И, помолчав, продолжал: — Не для печати могу сообщить: господин Шакар видел во сне, что нарасхват расходится тираж его журнала, я — как национализирован частный сектор, а господин Раттак — что его бескорыстно любит восхитительная одалиска!

— Раттака… одалиска, бескорыстно… Ха, ха, ха! — задохнулся смехом Шакар.

— Его журнал — нарасхват?! — захохотал Раттак, тыча пальцем в грудь Шакару. — Весь тираж?!

Вдруг они смолкли, обернулись а Маяку и чуть не в один голос воскликнули: — Национализация?! Частного сектора?! Всего?!..

И все втроем дружно засмеялись.

Маяк взял Раджана за локоть, подвел к дипломатической трибуне.

— Видите, Раджан, вон тех двух джентльменов, что стоят с девушкой у ложи премьера?

— Да, сэр.

— Того, что слева, вы знаете.

— Конечно. Кто ж из журналистов Дели его не знает? Это Роберт Дайлинг, глава американской службы информации.

— Совершенно верно. А второй?

Раджан молча пожал плечами.

— Это — Джерри Парсел, специальный эмиссар Джона Кеннеди по экономическим вопросам. Богат безмерно. был у нас с частным визитом, изучал конъюнктуру. Скоро улетает назад, в Штаты. неплохо было бы взять у него интервью. Исколесил всю Индию. Встречался с президентом, премьером, промышленниками. Особо интересовался заводом в Бхилаи.

— Иначе говоря, русскими стройками в Индии?

— Вот именно.

— Ну что ж, попытаюсь, сэр.

«Легко сказать — проинтервьюируй! — думал Раджан, нехотя приближаясь к группе Парсела. — Это ведь не киноактер. не министр из какого-нибудь захудалого княжества. Посланец Джона Кеннеди, президента Соединенных Штатов Америки. Да еще миллиардер. Да еще с частным визитом. Что ему стоит сказать, что я принял его за кого-то другого? И ведь это лишь один из вариантов отрицательного ответа»…

Когда Раджан подошел к американцу, они увлеченно обсуждали новый роман модного американского писателя. Из обрывков невольно подслушанных фраз Раджан мог понять, что девушка рьяно защищает роман, хотя личность его автора не внушает ей особой симпатии. «Спившийся жрец тысячи и одной любви, — сказала она. И тут же добавила: — Но мне импонирует дух новаторства, которым пронизана эта книга».

Тот, которого Маяк назвал Джерри Парселом, мягко возражал девушке: «Пусть его пьет хоть сто бутылок виски в день и еженощно меняет женщин. Мне до этого дела нет. А вот до того, как и чем он пишет, мне есть дело. Ибо первое — дело личное, а второе — общественное. И его кривляния, его жонглирование словесами в ущерб смыслу раздражают меня, даже бесят».

Роберт Дайлинг занимал срединную позицию:

— Я лично знаком с этим писателем. Последний раз мы встречались в Гонолулу в октябре прошлого года. Всего каких-то три-четыре месяца назад. Он вовсе не производил впечатление человека, отмеченного печатью распада личности. Пил? Да. Но, пожалуй, вряд ли больше, чем люди его круга и возраста. И любовница с ним была.

Однако позволительно задать вопрос: «А кто отдыхает на Гавайях без любовниц?» Он посмотрел на девушку и продолжал: «Беатриса понимает, что имеются в виду одинокие мужчины. А он холостяк. Что же до его романа, то, на мой взгляд, он отличается не столько словесной эквилибристикой, сколько тщедушием мысли. Критики в один голос считают эту его вещь много слабее всех предыдущих…»

Наступило молчание, которое нарушил Раджан.

— Извините, сэр. Пресса, — обратился он к Джерри Парселу. И затем, повернувшись ко второму американцу: — Хэлло, мистер Дайлинг.

Парсел недоуменно наморщил лоб. Дайлинг улыбнулся, обменялся с молодым человеком рукопожатием:

— Господин Раджан, помощник редактора влиятельной ежедневной газеты «Индепендент Геральд». Единственный сын владельца банков, судоверфей, металлургических и прочих заводов, фирм, синдикатов и компаний, носящих имя «Раджан и сын». Мисс Беатриса Парсел. Мистер Джерри Парсел.

Здороваясь, девушка энергично тряхнула руку Раджана.

Мужчина же едва прикоснулся к его пальцам. При этом пристальный взгляд его сине-серых глаз оценивал, ощупывал, взвешивал: «Что ты за человек? И стоит ли на тебя тратить хоть минуту времени?» Глаза девушки были удивительно похожи на глаза отца. Такие же сине-серые. Может быть, несколько больше. И, вместе с тем, совершенно другие. В них не было ни физически ощутимой тяжести, ни мгновенно вспыхивавшей и тотчас гаснувшей цепкой настороженности, ни мудрого скепсиса. И, тем не менее, они поразили Раджана: ему показалось, что в глазах Беатрисы столько жизни и света, что он невольно опустил свои глаза.

В общем-то, перед ним стояла девушка как девушка — чуть выше ростом, чем ее невысокий отец, чуть ниже, чем высокий Дайлинг. девушка как девушка, со вздернутым носом, с копной соломенных волос, длинноногая. Раджан ничего этого не заметил. Он видел лишь ее глаза, и ощутил какое-то смутное беспокойство, тревогу. Повернувшись к Джерри Парселу, он спросил: — Не могли бы вы, сэр, поделиться с читателями нашей газеты впечатлениями о вашей поездке в Индию?

— Я здесь нахожусь как частное лицо, и мои впечатления вряд ли представят какой-либо общественный интерес, — Парсел достал из кармана сигару, закурил.

— Читатели его газеты очень любят, когда свои точки зрения высказывают как раз частные лица, — усмехнувшись, сказал Дайлинг. — Ну, например, весьма уместной была бы статья «Долларовые вложения в экономику Индии». Или, скажем, такая: «Завод в Бхилаи — дракон или мессия?» — На двадцатой полосе у нас регулярно идет колонка «Говорят иностранные туристы», — невозмутимо продолжал Раджан. Можно поместить ваши мысли и наблюдения, касающиеся скальных храмов эпохи средневековья и раннего Ренессанса. Сорок строк плюс портрет.

— Весь Дели знает, Джерри, что ты здесь был. Что ты проехался по стране. И на сколько и в каких именно пунктах задержался. И с кем встречался, — сухо проговорил Дайлинг. Великолепное поле для всякого рода спекуляций, догадок, сплетен…

— Разумеется, другой пищи нет! — ухмыльнулся Парсел. Роберт, дружище, ты же знаешь. что я упрямый малый, — сказал он, положив руку на плечо Дайлинга и продолжая смотреть в лицо Раджану. — Клянусь святым Петром, никаких интервью я давать не буду. И статьи писать не собираюсь. Впрочем, если вас, господин… э…

— Раджан, — подсказал Дайлинг.

— Господин Раджан, интересуют мои впечатления, не для печати, естественно, а в порядке, так сказать, культурного обмена, я с удовольствием встретился бы с вами…

— Ну, предположим, завтра, за ленчем, в моей резиденции, — вмешался Дайлинг.

— О'кей, — Парсел кивнул головой. — Завтра в половине второго.

— Благодарю. непременно буду, — проговорил Раджан.

Во время разговора мужчин Беатриса исподволь разглядывала Раджана. лицо тонкое. Кожа смуглая, матовая. И черные волосы. Черные брови, ресницы. Черные усы. Черные глаза. Выпуклый лоб. Ну и что? Нет, Раджан не произвел на Беатрису Парсел впечатления. Вот только, когда он сказал о колонке «Говорят туристы», ей почудились в его голосе смешливые нотки, даже саркастические. А человека с чувством юмора не так уж часто встретишь и такие встречи всегда интересны…

Меж тем издалека нахлынул гул восторженных голосов. Появились мотоциклисты в голубых парадных мундирах и в центре большого овала, образованного их нарядными белыми машинами, черный лимузин премьер-министра Индии Джавахарлала Неру, надменный, неповоротливый «роллс-ройс». Кортеж подъехал к центру площади. Выйдя из машины, Неру поднял руки вверх. и, медленно поворачиваясь на север, на запад, на юг, на восток, приветствовал толпу. И над площадью, затопленной солнцем, зеленью, толпами людей, взвились в небо сотни голубей, затрепетали ленты, косынки, полотнища, флаги. Несколько сотен тысяч глоток в едином порыве взорвали площадь ликующим древнеиндийским кличем борьбы и победы.

Празднество открывалось церемониальным шествием слонов.

В роскошной золотой сбруе, с розовыми, белыми, синими полосами на голове и вдоль боков, они величественно шли по четыре в ряд, бережно неся пышно разодетых погонщиков, помахивая в такт шагам ярко раскрашенными хоботами. не успели исчезнуть из поля зрения последние их ряды, а на площадь уже въезжали, оглушительно ревя моторами и свирепо лязгая гусеницами, тяжелые танки. Как и слоны, они замедляли темп движения, поравнявшись с трибуной премьера. Как и слоны, они поворачивали к трибуне свои головы- башни, кланялись. опуская хоботы-пушки.

Мимо трибун проезжала и проходила моторизованная пехота — на верблюдах и в бронетранспортерах. Ветром пронеслись кавалерийские эскадроны. Четко печатая шаг, просалютовали офицерские батальоны академии генерального штаба. Прошел сводный военно-морской полк. Катились новехонькие, без единой царапины, танкетки и самоходные орудия, минометы и зенитные пушки.

Небо пронзали смертоносные сигары из металла и пластмассы.

Раджан стал было пробираться к трибуне прессы, как вдруг услышал, что его окликнул звонкий мужской голос. Он обернулся и увидел невдалеке Виктора Картенева. Пресс-атташе советского посольства весело крикнул ему что-то, но его слова потерялись в гуле танков и рокоте реактивных истребителей, пронесшихся над Радж Марчем. Раджан вплотную приблизился к русскому, застенчиво улыбнулся, показал на уши руками: — Привет! Извини, Виктор, не расслышал ни одного твоего слова.

— С праздником тебя, говорю.

— Благодарю. Что новенького на дипломатическом фронте?

— «На Западном фронте без перемен».

— И в моем офисе как и прежде — «Невидимки за работой»…

Картенев и Раджан впервые встретились в Москве несколько лет назад. премьера Индии во время его визита в Советский Союз сопровождала пресс-группа, в которую Маяку удалось втиснуть и себя и Раджана. Тогда Виктор путешествовал с индийцами по городам и весям страны.

Позднее Раджан летал в Европу. Останавливался в Москве.

Бывал в гостях у Картенева. Взаимоотношения Виктора с женой Аней его поражали. Иногда он становился попросту в тупик: «Есть же, должна же быть какая-то граница между эмансипацией и свободой жены в семье? Или эмансипация здесь ни при чем, а все зависит от того, есть ли любовь? Так или иначе, но Картенев вот уже полгода как в Дели. А Аня, судя по всему, пока не собирается менять климат умеренный на тропический. Для нее, как и для очень многих аспирантов, сузился мир на три года до предела: „Диссертация. Научный руководитель. Минимум. Сдал не сдал. Библиотека. Рецензии. Публикации. Оппоненты. реферат. шары белые (черные). Защитился (не защитился). ВАК. Банкет“…»

О причине разрыва Раджана с отцом Картенев узнал по приезде в Дели: отказ жениться ради денег. отказ продать подороже (но все же — продать!) себя. Именно такой брак готовил Раджану его отец.

Раджан, стоя рядом с Виктором, думал о только что встреченной американке. О ее глазах. О том, уедет ли она вместе с отцом в Штаты или пробудет еще какое-то время в Индии. О том, что в понедельник за ленчем он, скорее всего, встретит ее вновь…

Картенев, повернувшись к торговцу сигаретами, неожиданно увидел рядом с собой советника Раздеева. Тот оживленно беседовал с двумя незнакомыми Картеневу мужчинами.

Закурив, Картенев еще раз бросил взгляд на Раздеева.

Именно он — советник по культуре Семен Гаврилович Раздеев первым приветил его в посольстве.

… Вот Виктор и прибыл в Дели, столицу Индии, столицу могучего древнего государства, о поездке в которое не раз мечтал. о котором столько было прочитано, столько переговорено Картеневым и его друзьями по институту, родному МГИМО…

Он сошел с самолета и сразу же попал в первоклассный, современный аэропорт Палам. Были, конечно, и разноцветные восточные одежды; и кричащая, шумящая, куда-то спешащая толпа; и черные, как уголь, носильщики; и въедливые рекламы, которые требовали покупать рубашки только такой-то фирмы, и остановиться только в таком-то отеле, и отдыхать только на таком-то горном курорте.

И пальмы были. И громадные манговые деревья, кольцом обступившие здание аэропорта. И даже обезьяны были — обезьяны нахально расхаживали по крышам строений возле аэродрома. И попугаи стаями носились тут же, зеленые, красные, синие, желтые! Ну и, конечно, магазинчики сувениров: резьба по дереву, по кости, чеканка по серебру и золоту — различного рода поделки ремесленников. И — чего там только не было…

Несколько озадачил Картенева скучающий вид атташе из консульского отдела посольства, который его встречал. Он держался так, будто ничего удивительного кругом не было. Но потом Виктор подумал, что атташе, видимо, живет здесь давно, ему приходится чуть ли не ежедневно встречать людей, прибывающих в Индию, и он просто перестал замечать то, что вокруг, да и самих людей.

Удивила навязчивая придирчивость таможенника. Вежливо, даже застенчиво улыбаясь, он начал задавать пассажиру, который шел перед Виктором, вопросы: «Имеет ли сэр иностранную валюту? Имеет ли сэр транзисторный приемник? Имеет ли сэр магнитофон? Имеет ли сэр бриллианты?..» В машине Картенев поинтересовался причиной такой подозрительности таможенников. Атташе усмехнулся и сказал, что здесь не проходит и дня без того, чтобы не были задержаны контрабандисты профессионалы или любители, — пытающиеся протащить через границу золото, жемчуг, наркотики.

— Третьего дня, — добавил он, — был задержан посол одной из южноамериканских стран. «Чрезвычайный и полномочный» пытался провезти в Индию около шестисот золотых швейцарских часов…

Они ехали по широкому полупустынному шоссе, по обеим сторонам которого раскинулись прямоугольники полей. Изредка встречались маленькие домики, хижины, лачуги.

— Отличное шоссе, — сказал Виктор, обращаясь к своему соседу.

— Да-а, — задумчиво протянул тот, — англичане, уходя из этой страны, оставили ей в наследство, пожалуй, лишь две стоящих вещи: шоссейные дороги да английский язык. Как, впрочем, и в Пакистане и десятке стран помельче. Помолчал и добавил: — Да-да, — именно английский язык. Собственного языка межнационального общения в Индии нет, в каждом штате, а их более дюжины, говорят на своем. Поэтому английский является единственнм доступным средством общения между различными частями страны…

Они проехали мили две-три, и по обеим сторонам шоссе возникли крупные деревья, образуя шатер над ним. Час был утренний, шоссе пустынно, — минут через пятнадцать машина въехала в город. Потянулись широкие тенистые улицы с особняками, прятавшимися в глубине обширных участков. — Новый Дели, отметил спутник Картенева, — резиденция министров, крупных чиновников, дипломатов, бизнесменов, торговцев.

Проехал навстречу велосипед, на котором сидели… Сколько человек может сидеть на одном велосипеде? На этом сидели четверо. Мужчина, женщина и двое детей; семейный тарантас!

Промчались два моторикши, потянулись одна за другой тележки с буйволами в упряжке, прошлепали босиком двое — в цветных чалмах, с длинными мечами у пояса, промелькнула бензозаправочная колонка с громадной надписью «Кэлтекс», другая — «Бэрма шел».

Словно из-под земли вынырнули многоэтажные дома — торговый центр Дели. Кинотеатры. банки. рестораны, компании.

Фруктовый рынок. Несмотря на ранний час, торговля идет вовсю: арбузы, дыни, манго, яблоки, груши, сливы, виноград, клубника. И много таких фруктов, о которых Виктор даже и не слыхал.

Поселили его в посольской гостинице. наскоро умывшись и позавтракав в столовой, он пошел представляться начальству.

Дежурный комендант посольства тщательно изучил паспорт, внимательно осмотрел Виктора, спросил — кто он, к кому и зачем. Получив ответы и еще раз внимательно осмотрев Виктора, комендант сказал, что советник по культуре Раздеев находится в комнате номер двадцать на втором этаже.

— О-о-о! Виктор Андреевич! Приветствую вас, дорогой.

Приветствую! — радушно улыбаясь, Раздеев поднялся из-за стола и пошел Картеневу навстречу. Невысокий крепыш в модного покроя костюме, он производил впечатление человека энергичного, преуспевающего, уверенного в себе. Крупная голова, широкий покатый лоб, мягкие, волнистые волосы, за толстыми стеклами очков маленькие, серые. очень внимательные глаза.

— Рад приветствовать вас в наших палестинах, — продолжал Раздеев, усаживая Виктора на широкий, мягкий диван.

— Вы, наверно, устали, Виктор Андревич, — как бы невзначай бросил Раздеев и уголком глаз стал наблюдать за Виктором.

— Нет? Ну вот и отлично. В десять часов у посла оперативное совещание дипломатического состава. там мы вас и представим.

— И после некоторого молчания: — Курите? Вот, попробуйте «Уинстон». А мне давайте ваш «Беломор», давненько не баловался.

Затянулся жадно, как-то по-особенному, — словно хлебнул дым папиросы, зажмурив глаза…

Здание посольства такое большое, что, глядя на него снаружи, Картенев невольно сравнил его с океанским пароходом.

Высокие потолки, широченные коридоры. Чисто. Прохладно. Главное прохладно. На улице жара сорок восемь градусов по Цельсию. А в посольстве центральное охлаждение воздуха. Благодать.

Ровно в десять началось совещание. Кабинет посла — метров пятьдесят. Вдоль стен — полки с книгами, диваны, кресла.

Слева у окна большой полукруглый стол. За ним кресло. В кресле сидит посол — Иван Александрович Бенедиктов — крупный, высокий, лет под шестьдесят пять, с холеным, не старым еще лицом, с доверчивым взглядом темно-синих глаз, черными — без единого проблеска седины — волосами, зачесанными назад. Говорит увесисто, спокойно, но иногда вспыхивает от скрытого до поры внутреннего волнения, горячится.

— Картенев Виктор Андреевич, — говорил посол, улыбаясь.

— Прошу любить и жаловать. Третий секретарь посольства. Наш новый пресс-атташе.

Виктор краснеет под стремленными на него взглядами и торопливо садится в кресло.

На совещании, собственно, один вопрос: итоги ежегодного съезда правящей партии Индии, прошедшего недавно. на нем по приглашению исполкома Нацконгресса присутствовали два сотрудника посольства.

Пока они, — советник по политическим вопросам Карлов и первый секретарь Редин — рассказывают о своих впечатлениях, Виктор разглядывает людей, сидящих в комнате.

Кое-кого он знает — встречался раньше. Но большинство ему незнакомо. В левом углу сидит торгпред. «Угрюмый Семин», как зовут его во Внешторге. Умелый «торгаш» — в хорошем смысле этого слова, опытный специалист. рядом с ним худенький, невзрачный на вид советник-посланник Гордеев. так вот он какой — этот Гордеев. Виктор вспомнил: в Москве кто-то из посольских ребят говорил, что его называют «железный Гордей».

Чуть дальше, возвышаясь над ним на голову, сидит генерал-лейтенант со звездочкой Героя — военный атташе Кочетков. недалеко от него — Сергеев, невысокого роста крепыш, лобастый, розовощекий советник по экономическим вопросам. Сергеев строил крупную гидростанцию, в одном из штатов Индии, а теперь выдвинут на административную работу…

На совещании разгорелся спор. Суть его состояла вот в чем: Карлов и Редин рассматривают съезд как большой шаг по пути консолидации левых сил внутри правящей партии Индии. Съезд принял резолюцию о социалистическом пути развития страны в рамках гандизма. Об этом, впрочем, ранее неоднократно заявлял и премьер. Оглашены широковещательные декларации об улучшении жизни трудящихся в стране, о национализации ведущих отраслей промышленности, об осуществлении земельной реформы, решение о проведении которой было принято, между прочим, лет десять-двенадцать тому назад.

Их противники — среди них один из наиболее активных Раздеев, утверждают, что хотя свой выбор Индия вроде бы сделала, многие ключевые отрасли промышленности находятся в руках крупного монополистического капитала — собственного, индийского, быстрыми темпами растущего, инициативного, жадного. Что со времени съезда прошло уже более месяца, а дела правительства Индии пока противоречат заявлениям, которые делались лидерами партии на ее съезде…

И вот теперь, глядя на проходившие по площади войска, вспоминая о своем первом дне в Дели, о впечатлениях и встречах того дня, Виктор думал: «Хотел бы я знать, что думают о судьбах своей родины все эти пехотинцы, танкисты, пилоты, толпы людей… Что они думают о социализме? Знают ли они само это слово?..» Заключал парад сводный военный оркестр. Дирижерский жезл шедшего во главе шестисот трубачей, волынщиков и барабанщиков дородного детины в красно-золотых аксельбантах взлетал высоко в воздух. В едином строю соседствовали шотландские юбки и мантии из леопардовых шкур, кирпичного цвета мундиры и морские форменки. заунывно плакали волынки, оглушительно бухали медные тарелки.

В это самое время Раздеев увидел Картенева и Раджана.

— О-о-о, — воскликнул Семен Гаврилович, — сразу два пресс-орудия крупного калибра!

Он представил журналистов своим собеседникам и сказал: — А вот я, уважаемые господа и товарищи пресса, имею честь и удовольствие общаться с рабочим классом. — Кирилл Степанович, — Раздеев театрально взмахнул рукой, — один из лучших монтажников домен не только в СССР, но и на всем земном шаре. Герой труда — и дома, и здесь, в Бхилаи. Кстати, скоро пуск домны в Бхилаи. Для Кирилла Степановича — это юбилей. Его тридцатая домна.

— Ну зачем вы так? — недовольно протянул Кирилл. — И при чем здесь «герой»?

— Герой, несомненно герой! — радостно и громко повторил Раздеев. — А это — Николай Васильевич Голдин, главный инженер завода в Бхилаи. Отважный командарм строительных ратей.

Трудно было представить себе людей внешне более различных, чем Кирилл и Голдин. Монтажник худ, высок, моложав. Кустистые брови. Морщинистый лоб. Над ним — густая, с проседью, грива. Ладони длинных ручищ чуть меньше лопатного совка. Инженер же среднего роста, кряжистый, плотный, — о таких говорят «основательный». И лукавые, добрые серые глаза, большущие, словно по ошибке попавшие на это с мелкими чертами лицо.

— Скажите, — внезапно спросил Раджан, — возможна ли забастовка в Бхилаи?

— Вы же прекрасно знаете, — спокойно ответил Голдин, что мы только строим. Ну, и, естественно, налаживаем эксплуатацию завода. Управление им принадлежит корпорации «Индия стил лимитед». Отсюда и соответственные взаимоотношения между трудом и капиталом.

— О чем это он? — поинтересовался у Раздеева Кирилл. И, выслушав перевод, усмехнулся: — Забастовок, говоришь, боится?

Ишь ты!.. А можно, к примеру, мне задать один вопрос господину журналисту?

— Раджан, — Раздеев весело сверкнул стеклами очков, русский рабочий класс желает получить интервью у индийской прессы!

— Пресса готова, — Раджан откровенно, не скрывая любопытства, разглядывал Кирилла. А тот, дождавшись, когда Раздеев закончит перевод, сказал: — Как он думает, — Кирилл указал пальцем на Раджана, как он думает, будет первая очередь завода пущена в срок?

Индиец с минуту размышлял, глядя в глаза Кириллу.

— Если не будет забастовок — да.

— А причины для забастовок? — поинтересовался Кирилл.

— Миллион, — спокойно заметил Раджан. — Начиная от обычных и естественных требований повысить зарплату и восстановить на работе уволенных и кончая самыми непредвиденными и экстраординарными…

Теперь по площади проезжали и проходили представители штатов Индии. Проехали на грузовиках северяне. Одна из машин везла макет гидроэлектростанции. Горели огоньки над гребнем плотины, вода вращала колеса турбин. Появилась делегация одного из штатов юго-востока. На ходу люди разыгрывали сцену уборки урожая риса. Работа закончена. И юноши и девушки исполняют танец радости, танец плодородия, танец изобилия.

Сверкают белки глаз, зубы, звенят ожерелья, браслеты. Над площадью звучит песня юности и свободы. А вот появилась сорокатонная прицепная платформа с синей по белому надписью стодюймовыми буквами: «Мы — Бхилаи». На платформе расположились миниатюрные домна и блюминг, коксовая батарея и мартен. На небольшом возвышении в передней части платформы в традиционной одежде сталеваров стоял парень, — один из профсоюзных вожаков завода. Когда платформа Бхилаи поравнялась с ложей премьера, был включен гудок, призывный голос завода…

К Неру в этот самый момент подошли с двух сторон Парсел и Бенедиктов.

— О чем, по-вашему, думает сейчас этот человек? — обратился Неру к Бенедиктову, указывая своим коротким жезлом из резной слоновой кости и сандалового дерева на парня, что стоял на платформе с макетом Бхилаи. Парень, истолковав этот жест премьера по-своему, крикнул что-то своим товарищам, и платформа вздрогнула от приветственных возгласов. Тот сдержанно ответил: — Видимо, о чем-то радостном, праздничном…

— Увы, едва ли это так, — промолвил Неру. — Конечно, он потрясен и ошеломлен столицей, всем этим шумом, пышностью наверняка не виденного им никогда зрелища. Но чтобы вы лучше могли понять мою страну, психологию моего народа, я должен сам ответить на поставленный мною вопрос. Это, знаете ли, нелегко. Но надо уметь смотреть правде в глаза. К сожалению, большинство индийцев все еще еженощно засыпают с единственной мыслью: «Что моя семья, я сам будем есть завтра?..» — Но по данным ваших статистиков, в Индии за годы независимости уровень жизни повысился, посевная площадь увеличилась, валовый урожай зерновых и риса вырос, — возразил Бенедиктов.

— Увы, наши статистики и пропагандисты далеко не всегда пишут достаточно вразумительно… и правдиво… Ведь нам во многом, если не во всем, приходится начинать с нуля. Слава добрым богам, индиец уже почти привык к мысли о возможности получать пусть самую скудную пищу раз, даже два раза в сутки. Раньше от голода вымирали целые города, провинции — миллионы людей…

— Во второй половине двадцатых годов нам приходилось решать архитрудную дилемму: станки и независимость или ширпотреб и рабство, сказал Бенедиктов.

— Мы тоже взяли курс на индустриальное развитие. Хотя убежден, что умершим от голода, пожалуй, безразлично, как будет жить следующее поколение…

— Ваше превосходительство, — продолжал Бенедиктов, — на днях один крупный местный журналист, господин Маяк, сказал мне, что решить эту проблему в Индии так же непросто, как и вопрос, что было раньше: курица или яйцо…

— несколько лет, — проговорил Неру, — мы получаем продовольствие из США (вежливый кивок в сторону Парсела). Это ли не убедительный пример сосуществования? Россия строит заводы, Америка кормит и поит. И все это на основе нашего классического нейтралитета!..

«Любопытная фигура этот президент, — думал Бенедиктов. Великолепно понимает, что никакого сосуществования тут нет и в помине. Элементарный классовый подход к путям развития бывших колоний».

«Миллион проблем у бедного Неру, — отметил про себя Парсел. — Нужно лавировать между русскими и америрканцами, между социализмом и капитализмом… Десять дней без передышки можно перечислять все его проблемы. И на одиннадцатый день их не станет меньше — они плодятся в Индии в геометрической прогрессии. Тяжко быть премьером вообще. А в Индии — в сто, тысячу, сто тысяч раз тяжелее…» Отгремели выстрелы приветствий и залпы победных кличей, взрывы смеха и аплодисментов над Радж Марчом. Опустели трибуны. исчезли красочные одежды и флаги. По площади гулял ветер.

Он гнал окурки сигарет и обертки конфет. лепестки цветов и обрывки газет.

Раджан уходил с площади одним из последних. Возвышенное, праздничное настроение, которое не покидало его все утро, теперь сменилось будничным безразличием. Он чувствовал, что устал, и не просто устал, а болен. Он не мог бы сказать, что именно у него болит. Ощущение было такое, что болит все тело.

И, куда бы он ни повернулся, на что бы ни посмотрел, он видел глаза Беатрисы.

Раджан достал плоскую карманную флягу, отпил несколько глотков виски. Неожиданное, пришло решение: «К Диле, быстрее к Диле. Или я сойду с ума от вездесущих глаз этой американки».

Дила, совсем еще юная танцовщица, которую с недавнего времени содержал Раджан, представилась ему вдруг единственным и самым верным способом избавиться от наваждения.

Однако он вовремя вспомнил, что ему надлежит заехать в редакцию, вычитать свои полосы. Освободился он часа через три и, когда вышел на улицу, уже стемнело. он стоял у обочины довольно долго, пока не показалась вдалеке стремительно приближавшаяся пара фар. Несколько раз он энергично махнул рукой. Заскрипели тормоза. Возле Раджана сразлету остановилось такси, словно осаженный на полном скаку опытной рукой конь.

— Куда прикажете, сэр?

— В Старый город.

— Конечно, сэр. Мигом!

Вид города вскоре резко изменился. Словно злой дух-ракшас вырвал с корнями все деревья; надвинул дома, лачуги и хибары так тесно друг на друга, что для узеньких улочек и переулков почти не осталось места; дохнул на все это беспорядочное скопище человеческого жилья смрадом, копотью, гнилью; плюнул мусором и отбросами. Раджан закурил. Миля. Третья. Седьмая… Мрак. лишь редко — одинокие в уличной тьме фонари. Кое-где прямо поперек улиц лежали коровы и буйволы, сонные. что-то лениво жевавшие.

Раджан вспомнил о письме, полученном сегодня в редакции, которое он поставил в номер. В письме говорилось о том, что «давно пора вложить хоть малую долю средств, взимаемых с налогоплательщиков, в реконструкцию Старого города. Мы знаем, что у нашего государства много прорех. Но то, что мы требуем — неотложно. Это здоровье нации. Премьер Джавахарлал Неру дважды призывал парламент принять соответствующий закон. Правые его блокировали. Мы хотим, чтобы все слышали: народ поддерживает своего премьера и в этом вопросе, и во всех других.

Да здравствует Неру!..» Раджан отпустил шофера у одного из перекрестков, пересек проходной двор, через черный ход поднялся по тесной лестничке на третий этаж унылого дома и тихонько постучал в дверь.

Долго никто не откликался. Наконец дверь растворилась, и Раджан увидел мальчика лет одиннадцати, прислуживавшего Диле.

Всклокоченный, сонный, он улыбнулся Раджану и поплелся доложить хозяйке о госте.

Раджан снял ботинки, прошел в гостиную, упал на диван.

Он не переставал удивляться впечатлению, которое производила на него каждый раз квартира Дилы после грязи и нищеты, царивших в Старом городе. Чистый оазис в самом центре клоаки!

По стенам развешаны небольшие, ручной работы ковры с изображением богов Индии. В трех углах комнаты на маленьких столиках стоят невысокие, начищенные до блеска медные сосуды.

В каждом из них — по несколько длинных сандаловых палочек.

Они медленно тлеют, издавая приторно сладкий, слегка кружащий голову аромат. Другой мебели, кроме небольшого дивана, да двух-трех круглых низеньких пуфов, в комнате нет.

Раджан лежал, закрыв глаза, не думая ни о чем. Раздался легкий удар в барабан. затем второй, третий. Раджан посмотрел в сторону звуков. Свет нигде не горел. Только луна, заглядывая в комнату сквозь небольшое окошко, освещала квадрат в дальнем левом углу. Прямо в лунном квадрате стояла Дила. Молчал, улыбаясь, Раджан. Молчала, спокойно и внимательно глядевшая на него девушка. Ей было лет семнадцать. босая, в серебристых шальвари, в белой тунике, свободно спадавшей до колен, она стояла, готовая, казалось, к прыжку, как дикая лань.

Но вот она медленно подняла руки к голове, тряхнула в такт барабану серебряными браслетами на запястьях, сделала шаг, другой — тоже в такт барабану; зазвенели серебряные браслеты у щиколоток. И Раджан вздрогнул: ему показалось, что одна из богинь Индии спустилась с ковра на пол комнаты.

«Ты пришел и утешил мою тоску, Как утоляет жажду Иссушенный долгим зноем земли Благодатный ливень».

Дила совершала обряд приветствия — один из древнейших танцев Индии.

Вот руки идут к плечам. резко в стороны. К плечам. резко вверх. Голова влево. Шаг влево. Второй влево. Руки вниз. Руки вверх. К небесам. К богам — хвала вам!

— Трам-там-та-та-та-там! Трам-там-та-та-та-там!

Та-там-та-там! — гудит барабан.

«Тебя не было.

И покрывало черных туч Украло луну.

Ты пришел И мне не надо Ни звезд, Ни луны, Ни солнца».

Голова вправо. шаг вправо. Второй — вправо. Руки в стороны. К голове. В стороны. К сердцу.

— Та-та-там! Там! Та-та-там! Там!

«Мои думы и душа моя С тобою, о, любимый!

Если есть на свете кто Сильнее царя джунглей Так это любимый мой!

Если есть на свете что Прекраснее лотоса То это любовь моя!» В зеленовато-багровых бликах луны Раджан видел вздрагивавшие ноздри Дилы; ее сузившиеся, ставшие еще более глубокими, глаза; еще более четко проступившую под туникой грудь.

«О, боги!

Не карайте прямых и сладострастных, А карайте тайных сластолюбцев.

О,боги!

Пусть нам небо будет шатром.

А земля — ложем.

О, любимый!

Мы вдвоем.

И никого на свете — кроме нас.

Никого…» Потом Раджан лежал вместе с Дилой на ее кровати. Девушка спала, прижавшись лицом к его плечу. Раджан осторожно гладил ее волосы. И нежность к ней переполняла все его существо.

Если ты не наслаждался прохладным шербетом, Я подарю тебе один долгий поцелуй.

Лучше всякого шербета он будет, О, лучше!

… Днем, в редакции, Раджан открыл один из ящиков стола. Под руку ему попалась цветная фотокарточка Дилы. Он принялся ее рассматривать. Вспоминал минувшую ночь. С карточки на него смотрела Дила. Только вместо ее обычной обещающей улыбки, он видел холодные сине-серые глаза, копну соломенных волос на голове. Раджан похолодел. Он понял: лаская Дилу, он обнимал, целовал — ласкал! — ту, другую…

Глава 3

Исповедь Рейчел в католическом соборе

в Атланте 24 августа 196… года

Отец мой, долго, бесконечно долго носила я в себе этот безрадостный рассказ. И вот, наконец, решилась принести его сюда, в этот священный дом Бога.

Как бы я сказала сама о себе в двух словах?

Я самая, самая, самая счастливая женщина во всей Америке. Нет, во всем мире! Я же вытащила самый удачливый билет в лотерее жизни. Мой муж Джерри Парсел. Звучит! Я даже не знаю, есть ли чего-нибудь такое, чего Джерри не может. Думаю, нет. И он меня любит. И я скоро рожу ему сына.

О чем я больше всего не люблю вспоминать? Хм…

Это случилось, когда мне было двенадцать лет. Мы жили тогда на юге Айдахо, в нашем славном «картофельном раю».

Как-то поздней зимой отец и мать уехали в Бойсе на три дня хоронить дальнюю родственницу. Меня оставили дома, чтобы от школы не отрывать, и, конечно, чтобы я за хозяйством приглядела. Ферма наша хоть была и не богатой. а все же лошадей и коров, свиней и овец покормить и попоить надо. Время было не летнее, на ферме кроме нас — никого. Я была в восторге — сама себе хозяйка на целых три дня! А присмотреть за мной мама попросила дядю Линдона, младшего папиного брата. Его ферма была соседней с нашей. Папа и мама уехали днем, а вечером Линдон Мойерс, мой дядя, сорокапятилетний вдовец, прикатил в своем новеньком «шевроле» навестить меня. Я услышала шум мотора и выглянула в окно. Выскочив из автомобиля, дядя радостно закричал: «Привет, племянница! Есть идейка — прокатиться ко мне и там поужинать, а?» «Колоссально!» — крикнула я и, набросив куртку, выбежала на улицу. «Э-э-э, нет, — запротестовал дядя Линдон. — Я хочу, чтобы ты была… как взрослая леди. Как ты думаешь?» «А ужин будет со свечами?» — спросила я. «Разумеется». Тогда ладно, тогда я надену свое лучшее платье, выходное, — сказала я. Игра эта, конечно же, мне сразу понравилась.

Чинно, торжественно мы ехали десять миль до дома дяди Линдона. Он не торопил свою «мощную лошадку» (как он сам выразился). Я гордо поглядывала по сторонам, восседая сзади в бархатном синем платье. И хотя никто нам не встретился, я все равно чувствовала себя королевой. Стол был уже накрыт на две персоны. Дядя зажег свечи и налил вина в большие старинные серебряные бокалы. «А я не захмелею?» — спросила я дядю, беря один из них обеими руками. «Ни за что на свете, герцогиня!» почему-то так стал он меня называть. Я сделала несколько глотков. И мне вдруг стало весело-весело и почему-то смешно.

«Вам в рот попала смешинка, — серьезно заметил дядя. — А ведь обычно герцогини вдет себя весьма степенно». Я еще больше развеселилась. «Дядя Линдон, откуда вам знать? Ведь вы, небось, живую герцогиню никогда и не видали?» — сказала я и залилась смехом. «Видел, — парировал дядя. — Живьем. В кино».

Он заставил меня выпить еще и еще глоток — глоток за папу, два — за маму, три — за бабушку. Ах, как славно мы с ним потом танцевали вальс. И все кружилось и кружилось — и комната, и свечи, и еда на столе. А дядя Линдон все приговаривал: «Герцогиня, вы сводите меня с ума! Провались я на этом месте!» Я еле добралась до спальни. Кое-как разделась и бухнулась в постель, забыв выключить свет. Очнулась, не знаю через сколько, а он лежит голый рядом. И целует меня. И эти поцелуи какие-то жадные, острые, колючие. Не родственные совсем. Я испугалась, заплакала тихонько, говорю: «Дядя Линдон, зачем вы здесь? Мне страшно. Уйдите, пожалуйста». А он отвечает: «Я пришел к тебе как к взрослой леди, герцогиня». И сдирает с меня рубашку. Я царапалась, кричала, ревела. Все впустую. Ничегошеньки у меня в сознании от той жуткой ночи, кроме ощущения острой боли, не осталось. Когда вернулись мои родители, я ничего им не рассказала. А через полтора года внезапно скончался дядя Линдон. Мать и отец были поражены, когда я отказалась ехать на его похороны. А я тайно ликовала! Я знала, что это Господь покарал его за меня…

Да, любила я в колледже одного парня — Джерома. Он не из наших мест. Его родные приехали из Пенсильвании. давно приехали — его дед купил мебельный заводик. А так как у него были золотые руки и такая же голова, дело пошло в гору. Впрочем, деда я никогда не видела. Он умер сразу после второй мировой войны, но и много-много лет спустя иначе как с благоговением о нем в их семье не говорили. Джером был совсем не американский мальчик. Он не играл в футбол или баскетбол, и его родная мать воскликнула как-то в сердцах, забыв, видно, что ее слова слышит посторонний человек: «До чего же ты бестолков в практических делах, Джером. Был бы жив дедушка, он не доверил бы тебе дела и на полдоллара!». Зато не было такого стиха, который бы не знал Джером. А еще он знал всех птиц и все деревья, и все цветы. И ночью на небе он мог отыскать любое созвездие и любую звезду. Подумать только — он был очень сильный, но никогда не дрался, боялся покалечить кого-нибудь ненароком.

Однажды, дело было во время больших каникул — мы с Джеромом вдвоем, голосуя, пересекли Штаты с севера на юг. Ночевали в спальных мешках в одной палатке, ели из одной кастрюльки, словом — дышали одним дыханием. Другой бы на его месте тысячу раз добился от девчонки своего, не силой — так хитростью, не хитростью — так обманом. А он лишь раз меня поцеловал, и то в лоб, когда я расплакалась, вывихнув ногу.

Вы же знаете наши эти студенческие вечеринки в колледжах! Они начинаются чуть ли не диспутами о вероятности жизни в бескрайних просторах вселенной, а кончаются, как правило, оргиями с групповым сексом. Мы на них никогда с Джеромом не ходил. Конечно, мы покуривали марихуану и пили пиво, а иногда и чего покрепче. Но нам хорошо было и без крепких напитков и наркотиков. Джером так много знал. О какой бы книге я его ни спросила, всегда выходило так, что он ее уже читал. Каждый день он мне стихи писал. Вечером, перед тем, как мы расставались, он читал мне их наизусть. У него была великолепная память. А вот я ни одного его стиха не помню. Помню только, что они всегда были нежны, протяжны, зачастую ироничны. В армию его призвали в самый разгар войны во Вьетнаме. Другие парни сжигали свои повестки на студенческих митингах. Они предпочитали тюрьму фронту, а Джером сказал, что он поедет туда, куда его пошлют «Звезды и Полосы». Я-то знаю, что он уступил нажиму своих родителей. Еще бы, сынок уважаемого фабриканта — и вдруг бунтовщик!

Перед отъездом в Ки-Уэст у Джерома оказалось несколько свободных дней. Мы решили провести их в Неваде у его брата, Ах, ну что это были за очаровательные дни! Жили мы в гостинице лыжного курорта, в которой менеджером был брат Джерома Ральф. Ни я, ни Джером не были классными лыжниками. Да разве в этом дело! С утра мы становились на лыжи и спускались самыми пологими маршрутами. А сколько смеха, сколько радости было. Упадешь в снег, голова в сугробе, — ноги болтаются в воздухе. Легкий морозец, солнце, вокруг ни одного хмурого лица.

Дети с мамами, импозантные пожилые джентльмены с молодыми модницами (кто их разберет — то ли дочери, то ли любовницы) все вызывали умиление, улыбку. К ленчу аппетит был волчий.

Вечерами жители гостиницы собирались в ресторанчике, немного пили и много танцевали, балагурили. А оркестр какой был один из лучших в то время в стране. Наступил последний вечер перед нашим отъездом. За ужином Джерри выпил несколько рюмок виски, и то ли от тепла, то ли на нервной почве его вдруг развезло. Мы еще потанцевали какое-то время. Но он засыпал прямо на ходу, а когда просыпался, то не хотел и слышать о том, чтобы идти в номер отдыхать. Все же мне удалось его уговорить. Номер у нас был двухкомнатный. Я надеялась, что он сразу же уснет в своей постели. Джером лег, а я пошла в душ и долго и с удовольствием стояла под струйками горячей воды. Я вообще безумно люблю воду и верю в то, что все мы вышли когда-то из океана, из воды. Когда я в тот вечер «вышла из воды», обнаружилось, что Джером вовсе не спит. Он был разъярен неизвестно чем. Грубо схватив меня за руку, потащил за собой.

Конечно, мне стало обидно. Я ведь любила его. Зачем же грубить, показывать свою силу? Я сказала ему что-то в этом роде.

Он пришел в неистовство и ударил меня по лицу. Ударил больно, из носа хлынула кровь. Я видела, что он не остановится и сумела ускользнуть в свою комнату, захлопнув дверь на замок.

Джером налег на нее своим мощным телом. Дверь затрещала. В одном халате я выскочила на балкон, который тянулся вдоль всего нашего этажа, и бросилась наутек. Не знаю, как я добралась до конторы Ральфа. Я была в таком состоянии, что ничего не могла говорить. Но, видно, мой внешний вид был красноречив. Ральф дал мне каких-то таблеток, открыл бутылочку тоника. В это мгновение в комнату ворвался Джером. Я не узнала тогда и не могу понять до сих пор, что вызвало в нем такую злобу по отношению ко мне. Однако, увидев меня, он закричал: «Вот ты где, окаянная!». С этими словами он схватил меня за волосы. Ральф стал что-то ему говорить. Тогда он ударил в живот и его. На крик Ральфа прибежали несколько человек. Джерома связали. Казалось, он затих. Минут через сорок приехал местный доктор и, осмотрев его, поставил диагноз: «Вульгарное опьянение». Джерома развязали, но он не слушал никаких увещеваний и попытался вновь буянить. Тогда доктор, славный такой старикан, сделал ему какой-то укол. Через пять минут два здоровых лыжника оттащили Джерома в номер. Да, не очень красивый финал получился у нашей любви. Я в номер идти побоялась. Остаток вечера и ночь я провела в баре. Когда я зашла в номер, чтобы одеться, я долго тихонько стояла у постели, смотрела на лицо Джерома. Чем больше я смотрела, тем больше утверждалась в мысли, что он глубоко и давно нездоров. Хотя, может быть, мне это всего лишь казалось.

Восход солнца я встретила, лежа в спальном мешке на восточной веранде гостиницы. Сьерра-Невада вся искрится алмазами в ярких солнечных лучах. Воздух прозрачен, прохладен и напоен хвоей. Медленно расходятся тени в долинах, и снег там из темно-синего превращается в серебристо-розовый. Где-то далеко скатилась небольшая снежная лавина, и долго еще белая дымка струилась по склону. Тишина абсолютная. Лишь на мгновение пронзит небо гул реактивного самолета. И вновь — ни звука, ни шороха, ни даже дыхания. Безветрено. Снежно. Морозно.

Безрадостно прощались мы с Джеромом в то утро. Ну, да прощание всегда безрадостно. А у нас примешивалось еще горечь обиды. Мне было на что обижаться. Не пойму, на что было обижаться Джерому? Только на самого себя. Он ничего не помнил из того, что было накануне вечером, и я ему не напоминала. Да и недолгим было это прощание.

Из Вьетнама он вернулся с очередной партией раненых американских солдат. Вскоре мы встретились. Он был все тот же ласковый, нежный Джером, которого я когда-то знала. Он вновь стал заниматься в колледже. Однажды, когда его родители уехали в круиз вокруг Европы, я осталась у него ночевать. Посреди ночи, когда я сладко спала на его груди, он вдруг жутко закричал и заплакал во сне. Я проснулась, и страшно мне стало от его слез и крика. Через какое-то время он тоже проснулся.

Включил ночник и долго непонимающе смотрел вокруг. Потом улыбнулся и ушел в ванную. Вернувшись, быстро и спокойно заснул. Мне не спалось. Я встала и тихонько бродила по комнатам большого двухэтажного дома. Зашла в ванную. На умывальнике в металлической банке валялся шприц с иглами. Рядом в раскрытой коробке лежали ампулы с морфием. Наутро у нас был с Джеромом серьезный разговор. Впрочем, серьезным его назвать трудно.

Поначалу он все отрицал. Потом рассердился не на шутку. Зная, чем это может кончиться, я быстро ушла. Мы еще встречались много раз, все пытались выяснить отношения. А чего их было выяснять? Для меня и так все стало предельно ясно. Я очень хотела иметь семью. Я когда-то любила Джерома. Но. боже меня упаси, меньше всего на свете я хотела рожать идиотов. Наконец, мы перестали видеться. По почте я вернула Джерому кольцо, которое он подарил мне при помолвке. Со мной встретились его отец и мать. Они умоляли меня подождать, не разрывать помолвку. «Джером так любит вас, он не вынесет вашего ухода», говорили они. Я была непреклонна. Сказала им, чтобы они благодарили президента и его «Медные Каски» за то, что они убили в Джероме человека, а во мне — любовь к нему. И, вы знаете, я была права. Через полгода он попал в клинику для душевнобольных. Я его там навещала. Приду, мы вместе с ним тихонько посидим, тихонько поплачем. И я уйду. Врачи говорили, что у него начался необратимый распад личности.

Я иногда думаю: что, если бы не война? Остался бы Джером в этом мире? Могли бы мы с ним быть счастливы? Не знаю. Знаю только, что мне рассказал один из его приятелей по Вьетнаму.

Их там, в клинике, знаете ли, чуть не целый взвод собрался.

Так вот, этот приятель мне и рассказал, как однажды их офицер приказал всем новичкам принять участие в казни вьетконговцев.

Их не рсстреливали, не пытали, их живьем закапывали в землю.

После этого количество наркоманов в роте утроилось. Там ведь, среди вьетконговцев, и дети были, и женщины…

Как я в стюардессы попала? Повезло. Помню, когда умер папа — от рака легких, — мать меня частенько упрекала: «Вот ведь не вышла замуж за Джерома! Жила бы себе как королева.

Отец-то у него добрый. И богатый. И дом свой, и машины — все было бы. И мужа умалишенного раз в месяц навещала бы, не отвалились бы ноги-то, пожалуй. И мать при тебе жила бы, горя не зная. А теперь что? Нищета одна, да долги кругом — вот в чем вся наша жизнь с тобой». В покрытие долгов пошли с молотка и дом, и земля. Думаете, не жалко было? Ах, как еще жалко…

Слава богу, пригласила к себе пожить мамина сестра в Лос-Анджелесе. И денег на проезд выслала. А то хоть пешком иди. Тетка Анжелика оказалась очень доброй. Детей у нее не было, и они жили вдвоем с мужем в ладном особняке на северо-западной окраине города. Лион был менеджером местного отделения одной из крупнейших авиакомпаний. На второй день за ужином зашел разговор о моем будущем. «Общегуманитарный колледж — продолжать учебу для все сейчас непозволительная роскошь!» — безапелляционно заявила тетка Анжелика. «И не спорь, Нэнси, — рассудительно заметил, обращаясь к моей матери, Лион. — Анжелика знает, что говорит, и я знаю». Тут он повернулся ко мне и продолжал: «Наша компания производит набор девушек на курсы стюардесс. Хочешь поехать в Нью-Йорк, попытать свою судьбу?». «Хочу! — чуть не крикнула я. — Только… Примут ли меня?». «Примут, — самодовольно протянул Лион. — Шеф подготовки — мой приятель. Твой колледж как раз тут очень пригодится». «Господи, колледж, — вздохнула мама. — Что ее, в министры определяют? Стюардесса». «Мамочка, — сказала я как можно спокойнее, сделав вид, что не заметила пренебрежения в ее тоне. — Мне надо развеяться. А там видно будет». «Конечно, — поддержала тетка Анжелика, не зная, в чем дело, но полагая, что она понимает меня как нельзя лучше. Пусть девочка мир посмотрит. И платят там хорошо. А?». «Отлично платят, подхватил Лион. — И устроиться туда го-раз-до труднее, чем в труппу Баланчина».

Ах, лучше бы я туда не устраивалась! Перед дядей Линдоном я виновата, что не простилась с ним. Перед Джеромом виновата в том, что не захотела разделить с ним тяжкий крест его судьбы. На курсах стюардесс я встретила человека, который ввел меня в страшный грех — я возненавидела его самой лютой ненавистью. Это был тот самый приятель Лиона, шеф подготовки.

Франц Чарнитцке. Он был огромен, я бы сказала — слоноподобен.

Даже по телевидению во время трансляции матчей борцов-супертяжеловесов я никогда не видела такого огромного мужчину. Руки его были как две оглобли, голова как таз, глаза как блюдца. Голос грубый и хриплый. Когда он начинал говорить, казалось, кто-то дует в огромную медную трубу.

В его вместительном кабинете собралось двенадцать претенденток. С каждой из одиннадцати разговор был короткий.

Франц отбраковывал их, словно выбирал для себя вещь в универмаге: у одной не подходил рост, у другой цвет волос, у четвертой улыбка, у седьмой — зубы… Наконец, мы остались с ним вдвоем. «Вот ты мне подходишь, малютка, — ласково прорычал он. — Сейчас сколько времени? Пять часов. Ты где остановилась?». Я сказала, что остановилась в общежитии Христианской Ассоциации Молодых Женщин. «Бордель под набожным покрывалом!». После этих его слов он уже стал мне отвратителен. тут же он предложил: «Значит, план такой — сейчас едем на океан.

Купнемся — и ужинать». Я вынуждена была согласиться.

Ресторан был японский, и Франц разговаривал с мэтром и официантом по-японски. Чем он кормил и поил меня, не знаю.

Помню только, что отключилась я прямо там, в ресторане, сидя за столиком. Голова была ясная. Вдруг словно кто сзади ударил по ней молотком. очнулась я в темноте. лежала и ни о чем не думала. Попробовала пошевелиться и тут же почувствовала неодолимый позыв к тошноте. Повернулась на бок, упала на что-то мягкое.

Вспыхнул неяркий свет ночника и ко мне склонился совершенно голый Франц. «Что, пришла в себя, малютка?» — засмеялся он, и мне показалось, что кто-то изо всех сил колотит меня по голове. Он легко поднял меня одной рукой, положил рядом с собой. «Через эту постель, малютка, прошли все стюардессы нашей совершенно замечательной компании! — хвастливо заметил он. И ты будешь приходить сюда каждый раз, когда я захочу». Какой раздавленной и униженной я себя почувствовала. Одна, в чужом городе, без средств, без родных. Мне вдруг захотелось его убить. Я набросилась на него, молотила кулаками изо всей силы по лицу и груди. А он хохотал. И чем сильнее я его ударяла, тем громче и обиднее он хохотал. Наконец, ему это, видно, надоело и он легко отшвырнул меня как котенка. «Поиграла и хватит, — сказал он. Мой девиз — спокойствие».

Боже, как я ненавидела этого человека. И как я была бессильна. Я трепетала при одном виде его. И он знал, что я его ненавижу. И плевал на это. Три месяца я была его рабыней. И каждый день придумывала все новые и новые способы, как его извести Расспрашивала девочек на курсах о ядах и особо сильных наркотиках. Однако после двух-трех попыток я вынуждена была прекратить свои расспросы. На меня стали коситься, меня избегали.

Я даже зашла в маленький оружейный магазинчик где-то на окраине и приценилась к дамскому пистолету. Вроде бы он мне нужен для самозащиты. Великий Боже, я ведь всерьез думала взять на душу самый большой грех лишить другого человека жизни. Да только есть Бог на свете! И он услышал мой плач и мои мольбы. И мольбы всех других жертв Франца.

В один воистину прекрасный день пришло сообщение, что он погиб в авиационной катастрофе, возвращаясь домой из Токио.

На курсах все ходили в трауре: и все, все до единой девушки ликовали. Я знаю, это — грех. Но большего греха, чем желание убить ближнего, я за собой не ведаю. Ах, ну разве бы у меня поднялась рука даже на это чудовище, даже на Франца Чарнитцке? Где уж там, я слабый человек. Может и хорошо, что я его не убила. Плохо и грешно, что появилась сама мысль об убийстве. Ибо желать свершить грех уже есть тяжелый грех. Спаси меня и помилуй, Господи.

Отец мой, я рассказала о себе все. Молю — отпустите мне мои тяжкие грехи. Я хочу, чтобы душа моя была чистой и безгрешной. Я же готовлюсь принести в этот мир новую жизнь и хочу быть сама столь же безвинной, как и мой будущий младенец…

Уповаю на господа нашего Иисуса Христа. Знаю, верю — все в его воле.

Глава 4

Видения Дайлинга

Комната, в которой главный врач клиники «Тихие розы» принимал мистера и миссис Парсел, была большой и нарядной.

Воздух, тишина, свет — всего этого было здесь в изобилии. Мебель была европейского стиля, конца прошлого столетия. Однако она не давила гаргантюанские размеры скрадывала светленькая, легкомысленных рисунков обивка. Ею были покрыты и стены, и потолок. Окно отделяло от комнаты мелкая, металлическая сетка золотистого цвета. Пепельницы были намертво прикреплены к столам, столы и кресла — к полу. Джерри провел туфлями по пушистому белому ковру, подумал: «Здесь он, наверно, проводит первый осмотр будущих пациентов». Рейчел тоскливо поежилась, достала из сумочки сигареты. Главный врач галантно щелкнул зажигалкой: «Миссис Парсел». «Благодарю», Рейчел подумала о том, куда девается вся галантность этого еще не старого и такого благообразного внешне джентльмена, когда он избивает своих пациентов. О частых случаях жестокости, даже садизма (правда, больше в муниципальных клиниках, но и в частных тоже) писалось и говорилось много и пространно. Сквозь легкое облачко дыма Рейчел еще раз взглянула на седоволосого румяного эскулапа. Он добродушно улыбался. Впрочем, вздохнула Рейчел, для этого имеется батальон санитаров.

«Джерри убежден, что человечество жило, живет и выживет лишь благодаря звериной жестокости. Которую покрывают сладенькой пленкой любви, добра, справедливости. Но чем же мы, в таком случае, отличаемся от тварей, не мыслящих разумно? Более изощренными методами жестокости?» — Рейчел раздавила сигарету в пепельнице, запах табака стал ей вдруг противен.

— Опираясь на данные всех анализов и текстов, а также на мои личные наблюдения в течение этих месяцев, я вынужден прийти к следующему неизбежному выводу: случай Роберта Дайлинга очень тяжелый… (он помолчал, явно обдумывая конец фразы, решительно заключил)… если не безнадежный.

— Безнадежный, безнадежный, — Джерри хмуро смотрел на главного врача. — Клянусь именами всех святых, я привык думать, что пока человек жив — жива и надежда.

— Какая-то доля процента всегда есть, — согласился тот.

— Но такой случай…

— Если это не противоречит курсу лечения и вашим правилам, мы хотели бы посмотреть на него, — Джерри встал, помог встать жене.

— Милости прошу, милости прошу, — главный врач заспешил к выходу. Здание было внушительных размеров. Они шли по длинным коридорам, переходам, опять коридорам. Всюду тишина, чистота, стерильность. Лишь однажды им встретился у лифта санитар. И вновь никого. Джерри знал, что в стране не хватает госпитальных мест для душевнобольных. Может быть, в этой частной клинике непомерно высокая плата за лечение?

— У вас, по всей видимости, мало больных? — спросил он.

— Видимости, как, впрочем, и слышимости, — никакой, обыгрывая его слова, спокойно ответил главный врач. — Такова конструкция здания, оно построено по удачному в высшей степени проекту. А больных больше, чем должно и можно. И очередь есть внушительная.

— Хотел бы я посмотреть хоть на одного, кто выходит из вашего заведения исцеленным, — сказал Джерри и в ожидании ответа даже остановился. Главный врач не сказал ни слова, лишь бросил на ходу через плечо неприязненный взгляд на любознательного посетителя…

Одиночная палата, в которой находился Дайлинг, была под стать приемной главного врача — большой и светлой. Однако превалировал белый цвет и мебель была минимальной — кровать, кресло, стол. За ним сидел Роберт и что-то быстро, сосредоточенно писал.

— Как видите, — объяснял главный врач, — вся эта стена сделана из бронированного стекла. Сейчас мы пациента видим, а он нас — нет. Сейчас, он переключил рычажок на противоположной стороне коридора, — видимость двусторонняя.

Дайлинг задумался, взглянул прямо в лицо Джерри, встретился с ним глазами. Парсел помахал рукой. Дайлинг нахмурился, оглянулся, словно ища глазами того, с кем здоровались.

Пожал плечами, вновь посмотрел на Джерри, как бы говоря: «Вы же видите — там никого нет». И опять принялся писать.

— никого не узнает, — главный врач говорил тихо, сосредоточенно, — в контакт вступает крайне неохотно, аппетит скверный. Занят либо самосозерцанием, либо диалогом с собой.

Ежедневно проводит за письменным столом восемь-десять часов.

Пишет много. Рукопись никому не показывает — и не дает. Сон прерывистый. Пациент охотно принимает все предписанные лекарства, не отказывается от процедур, прогулок.

Через скрытую в левой стороне дверь они прошли в палату.

— Здравствуй, дружище Роберт, — весело сказал Джерри, усаживаясь на диван прямо напротив стола. — Клянусь Иисусом Христом, Рейчел и я — мы часто вспоминаем о тебе. Как тебе живется, как работается?

Дайлинг продолжал быстро писать. Вдруг он засмеялся — и смех его звучал громко, сухо, надрывно. Постепенно смех перешел в кашель. Он встал, сунул рукопись в стол, подошел к стеклянной стене. Уперся в нее ладонями раскинутых над головой рук, прислонил лицо. Тихонько повернулся, бормоча себе под нос: «Не ломайте альфу, не делайте больно лотосу!». И перебирал при этом четки-невидимки. Вдруг в глазах его появилось выражение ужаса. Он сгорбился и стал отдирать от горла то ли щупальцы, то ли руки, которые его явно душили. Упав на пол, он начал вздрагивать всем телом, пока не застыл и неестественном изгибе, запрокинув голову назад. В широко раскрытых глазах застыла бессмысленная улыбка. На ковер струйкой стекала слюна. Парсел вопросительно взглянул на главного врача: «Положим его на кровать». «Сейчас лучше не трогать», ответил тот. И добавил, что он вызовет лечащего врача: «Главное — покой». Они вышли в коридор. «Может быть, наш приход и явился причиной приступа», — подумал Джерри и до боли сжал кулаки в карманах халата. На лбу и под глазами у него выступил пот. Словно отвечая на его мысли, главный врач сделал необходимые указания внезапно появившемуся лечащему врачу, сказал: «Припадки происходят в одно и то же время, через каждые три дня, и пока нам не удалось докопаться до их истинной причины». Отвернувшись от мужа, Рейчел плакала тяжко, беззвучно.

Она совсем недолго знала Роберта Дайлинга. И не с лучшей стороны. Но это была человеческая трагедия. Вместе с ней Рейчел оплакивала все трагедии мира. Как она желала всем людям добра и счастья, как она молила об этом. И, конечно, Роберту, конечно же, Роберту…

… По небу медленно ползли черные облака. Они натыкались друг на друга, поглощали друг друга, вытягивались во все стороны причудливыми узорами. И неизменно превращались в конце-концов в огромную пагоду. На каждом выступе пагоды появлялись фигуры невиданных зверей — многоголовых, многолапых, многорогих. Пагода держалась на небе какое-то время, затем рушилась. И вновь черные облака начинали свой медленный небесный пляс.

Роберт шел, по пояс погрузившись в мерно катившую свои воды реку. Низкие пологие берега были сплошь покрыты невысоким колючим кустарником. Дайлинг шел, тяжело передвигая по дну ноги. Армейский китель и брюки, стофунтовые ботинки мешали каждому движению. Несколько раз он порывался сбросить их с себя и не мог. Его мучила жажда. И хотя по поверхности реки мимо него проносились корневища дерев, вздувшиеся трупы зверей и людей, Он остановился и зачерпнул в обе руки речную воду. И вдруг увидел, что это не вода, но кровь. Роберт остановился и долго смотрел, как кровь, просачиваясь сквозь пальцы, стекает в реку…

Дайлинг провел во Вьетнаме уже три месяца, когда ему неожиданно довелось встретиться с Парселом.

— У нас здесь, знаете ли, высокий гость, очень высокий, — устало сказал Роберту сопровождавший его на фронт штабной полковник.

— Кто же это? — заитересовался Дайлинг.

— Сейчас увидите. Он говорит, что вы старые друзья.

Они находились на КП 4-й пехотной дивизии. Сюда доносились отзвуки стрельбы. Бои шли и на северо-западе и на юго-востоке от небольшого городка, где, кроме КП, расположились госпиталь и службы тыла.

Дайлинг долго рассматривал в сильный бинокль склоны ближней сопки. Именно там, по словам штабного полковника, был эпицентр ближнего боя.

— Изучаешь вражеские позиции? — услышал он знакомый голос. Дайлинг оторвал бинокль от глаз, повернулся и увидел стоявшего за его спиной Парсела. Чуть поодаль от него переговаривались вполголоса три генерала.

Джерри обнял Роберта, взял у него бинокль. Быстро прошелся взглядом по гряде сопок, вернул бинокль Дайлингу.

— Видишь вон те вспышки? — спросил Роберт. — Это и есть вьетконговские позиции.

— Вьетконговские позиции, — повторил в раздумьи Парсел.

— Какими судьбами ты здесь? И надолго ли?

— Пути Господни неисповедимы, — Джерри приложил руку к груди. — Вот прилетел на два-три дня посмотреть своими глазами на врата, через которые наши мальчики попадают в рай.

— И как, впечатляет?

— Разве дело в сиюминутном впечатлении? — также в раздумьи произнес Джерри. — Святой Петр свидетель, что я, глядя на все это, чувствую врага могущественного, северного. Он за тысячи миль отсюда. Но его проклятый дух, его идеи — они здесь, вон на тех сопках.

— Россия…

— Великий Боже, конечно, Россия! Ты здесь уже несколько месяцев, верно? Почему, ну почему наши войска не только терпят поражение за поражением, но, по моему мнению — находятся накануне краха?

— Они считают эту войну чужой. Не хотят умирать неизвестно за что.

— Вот именно, неизвестно за что. О, Иисус Христос! Сколько раз я говорил этим болванам из Пентагона: «Удвойте, утройте ставки всем, кто здесь воюет. Удесятерите!». Стимул должен быть — реальный стимул…

Наконец Дайлингу удалось выбраться на берег, и он в изнеможении опустился на крохотную поляну, которую со все сторон обступал черный, колючий кустарник. Он лег на спину, закрыл глаза и вдруг услышал шипение. Оно нарастало, делалось все явственнее. Роберт равнодушно отметил про себя, что шипение исходило не из одной какой-то точки, оно окружало его.

Продолжая лежать с закрытыми глазами, он почувствовал, как холодные мокрые гады поползли через его тело, руки, лицо. «Не кусают», — подумал Дайлинг и потерял сознание…

Он сидел на раскладном стуле в расположении полевого армейского госпиталя. Вокруг него, прямо на земле лежали раненые. Рядом стоял, облокотившись на одинокую пальму, сопровождавший его штабной полковник. Дайлинг рассказывал раненым о тем, что происходило дома, предрекал скорое успешное завершение войны.

— Я здесь уже полтора года, — тихо произнес бледный как мел сержант с окровавленной повязкой на голове. Слушаю капелланов, наше радио, газеты даже иногда читаю.

Он замолчал, и Дайлинг явственно услышал недалекие пулеметные очереди и надсадное уханье мин.

— И что же? — осторожно спросил он сержанта.

Сержант еще долгое время молчал. Затем, обращаясь к самому себе, сказал: — Никто, даже Бог, не ответил на мой, на его — он указал пальцем на лежавшего рядом солдата, — на наш вопрос: «Какого черта мы забрались в эти проклятые джунгли? Что и когда здесь потерял наш обожаемый дядя Сэм?».

Роберт хотел было перебить сержанта, но передумал. Он встал со стула, достал из нагрудного кармана сигару, закурил ее и стал смотреть на низко плывущие черные тучи.

— Вы откуда? — наконец прервал он слишком затянувшуюся паузу.

— Из Иллинойса, — безразлично вздохнул сержант.

— Надеюсь, вы не красный?

— Все мои предки, как и я сам — убежденные республиканцы.

— Тогда, — холодно разглядывая сержанта, громко произнес Дайлинг, по меньшей мере странно, что вы не уразумели простую истину.

— До этой войны я не знал, что мир прямо-таки переполнен простыми истинами.

— Я имею в виду главную для нас сейчас истину: «Если не мы сегодня здесь, то коммунисты завтра будут везде в нашем доме — в Иллинойсе, Мэриленде, Калифорнии…».

— Э, мистер, неужели вы верите, что хоть один из нас проглотит эту чушь?

Мимо левого виска Дайлинга просвистели пули. Он не бросился на землю. Он повернулся на выстрелы и встретился взглядом с офицером, лежавшим от него ярдах в пятнадцати. У офицера была по локоть оторвана правая рука. Левой он держал автомат. Дуло было направлено в голову Дайлинга.

— Сэр, — полковник оттолкнулся от пальмы, прикоснулся пальцами к плечу Дайлинга, — советую ретироваться. Эта аудитория едва ли восприимчива к тыловым докладам.

Дайлинг поспешно повиновался, только теперь ощутив прошибший его озноб. «На полдюйма левее — и вся эта очередь застряла бы в моих великолепных мозгах», — невесело подумал он, быстро идя за полковников к вертолету…

Президент Тхиеу терпеть не мог этого американца и едва скрывал свою неприязнь. «Все чужестранцы, все иноверцы, мысленно произнес он одну из своих любимых истин, — люди самого низшего из нижайших сортов. Увы, их должно принимать. Более того — их следует использовать в высших целях исполнения небесных предначертаний». Он слабо улыбнулся, жестом пригласил Дайлинга сесть на диван. Сам сел в кресло, справа от дивана, мягко положил руки на колени. Слегка наклонив голову на бок, вкрадчиво произнес: — Господин Дайлинг вновь прибыл к нам с почетно миссией укрепления боевой морали наших и союзных нам войск.

— Согласиться с этим, — сказал, тоже улыбаясь, Роберт, означало бы серьезно преувеличить значение моей скромной миссии. Мой президент, прощаясь со мной, напутствовал меня такими словами: «Посмотрите на месте, Дайлинг, все ли и так ли делается для душ наших солдат во Вьетнаме». И вот я здесь, господин президент.

— Для душ… — произнес в растяжку Тхиеу. — Боб Хоуп с девочками недавно куда как успешно гастролировал. Киноленты забавные в тыловых частях крутят. листовки сентиментальные раздают. Сеть э… «приютов любви» налажена превосходно.

«Обезьяна проклятая, — мысленно негодовал Дайлинг. Третий раз встречаюсь с ним за полтора года. И каждый раз он садится верхом на своего излюбленного конька — требует присылки все нового и нового оружия и все новых и новых боевых частей. Сейчас, уверен, запоет ту же песню».

— Я, как вы знаете, человек набожный, — президент прикрыл веки, скрестил ладони на груди, — однако во имя бессмертия все той же души вынужден стать закоренелым материалистом.

Он негромко захихикал и теперь самый звук его голоса неприятно поразил Роберта. Он нахмурился, молча наблюдая за собеседником. Президент широко раскрыл глаза, доверительно прикоснулся пальцем к руке американца: Истребители, вертолеты, минометы и автоматы, по моему глубокому убеждению, лучше всего другого на свете заботятся о душе человеческой. И солдаты когда их очень много.

— Только американцев сейчас здесь больше полумиллиона, заметил Дайлинг.

— Что такое полмиллиона, — вздохнул президент и вновь смежил веки. С обеих сторон в войне участвуют миллионы и миллионы людей…

Дайлинг хотел было что-то сказать, но президент резко встал, сжал руки в кулаки: — Это наша общая война, господин Дайлинг, а помогаете вы нам мало, — он улыбнулся. — Мало. неровен час и проиграть можно. Проиграть гораздо больше, чем просто Вьетнам.

— Пугаете, господин президент? — вновь заставил себя улыбнуться Дайлинг.

— С какой стати мне вас пугать? — искренне удивился президент. Предостерегаю.

— Увы, — сокрушенно развел руками Роберт. — Это не по моей части. Здесь и без меня военных экспертов хватает.

Про себя отметил: «При той коррупции, которая поразила эту страну сверху донизу, никакая техника и никакие миллионы солдат уже не помогут».

«Военные военными, а этот рыцарь спасения душ передаст разговор слово в слово именно тем, кто должен нас услышать, подумал в то же время президент. — Услышать и внять».

Неслышно появился генерал-адъютант. Негромко доложил о чем-то по-вьетнамски. Президент всплеснул руками, сказал, притворно вздохнув: Вместо того, чтобы воевать против общего врага, наши солдаты стреляют друг в друга.

Дайлинг недоуменно вздернул брови.

— Мои солдаты не поделили с вашими прелестных жриц любви, — еще раз вздохнув, сказал президент. — А ведь это прямо по вашей части.

— Что значит «не поделили»? — громче, чем следовало бы, спросил Дайлинг.

— В районе «приютов любви» в ближнем бою сошлись две роты. Убитые исчисляются десятками…

Когда Роберт с генерал адъютантом подъехали к месту, где произошел «досадный инцидент» (так охарактеризует кровавую стычку сайгонская и американская пресса), они увидели, что большой район оцеплен частями военной полиции. Машины армейских и гражданских госпиталей увозили убитых и раненых. Многочисленные пожарные боролись с пламенем, охватившим несколько домов. К генерал-адъютанту подскочил низкорослый полковник, бойко отрапортовал: — Не считая всяческих жертв, все, вероятно, приканчивается благополучно, — на ломаном английском сообщил Дайлингу генерал-адъютант. В это время к ним подошел сопровождавший Роберта на фронт американский штабной полковник.

— Черт знает что, — устало произнес он. — ни за что, ни про что потеряли более тридцати наших ребят. Я понимаю — на фронте…

— Вы «Лисистрату» читали, полковник?

— При чем тут древнегреческие комедии? — раздраженно наморщил тот лоб.

Вконец разбитый, Роберт добрался до своего гостиничного номера. Лифт не работал. На лестнице и в коридорах царил полумрак. Приняв душ, он выпил стакан неразбавленного виски.

Задремал, сидя в кресле-качалке. Едва слышно зазвонил телефон.

— Хай, Боб! — услышал он в трубку голос знакомого журналиста, живущего в той же гостинице этажом выше. — Надеюсь, слышал уже о «Битве за плоть»?

— Слышал, — раздраженно буркнул Дайлинг. — Неужели из-за этого стоило будить в три часа утра?

— Из-за этого, пожалуй, не стоило, — примирительно согласился журналист. — Дело в том, что я один, а у меня четыре гостьи. Одна другой лучше. И…

— И если бы вы знали, как нам скучно, — игриво прокричал в трубку женский голос.

— У меня спиртное кончилось, — сообщил Дайлингу журналист. — А прислуга вся как сквозь землю провалилась. Ни до одного дикаря не дозвонишься.

— Ну что ж, — помедлил с ответом Дайлинг. — При столь прискорбных обстоятельствах выход, я полагаю, один — топайте все ко мне.

— Браво! Мы слышим голос настоящего мужчины! — проговорила в трубку на сей раз другая девица.

Дайлингу не понравилась ни одна из них. Вьетнамка была явно старше сорока лет и на лицо ее было наложено несколько фунтов всевозможных красок. Француженка была вдвое моложе, но жеманна до неприличия. Приятнее были японки, сестры-близнецы.

Роберта забавляло, что он никак не мог определить, где Микко, а где Кикко. Журналист несколько раз хлебнул виски прямо из бутылки, лег на пол и тут же захрапел. Дайлинг помнил, что девицы пили с ним отчаянно много и ничего не ели, хотя какая-то закуска стояла на столе. Потом они впятером перебрались в спальню и, раздевшись догола, забрались на постель необъятных размеров. Ее покрывал роскошный балдахин. Под потолком лениво вращался допотопный фен. Было жарко, и душно, и потные тела сплетались в горячий клубок.

Он не помнил, как заснул. Сон сразил его…

Он брел по реке, и это была река крови. И лишь шум текущей крови нарушал тишину. Над головой проносились черные птицы, и не было слышно ни посвиста их крыльев, ни криков их. По берегам рыскали дикие звери, разевая пасти и издавая бесшумное рыканье. Он знал, что по обоим берегам реки шел страшный, отчаянный, смертельный бой. И не слышал ни посвиста пуль, ни взрыва снарядов, ни воплей раненых. Так он шел милю, десять, сто. И он хотел выбраться из этого кровавого потока и не мог.

И он сделал то, что не делал всю вторую половину своей жизни.

Он стал молиться Богу. «Боже милосердный! Ужели я более грешен, чем все те, кого я знал в своей жизни? Призови мою душу к себе, пусть через самое страшное мучение!».

Вот кровь подступила к его подбородку, захлестнула рот, глаза, накрыла с головой. Но он вынырнул, вынырнул у самого берега. И увидел человека, по горло зарытого в землю. Голова была знакома. Но он никак не мог вспомнить, кому именно она принадлежит. Какая-то она необычная! подумал Роберт. Странная. Вроде шевелится каждой своей клеткой, каждым волосом.

И тут он рассмотрел, что голова точит среди муравьиной кучи, Жирные, черные муравьи величиною с полпальца деловито сновали по ней вверх и вниз, вдоль и поперек. Исчезли веки.

Исчезли уши. Провалились щеки. Роберт вспомнил, что он видел однажды в джунглях подобную казнь старика-партизана. И вдруг почувствовал острую боль в ушах, в веках, в щеках. И с ужасом понял, что это его голова торчит из муравьиной кучи.

«Господи, возьми меня к себе, через любые, пусть самые страшные мучения»…

Он очнулся от сна уже после полудня и долго лежал неподвижно, с отвращением разглядывая покоившихся рядом девиц.

Шторы были закрыты, и в сиреневом полумраке тела их представлялись ему телами мертвецов.

В тот же день он вновь выехал на фронт, в район, где проводились крупные карательные операции. Пролетая над джунглями, селами и городами в добротном американском вертолете, он в который раз за последние дни думал о тщете жизни…

Большая группа американских и южновьетнамских офицеров стояла на окраине сожженной дотла деревушки. был ранний, тихий, теплый вечер. Где-то в кустарнике самозабвенно пели невидимые птицы. Едва ощутимый ветерок, разгоняя запах гари, доносил слабый аромат цветущих деревьев, которые сбились несмелой стайкой у крайней, чудом уцелевшей хижины. У входа в нее на земле сидели пять человек. Они сидели лицами к военным, и Дайлинг мог легко рассмотреть их.

«Старшему едва ли исполнилось двенадцать, — равнодушно отметил про себя Роберт. — Вся страна воюет против нас. Даже дети. Ну что ж, раз взял в руки оружие, значит ты — враг. И должен отвечать по всем законам взрослых. Хоть ты и не жил вовсе. И радости не видел». Дайлинг зевнул, запрокинул руки за голову: «Да и какая могла быть у них радость? Лишний час сна? Лишняя горсть риса? Лишний банан?».

Роберт снял темные очки. Он никогда их не любил, считал, что они резко сужают поле видимости, искажают людей и предметы.

— Сэр, я бы очень просил вас не снимать очки.

Роберт повернулся к говорившему, хотя еще раньше, чем увидел его, узнал по голосу сопровождавшего его штабного полковника.

— Солнце здесь очень коварное, — устало продолжал тот. И дым… Ветер может измениться и понести всю эту дрянь на нас.

«Солнце коварное… — думал Дайлинг. — Что здесь не коварное? Мирные джунгли оборачиваются вдруг партизанским адом.

Женщины всаживают нож в горло ласкающему их чужестранцу. Дети, — он посмотрел на пятерых, обреченно сидевших у хижины, эти мало чего мыслящие фанатики, по наущению столь же мало мыслящих родителей и с их благословения, идут на верную смерть. Какая у них радость? Ну, конечно же, самая большая радость всей их короткой жизни случилась тогда, когда взрослые позволили им всерьез поиграть настоящим оружием. Такая вот печальная радость. Увы, за каждую радость надо платить…

Детские шалости, детские радости… Что было у меня подобного в жизни. И было ли?».

Дайлинг усмехнулся. Двенадцать лет… Его отец, мелкий банковский служащий, нарядившись на рождество Санта-Клаусом, раздавал детям, которые собрались в их доме в тот вечер, подарки. Роберту достался восхитивший всех двухколесный велосипед. Когда возбуждение, вызванное полученными роликовыми коньками, ковбойскими пистолетами и плюшевыми кошками, несколько улеглось, Санта-Клаус сказал: — Еще, дети, у каждого из вас есть возможность загадать желание. И если оно будет в моих волшебных силах, я обещаю его тут же исполнить.

Кто-то попросил доллар и сразу же его получил. Кто-то потребовал пять порций мороженого и едва не заболел на следующий день ангиной.

— А ты, Роберт, что хочешь ты? — Санта-Клаус погладил мальчика по голове.

— Мое желание невыполнимо, — со вздохом проговорил Роберт, который с девяти лет знал, что Санта-Клаус — его отец.

— Все-таки, мне кажется, стоит попробовать, — подбодрил его Санта-Клаус.

— Я хотел бы, чтобы вы уговорили моего папу дать мне прокатиться на его автомобиле…

И вот он мчится в дешевеньком форде по тихим улочкам Ричмонда. И чувство оглушительной радости захлестывает все его существо. Мощная машина повинуется каждому его движению.

Он — владыка дороги, победитель любых расстояний. Он знает, что после каникул, а может еще и до их окончания, весь его класс будет восхищаться им. Еще бы, он первый, кто сел за руль настоящего автомобиля!..

Дайлинг мечтательно улыбнулся. Да, пожалуй, те минуты были самыми радостными в его мальчишеской жизни.

Через год на рождество он приятно поразил отца и мать: Роберт показал им чековую книжку своего текущего счета, который он открыл в банке рядом со своей школой. Деньги были ничтожные — 12 долларов и сколько-то центов. Он выиграл, удачно опустив 25 центов в чрево «однорукого бандита». Правда, тогда, помнится, радости не было. Было чувство самоутверждения.

Впрочем, пожалуй, радость тоже была. Но, видимо, тогда и кончилось детство…

Два южновьетнамских солдата вывели из хижины пожилую женщину. Она прикрыла глаза руками, а когда опустила их, Дайлинг увидел окровавленные щеки и беззубый рот. За ней вышел щеголевато одетый австралийский офицер. Рядом с ним семенил переводчик. Офицер, улыбаясь, дважды повторил одну и ту же фразу: «Значит, вы, мадам, не знаете, где находится штаб отряда?». женщина молчала, смотрела австралийцу прямо в глаза.

Пятеро сидевших на земле напряженно следили за тем, что происходило. Продолжая улыбаться, австралиец медленно достал из кармана брюк маленький браунинг и, подойдя к самому младшему из пятерых, выстрелил ему в упор в затылок. Женщина рванулась к мертвому уже ребенку, но конвоиры преградили ей путь. Австралиец подошел ко второму из пятерых. Он улыбался, держа браунинг наготове. Женщина сказала что-то хриплым, срывающимся голосом. Австралиец, спрятав браунинг в карман, подошел к женщине.

— Итак, мадам желает говорить, — произнес он, перестав улыбаться. Похвально. Я весь внимание.

Переводчик не успел закончить фразу, когда на ноги вскочил старший из пятерых. Он что-то выкрикнул резко и громко. И было что-то в голосе этого мальчика, что заставило Дайлинга вздрогнуть. Австралийский офицер подошел к мальчику, улыбнулся: — Наконец-то наш юный друг заговорил. Я обещал, что признание будет стоить жизни. Итак…

Мальчик вновь выкрикнул что-то резко и громко и плюнул офицеру в лицо.

Женщину и четверых детей расстреливали австралиец, два американских и два южновьетнамских офицера. По общей команде каждый выпустил пулю своей жертве в упор в затылок.

«Много крови, — поморщился Дайлинг. — Война».

Невдалеке солдаты соорудили походный стол, накрыли его скатертью. Появились всевозможные закуски, бутылки с разноцветными наклейками. Офицеры, тихо переговариваясь, подтягивались к столу. «Интендантская служба работает проворно, удовлетворенно вздохнул Дайлинг. — И похоронная команда бойкая. Уже и трупы куда-то оттащили. Хороший приказ придумали мы совместно с союзниками. Полезный приказ».

Дайлинг имел в виду секретную директиву президента Тхиеу, по которой всем офицерам действующих и тыловых частей приказывалось присутствовать при казнях партизан. И не только присутствовать, но и принимать в них участие. Инициатором директивы был Роберт Дайлинг.

«Чем раньше мы поймем обнаженную простоту дилеммы: либо мы их, либо они нас, — тем больше шансов останется у свободного мира».

Дайлинг один за другим выпил три двойных виски без содовой. Из хижины, подле которой установили стол, вышел долговязый широкоплечий капрал, с хрустом потянулся и, воровато оглядевшись, незаметно поманил одного из вестовых. Тот бочком скользнул в хижину. «Какого черта эти трусы и мародеры там делают?» — раздраженно подумал Дайлинг. И как только капрал отошел от хижины, Дайлинг вслед за вестовым шагнул в прохладный сумрак.

Несколько секунд он стоял у порога, привыкая к полутьме, прежде чем разглядел извивающуюся спину вестового. И вдруг сердце его остановилось, пропустило удар, второй… С прелой циновки из-под извивавшегося тела в пропотевшем мундире на Дайлинга глянули бездонные глаза Лауры, молившие уже не о спасении, но о смерти.

Лаура… Вьетконговка… Женщина… Человек…

… Он с трудом шел по реке, погрузившись в нее по пояс.

Река была черной. Ее поверхность зловеще блестела в закатных лучах солнца. Откуда-то появилась чайка. Она долго летела над самой головой Дайлинга и вдруг сильно клюнула его в лоб. «Какая злая птица, — подумал Роберт. — Ведь она метила прямо в глаз и я чудом увернулся». Чайка то и дело проносилась над ним, громко крича. На ее крики слетелось еще несколько птиц.

Они были жирные, летели тяжело, зло кричали. Каждая норовила клюнуть Дайлинга в голову. Он попытался было отпугнуть их взмахами рук. Но это лишь сильнее разозлило птиц. Тогда он попытался спастись от них, нырнув в воду. «Опять кровь, — подумал он, — густая, соленая, человеческая кровь». Течение стало заметно быстрее, река ширилась, ширилась. Дайлинг увидел, что его неотвратимо влечет к высокому порогу, который обрывался в безбрежное море…

Он хорошо помнил свой последний день в Сайгоне. Это был день всеобщего безумия и краха, день бегства и позора, последний день единственной войны, которую когда-либо проиграли его Соединенные Штаты. «Почему?» — мучился Дайлинг, пытаясь найти ответ на этот вопрос. И находил десятки ответов. И не мог найти того единственного, который мог бы его убедить, удовлетворить, заставить поверить в его истинность. Джерри считает, что мы проиграли потому, что вложили во вьетнамское предприятие мало денег. Может быть. Если все на свете измерять, как это делаем мы, деньгами.

Дайлинг не пил уже много дней ни глотка спиртного. Тем больнее и страшнее было видеть трезвым взглядом то, что происходило.

Ему казалось, что он никогда не доберется до порта Вунгтау. Там, на одном из самых дальних причалов его ждал вертолет с охраной. Ждал, чтобы переправить на надежный борт авианосца. Какой-то кретин из городской комендатуры вконец спутал всю систему пропусков, по которым военная полиция разрешала проезд автомобилей. Шпиономания достигла апогея: озверевшая солдатня разорвала на части генерала, который отказался предъявить им документы. В управлении контрразведки произошел взрыв, и ее сотрудники рыскали по городу в штатском, вылавливая всех, кто казался им хоть чем-то подозрительным. И вершила на месте суд скорый и неправый. Уголовники, переодевшись в армейскую форму, грабили богатые дома и магазины, останавливали автомобили со штатскими, отбирая у них драгоценности и валюту. Хаос охватил город. В разных концах его занимались пожары.

Автомобилем Дайлинга управлял морской пехотинец. Это был одноглазый верзила, который, то и дело похохатывая и смачно ругаясь, приговаривал: «Мы вас вмиг доставим на нашу надежную лодочку, ваше превосходительство». Рядом с ним сидели два южновьетнамских офицера. Они были вооружены автоматами и уже дважды за последние десять минут прокладывали машине путь огнем.

«Все ничего, — фаталистично думал Дайлинг. — Лишь бы водитель был не псих и не наркоман». Пригибая голову от посвистывавших то и дело пуль, Роберт мягко чертыхался. Рядом с ним сидел сопровождавший его штабной полковник. Он не кланялся пулям, молчал. Приглядевшись к его лицу, Роберт увидел, что тот плачет. Тяжелые слезы падали со щек на китель.

— Держите себя в руках, полковник, — сухо бросил Дайлинг.

— Я знаю, что надо уметь проигрывать, — зло ответил тот.

— И все же в голове моей не укладывается, как мы могли проиграть вот этим, — он ткнул пальцем в окно, за которым беспорядочно бежали южновьетнамские солдаты: то ли ловили очередного шпиона, то ли преследовали неудачливого дезертира. Дайлинг коснулся руки полковника, кивнул на сидевших впереди офицеров. Полковник смолк.

— Все это, к сожалению, более серьезно, чем вы думаете, — тихо сказал Роберт. — Мы не просто проиграли первую в нашей истории войну. Мы потеряли здесь частицу себя. очень существенную частицу.

— Что вы меня пугаете? — так же тихо возмутился полковник. — Я знаю, что это не начало конца. Однако, позор… позор жжет мне сердце. Вам, штатскому, этого никогда не понять.

— И позор — благо, если он на пользу.

Машина неожиданно остановилась, словно наткнулась на какое-то непреодолимое препятствие. Они уже были в порту. До нужного причала оставалось не более ста ярдов. Все это пространство было забито людьми, тащившими домашний скарб, чемоданы, узлы. Пришлось бросить машину. Одноглазый верзила, увлеченно работая огромными кулаками, быстро проложил путь сквозь толпу. Однако южновьетнамский майор, командовавший портовой ротой военной полиции, наотрез отказался пропустить Дайлинга к вертолету.

— Прошу показать документ, подтверждающий ваше право на этот «чоппер», — вежливо потребовал он.

— Какое право? — взорвался Дайлинг. — Какое, к чертовой матери, право?

— Майор, — одноглазый верзила схватил южновьетнамца за грудки, клянусь своим единственным глазом и формой, что на мне, дело чистое. Давай команду своим вонючим псам, чтобы разом нас пропустили.

Штабной полковник безразлично наблюдал за развертывавшейся на его глазах драмой. Майор что-то коротко сказал стоявшим рядом с ним солдатам, и те прикладами мгновенно сбили с ног одноглазого верзилу. тут же упал, сраженный шальной пулей, один из двух офицеров, приехавших с Дайлингом. Роберт подхватил автомат упавшего и дал предупредительную очередь в воздух. Майор уткнулся ненавидящим взглядом в Дайлинга, выкрикнул слова команды. И тогда Роберт выстрелил в упор в майора, и когда тот упал, обливаясь кровью, продолжал стрелять по его солдатам. Набежавшая было толпа отхлынула назад. Дайлинг, штабной полковник и одноглазый морской пехотинец, медленно пятясь и прижимаясь плечами друг к другу, достигли, наконец, вертолета. Скоро они приземлились на борту авианосца. Уже когда сидели за столом в офицерской кают-компании и выпили по двойному виски, Дайлинг заметил: — Чудом проскочили, а?

— На войне чудеса весьма редки, — сказал штабной полковник. — Вы видели, как эти «вояки» бросились наземь, когда вы дали предупредительную очередь? А когда вы… — он старался подыскать подходящее слово, но так и не найдя его, продолжал: — … шлепнули осла-майора и нескольких его помощников, у них и вовсе душа в пятки ушла. Разве это воины? Суррогат, дерьмо азиатское.

Полковник выпил еще виски, добавил: — Свои слова о том, что вы никогда не поймете нечто такое, что дано понять только нам, военным, беру назад. Готов пойти с вами в тыл любого врага. Сожалею, что открыл это для себя в последние минуты нашего совместного пребывания там, он махнул рукой в сторону берега.

— Люди, прожившие бок о бок десятки лет, зачастую ничего не знают толком друг о друге, — примирительно заметил Дайлинг. — Мы же провели вместе четыре, всего четыре месяца…

— Каждый из которых равен тысяче лет, — прервал его полковник. И устало закончил: — не может, не должно, не смеет случиться, чтобы эта война была поворотным пунктом в истории цивилизации. Ведь били же морду и другим? Русским, например.

— Что-то не припомню такого за последние десятилетия, безрадостно усмехнулся Дайлинг…

Теперь он плыл по морю, плыл на каком-то куске дерева.

Большие холодные волны вздымались ввысь, обрушивались в бездну. Неба не было вовсе, сплошная черная мгла и яростно клокочущая вода. Роберт чувствовал, как в его мозг впиваются миллионы иголок. Не в голову, не в кожу на ней, а именно в мозг.

«Так, наверное, пытали в средние века, — подумал он. — Инквизиторы, где-нибудь в Испании». И тут же он услышал голос сопровождавшего его штабного полковника: «При чем здесь Испания, средневековье? Зря что ли возил я вас четыре месяца по всему Индокитаю?». «Ах, да, Вьетнам… Теперь будет вечно бельмом на нашем глазу. А как же быть с французами, как быть с их пословицей „На войне как на войне“? Впрочем, они ведь тоже проиграли во Вьетнаме».

Когда особо злая волна вздыбилась выше других, Роберт, бывший на самом ее гребне, вдруг увидел звезду. Крохотная, как светящаяся точка в черной бездне вселенной, она вдруг стала расти, шириться во все стороны, надвигаясь прямо на Дайлинга. «Она же раздавит и меня, и эту волну, и всю нашу землю», — успел подумать он и погрузился в небытие.

Прошло какое-то время, и он словно ощутил себя в ином измерении. Не было ничего знакомого, привычного. Дышать было гораздо легче, чем всегда. непонятно откуда исходивший свет пульсировал бледно-сиреневыми волнами, которые несли с собой тончайший аромат, болезненно-сладкий и горький одновременно.

Дайлинг не ощущал ни тепла, ни холода. Он был совершенно нагим. И хотя вокруг него находились не только мужчины, но и женщины, он не чувствовал ни стыда, ни малейшей неловкости.

Он шел куда-то, едва касаясь земли босыми ногами, понимая, что он, видимо, не идет, а скорее скользит над землей по воздуху. «Ни одного указателя, — недоуменно подумал он, — ни вообще чего бы то ни было хоть мало-мальски знакомого. Сплошь бледно-сиреневые волны. И вместе с тем я знаю, что движение мое логично и цель определена».

Постепенно сиреневый свет истоньшался, рассеивался, пока, наконец, Роберт не увидел, что и он сам и окружавшие его люди летят низко над каким-то городом. «Париж, — отметил Дайлинг, пролетая мимо Эйфелевой башни. — Старый свет». Повсюду он видел вывернутые из земли кресты и надгробья и пустые могилы. Вся земля, — все поля, улицы городов, все дороги и тропинки — все было запружено несчетными толпами людей. Вновь появились бледно-сиреневые волны. И вновь рассеялись. Дайлинг увидел, что он стоит перед своим скромным семейным домом в Ричмонде. Вокруг Роберта, вблизи его и поодаль стояли его мать и отец, сестра, дядья и деды, прабабки и дальние родственники, о которых он лишь мельком слышал или знал по семейным преданиям. «Все, кто здесь когда-то родился», — пронеслось в сознании Дайлинга. Все молчали, думая о своем. «Кто и зачем собрал нас всех здесь? подумал Дайлинг. — Вон и у соседних домов полно людей. И по всей улице. И по всему городу.

По всей земле». Поплыли бледно-сиреневые волны, и спокойный голос, который поразил Роберта своей мягкостью и вместе с тем строгостью, пронзил, казалось бы, самую его душу: — Я пришел судить вас по делам и поступкам вашим, праведным и неправедным.

Роберт не видел говорившего. Он был уверен, что его не видел никто. Но по тому, что все вокруг него упали на колени, он понял, что голос этот достиг души каждого.

— Встаньте, кто не нарушил девяти заповедей… семи… пяти… трех… хотя бы одной… Люди поднимались с колен и куда-то уходили. Пустели улицы, города, страны. Наконец Дайлинг понял, что он остался один. Один на всей земле. Он вскочил было на ноги. Но невидимая сила вновь заставила его опуститься на колени.

— Боже, неужели я самый страшный грешник? — зарыдал Дайлинг. Но слезы не облегчили его душу. — Но почему? Скажи почему?

— Я простил бы тебе нарушение всех заповедей. Ибо сказано: «Да будет прощение раскаявшемуся». Но есть один грех, который не подлежит прощению. Этот грех — растление души человеческой. Ибо он один порождает все другие грехи. И среди них самый мерзкий и богопротивный — убийство и кровопролитие.

— разве не был я всю жизнь, каждую минуту, каждый вздох ее, искренним и бескорыстным беспредельно?

— Разве убежденный убийца менее гнусен, чем убийца наемный? никому, слышишь, ты, никому не дано права лишать жизни, которая предопределяется единственно Книгой Судеб.

— А-а-а! — закричал Роберт Дайлинг, чувствуя, как он проваливается в бездну, из которой нет выхода. Никакого и никогда…

Он медленно шел по дну реки, погрузившись в нее по пояс.

Ему безумно хотелось пить. И хотя он видел, что по реке проплывают вздувшиеся трупы животных и людей, он зачерпнул из нее обеими ладонями воду и поднес ее ко рту. И увидел, что это была не вода, но кровь.

Глава 5

Клуб двухполюсный

Раджан подписал верстку последней полосы, устало вздохнул, потер ладонями виски. Все-таки, как утомительно быть выпускающим, когда главный не в духе!..

«Вы, молодой человек, так и не научитесь, наверное, отличать шпацию от ротации, — нудно скрипел Маяк: — этот заголовок надо набрать не шестидесятым, а семьдесят вторым кеглем. Это сообщение — перенести с первой полосы на последнюю, в левый, верхний угол. А эту новость — дать петитом где-нибудь в рубрике „Биржи страны“… Вы что, хотите, чтобы мне завтра приклеили ярлык „красный“? Или: Вы что, хотите, чтобы меня завтра объявили американским прихвостнем? И потом, что это за оборот: „Министр возмутился“? Министр не может во-зму-ти-ться. Министр может вы-ра-зить во-зму-ще-ние!»… Когда же главный бывал в хорошем настроении, работать с ним легко и весело. Он шутил, острил, рассказывал анекдоты, торопил всех от наборщиков до заведующих отделами, заражал своей энергией, энтузиазмом. По подписании номера в печать он обязательно приглашает к себе выпускающего и еще трех-четырех ведущих редакторов газеты на чашку отборного, экспортного чая.

— А вы знаете, господа, — говорил он в таких случаях, лукаво оглядывая сквозь очки сидевших за круглым столом в комнате отдыха, — только что ЮНЕСКО завершило анализ данных по многим странам о продолжительности жизни людей, принадлежащих к различным профессиям. И что бы вы думали? Самая короткая жизнь — у поваров. Ха-ха, у поваров! Вечно стоит у плиты, ест без меры — надо же попробовать каждое блюдо! Кто бы вы думали идет на втором месте по краткости жизни? Журналисты, господа. Мы! И уже после нас, на третьем месте — шахтеры, работающие в забое. Под землей. Так что хлеб наш тяжелый. Почетный, если ты честен, конечно. Но, ох, какой тяжелый!

И он бил себя кулачком в немощную грудь и, заговорщически наклонившись к столу, понизив голос, говорил: — А что, господа, давайте опровергнем пророчества и анализ ЮНЕСКО, а? Ха-ха-ха!

Сегодня ничего этого не было. Сегодня Маяк полчаса читал Раджану нотацию, и когда тот уже подходил к двери, сухо бросил:

— До свидания!

За три года работы в редакции Раджан привык к брюзжанию старика, как, впрочем, привыкли к нему и другие работники газеты. Потому что отлично знали, что в душе старик добр и, главное, — первоклассный журналист. Один из лучших в Индии.

Хотя настоящая его фамилия была Фарид, в журналистских и политических кругах страны, среди читателей, да и в редакции самой газеты его звали не иначе, как «Маяк». Это был его псевдоним, взятый еще в годы борьбы против британского владычества в Индии. Борьбы, в которой он участвовал как простой солдат и в ходе которой его не раз бросали в тюрьмы.

Раджан вызвал рассыльного и отправил с ним полосы в печатный цех. Смахнул со стола ставшие уже ненужными гранки, рассовал по полкам брошюры и справочники. Посмотрел на часы и вышел из своего маленького, тесного кабинета. Спустившись в лифте в вестибюль, он еще раз посмотрел на часы: четверть одиннадцатого.

Раджан закурил, не спеша прошелся до ближайшего перекрестка, подозвал моторикшу и, подумав немного, в ответ на немой вопрос водителя, приказал: В пресс-клуб.

Он обернулся, посмотрел на редакционное здание. Где-то между четвертым и пятым этажами без устали бежали белые огоньки, слагаясь в буквы, слова. «Индепендент Геральд» сообщала полусонному Дели последние новости со всех концов света.

Навстречу Раджану плыли огни другой, не журналистской, коммерческой рекламы.

«Чистите зубы только пастой „Колли пак“» — взывал тюбик высотой в три этажа, из которого медленно выдавливалась белая световая лава.

«Ну, чистим, чистим, чистим», — умиротворенно отметил про себя Раджан.

«Шейте костюмы только у фирмы „Латенс“», — двухэтажный атлет, заложив одну руку в карман пиджака, небрежно демонстрировал изящество линий.

«Ну, шьем, шьем», — Раджан даже провел рукой по лацкану своего нового пиджака.

«Читайте „Хир энд дер“. Самый осведомленный еженедельник в Индии. Завтрашние новости — сегодня!».

«Что верно, то верно — самый осведомленный о всех постельных скандалах министров», — Раджан зевнул, отвернулся.

Промелькнула в глубине сада вилла, украшенная до самой крыши разноцветными, яркими фонариками. Еще одна — по другую сторону улицы. Слышались бравурные звуки оркестра, громкий бой барабанов.

«Свадьбы», — улыбнулся Раджан. И тут же помрачнел. Выхватил из пачки губами сигарету. Невольно вспомнилось, что из-за его несостоявшейся женитьбы и произошел разрыв с отцом.

Случилось это несколько лет тому назад. Отец Раджана настаивал на браке единственного сына с дочерью владельца крупнейшей торговой компании страны.

«Видная семья. Громадное приданое. Удачный альянс двух домов. Что еще нужно?» — рассуждал его отец.

Раджан, вопреки многовековым обычаям и традициям Индии, возражал, говоря, что он не знает невесты. Даже не видел ее ни разу… «Тоже мне причина, — возмущался отец. — А как же я женился? Мой отец? Наши деды? Выбирай — или женитьба, или…» Раджан выбрал второе «или».

За все эти годы он ни разу не видел отца, не обменялся с ним ни одной строчкой письма. Мать его умерла, когда он был еще грудным ребенком. Братьев и сестер у него не было. Казалось, ничто не тянуло его в роскошный дворец, где он провел детство, отрочество, юность, где ему был известен каждый уголок, каждое деревце в саду. Однако, когда он, просматривая газеты, натыкался на фамилию отца, — а это бывало чаще всего в разделе биржевых новостей или светской хроники, — у него щемило сердце. Становилось одиноко и тоскливо.

Однажды — это было года полтора тому назад — он зашел в «Сплетницу», журналистское кафе в центре Дели. И услышал, что соседи за столом обсуждали сенсацию дня: его отец собирался купить «Индепендент Геральд». С месяц он был сам не свой.

Каждое утро с замиранием сердца поднимался в лифте к себе на восьмой этаж. С ужасом ожидал, что услышит новость о смене владельца газеты. Но сделка почему-то не состоялась. И он успокоился.

Промелькнуло еще несколько домов, разукрашенных разноцветными фонариками. Свадьбы…

Людям с состоянием легко. Подумаешь, — выбросить на свадьбу и в качестве приданого сотню-другую тысяч рупий. А чтобы обзавестись семьей простому смертному, надо всю жизнь копить деньги. Недоедать. Недосыпать. Влезать в непосильную кабалу к ростовщикам. И еще сына-то женить — проще; а за дочерью надо дать приданое. Таков закон предков.

Раджан вспомнил, что не так давно в одной из провинций Индии существовал неписаный закон: если в семье рождалась дочь, ее живьем закапывали в землю. Да и сейчас, когда в бедной семье индийца появлялась девочка, в лачуге день и ночь стоял плач. Отец, мать, родственники причитали — добрые боги отвернулись от них!..

«Разве так уж плохо быть холостяком? — умиротворенно думал Раджан, прикрыв глаза. — Никаких обременительных уз, смешных обязанностей. И можно завести дружбу с хорошенькой танцовщицей. Вот, например, Дила».

Вспомнив про Дилу, он представил ее себе в танце — плавную, тонкую, легкую, желанную.

У освещенного яркими огнями главного входа в пресс-клуб стояли автомобили и мотоциклы. расплатившись с рикшей, Раджан поднялся по лестнице на второй этаж.

Пресс-клуб разместился в неказистом старом здании. Однако журналисты Дели сделали все, чтобы превратить его в уютный уголок, где было приятно коротать вечер, — поздний вечер с друзьями или просто коллегами по перу. На стенах большого зала развешаны дружеские шаржи на премьера и членов кабинета, исполненные лучшим карикатуристом Индии Шанкаром. По залу разбросаны архисовременные диваны и кресла, обступившие хрупкие столики. Вдоль одной из стен метров на пятнадцать вытянулся бар — резное сооружение из розового дерева.

Бар? Но ведь Индия — страна сухого закона?

Ну и что же? Журналисты — народ смышленый. На одном из заседаний правления пресс-клуба премьер-министр Неру был единогласно избран его почетным членом. И теперь здесь можно было выпить виски и пива по вполне доступным ценам в любой день недели.

Официанты в безукоризненно белой одежде и перчатках. У потолка энергично вращаются неутомимые вентиляторы. В клубе ни одного журнала, ни одной газеты. Бильярдная. Салон для игры в карты, шахматы.

Что еще нужно для отдыха журналисту?

Раджан прошел через зал, непрерывно здороваясь: улыбаясь, приветственно помахивая рукой, почтительно склоняя голову, пренебрежительно кивая. Он выбрал кресло в дальнем правом углу. За столиком уже сидели четверо.

И что это была за разношерстная компания! Окинув всех взглядом, Раджан даже хмыкнул от удивления. Алар — главный репортер коммунистической газеты «Ред Бэннер» — тощий, длинный. ни дать, ни взять — знаменитая Колонна Ашоки, воздвигнутая одним из императоров древней Индии. Раттак. Пожалуй, из всех, сегодня присутствующих в пресс-клубе, он — единственный, допущенный на еженедельные инструктажи прессы у американского посла в Индии. Глаза большие, удивленные, как у годовалого младенца, грива черных волос, элегантные бородка, усики. Шанкар. Седой. Плотный. Квадратный. Лицом — вылитый Дон Кихот, сбривший бороду. Чагуэн, главный редактор двухнедельника «Комьюнизм тудэй». Неопределенного возраста, тронутое оспой лицо, проникновенный взгляд. Одет в темный френч а ля Мао…

И «Ред Бэннер», и «Комьюнизм тудэй» — органы коммунистов Индии. Однако газета выражает точку зрения так называемого «правого большинства», а журнал — «левого меньшинства».

Алар пьет пиво, Чагуэн — шэнди, смесь пива с лимонадом.

Все остальные — виски с содовой.

— Достопочтенный Алар всегда выражается языком передовиц своей газеты, — говорил Раттак, продолжая, видимо, давно уже начатый разговор. «Политика неприсоединения способствует постепенному увеличению стабилизации и укрепления зоны мира».

Витиевато, замысловато, хотя и суконно! А я предпочитаю называть вещи своими именами. Для коммунистического мира у нас отличный козырь: длительная программа построения социализма в Индии. Так сказать, декларация — недорого стоит, зато красиво звучит. Для Запада — козырь похлеще: полная свобода — на веки вечные! — частного предпринимательства. для нас же самих удобно и прибыльно: сиди и спокойно подаивай обеих коровок.

Шанкар вдруг залился беззвучным смехом.

— Чего вы смеетесь? — обиделся Раттак. — По-моему, я не сказал ничего такого, что могло бы заставить вас хохотать, как пьяная обезьяна.

Шанкар вместо ответа достал карандаш, записную книжку и мгновенно набросал рисунок: между двух стоящих друг к другу задом коров сидит Раттак и, жуликовато прищурившись, пытается дотянуться до левого и правого вымени. Коровы бодро улыбаются.

— А что, — уже примирительно сказал Раттак. — Мы бедные.

Мы нищие. Мы угнетенные и оскорбленные. Мы худосочные и малокровные. Из нас кровь столетиями высасывали.

«Особенно из тебя», — подумал Раджан, отпивая мелкими глотками виски. Раттак поставил свой стакан на стол. Нетерпеливо махнул рукой: мол, шутки в сторону. Проговорил отрывисто, не обращаясь ни к кому: — Завтра мы все, в один голос, невзирая на ориентацию наших газет, будем приветствовать согласие Советов строить для нас новую электростанцию! — Затем, обернувшись к Чагуэну, в упор спросил: — А как думает наш друг из «Комьюнизм тудей»?

Широко улыбаясь, Чагуэн отчеканил: — На данном этапе своей помощью Советский Союз укрепляет позиции капитала в нашей стране!

— Вот как! Интересно, — протянул Раттак, с любопытством глядя на Чагуэна. — Значит, Соединенные Штаты отказываются укреплять эти позиции, а русские, так сказать, способствуют их укреплению?

— Это как раз пример того, как русские объективно работают на Америку, — сказал Чагуэн.

— Глупая теория! — возмутился Алар.

«Пекинская теория», — молча усмехнулся Раджан.

— По-вашему получается — чем хуже — тем лучше? — продолжал Алар. По-вашему получается — не помогай нам Советский Союз и не проводи он политику мира и…

— Господа, господа, — поспешно вмешался Шанкар. — Ну стоит ли открывать здесь — как это у вас, коммунистов, называется — партийная полемика, да? Да, да, партийную полемику. Не время и не место, господа! Вашу теорию, Чагуэн, мы все отлично знаем. Хотите, я изложу ее в двух словах? Вы хотели бы, чтобы наш премьер запретил коммунистическую партию, ограничил бы права свободной прессы, вступил бы в военный блок, арестовал бы тысячи людей. Тогда бы вы начали бор-р-роться. даже официальные делегации из Москвы вы считаете помехой себе. Как же! Самим фактом приезда они укрепляют советско-индийскую дружбу! А значит — нынешнее правительство. А значит, как вы говорите, частный капитал. Но постойте, куда же вы?

Шанкар попытался остановить Чагуэна, вставшего из-за стола и направившегося к выходу.

— У вас вырисовывается неплохой союзник, — сказал Алар, обращаясь к Раттаку. тот сидел, пил виски, задумчиво молчал.

— А позиция Чагуэна и вообще леваков, скажем, в китайско-индийском пограничном конфликте? — проговорил он вдруг. Будучи индийцами, — а у нас, слава богу, других пограничных и территориальных споров с соседями хоть отбавляй — они на стороне Китая! Плохие индийцы. Пло-хие!

— У них, между прочим, под эту позицию, в оправдание этой позиции, подведена своеобразная теоретическая база, заметил Алар. — Они ссылаются на то, что Ленин, во время первой мировой войны, стоял за поражение России. Значит, по их мнению, их нынешнюю позицию, как и позицию прочих леваков, якобы оправдывает марксизм.

— Ха, ха, марксизм, — хохотнул Шанкар, — ха-ха, марксизм!

— Я, право, плохо знаю марксизм, — рискнул вставить слово Раджан. Но, по-моему, ссылка на позицию Ленина и аналогия с Россией в первой мировой войне в философской «концепции» леваков — это не более, как беспомощное блеяние недоучек, догматиков.

— Беда, однако, в том, — быстро возразил ему Алар, — что подобная демагогия на людей неопытных, необразованных еще может воздействовать, тем более, что они объявляют себя глашатаями и провозвестниками истинного марксизма, его непогрешимыми теоретиками, его единственными законными толкователями!

— Господа, господа, — опять заторопился Шанкар, — ну их в пасть к голодному крокодилу — этих самых леваков!.. Послушайте-ка лучше свежий анекдотец на извечно волнующую тему о верном муже и обманщице-жене…

Шанкар, пожалуй, был наиболее симпатичен Раджану из всех сидевших за столом.

«Как все же нелепо устроен мир, — думал он, в то же время улыбаясь шуткам Шанкара, иногда потому, что они были действительно презабавными, иногда просто, чтобы не обидеть старика. — Вот сколько нас тут сидит за столом, в баре, — и у каждого свой ярлык.

Раттак, например, — „мальчик из Центрального разведывательного управления США“. Чушь несусветная! Хотя, конечно, он служит классу, из которого вышел и который платит ему. Но ведь даже когда среди его друзей заходит о нем речь, они не говорят иначе как: „А-а, этот наш мальчик из ЦРУ“… Алар „эмиссар Кремля“. Чагуэн — „прихвостень Пекина“. Шанкар „балаболка“. А я — просто — „папин сынок“.

Язык надо бы вырвать тем, кто выдает подобного рода ярлыки-клички. Наверно, это делают озлобленные неудачники, бесталанные сорняки на человеческом поле. И ведь никогда в глаза не скажут. Все за спиной»…

Пресс-клуб жил своей обычной жизнью. В эту ночь он напоминал планету с двумя четко обозначенными полюсами — американским и русским. Центром первого были Дайлинг, его заместитель и Тэдди Ласт. Центром второго Раздеев, Карлов и Картенев. Разговор шел громкий, откровенный. Он перемежался раскатами хохота, звонким чоканьем, — милым обычаем, который русские завезли в Индию.

Было бы наивным полагать, что у американского посла только и курился фимиам Закону 480, а у русского — заводу в Бхилаи. Между полюсами шла постоянная, хотя и едва заметная, трансмиграция. Благожелательными улыбками прикрывались взаимные уколы. Споры на предельно острые темы сопровождались служебно-вспомогательной вежливостью: «благодарю», «искренне признателен», «сердечно рад», «помилуйте», «извините, бога ради» и т. п.

Вероятно, взгляду критически настроенных дилетантов подобное времяпрепровождение может показаться не чем иным, как ночными возлияниями праздных жуиров. На профессиональном дипломатическом языке это называется «зондаж (легкий, средний, глубокий) СМИ и общественного мнения»…

Соседи Раджана по столу растаяли, как айсберги, попавшие в тропические воды. Он заказал себе еще двойного виски. Долго сидел, задумавшись. Цедил горькую, прохладную влагу. В настенном зеркале он видел, как к выходу проскользнул Шанкар.

Бойкая походка. Чистенький костюмчик. независимая ухмылка на умном, добром лице Дон Кихота. «Принцип неприсоединения блюдет, — устало отметил про себя Раджан. — Как наш Маяк. Как сам премьер. Как вся Индия… А легче ли им всем жить по этому принципу? Лучше ли?» Алара любезно пригласил к себе за столик Роберт Дайлинг.

— Достопочтенный господин Алар! Мне кто-то, не помню сейчас кто, говорил, будто вы за последние две недели исколесили чуть ли не весь север Индии. Вложения американских финансов… Акции «Корпуса мира»… По этим проблемам мы с удовольствием предоставили бы вам все имеющиеся у нас данные.

— Все, возможно. Но только не те, которые я получил в результате своей поездки… Впрочем, я и сейчас был бы весьма признателен, если бы вы предоставили мне эти материалы.

Кивок, улыбка Дайлинга. Улыбка, кивок Алара.

— Правда ли, господин Алар, что послезавтра по вопросу о внутреннем положении в стране будут выступать два представителя вашей партии в парламенте? И с несколько, я бы сказал, различных позиций?

— Это, мистер Дайлинг, как говорится, открытый секрет. Раскол партии — печальный, но свершившийся факт…

Массивную пятерню Раттака долго и душевно тряс Раздеев.

— Как дела, господин главный редактор? — радостно воскликнул он.

— Ничего, товарищ советник, — в тон Раздееву проговорил, улыбаясь, Раттак на ломаном русском.

— Ну, что-нибудь еще интересненького про нас выдумали, а?

— Зачем выдумывать? Вы сами материал в руки кладете, усмехнулся Раттак.

— Это какой же?

— Читайте в завтрашнем выпуске…

Поговорив минут пять с Виктором, Раджан вышел на улицу.

У стоянки такси зевали раскрытыми капотами три маленьких «фиата». В двух бородатые водители, закрыв изнутри дверцы и окна, храпели так, что, казалось, машины подбрасывало на ухабах. Третий шофер, раскрыв все дверцы настежь и бросив сидение на траву, безмятежно спал, укрывшись с головой каким-то белым покрывалом, надежно отгородив себя от назойливых мух, москитов и от не менее назойливых клиентов.

«Частники-одиночки, — подумал, глядя на них, Раджан. Последние из могикан. Проглотит их „Индия транспорт корпорейшн“, как ящерица мух. Как проглотила „Юнайтед драгс оф Индия“ все мелкие конкурирующие предприятия по производству лекарств. Как „Бэнк оф Раджендра энд сан“ проглотила мелкие банки…»

Глава 6

О чем забыл потерявший рассудок

Ленч. Обычный ленч преуспевающих буржуа. В метрополии или в колонии. На Юго-Западе или на Северо-Востоке. В неуютной, зябкой тишине столового зала в йоркширском наследном замке или в душной сутолоке кают-компании океанского лайнера.

Скатерти и салфетки, накрахмаленные до хруста. Слуги, неслышно снующие в напряженной готовности. Рюмки, бокалы, фужеры, весело-зазывно позванивающие. Меню: соки, суп из спаржи, бифштекс с кровью, жареный цыпленок, обильный гарнир, омары в майонезе, всевозможные овощи и фрукты, пудинги, желе, взбитые кремы, мороженое, кофе, вина — белое к рыбе, красное — к мясу, аперитивы — до, бренди с ликерами — после.

Перед тем, как отправиться на долгожданный ленч, Раджан был в парламенте. Шли дебаты по программной речи премьер-министра Джавахарлала Неру. В ложе прессы Раджан встретился с Тэдди Ластом, делийским корреспондентом «Нью-Йорк таймс», которого в журналистских кругах звали не иначе, как «О'кей».

Когда выяснилось, что оба приглашены на ленч к Дайлингу, решили ехать вместе.

— Что, мисс Беатриса Парсел… она студентка или уже закончила какой-нибудь колледж? — как бы невзначай спросил Раджан, когда они не спеша шли к синему «меркурию» Ласта.

— Я думал, тебя больше волнуют — о'кей! — дела земные, улыбнулся американец, раскручивая на пальце брелок с ключами — миниатюрный череп. Улыбка получилась вымученная.

— А выходит?

— Ну, видишь ли… — начал было Ласт. И вдруг умолк, словно шел по ровному месту и неожиданно споткнулся. «Он так же богат, как и она! Как я об этом не подумал»… — И тут же пришла успокоительная мысль: «Но ведь он же — цветной. О'кей.

Разве Джерри Парсел допустит?!» — Видишь ли, — сказал Тэдди почти радостно, — мисс Парсел — строжайшая пуританка. Насколько мне известно. О'кей?

— Зачем ты мне все это говоришь? Ведь я поинтересовался всего лишь ее образованием.

Этот долговязый, коротко стриженый американец в лоснившемся на солнце легком сером костюме, с синей бабочкой под остроторчащим кадыком, с беспрестанно квакающим «о'кей» раздражал Раджана.

— На всякий случай, — захохотал Тэдди. — О'кей?

Обогнув здание парламента, «меркурий» миновал площадь Свободы, выскочил на широкую зеленую улицу Прогресс народа.

Вскоре въехали через широко распахнутые высокие бронзовые ворота в хорошо ухоженный сад, остановились в глубине его, у парадного подъезда трехэтажной виллы.

«Частенько он здесь, видно, бывает, — думал Раджан, идя за Тэдди по комнатам. — Ориентируется свободно. Как в карманах собственных брюк».

Они миновали просторную гостиную, несколько безлюдных комнат, приемную залу. Везде было чисто. Мебель привлекала глаз изяществом. Картин и статуэток было немного, но подобраны они были со вкусом. «О'кей» подошел к полукруглой двери, вделанной в левую стенку, нажал кнопку. Дверь отворилась, и молодые люди вошли в домашний бар Роберта Дайлинга.

В баре за стойкой — хозяин. Ловко манипулируя шейкером, он сбивал коктейли. Вообще-то американцы шейкеры не признают.

Но Дайлинг много лет прожил в Европе и перенял некоторые навыки Старого Света. На высоком круглом стуле, спиной к двери — Парсел. Он тяжело налег широкой грудью на стойку, сосредоточенно пьет «мартини». Он, между прочим, только и пьет «мартини», да разве что иногда виски, причем неразбавленное, а в Индии, куда спиртное провозят контрабандой, это обходится весьма дорого. Но закон этот лишь для индийцев. Для дипломатов же — а по дипломатическому листу, который издается в Дели каждый квартал, Роберт Дайлинг числится советником американского посольства — ограничений правового и финансового порядка не существует.

Церемониал взаимных приветствий — кивки головой, краткие восклицания, рукопожатия. Ласт взбирается на стул справа от Парсела, Раджан — слева.

— Нет и еще раз — нет, Джерри, — продолжает прерванный разговор Дайлинг. — В этом романе главный герой у тебя получился наивно-старомодным. Многие борются против многих — это я понимаю, приемлю. Но один против всего и всех? Ты меня извини, но это весьма прозрачно отдает ницшеанством.

— По-че-му? — Джерри пьет свой «мартини». Улыбается.

Ехидно. Надменно.

— Сей-час от-ве-чу, — принимает вызов Дайлинг. И, обращаясь у журналистам: — Господа, разговор не для печати. Вы когда-нибудь слышали фамилию Уайред?

— Известный романист. О'кей? — отозвался Тэдди.

— Если речь идет о писателе, то я читал что-то его. например, «Растоптанные миражи», — сказал Раджан.

— Перед вами, господа, мистер Уайред. Он же мистер Парсел, — Роберт Дайлинг торжественным жестом представляет журналистам Парсела-Уайреда, затем пододвигает к ним рюмки с уже готовым «мартини».

«О'кей» таращит на Парсела восхищенные глаза. Раджан недоуменно хмурится: «Не может он сам так писать. Когда же он делами тогда занимается?» — Итак, по-че-му?

— Изволь, если ты так настаиваешь, Джерри. — Речь как раз идет о «Растоптанных миражах».

Раджан молча кивает.

— Полагаю, не потому вовсе, — продолжает Дайлинг, — что Ницше был взят на вооружение Третьим Рейхом…

Парсел презрительно оттопыривает губы. Глаза сужаются, блестят, как две бритвы.

— Не поэтому, — поспешно повторяет Роберт. — С житейской точки зрения человеку всегда нужна опора. На какое-то время это может быть опора, обретенная внутри себя. Свой собственный сильный дух.

— Могучий дух, — говорит Парсел, не глядя на Дайлинга.

— Допустим, — соглашается тот. — Но в жизни рано или поздно наступает кризис, когда одного собственного «я» мало.

Страшно мало. Ты проводишь своего героя через десятилетия.

Вокруг него гибнут люди, далекие и близкие. Он переступает через них и продолжает шествие по жизни. Ни смягчающих душу восторгов. ни разъедающих душу страданий. Все ровно и методично. Все точно и механически спокойно. И надо всем незримо реет девиз: «Хочешь жить дольше, никаких эмоций. Не восстанавливаются лишь нервные клетки». Сильная индивидуальность?

Да, согласен. Но отрицание веками выработанных человеческих отношений? Упразднение жалости, любви, доброты? Разрушение семьи? Прости меня, Джерри, но это против моих убеждений!..

— Я несколько иначе понял главного героя «Растоптанных миражей», негромко сказал Раджан. И, встретив заинтересованный взгляд Парсела, продолжал: — В одном окопе с ним гибнет его друг детства. К этому времени он сам так отупел от бомбежек и атак, от крови и смертей, что просто не в состоянии страдать по поводу гибели еще одного человека. Пусть самого близкого друга. Герой на грани сумасшествия. десять миль он тащит на спине труп друга, не зная зачем: они окружены со всех сторон японцами. Они и в плен попадают вдвоем — живой и мертвый… Или глава, в которой он узнает о смерти матери от рака. А в его душе — ни горя утраты, ни обыкновенной жалости.

И откуда им взяться? Трехлетнего, она сдала его в приют. Полюбила другого, ушла от мужа. Новый возлюбленный не пожелал воспитывать чужого ребенка. Отец тоже отказался от него. за тридцать лет он не только не видел мать ни разу, строчки от нее не получил. Хотя сам писал. Встретиться хотел… Или история с его второй женой… Нет, как хотите, а для меня это роман о фатальной трагедии человека. Человека, ищущего пути к себе подобным, но все время натыкающегося на препятствия. ТО на пропасти, то на скалы. непроходимые. непреодолимые… И человек ожесточается…

— А есть ли они — эти пути, господин Раджан? — спрашивает Парсел. И сам задумчиво отвечает: — Если и есть, то никто их еще не нашел и не проложил. Миражи…

«Роберт мыслит категориями наших ханжей-критиков, — думает Парсел. Все, что не укладывается в понятия их скудной морали, их пошлой нравственности, для них чуждое, враждебное… А этот молодой индиец совсем не глуп…» И говорит вслух:

— Главный герой книги списан почти с натуры. И ты его неплохо знаешь, Роберт. Впрочем, это не имеет никакого значения…

«Слишком многие черты этого характера свойственны тебе самому, милый Джерри, — беззлобно думает Дайлинг. — Стальной американец Джерри Парсел, несгибаемый Джерри Парсел, неумолимый Джерри Парсел». И, повернувшись к Ласту: — Что нового в парламенте? — спрашивает он, продолжая встряхивать шейкер.

Парсел искоса поглядывает на Раджана, на Ласта. Тэдди залпом выпивает «мартини», достает сигарету, закуривает. В его глазах — бешеные искорки.

— Как вы думаете, — приятно быть свидетелем того, как дяде Сэму дают со всего размаху по шее, а он должен делать вид, что все о'кей? — отвечает Тэдди, нервно улыбаясь и глядя на Парсела.

— А что такое? — спокойно спрашивает тот.

— Только что в парламенте объявлено, что русские берутся строить электростанцию в государственном секторе, которую мы, американцы, строить отказались.

— Ну и что? — глядя исподлобья на Тэдди, Парсел пожимает плечами. Русские делают не бизнес, а политику. Черта с два будем мы вкладывать деньги в этот госсектор! И вообще Индия темная лошадка. Социализм, видите ли, хотят строить. Наших парней с деньгами больше всего отпугивают эти их декларации о социализме. Не хотят вкладывать деньги в Индию — и все тут.

— Джерри, ты же знаешь, что на девяносто процентов местный социализм — пустая болтовня, — возражает Дайлинг.

— Знаю, Роберт, знаю, — соглашается Парсел. — Но наши парни не хотят рисковать даже на десять процентов.

— Вы не хотите рисковать на десять процентов, а Кремль о'кей рискует на девяносто! — взрывается Тэдди.

— Спокойно, — невозмутимо басит Парсел, — спокойно. Ты слишком мало знаешь, мой мальчик, слишком мало видел. Надо смотреть глубже. — Он прищуривается. — А если смотреть глубже, то соотношение девяноста к десяти не получается.

Разливая коктейль по фужерам, Дайлинг продолжает: — Вот он только что сказал: русские делают не бизнес, а политику. Это, так сказать, во-первых. А во-вторых, хотя мы делаем здесь только бизнес, но он оборачивается иногда весьма серьезной политикой.

Дайлинг подмигивает Парселу:

— Предположим, русские начали строить электростанцию.

Ну, допустим, на этой стройке получат работу тысяч десять, двадцать с их семьями; людей, благодарных красным, будет ну, сто пятьдесят — двести тысяч. А мы нашей пшеницей и другими продуктами, которые поставляем сюда, как и в другие развивающиеся страны, как ты отлично знаешь, Тэдди, кормим половину населения страны. Откажи мы им сегодня в продовольственной помощи, и завтра миллионы индийцев подохнут с голоду. Извините, Раджан, но…

— Чем откровеннее, тем интереснее и полезнее. Для меня, конечно, поспешно говорит Раджан, боясь, что американцы прекратят этот разговор.

— Только еще раз повторяю: все, что вы слышите здесь сейчас, не для печати. Слово? — Дайлинг настороженно смотрит на Парсела, улыбается.

— Слово, — успокаивает его Раджан.

— О чем это мы? А, да! Это, так сказать, то, что касается брюха, продолжает Дайлинг. — Что же касается башки, то ты, Джерри, отлично знаешь, что здешний книжный рынок завален нашей, а не русской литературой; что продаются здесь, главным образом, наши газеты и журналы; что слушают здесь наше радио; что на всех киноэкранах идут наши картины. Ну, и потом не следует забывать, что индийский солдат держит в руках оружие с маркой «Сделано в США»; что он летает на самолетах и мчится на танках с той же маркой. Пока — с той же маркой, — многозначительно подчеркнул Роберт. — И последнее в этой связи.

Хорошо, сегодня у власти в Индии либеральное правительство.

Но ведь такое положение отнюдь не вечно. Предположим, завтра приходит к власти военная хунта или правое крыло правящей партии…

Дайлинг щелкает пальцами, улыбается, медленно тянет коктейль.

— В том, что ты говоришь, Роберт, есть известная доля истины, соглашается Парсел. — Мы оказываем продовольственную помощь за счет своих излишков, не вырываем изо рта американца кусок хлеба.

— Но, черт возьми, я не вижу здесь никакого риска, возражает Тэдди. Если судить по вашим же рассуждениям, здесь нет и десяти процентов риска. О'кей!

— Увы, мой мальчик, — со вздохом прерывает его Парсел, и трудно понять — деланный это вздох или естественный, — в жизни далеко не всегда получается, как в наших рассуждениях. И потом из всего, что Роберт и я сейчас сказали, можно — пока!

— Сделать лишь один вывод: нет риска в торговле. В торгов-ле, а не в ка-пи-та-ло-вло-же-ниях. В этой стране, если взять статистику, семьдесят процентов всех иностранных капиталовложений — английские. Вот пускай англичане и рискуют. А мы? Мы пока будем торговать!

Джерри Парсел устало закрывает глаза, и Тэдди Ласт вдруг видит перед собой не «Моргана в квадрате», как когда-то писала о Парселе левая газета в Штатах, а просто пожилого американца, которому давным-давно все надоело и который смертельно устал от волнений атомного века.

Внезапно распахивается вторая дверь, ведущая в бар из столовой. Входят две девушки. Обе одинаково свежи, молоды, задорно веселы. Одна из них — Беатриса Парсел. Она в коротких белых штанишках и нежно-голубой безрукавке навыпуск. Стройное, смуглое тело второй облачено в цветистые национальные одежды Индии. У нее — классический южноиндийский профиль, полные, чувственные губы, волосы и глаза цвета воронова крыла. Это Лаура, экономка Дайлинга.

Беатриса крепко целует Парсела в щеку, усаживается на стул по правую сторону от Тэдди. Лаура проходит за стойку к Дайлингу.

Увидев Раджана, Беатриса на мгновенье морщит лоб, пытаясь вспомнить, где она видела этого индийца. Так и не вспомнив, небрежно кивает ему головой. Она выпивает свою рюмку.

Наполняет снова. Отходит к низкому столику в углу комнаты.

Тэдди плетется за ней. Девушка едва заметно улыбается, Ее забавляют ухаживания Ласта.

Через несколько минут Раджан, безвольно повинуясь чему-то такому, что сильнее его, что завораживает его мысли, растягивает его губы в идиотской улыбке, двигает его ноги к этому низкому столику, присоединяется к Беатрисе и «О'кею».

Он стоит перед ними. Он слышит, как они говорят о каком-то американском студенческом ансамбле.

«Какой-то он слишком неспелый, слишком вихлястый, — думает тем временем Беатриса, глядя на Тэдди. — За внешность ему можно поставить, ну, восемьдесят четыре по стобалльной системе. И подбородок волевой. И скулы крепкие. А голова словно ватой набита. Ватой и чванливым американизмом. Америка то, Америка се, Америка самая, Америка лучшая! А сам ни страны, ни истории ее толком не знает. Такому преподнеси пару идей Абрахама Линкольна, и он сразу завопит: „Коммунистическая пропаганда! Красные! Караул!“. Интересно, — у русских есть своя разновидность этой породы?»…

Беатриса не спеша подносит рюмку ко рту и, лукаво улыбаясь, спрашивает: — Тэд, как ты думаешь, почему русские первыми побывали в космосе?

Ласт мычит что-то невнятное о красных саботажниках, о негритянских собаках, которые препятствуют прогрессу Америки.

Беатриса от души забавляется злостью и растерянностью этого незрелого газетчика, пишущего феноменальную серятину. Так определила она его творения, прочитав несколько заметок, подписанных именем Тэдди Ласта.

— Тэдди, — Беатриса смотрит на него вдруг серьезно, почти строго, хочешь один поцелуй, если правильно ответишь на вопрос?

«А ведь она над ним смеется, — удовлетворенно, почти радостно отмечает про себя Раджан. — А „О'кей“ ничего не видит. „О'кей“ ослеплен!».

Тэдди самоуверенно ухмыляется, подсаживается поближе к девушке:

— Ну?

— Сколько книг в парламентской библиотеке Индии?

— Книг? В парламентской?

— Бедный мальчик, ты ведь мечтаешь стать прославленным журналистом. А для этого надо не только писать, но и много читать.

— А я и читаю! — Тэдди достает из кармана книжку. На ее обложке фамилия автора и название: «А. Басофф. Анекдоты армянского радио». — Изучаю коммунизм посредством юмора!

— Слушай, Тэдди, — продолжает Беатриса, — знаешь, наши парни и девушки из Корпуса Мира, работающие в Индии, дадут тебе сто очков фору. Они, например, изучают вот это. И вот это, и это, и это! — она бросает на столик перед Ластом целый набор брошюр с выступлениями и речами советских лидеров.

— Это я все знаю, — обиженно тянет Тэдди.

— Да, знаешь. Но как? Не по оригиналу, а по краткому газетному сообщению. У русских с еврокоммунистами разногласия?

Отлично. Надо максимально их использовать. А как можно их использовать максимально, при каких условиях? Лишь при условии, если будешь знать об этих разногласиях все и в де-та-лях, а не поверхностно!..

Сама того не замечая, Беатриса пересказывает мысли своего отца. Правда, она и сама интересуется всеми этими вопросами. Она закончила политико-экономическое отделение Гарвардского университета и хочет попытать свою судьбу на журналистском поприще. Но отнюдь не так, как Тэдди Ласт. Первоисточник, первопричина, изначальный факт — вот путь к успеху. К настоящему.

И еще отец учит ее широте мысли, если этому вообще можно научить. Например — русские. Если их представлять лишь как чертей из девятого круга ада, то вряд ли когда-либо поймешь русскую душу, даже если перечитаешь горы их литературы, пересмотришь сотни кинолент, переворошишь тонны журнальных и газетных подшивок.

Ведь и у русских есть немало хорошего: и доброта, и щедрость, и героизм, и талантливость. Талантливость — вот что роднит русских с американцами. «Главное, что у русских плохо — их социальная система. Отсюда все наши с ними трения. Разногласия. Вражда». И Беатриса стремится как можно глубже изучить эту основную «беду» русских…

Постепенно в разговор вовлекается Раджан, робко присевший к столику. Он говорит невпопад, смеется несмешному, то и дело перебивает Беатрису и Ласта. Раджан так настойчиво глядит в глаза Беатрисы, что девушка в недоумении встает и подходит к зеркалу: «Может, краска с ресниц потекла?». Раджан плохо помнит, о чем шел разговор. Кажется, обсуждалось творчество индийских художников-модернистов. Потом — предстоящая международная выставка цветов в Бомбее. Потом…

«Человек-сфинкс. Мысли непонятные. Улыбка загадочная, Беатриса закуривает, встречается взглядом с Раджаном. — Смотрит, будто глазами проглатывает. С Тэдди, с тем все просто и ясно — солнце всходит на востоке, дважды два — четыре. А этот — мистика какая-то… Больной, что ли?».

Но в глубине ее души что-то нарождалось против ее воли, нежданное, тревожное. И уж, конечно, ничего общего с этим индийцем не имеющее. Так думала она, так пыталась заставить себя думать. И кокетничала — с этим болваном Ластом. И лишь изредка настороженно бросала холодный взгляд на Раджана.

У стойки тем временем все молчат. Лаура и Дайлинг потягивают легкий коктейль. Парсел — «мартини».

«Опять Роберт отхватил себе отличную девчонку, — добродушно посмеивается он про себя. — Эффектен, черт побери, элегантен, галантен. Даром, что на вторую половину столетия давно перевалило, стрелки жизни нацелились на семьдесят. Бабы липнут, как мухи к банке с джемом. Вдовец. Ему — и карты в руки! — Парсел вздыхает. — Сорок с лишним лет прошло с тех пор, как мы за одним столом в колледже сидели, в одной футбольной команде играли…» Он представил себе чашу стадиона в Чикаго, маленькие фигурки игроков на поле. Трибуны, полные зрителей — тысячи зрителей, которым кажется, что и они принимают участие в игре.

«Не похожа ли на стадион моя маленькая, золотая Америка?

И, в таком случае, какую роль выполняю в игре я, Джерри Парсел? Видимо, я должен быть где-то там, среди нападающих. Скорее всего… А мой старинный приятель Роберт, так и не сумевший разбогатеть Роберт, ловелас и лакомка Роберт, автор теоретических работ по проблемам Европы, Африки, Юго-Восточной Азии и Дальнего Востока, умудренный опытом чародей нашей зарубежной пропагандистской машины, „ястреб“ Роберт Дайлинг?

Пожалуй, подающий мяч из-за ворот. Как-никак, тоже принимает участие в игре. Правда, довольно ограниченное. Но все же… А девчонка хороша!»

Парсел умышленно распаляет себя. Размышления о стадионе, примитивное сравнение его с Америкой нужны ему для постоянного самоутверждения. Он, конечно, знает, что Роберт красив, а он, Джерри, уродлив. Но каждый раз, когда он видит Дайлинга с прелестной женщиной, у него появляется ощущение личной обиды.

«Почему природа так несправедлива? Одного одарит внешностью сказочного принца, из другого вылепит безобразного йэху…» Немного успокоившись, Парсел вновь останавливает взгляд на Лауре. Долгий, откровенно раздевающий взгляд. Как бы невзначай касается пальцем ее груди. Лаура вопросительно смотрит на Дайлинга. Тот делает вид, что ничего не заметил.

«Ах, Джерри, Джерри, — думает Дайлинг, встречаясь взглядом с Парселом. — Сукин ты сын! Вечно одна и та же история как ни встретимся за границей, так он вечно норовит вытащить у меня из постели любовницу. В Штатах он идеальный муж и отец. Конечно! Без этой показной добропорядочности черта с два пролезешь в конгресс!..

А как только вырвется за рубеж, так обязательно ему хочется приласкать туземочку. И чтоб была не старше семнадцати-восемнадцати лет. Еще бы! Ему шестьдесят два, а его великолепнейшей миссис Парсел уже за семьдесят пять перевалило.

Зато в приданое несколько миллионов отхватил.

Всех и даже меня он уверяет, что любит свою Маргарет.

Кто-то, а уз я-то знаю: будь он уверен, что все сойдет благополучно, немедля всыпал бы своей любимой Мардж цианистого калия в кофе. А на следующее утро женился бы на какой-нибудь голливудской красотке. И вышло бы повторение его истории: когда-то он женился на чужих деньгах, а теперь кто-то выскочил бы замуж за его миллионы…

И ростом не вышел. И „вывеска“ неказистая… И как его только женщины целуют? Наверно, закрывают глаза и представляют на месте его физиономии огромный, сияющий доллар…»

— Послушай, Джерри, — Дайлинг кладет свою руку на руку Парсела. — Помнишь встречу с Мичиганским университетом? Это, пожалуй, была наша лучшая игра за все время учебы в колледже!

Парсел с готовностью кивает головой, хотя и не помнит эту игру. Он вообще сейчас не в состоянии ни помнить, ни соображать. Он видит перед собой лишь грудь и губы Лауры.

Девушка вяло улыбается. «Так баснословно богат и такое чучело, думает она. — Или он выглядит так при невыгодном для него сравнении с Робертом? Единственное, что есть на этом лице — глаза. Правда, бесцветные, усталые, но очень умные.

Умные, хитрые, злые. А, может, мне только кажется, что злые?

Уже две недели, как я каждый день вижу этого человека, и всякий раз, когда он смотрит на меня, мне кажется, что я совсем голая… Странные люди эти американцы, — Лаура смотрит на Дайлинга, оживленно обсуждающего с Парселом проблемы европейского общего рынка. — Вечерами Роберт клянется мне в любви. А днем сквозь пальцы смотрит на приставания этого противного богача».

Лаура вспоминает события последних месяце. Отец ее, бедный чиновник, скоропостижно скончался, когда она — после колледжа — училась на курсах машинисток-стенографисток. Несчастная вдова выпросила у богатого дядюшки рекомендательное письмо для дочери. И вот Лаура с месячным испытательным сроком принята на работу в ЮСИС в качестве секретарши господина Роберта Дайлинга.

Он понравился ей сразу. Немолодая американка, временно исполнявшая обязанности секретарши Дайлинга, оглядев Лауру, присвистнула и, подмигнув ей, выпалила скороговоркой: — Берегись Роберта, девушка! Он обязательно протянет к тебе свои щупальцы. Привет! — и она выпорхнула из приемной, оставив Лауру наедине с пишущими машинками, телефонными аппаратами в трепетном ожидании хозяина.

Конечно, она слышала, что мистер Дайлинг интересный мужчина. Но она не представляла себе, что он такой интересный.

Он стремительно вошел в приемную, поздоровался с ней за руку; может быть, несколько дольше, чем следовало, задержал на ней взгляд, спросил: Э-э, мисс?

— Лаура, — пролепетала она, едва дыша.

— Так вот, моя милая Лаура…

И он стал показывать ей многочисленные папки, отделения в сейфах, полки в шкафах; называть номера телефонов, фамилии редакторов нужных ему газет и журналов, время встреч с различными журналистами, стал диктовать телеграммы, письма. Она послушно ходила за ним от шкафа к шкафу, смотрела, стараясь запомнить, машинально что-то писала, но чувствовала лишь одно: «Он, он, он…» Прошло недели две. Однажды вечером он дотемна диктовал ей длинное письмо в Госдепартамент о работе русских в Индии, об их издательской деятельности, об их массовом журнале «Совьет лэнд», о чем-то еще.

Как вдруг, Отшвырнув все бумаги в сторону, посмотрел на нее так, словно видел ее впервые, и весело сказал: — Лаура, знаешь, а почему бы нам не поужинать у меня?

Она опустила вниз длинные, пушистые, словно не настоящие, а приклеенные ресницы, И вот они уже мчались по сонному Дели в его автомобиле к самому фешенебельному району города, где на улице Прогресс народа стоит его вилла.

За ужином он много рассказывал о себе. И она мысленно проплывала с ним на джонке по каналам Гонконга, заходила в сумрачные, прохладные буддийские храмы Бангкока, гонялась на джипе за львами по полям Кении, бродила потрясенная и подавленная величием зрелища по пещерам Аджанты и Эллоры. А он все рассказывал и рассказывал. И подливал в ее бокал старого амонтильядо.

Она не сопротивлялась… Плясали огоньки свечей на столе. Где-то громыхал твистом стереофонический комбайн. Где-то пронзительно и сумасшедше кричали цикады: «Жизнь! Жизнь!». И потолок качался, и дом летел в небытие. И вместе с домом они. Индия. Вселенная…

Дня через два она пришла заплаканная — скандал с матерью! Дайлинг предложил ей бросить работу секретарши и перейти к нему в дом экономкой.

И вот она сидит в его баре — полужена, полухозяйка, и слушает, как он оживленно говорит о политике со своим приятелем. Общий рынок, Бундесвер. Какое ей до всего этого дело? Ей хочется иметь свой дом, свою семью, свою машину, своих детей, своего мужа. Но пока все, что дала ей жизнь, так шатко, так призрачно. Она обнимает Дайлинга за шею и шепчет ему в самое ухо: — Милый, пора приглашать гостей на ленч!

Она могла бы объявить об этом громко, всем, но ей приятно лишний раз прикоснуться к нему, почувствовать, что он здесь, рядом, что это не сон.

Когда Дайлинг с Парселом проходят из бара в столовую, Джерри тихо говорит шутливым тоном: — Роберт, прислал бы ты Лауру вечером в мою комнату.

Пусть разотрет поясницу, Видно, к перемене погоды разболелась.

Дайлинг секунду молчит.

— Ты знаешь, Джерри, она беременна…

— И отлично! Хорошенькие женщины почти постоянно беременны.

Дайлинг так крепко берет Парсела за лацканы пиджака, что раздается треск лопающихся ниток. Улыбаясь, побледневший Дайлинг говорит: — Джерри, я люблю эту женщину!

Парсел никогда не слышал подобных признаний от Дайлинга.

И он видит его глаза. Глаза человека, который может убить.

Сейчас. Здесь.

— Прости, Роберт, я пошутил. Право, глупая вышла шутка, — Парсел отдувается, с трудом высвобождая пиджак из рук Дайлинга.

Они молча входят в столовую.

Глава 7

Пути господни…

— Мы оказались низведенными до положения второсортной державы! толстяк, репортер «Чикаго Трибюн», проговорил это зло и громко, и энергично запихнул вилкой в рот добрую четверть стейка с кровью (пожалуй, лучшее блюдо весьма посредственной кухни чикагского пресс-клуба). Его спутница, хрупкая блондиночка, диктор местного телевидения, мило улыбнулась, подлила в бокалы бургундского.

— Еще каких-нибудь лет двадцать назад перед нами в большинстве стран мира с почтением снимали шляпу, — продолжал толстяк, одним глотком осушив бокал. — Теперь слово «американец» произносится там как ругательство. Черт знает что! Какие-то карликовые государства, которые и на карте-то обозначают лишь цифрами, — нет места, чтобы название полностью поставить, пытаются учить нас морали и блокируют наши предложения в ЮНЕСКО и ООН. Их правители корчат недовольные мины и ставят тысячу условий — одно нелепее и нахальнее другого при обсуждении с нами двусторонних договоров о нашей помощи в их экономическом развитии. Подумать только — о помощи им, о развитии их экономики! И ты знаешь, Сузи, кто виноват во всем этом? Во всех бедах Америки?

Девушка вскинула брови, взгляд ее был недоуменно-беспомощным, хотя в уголках губ пряталась лукавая усмешка: «Откуда же мне знать, Барри?» Русские! — выпалил он. — Да, да, русские. Всюду они лезут, везде у них дела — и в Азии, и в Европе, и в Африке, и в Латинской Америке, под самым нашим боком. Даже в Антарктиде!

Он взял бутылку, скривив губы, посмотрел на этикетку, и тут же поставил ее в сердцах на стол.

— Франция! — воскликнул он. Какие-то лягушатники сбывают нам свою бурду и делают на нас деньги! Сэм!

Пожилой официант, устало улыбаясь, возник у столика.

— Сэм, дружище, подай-ка нам пару бутылок лучшего калифорнийского красного. А это французское дерьмо больше никогда не ставь на наш столик. Даже если я буду умолять тебя об этом на коленях. Идет?

— Пусть будет так, Барри, — согласно кивнул официант. Это — вино. А что будешь делать с коньяком?

Толстяк ухмыльнулся, погрозил официанту пальцем, словно говоря: «Ух, ты, шельма!». И продолжал: — Мы покупаем костюмы из английской шерсти, хотя есть своя. Предпочитаем немецкую музыкальную технику, хотя своя не хуже. Мы, американцы, наводнили наши дороги немецкими, шведскими, японскими автомобилями! Нет, положительно наступает конец света.

— Мы только что получили информацию «Ассошиэйтед пресс» с пометкой «Табу до двенадцати ноль-ноль завтра», — серьезно сказала девушка.

— Что-нибудь стоящее? — толстяк разливал по бокалам калифорнийское красное.

— завтра в девятнадцать ноль-ноль произойдет второе Пришествие. Предполагают, что мессия будет русским коммунистом.

— Комиссар Кремля — в роли Иисуса Христа! Ха-ха-ха! Хорошая шутка, спасибо — рассмешила, — толстяк стер салфеткой слезы, сосредоточенно стал пить вино, ел мясо, тщательно перемалывая его крупными белыми зубами.

— Значит, во всем и везде — «Русские идут»? — девушка сделала маленький глоток, пробуя вино. Калифорнийское было ничуть не хуже бургундского.

— Если уж быть до конца объективным, — ответил толстяк, не переставая жевать, — все беды мира, и наши тоже, вызываются двумя истоками зла: коммунисты, черные. Вообще — цветные.

Вот! — он отвернул лацкан пиджака. Под ним был приколот довольно крупных размеров круглый значок. По красному полю бежали черные буквы: «Убей русского!» — Они хотят захватить весь мир и превратить всех в своих рабов. И помогают им в этом черные. Но мы им всем еще покажем. Да здравствует белая Америка, великая и вечная!

Он поднял бокал, приглашая ее выпить. Теперь она разглядывала его явно критически: — Я не знала, Барри, что ты расист.

Толстяк на мгновение замялся: — Я не расист. Я нормальный здоровый американец, каких большинство, да поможет нам Бог!

— А ведь в представлении черных Бог черный, — заметила она.

— Его лицо смяла улыбка. Улыбка примирения. Он не хотел ссориться с «малюткой Сузи». Девушка заставила себя тоже улыбнуться. И ей не хотелось ссориться с этим в общем-то неплохим парнем. Может, он наговаривает на себя. Выпил три аперитива, вина добавил. С мужчинами и не такое бывает… Толстяк огляделся вокруг. У окна одиноко сидел смуглокожий. Толстяк долго изучал его недобрым взглядом. Потом ткнул в сторону смуглокожего пальцем: «Они уже и сюда забрались! Вот среди них исключений я не допускаю». Он поднялся и, несмотря на робкие протесты девушки, направился к столику смуглокожего.

— если не ошибаюсь, я имею честь говорить с господином Раджаном? толстяк вкрадчиво улыбался.

— С Раджаном-младшим, — холодно ответил смуглокожий, внимательно рассматривая незнакомца, который облокотился на стол.

— Корреспондентом «Индепендент… кроникл» в Нью-Йорке?

— «Индепендент геральд», — поправил его почти резко Раджан. — Не имею, однако, удовольствия быть с вами знакомым.

— Барри Джордэйн, — толстяк деланно поклонился, сел. Тут же вскочил: — «Чикаго трибюн».

Он вновь сел — напротив Раджана.

— За разрешением какой же проблемы вы пришли ко мне, мистер Барри Джордэйн из «Чикаго… телеграф»?

— «Чикаго трибюн», — радостно поправил толстяк, не замечая, что ошибка была сделана «этим смуглокожим» умышленно.

— Откуда вы меня знаете?

— Видел в одной из наших газет ваш портрет и информацию о назначении шефом-редактором нью-йоркского бюро.

— Итак, в чем проблема? — в голосе Раджана слышались нотки легкого раздражения.

— Очень просто, — толстяк обернулся, махнул блондиночке рукой: «Сейчас иду!» — Я хотел спросить, как вам нравится наша бедная многострадальная Америка? Которая всем и во всем помогает, и в благодарность получает плевки и проклятия?

— Впечатления? Право, долго рассказывать. Если хотите, могу прислать номера моей газеты, с несколькими сериями репортажей. Плевки и проклятия? Не кажется ли вам, что они зачастую вызываются тем, что объекты вашей бескорыстной заботы, мягко говоря, не нуждались в такой помощи и не просили о ней?

К столику подошла девушка. Пока она пересекала зал, мужчины провожали ее откровенными взглядами: «Хороша! Эффектна!

Горячая штучка!» Не обращая внимания на взгляды и шепот, она села слева от Раджана, спросила: «Ты, надеюсь, без меня не скучал?» «Да вот, мистер Барри Джордэйн не давал!» — ответил Раджан. Девушка повернулась к толстяку, нахмурилась. Тот встал: «Рад видеть вас, мисс Парсел. Очень рад!» «Хеллоу», хмуро сказала Беатриса.

— Ты его в самом деле знаешь? — удивился Раджан, когда толстяк ретировался к столику, за которым его ждала хрупкая блондиночка.

— Этого хряка? — Беатриса быстро пролистала меню. «Вечно потный Барри». Его знают все, кто хоть немного знаком с газетной мафией Чикаго. Пустобрех и трус. Но пишет виртуозно. Не так уж много у нас таких перьев. Подписывается «Питер Хьюз».

— Это он? — Раджан обернулся, разыскал взглядом толстяка. — Трудно не согласиться с твоей оценкой. Читал его материалы. Однако, почти все они через прорезь мушки берчиста.

— Сегодня в больших газетах даже чуть левее центра отваживаются писать единицы.

Беатриса заказала устрицы а ля Рокфеллер. А Барри Джордэйн жаловался в это время хрупкой блондиночке: «Только я собирался утереть нос этому цветному недоноску, да знаешь, хлестко, в лучших традициях благословенного Юга, как заявилась эта Беатриса Парсел, из „Нью-Йорк таймс“. Сама-то она тьфу. А вот папа ее — Джерри Парсел». «Джерри Парсел! — подхватила Сузи. За ним сотни и сотни миллионов!» — Извини, любимый, — Беатриса положила свою ладонь на ладонь Раджана, несколько раз коротко, ласково ее пожала. Я только что получила письмо от отца, хочу быстрее прочитать.

Не часто он балует меня своими посланиями. Что-то в этом? Не возражаешь?

Беатриса погрузилась в чтение, а Раджан вспомнил, как полгода назад Маяк пригласил его к себе в кабинет. Был поздний вечер. Последние полосы завтрашнего номера «Индепенденсе геральд», подписанные главным, ушли в типографию. Маяк был в добром расположении духа, что в последнее время случалось все реже. Усадив Раджана напротив себя, он поставил на низенький столик, разделявший их кресла, две большие чашки дымившегося напитка, крохотные пирожные в бумажной коробке, восточные сладости в стеклянных вазочках. Главный получал чай прямо с одной из лучших плантаций Ассама, от старого друга, с которым прошел через многие английские тюрьмы в тридцатые и сороковые годы. Вдыхая терпкий аромат, Раджан гадал, чего ради Маяк устроил такое пиршество. Главный хмурился, пил чай неторопливо, степенно.

— Вы знаете, на европейском континенте чай пьют без молока. Удивительно! — Маяк подкладывал Раджану пирожные, лукум, постный сахар. Ах, да, ведь вы же бывали в Европе.

— И однажды вместе с вами, — заметил Раджан.

— Да, да, верно, — согласился Маяк. — И в Советском Союзе…

— Дважды, — подтвердил Раджан.

— А как вы, дорогой Раджан, посмотрели бы на перспективу поехать нашим собственным корреспондентом в Нью-Йорк? — Маяк сказал это буднично, просто, как если бы предлагал прокатиться в один из пригородных парков Дели. — Видите ли, односторонняя ориентация, взгляд на мир через одну призму для журналиста ущербны. Они лишают его животворного объективизма. Я не против пристрастностей (сам в некотором роде пристрастен). Но они должны быть осознанными. Вы много писали о русских. Может быть, даже больше, чем надо — особенно последнее время. На мой взгляд, необходима психологическая пауза. Она нужна и для газеты, и для вашей журналистской карьеры…

Раджан, казалось, слушал Маяка напряженно, затаив дыхание. Он даже скрестил руки на груди, чтобы хоть как-нибудь спрятать дрожавшие пальцы. Но после каждого предложения, произносимого главным, он мысленно вставлял единственное слово: «Беатриса». И весь монолог Маяка превращался для Раджана в торжественный гимн женщине, любви. Это был перст судьбы. Раджан сразу так решил. Последний раз он видел Беатрису на приеме в русском посольстве. Вскоре после того она улетела вместе с отцом в Нью-Йорк. Прошло четыре долгих месяца разлуки, жизни от письма до письма, мук ревности. Ревности беспочвенной, вызываемой лишь безвестием. Маяк еще что-то говорил об ответственности, высшей ответственности перед Индией. А Раджан, кивая изредка и невпопад, горячо и нежно благодарил всех богов и богинь, которых он знал, за милосердие, за доброту. За Беатрису.

Она встретила его в нью-йоркском аэропорту Кеннеди. Едва он сделал шаг из самолета в швартовый коридор, свой первый шаг на американской земле, как увидел ярдах в пяти от себя девушку. Она была одета в лиловое с золотом сари; густые черные локоны в милом беспорядке падали на плечи; такие же черные брови и черные пушистые ресницы, густо насурмленные веки; поверх левой ноздри сверкает внушительный бриллиант, на каждой из обнаженных рук по десять-пятнадцать тонких золотых браслетов. Но все гримеры и костюмеры мира, все мастера париков и драгоценных украшений не смогли бы перекрасить, закамуфлировать, изменить ее глаза. И на этом первом своем шаге на американской земле Раджан снова — как когда-то у себя в Дели — с радостью, нет — с восторгом утонул в этих самых прекрасных на всем свете, во всем Свете — Старом и Новом глазах. Утонул. Растаял. Растворился. Был паспортный контроль и электронно-вычислительная машина скрупулезно проверяла, не является ли он одним из тех, кого разыскивает федеральная и местная полици, или сам Интерпол. Были ожидание и поиск чемоданов. Была очередь к таможенникам и вежливый, внешне небрежный даже поиск контрабанды (самолет летел из Дели, делал посадки в Бангкоке и Гонконге). Была поездка по пригородам Нью-Йорка и по самому городу. Раджан все делал механически, словно во сне, не видел и не слышал ничего и никого, только одну ее Беатрису…

Из воспоминаний его вывел ее голос. Он был глухой, печальный: — Папа пишет, что они — он и Рейчел — недавно навестили Роберта Дайлинга. Бедный Роберт! Едва ли его смогут вытащить из капкана, который уготовила ему судьба, лучшие медики и эффективнейшие лекарства. Вот, послушай папины слова: «Врачи всесильны, когда человек здоров или почти здоров.

А препараты, Бог ты мой, одному они помогут, а десятерых в лучшем случае невинно обманут. Мы видели Роберта, пытались войти с ним в контакт. Ничего из этого не вышло. И, боюсь, не выйдет уже никогда. Такой сильный, энергичный человек, такой пытливый, мощный интеллект — страшно прибавлять ко всему этому частицу „экс“. Страшно потому, что он живой. Еще страшнее, что он может пробыть живым долго — год, семь, пятнадцать лет.

Святой Петр свидетель, при всех наших спорах и счетах, ближе, чем Роберт, у меня друзей не было. И, разумеется, теперь не будет. Главный врач клиники полагает, что случай практически безнадежен. Очевидно, он прав. Основная беда в том, что они, врачи, не знают причины болезни. Трагично, но похоже, что ее не знает никто. Никто, кроме самого Роберта. Увы, его существование продолжается в неведомом нам диапазоне, на неопознанной волне, и частота общения доступными нам средствами связи не улавливается… Как многое в жизни с годами перестает поддаваться логическому объяснению. Может быть, поэтому даже самые матерые материалисты к старости — и иногда незаметно для себя — становятся ярыми приверженцами учения Господа нашего Иисуса Христа…» Раджан знал Дайлинга по Индии, знал довольно неплохо.

Столичные журналисты между собой частенько называли его «этот мудрый янки-бестия». неужели мудрость — сестра безумия? Ему было жаль Дайлинга. Как ему было жаль срубленного, живого дерева или овцы, отправляемой на бойню. Как всего живого, обреченного на безвременную гибель или страдания. Впрочем, переживания абстрактно-гуманистического толка усугублялись обстоятельством весьма реальным, конкретным. Роберт Дайлинг был другом семьи Парселов, он знал Беатрису с рождения, принимал участие в ее воспитании, в ее судьбе. Многое у нее от матери, покойной Маргарет. Многое — от отца. Многое — от Дайлинга.

Например, ее работа в «Корпусе мира». Или то, что она приобщается сейчас к нелегкому труду журналиста в газете…

Глядя на замкнувшегося в своих мыслях Раджана, Беатриса вспомнила разговор о нем с Дайлингом в Дели. «Я тебя знаю как серьезную девочку, Беат, — сказал он, когда она заглянула однажды в его офис. — Ведь ты серьезная девочка, не так ли?..» «Разумеется», — рассмеялась она, не зная, к чему он клонит. «И ты осмотрительна в выборе друзей?» «Разумеется», сказала она уже без смеха, начиная понимать, чего ей следует ожидать от дальнейшего разговора. И решила, что оборвет его резко, даже грубо — в случае необходимости. Но разговор принял совершенно неожиданный поворот. «Ты знаешь, я горжусь тем, что я сын такой страны, как Америка. И тем, что мы — великая нация. А знаешь ли ты, что для нас опаснее всего в мире? То, что мы не хотим сознавать — ответственно и трезво, — что мы не одни в этом мире, нет, не одни. Главный порок нашей национальной психологии — комплекс исключительности. Девиз самых ретивых из нас: „На планете все и все — для нас. Мы — для себя“. Когда нам везет с Администрацией, мы держимся в рамках международных приличий. Когда в ней объявляются „мягкоголовые“, нас заносит, иногда очень и очень опасно». «Однако, вы всегда воюете за Америку — с комплексом или без». «Вот тут ты не права. Да, я всегда за Америку, я ее сын. Но я за Америку без комплекса исключительности. Ибо он порождает все худшее, что у нас есть. Морис Шевалье в популярной песенке поет: „Живите и дайте жить“. Я — за это». «Это все очень интересно. Вы впервые так откровенны со мной, и я, безусловно, ценю и ваши взгляды и вашу искренность, но…» «Но зачем я сообщаю тебе все это именно сейчас? Ты извини, если то, что я скажу, покажется вмешательством в личные дела. Я говорю с тобой, как с дочерью, если бы ее послал мне Бог. Я за Раджаном из „Индепендент геральд“ наблюдаю давно. То, что вы потянулись друг к другу, мне показалось естественным. Но при нашем комплексе любой цвет кожи, кроме белого, неприемлем». «А ваши отношения с Лаурой?» «Вот мы и подошли к самому существенному. Я люблю Лауру. И сознательно беру на себя бремя ответственности за эту любовь». «Вы хотите знать, готова ли я нести такое же бремя в нашей любви с Раджаном?» Дайлинг молчал. Он ждал, что Беатриса скажет дальше. И она сказала: «Не знаю…» К приезду Раджана Беатриса сняла, и довольно недорого, славную квартирку с тремя спальнями в Гринвич-Виллидже. Меблирована она была безалаберно и довольно экзотично: диваны и кресла разных эпох, фантастически несовместимых обивок; кровати, стулья, трюмо из грубых неструганых чурбаков и досок и из редких, лоснившихся от классной полировки, выдержанных пород дерева; обои, гардины, люстры — казалось, все спорило, все разбегалось, все жило само по себе. И вместе с тем, во всем этом хаосе цветов и стилей, во всем немом противоборстве эпох определенно чувствовалась некая система. После раздумий и колебаний — Беатриса придирчиво разглядывала квартиру несколько раз — она решила ничего не менять. Пока — во всяком случае.

Гринвич-Виллидж был выбран ею не случайно. Нью-йоркский Монмартр был известен если не особой широтой, то во всяком случае определенной терпимостью взглядов. Беатриса хорошо помнила разговор с Дайлингом. И желала лишь одного — чтобы встреча Раджана с «комплексом американской исключительности» не происходила как можно дольше, а если повезет никогда.

Раджан прилетел во вторник, а в пятницу утром Беатриса преподнесла ему сюрприз: «Сегодня вечером мы принимаем гостей. В программе — коктейль и танцы. кто будет? Журналисты, актеры, художники, два-три киношника. Да, дипломаты». Всего собралось человек двадцать пять. дипломатом среди прочих оказался эстонский консул. Высокий, сухой как мумия старик приехал первым. Пока Беатриса отдавала последние распоряжения двум официантам, приглашенным из ближайшего ресторана, Раджан пытался занять разговором закованного во фрак с бабочкой прибалта. Того интересовало одно — признает ли мистер Раджан де-юре включение в состав России Эстонии, Латвии и Литвы.

«Извините, — замялся Раджан, — но, кажется, это было так давно. И разве… разве есть государства, которые не признали этого де-юре?» «Есть, — с достоинством, сухо подтвердил консул. — Соединенные Штаты Америки». «Я хотел сказать — кроме Америки?» «Одного такого государства, я полагаю, достаточно».

Раджан промолчал, подумав при этом, что с таким же (если не с большим) основанием Советская Россия могла бы не признать де-юре превращение Аляски в один из американских штатов.

— А какова все же ваша личная позиция? — настаивал консул.

— Я дважды побывал в советской Эстонии, — осторожно сказал Раджан.

— И что, ублажали вас усиленно комиссары водкой и икрой?

— Консул раздвинул губы в подобие улыбки. — В образцово-показательный колхоз, вероятно, возили? Цветочками рабство камуф- лировали?

— Мне посчастливилось попасть на праздник песни в Таллине, — в раздумьи произнес Раджан. — Неудивительно, что об этих традиционных фестивалях искусства говорят во всем мире.

— Но неужели вы не почувствовали великой фальши этих лженародных маскарадов? — искренне удивился консул.

— Разумеется, нет! — так же искренне ответил Раджан. — Я прекрасно помню, как окунулся в море людской радости. С головой.

— А море-то было искусственное, — нахмурился консул.

— Но я видел и слышал песни и танцы людей свободных, людей красивых и духовно и физически!

— Красота! — возразил консул. — Красота есть понятие крайне субъективное.

Консул с достоинством допил свое виски и молчаливо удалился. Раджан растерянно проводил его до двери. Он совсем не хотел обидеть дипломата и искренне жалел, что их такая краткая бесед сложилась так нелепо. Он рассказал о происшедшем Беатрисе. Она рассмеялась: «Его превосходительство не терпит проявления мнений, которые — хоть и с большой натяжкой — можно охарактеризовать как пробольшевистские. Не переживай, любимый. Завтра я позвоню консулу и улажу этот международный инцидент».

Часам к десяти стало ясно, что вечеринка удалась. Незнакомые преодолели барьер скованности (впрочем, таких было немного, почти все знали друг друга). Любители выпить уже не толпились у бара. Любители позлословить расположились по комнатам группками по трое-четверо и радостно обменивались последними сплетнями. Любители пустить пыль в глаза громко повествовали о дружбе и встречах с великими.

Карла Лавит, известная в прошлом киноактриса, прижав Раджана и еще двух молодых людей к стене своим необъятным бюстом, экзальтированно вспоминала: «Ах, какой это был год 1932! Я впервые в главной роли. А публика, публика — как раньше умели носить на руках своих кумиров! А год 1934 — какой это был необыкновенный год! Съемки в Испании, съемки в Швеции, съемки во Франции! Поклонники, поклонники, толпы поклонников — и каких! Бриллианты, манто, банкеты! А лучший в столетии год 1936! Я почти совсем еще девочка, он — звезда Голливуда самой, самой, самой первой величины! Разве теперь так любят!».

Она умело сливала из пяти стаканов в свой уже отмеренное официантом виски и, кокетливо улыбаясь, выпивала «не испорченный содой чистый напиток» мелкими глотками. При этом успевала протянуть свободную руку за сэндвичем или кебабом или куском ветчины и говорила, говорила: «Вы Дугласа Фербэнкса помните еще, надеюсь…» С Беатрисой разговаривал неизменный спутник Карлы Лавит, небрежно одетый и поблекший от времени красавец Джеф Ройвилл, актер, сценарист, режиссер. «У Карлы вконец больные легкие и слабое сердце». «Да?» — недоверчиво протянула Беатриса, наблюдая за тем, как пьет скотч бывшая фаворитка Голливуда. Ройвилл проследил за ее взглядом, мягко взял под руку, прошептал: «Это муки великой актрисы, поймите! Ей, Карле Лавит, гениальной создательнице галереи образов — классических и современных — уже больше двадцати лет не предлагают ни одной роли. Да тут и муравьед запил бы». И, отпустив руку хозяйки, сказал: «Поверьте мне и ее врачам. Ей недолго уже осталось метаться по подмосткам жизни. Ее почитатели решили сохранить ее для потомства. Вы знаете, я уверен, что одна калифорнийская фирма замораживает тела только что умерших и помещает их в колумбарий, где они будут храниться при определенной температуре и влажности многие годы. Когда медицина будет достаточно могущественна, чтобы сделать нужные операции, тела разморозят и вдохнут в них жизнь». «Шарлатаны гарантируют невеждам бессмертие», — спокойно подумала Беатриса. Вслух сказала: «Обещающая перспектива». «Многообещающая! — подхватил Ройвилл. — Только»… — Он словно поперхнулся, откашлялся, замолчал, деликатно вытирая глаза уголком платка, элегантно уложенного в наружный нагрудный карман его потертого замшевого пиджака. «Итак?» — улыбнулась Беатриса. «Огромные деньги вот что нужно для осуществления этого замысла, — он всплеснул руками, уронил их вдоль тела, заискивающе засмеялся, хотя глаза оставались тревожными. — Да, огромные. Мы организуем сбор и к вам тоже решили обратиться». «Но у меня, какие же у меня деньги?» — на лице девушки появилось выражение искреннего изумления. «Сейчас объясню, — заторопился Ройвилл. — Вы… Прошу прощения. Господин Парсел, ваш папа — я уже несколько раз пытался с ним переговорить. Но его секретарь все время твердит одно „Мистер Парсел занят“. Утром, днем, вечером один и тот же ответ. Мы, почитатели таланта мисс Карлы Лавит, хотим просить вас»… «Я поговорю с папой, — перебила его Беатриса. — Обязательно, это я вам обещаю». «Спасибо, мисс Парсел, как мы вам благодарны! И просьба, — он прижал руку к груди, просьба — это должно остаться в тайне. Мы не хотели бы травмировать актрису. Всякое может быть. Представьте, что мы не соберем необходимого количества денег…» «Сколько же это?» «Зависит от срока хранения тела в колумбарии. За первые десять лет и при условии полной гарантии сумма взноса будет близкой к миллиону долларов. Миллион!» Выражение лица Ройвилла было такое, словно он сам был виноват в столь непомерной цене. «Сколько вы ожидаете получить от моего отца?» «Тысяч тридцать. Может быть, больше. Наверно, это зависит от того, насколько он хорошо помнит Карлу. Ведь она, я надеюсь, уже была знаменитостью в его молодости…» К Беатрисе подошли две девушки. Рослая брюнетка была в полосатой красно-белой кепке, белом костюме — брюки клеш, красной рубахе, белых полуботинках. Низкая, полная шатенка куталась в зеленую шерстяную шаль, из-под которой выглядывала нежно-коричневая кофта. Такого же цвета макси-юбка скрывала коричневые туфли на очень высоком каблуке. Шатенка обняла Беатрису, прижалась щекой к груди. Брюнетка небрежно кивнула: «Опять вывозила Кейт на пленэр». «Ах, Венди, мы прелестно поработали, не так ли? твой пейзаж удался как нельзя лучше. А я, наверное, все же бесталанна». «Не хнычь, — грубо заметила Венди. — Поменьше надо мечтать, поактивнее кистью двигать. И фантазия совсем у тебя нет фантазии!» «А что, эта брюнетка вовсе недурна», говорил, глядя на Венди, знаменитый комик Боб Хоуп. Как всегда, он находился в окружении поклонниц, которые завороженно глядели ему в рот, предвосхищали каждое его желание. «Извините, боб, — костлявая девица подала ему стакан джина с тоником, надула губы. — Говорят, это две самые бездарные художницы на всем земном шаре». «И к тому же лесбиянки!» — добавила дама средних лет, презрительно искривив рот.

«А что, в этом что-то есть!» — воскликнул комик, еще внимательнее разглядывая Венди и Кейт. «Фи, Боб Хоуп», — седая дама, увешанная бриллиантами, позеленела от негодования. «А что, это даже пикантно, капризно возразил комик. — Я хочу познакомиться с ними… поближе».

Уже в одиннадцатом часу Беатриса подвела к Раджану невысокого, плотного мужчину лет сорока пяти, подстриженного под бобрик. «Знакомьтесь, господа. Вам есть о чем поговорить». Она едва успела закончить фразу, как ее бесцеремонно увлек за собой Боб Хоуп. При этом он строил свои знаменитые хоуповские гримасы и жарко дышал ей в ухо: «А что, представьте меня, дорогая, этим двум милым лесбияночкам! мой эскорт взбунтовался. А сам я не могу. Джентльменский кодекс воспрещает». Збигнев Бжезинский, — бобрик качнулся к Раджану, от улыбки лицо под ним сморщилось в печеное яблоко, из которого странным наростом торчал белый нос. «Кукиш, один большой ехидный кукиш», — глядя на это лицо, внутренне усмехнулся Раджан и тоже представился. «Индепендент геральд»? — переспросил американец, и лицо его на секунду приняло какое-то хищное выражение. И тут же вновь собралось в улыбке: «Я, знаете ли, заведую кафедрой в Колумбийском университете…» «Как же, как же — кафедрой проблем коммунизма», — вежливо вставил Раджан. «Да, именно. Ученые нашей кафедры анализируют все заметные выступления мировой прессы по нашему профилю. Получается, заочно я с вами давно знаком». «И я — с вами. Вы — отец теории технотронной эры. Занимательно, хотя и… спорно». «А меня? Меня вы знаете, молодой человек?» — вальяжный баритон прозвучал откуда-то сзади. Раджан обернулся и увидел рядом с собой высокого, широкоплечего старика, одетого в модный спортивный костюм, лысого, румяного, с франтоватыми седыми усиками. «Джозеф Морсоу», похлопал старика по плечу Бжезинский.

Впрочем, Раджан и без того узнал знаменитого журналиста. Морсоу не раз бывал в Индии, газеты публиковали его фото, карикатуры и шаржи на него.

— Господин Раджан в большом восторге от русских, — Бжезинский улыбнулся одной лишь прорезью рта.

— Действительно? — Морсоу рассматривал индийца откровенно, дружелюбно. — Он еще совсем молод. Через симпатии к «красным» в молодости проходят все. Своего рода психологическая корь. Пройдет.

— Меня Господь уберег от этой злокозненной «кори», Бжезинский нахмурился.

— Вы исключение, — Морсоу сделал глоток из своего стакана. Счастливое или напротив — вот в чем вопрос.

— Господин Раджан, — Бжезинский тоже отпил немного мангового сока («Извините, абсолютный трезвенник!»), — насколько помнится по аннотации к вашим статьям, вы из очень состоятельной семьи?

— У вас отличная память.

— Благодарю. Что вас привлекает в идеологии русских?

— То, что ее главный предмет — счастье для каждого.

— Разве предмет западных идеологий иной? И разве не мы создали общество изобилия, пока русские кормят свою полуголодную страну сладкими сказками о завтрашнем рае и ежегодно закупают на Западе хлеб, мясо, масло, ширпотреб?

— Но они вынесли тяжесть, главную тяжесть самой страшной из войн. Все было разрушено, убит цвет нации — двадцать миллионов…

— Дорогой мистер Раджан, — Морроу примирительно поднял руку, призывая положить конец спору. — У нас много, очень много недостатков. Но у нас есть одно величайшее достоинство, которое мы считаем вершиной всех достижений человечества абсолютная свобода индивидуума! Вы, как я понял из слов Беаты (между прочим, мы оба — Збигнев и я — нянчили ее еще в детстве), приехали в эту страну только что. Поживите, осмотритесь, постарайтесь понять нас, нашу культуру, наши устои. И знаете что? — он на мгновенье задумался, словно высчитывая что-то в уме. — Ровно через год встретимся и продолжим эти Великие Дебаты. Надеюсь, и аргументы ваши — простите меня за резкость будут не столь наивными и избитыми, и…

— Раджан! — сквозь скрежет музыки и гул голосов прорвался к ним возглас Беатрисы. — Иди сюда!

— Иду! Извините, господа. Я согласен — через год! — Раджан проговорил это уже на ходу.

— Ты, Збигнев, хоть и университетский муж, а практическую педагогику, насколько я понимаю, явно недооцениваешь, проговорил, глядя вслед Раджану, Морсоу.

— Он — типичный выродок. Да, да, выродок! — воскликнул Бжезинский. Отец — богатейший человек Индии. А сын братается с международным пролетариатом. Сучий сын!

— Ты, кажется, забыл, что он любит дочь Джерри Парсела.

— И она его, кажется.

— И она его. Тем более, нам с тобой будет очень неловко, если через год он будет нести ту же коммунистическую чушь.

Неловко перед Джерри.

— Год — большой, очень большой отрезок времени. За один единственный день преспокойно исчезали иные цивилизации, улыбнулся Бжезинский. Цивилизации!

Беатриса стояла у самой входной двери. Когда Раджан пересек, наконец, всю гостиную, протискиваясь между оживленно беседующими, лавируя между самозабвенно танцующими, он увидел мужчину и женщину. Они, видимо, только что пришли. Мужчина держал шляпу в руках, улыбался, женщина снимала легкий летний плащ.

— Раджан, — Беатриса повесила шляпу и плащ на вешалку, моя очаровательная мачеха и…

— Синьор Ричард Маркетти, — вставила Рейчел. — Секретарь мистера Парсела. Разумеется, один из новеньких. А меня зовите Рейчел, ладно? — и она поцеловала Беатрису в щеку.

— Что папа? Он обещал тоже заехать, — Беатриса обняла Рейчел.

— Ему пришлось вновь срочно вылететь в Вашингтон. Звонили от Джона Кеннеди. Джерри просил извиниться за него. Обещал компенсировать все семейной поездкой в Калифорнию. Он сам завтра тебе об этом проекте расскажет.

— Пойдем к бару, — Беатриса потянула за собой вновь прибывших гостей. Она никак не могла определить свое отношение к Рейчел. Ей импонировали простота и сердечность молодой мачехи. Правда, когда она вспоминала мать, ее почти всегда охватывало чувство неловкости за отца. Как он, с его умом, эрудицией, вкусом, мог остановить свой выбор на этой славненькой простушке? За маму были Моцарт и Гайдн, Бетховен и Григ, она знала их музыку наизусть; за нее были Сервантес и Данте, Шиллер и Гюго, которых она читала в оригинале; а как она любила «блуждать» по истории Древнего Египта, философии Германии девятнадцатого века, живописи России и Франции начала двадцатого! неужели все объяснялось сакраментально просто — молодостью Рейчел? Нет, и еще раз нет, и еще тысячу раз нет! Отец — натура сложная, противоречивая, непредсказуемая. Он может быть циником из циников. Подумаешь — молодость! При желании он мог бы купить тысячи девиц красивее и моложе Рейчел. Значит, есть в ней какая-то тайна. Какая? Если бы не эти сомнения Беатрисы, они давно бы уже стали подругами. Рейчел так этого хотела. Но сомнения были. И еще была память о матери, которую, как казалось Беатрисе, Рейчел чем-то омрачила. Ни разу Беатриса не подумала, что это могла быть естественная дочерняя ревность к отцу. Между нею и отцом встала чужая женщина. И Беатриса пыталась понять — не всегда бывая объективной — в чем заключалась сила этой женщины. Это был тот сложный замок, за которым таилась ее возможная будущая дружба с Рейчел.

Сейчас Беатрисе не понравилось, что Рейчел появилась у нее с этим Маркетти. Ничего особенного, разумеется. Но появление на людях с мужчиной, пусть секретарем ее мужа, но молодым, смазливым — что это? Глупость или вызов? Когда они пошли танцевать, Беатриса даже вспыхнула от негодования. Однако держала себя в руках, болтала внешне беззаботно, пила, смеялась. А Маркетти во время танца, сквозь свою обычную улыбку, едва слышно спрашивал Рейчел: «Миссис Парсел, я надеюсь, мистер Парсел знает, что возлюбленный мисс Парсел — черный? Конечно, это абсолютно не мое дело. Но есть право отца знать. И он не просто отец, он мой босс». «Он и мой босс, — смеялась Рейчел. — Джерри знает, что Раджан черный. Он хорошо знает его отца. Мой муж — убежденный либерал. И смотрит сквозь пальцы на эту связь». «В данном случае, — заметил Маркетти, его либерализм может обернуться многими неприятностями». «Согласна, — кивнула Рейчел. — Но Джерри надеется, что Беатриса образумится. Несмотря на то, что отец Раджана богат как сам Парсел, всем, я уверена, всем ясно, как божий день, что брачный союз здесь исключается». «Может быть, всем, кроме Беатрисы и Раджана», — Маркетти, казалось, говорил эти слова печально, сквозь свою приклеенную приятную улыбку…

Их ужин в чикагском пресс-клубе подходил к концу. Уже был подан сыр, и Раджан знаком попросил официанта принести счет. Уже было принято решение остаток вечера провести в клубе любителей изящной словесности. Беатриса раскрыла сумочку и, глядя в зеркальце, поправляла волосы, Ей были видны два центральных ряд столиков. Все заполнены. Люди малознакомые.

Жуют. Пьют. Смеются. Возмущаются. Жестикулируют. Вдруг она резко обернулась, стала пристально вглядываться в двух мужчин, поднимавшихся в это время со своих стульев.

— Ты знаешь, мне кажется, я вижу одного из твоих старых друзей. И как раз того, кого я меньше всего ожидала встретить именно здесь.

Думая, что Беатриса его разыгрывает («Одного из моих старых друзей? Здесь? Сейчас? Розыгрыш!»), Раджан медленно уложил в бумажник банковскую кредитную карточку, достал сигареты, выбрал одну, закурил. И лишь тогда неспешно повернулся. Взглянул на двух мужчин, шедших уже к выходу. Замер. Даже дышать перестал. Вскочил на ноги.

— Вить-ка!!!

Этот крик услышали все, кто находился в пресс-клубе. Услышали, но не поняли. Переглянулись, усмехнулись («Чудак? Не в себе? Перебрал?») и через секунду вновь занялись каждый своим делом. Понял один, шедший к лифту. не просто понял, узнал голос кричавшего. Почти бегом он вернулся в зал. И вот они стояли, обнимая друг друга — Раджан-младший и Картенев — обмениваясь отрывочными фразами: — Шеф бюро «Индепендент геральд» в Нью-Йорке!

— Первый секретарь советского посольства в Вашингтоне!

— Вопросы политические?

— Нет, пресса.

— Давно?

— Полгода как из Дели. А ты?

— Полгода как из Москвы.

— Господин Раджан-старший в порядке?

— Без перемен. А Аня?

— Через месяц защищается.

— Надо же, где встретились!

— Выходит, земля и вправду маленькая.

В это время в разговор вмешалась Беатриса.

— Помните «троянскую лошадь», господин Картенев? Здравствуйте. И добро пожаловать в мою страну!

— Очень хорошо помню. Добрый вечер. Спасибо.

Мужчина, сопровождавший Картенева, был президентом пресс-клуба, и Беатриса рассказала ему о своей встрече с русским в Дели. От столика к столику поползло, что в клубе сегодня обедал «красный русский». Его рассматривали исподтишка, вежливо, нахально, вызывающе. И взгляды были доброжелательные, враждебные, просто любопытные, удивленные, испуганные. И почти ни у кого — индифферентные. Особенно поразил Виктора толстяк, сидевший рядом с хрупкой блондиночкой. Широко раскрыв глаза и прижав ладонь левой руки к лацкану пиджака, правой он приветственно махал вслед уходившему русскому.

«Кто это? Ты не знаешь?» — спросил он у Раджана. «Питер Хьюз из „Чикаго трибюн“». Виктор помахал толстяку в ответ. «Раттак перед ним невинный младенец», — закончил Раджан.

В лифте Беатриса поинтересовалась, каковы планы Картенева на вечер. «Честно говоря — никаких, — ответил он. — Просто хотел бы в своем холостяцком гостиничном номере отдохнуть, поваляться на диване. Заказать две-три бутылочки „Шлитц“ и через малый экран продолжить знакомство со страной. Разве телевидение — не отражение жизни нации?». «Всего лишь отражение, — сказала Беатриса. — И зачастую осколочное. А мы предлагаем вам окунуться вместе снами в самую гущу жизни, встретить любопытных людей». «Где же это?» «В клубе любителей Изящной Словесности». «Не слышал даже о таком».

«Туда крайне ограничен доступ, — вмешался в разговор президент пресс-клуба. — Мне, например, там быть не довелось. Весьма экстраординарный клуб. Всего пятьдесят членов. Вступительный взнос безумно высок. Кроме того, за каждый вход — только вход! — взимается триста долларов!» «Мы — гости», — равнодушно сказала Беатриса. «О-о-о!» — восхищенно протянул президент пресс-клуба.

С озера дул пронизывающий ветер. Мельчайшие капли дождя словно повисли в воздухе и все огни, казалось, размокли, расплылись. Беатриса включила печку и радио и через минуту большой холодный «бьюик» превратился в уютный островок, уверенно бегущий в ночи сквозь мрак и непогоду. Раджан сидел рядом с Беатрисой на переднем сидении, повернувшись к Картеневу. «Такая встреча!» — повторил он несколько раз, сначала восторженно, потом задумчиво. Беатриса молчала. Включив «дворники» на предельную скорость, она с доброй усмешкой (как взрослый — за непослушным ребенком) следила за стареньким «понтиаком», который никак не хотел пропустить ее вперед.

Неожиданно Раджан громко проговорил: — Что же ты, Витя, Индию предал? Говорил: «Моя вторая родина». И вот уже здесь…

Сказано это было с едва заметной горечью укора, и даже добрая дружеская улыбка не смогла его скрыть. Картенев вздрогнул, жаркая волна прокатилась по лицу.

— Индия в моем сердце — на всю жизнь, — ответил он медленно. — Что поделать, такова уж судьба дипломата. Вернулся из Дели, попал на мидовские курсы по усовершенствованию. Сразу после них предложили ехать в Штаты.

Он помолчал. И с легкой ехидцей сказал: — Однако, я вижу еще двух отступников. Трое в одном «бьюике», не считая прочих. не слишком ли много?

— Да, многовато, — согласился Раджан. — И у каждого свои причины.

— У меня — самая веская, — нарушила свое молчание Беатриса. — Я вернулась домой.

— Самая веская, пожалуй, у меня, — задумчиво сказал Раджан, нежно коснулся рукой плеча девушки. Наступившее молчание прерывалось трансляцией бурной процедуры вручения ежегодных премий Оскара.

— А что вас привело сейчас в Чикаго, мистер Картенев? Беатриса лукаво улыбнулась, словно она уличила непоседливого школьника в забавной шалости. — Надеюсь, это не секрет? Ведь вы же не являетесь агентом КГБ, не так ли?

— Виктор, ты, конечно, понимаешь, что мисс Парсел шутит насчет агента? — поспешил вмешаться в разговор Раджан.

— Я и шутя и всерьез, — продолжала улыбаться Беатриса.

— Человеку, не понимающему шуток, в наш век перегрузок и перенапряжений просто не выжить, — спокойно ответил Виктор. По секрету могу сообщить, что у меня в каждом кармане сидит по два агента. Итого, — он понизил голос, пересчитал карманы брюк и пиджака, — 16 агентов. Целый взвод. Теперь о цели моего визита в Чикаго. Недели две тому назад я написал письмо редактору чикагской газеты, в котором пытался опровергнуть ее домыслы о системе советского образования. Письмо было опубликовано. После этого один из ведущих тележурналистов Чикаго пригласил меня принять участие в его передаче.

— А мы… — начал было Раджан, но Беатриса его перебила: — А мы решили просто прокатиться. Проветриться. И выбрали Чикаго.

Раджан быстро взглянул на нее и смолк. Он понял, что она не хочет говорить о действительной цели их поездки. Понял это и Картенев. Чтобы сгладить неловкость, Беатриса со смехом объявила: — Можно считать это частью нашего будущего свадебного путешествия.

Она вспомнила, как совсем недавно Тэдди Ласт под большим секретом рассказал ей «горячую» новость. Его приятель, сотрудник ФБР, крепко подвыпив, поведал ему одну из служебных тайн: на Джона Кеннеди готовится покушение, но они располагают пока лишь косвенными данными. Куда ведут следы? Следы ведут и в Даллас, и в Сакраменто, и в Чикаго. Беатриса решила сделать попытку пойти по этим следам самостоятельно. Тэдди сказал, что в Чикаго известен даже адрес. Это Клуб Изящной Словесности. И хотя других данных не было, она решила сначала ехать в Чикаго, взяв в редакции командировку для написания серии репортажей о чикагских трущобах. Раджан вызвался ее сопровождать. «Русскому, да еще из посольства, знать об истинной причине, позвавшей нас в путь, незачем», — Беатриса бросила взгляд в зеркальце на Картенева. Виктор бесстрастно смотрел в окно.

Он вспоминал свой недавний разговор с тележурналистом, который пригласил его в Чикаго. Пригласил — и Виктору было известно об этом потому, что был не рядовым служащим, а совладельцем газетно-телевизионного синдиката.

Разговор шел напрямую в эфир на весь северо-запад. Виктор знал, что инициативой в таких передачах владеет ведущий.

«Ну, что ж, попробую поломать эту традицию», — решил он. К любому выступлению перед американцами Картенев готовился тщательно. Однако говорил всегда без бумажки, чем завоевывал неизменно симпатии слушателей, даже враждебно настроенных.

— Сколько у вас детей? — сразу же после дежурных приветствий задал Виктор вопрос, не дожидаясь, пока хозяин передачи Джереми Дрискол перейдет в атаку.

— Четверо, — спокойно улыбаясь, сообщил американец. Два мальчика и две девочки.

— Вы их любите?

— Странный вопрос. Разумеется.

— И наверняка хотите, чтобы они были счастливы? — продолжал Картенев невозмутимо.

— Конечно, — отвечал Дрискол, не понимая, к чему клонит его оппонент и явно недовольный тем, что с самого начала передача идет не по разработанному сценарию.

— Тогда расскажите телезрителям… кстати, сколько людей, по вашим данным, смотрит сейчас эту программу?

— Не менее тридцати пяти миллионов, — подумав, сказал Дрискол.

— Отлично. Скажите же им всем, что сделали лично вы, чтобы ваши собственные дети были счастливы?

Несколько секунд Дрискол обескураженно смотрел на Картенева. Сделал слабую попытку отшутиться: — Ну, в какой-то степени способствовал их появлению на свет Божий.

— Пока немного, — заметил Виктор.

— Открыл на каждого из них счета в банке. Не ахти какие большие, но все же… — протянул Дрискол.

— Над миром висит Дамоклов меч ядерной катастрофы. А вы от своих же детей хотите откупиться банковскими процентами.

— Не только! — запротестовал американец. — Мы строим могучую систему обороны…

— Господин Дрискол, вы говорите неправду тридцати пяти миллионам своих сограждан. Ваша система обороны — это новый и страшный виток гонки вооружений. Ядерная бомба выносится в космос.

— Вы делаете то же самое.

— И опять неправда. Разве не мы объявили, что первыми не применим атомное оружие? И разве не вы до сих пор отказываетесь сделать то же самое?

— Типичная красная пропаганда, — громко сказал покрасневший Дрискол.

— Что ж, давайте попробуем разобраться, где и какая тут пропаганда. Для этого я, собственно, сюда и приехал. Просмотрев ваши передачи за последний год в записи, я был поражен элементарным отсутствием объективности…

«Да, такую свирепую драку я и не припомню, — думал Виктор, перебирая в памяти подробности дальнейшего разговора. Дрискол боец опытный. И демагог отменный. И слабости наши, подлец, знает. На все наши предложения у него был один ответ: „Пропаганда“. О некоторых он даже не слышал. Прикидывался.

Или мы плохо работаем.

А в общем-то не зря я съездил в Чикаго. Нет, не зря»…

Наконец «бьюик» свернул с мостовой, пересек небольшой темный двор и стал взбираться по пологому широкому въезду. На уровне пятого этажа Беатриса съехала на обширнейшую внутреннюю стоянку, которая была наполовину пуста. «В каком месте города мы находимся?» — спросил Картенев. «Где-то между Рашем и Уобушем», — неуверенно ответил Раджан. Беатриса остановилась перед какой-то темной дверью, сказала вполголоса: «Придется нам с вами, мистер Картенев, хотя бы временно называть друг друга по именам. Боюсь, что здесь не стоит афишировать, что вы русский дипломат. Для этого Клуб Изящной Словесности одно из самых неподходящих мест во всей Америке». Она надавила на едва заметный выступ справа от двери, на высоте человеческого роста. дверь бесшумно отъехала в сторону и, пропустив их, так же бесшумно вернулась на прежнее место. Они оказались в пустой полутемной комнате. Мрак едва будила слабая темно-рубиновая мигалка в центре левой стены. Беатриса подошла к ней, негромко, но очень внятно сказала: «Миссури течет вспять». Отключилась мигалка. Вспыхнул квадрат на той же стене — это распахнулись внутрь двустворчатые двери и, спустившись на несколько ступенек, Беатриса, Раджан и Виктор увидели, что находятся в большом зале. «Заметил, какие толстенные стены?» — шепнул Раджан. «Дом, наверное, очень старый», также шепотом ответил Виктор. К Беатрисе меж тем подошел пожилой мужчина. Выше среднего роста, одетый в строгий, дорогой костюм, он проговорил хриплым басом: «Мисс Парсел? Добро пожаловать! И вы, джентльмены». Он изящно поцеловал руку Беатрисы, представился: «Адмирал в отставке Райдхэрст. Дежурный член правления клуба. Прошу». И едва заметным жестом пригласил следовать за ним. Посредине зала на высокой подставке находился довольно большого размера шар. Он был составлен из множества пластин нержавеющей стали и едва заметно вращался.

В свете невидимых ламп пластины вспыхивали и гасли. «Видите четыре параллельные прорези в этом шаре? — спросил адмирал. В них опускаются входные взносы. Я должен признаться, что пригласивший вас сказал, что гостей будет двое…». «Скажите ему, что нас было трое, адмирал», — спокойно прервала его Беатриса. «Слово дамы — приказ, тем более, что он это ваш отец, мистер Джерри Парсел». — Райдхэрст вновь поцеловал руку мисс Парсел. Оглянулся на ее спутников, сказал веско: «Девиз нашего клуба: „Ничему не удивляюсь. Обо всем молчу“. И, словно кто-то ему возражал, добавил: „Да, именно так“».

В разных концах зала стояло дюжины полторы кресел, несколько журнальных столиков, два бара на колесиках. В правом дальнем углу покоился большой бильярдный стол. И — ни души.

Лишь в одном из кресел тихо спал лысый, полный, коротконогий мужчина с пшеничными висячими усами. «Одна из достопримечательностей клуба — „вечно спящий Уолли“, — Райдхэрст кивнул, улыбаясь, на лысого. — Приезжает, обедает, выпивает полбутылки коньяка, спит, точно в два часа утра отправляется домой. И так изо дня в день, из года в год».

Следующий зал был чуть меньше первого. В нем свободно и удобно разместилось пять столов, покрытых зеленым сукном для игры в рулетку и карты. Здесь было довольно много народа.

На трех столах играли в рулетку, на одном — в карты. Впрочем, было нешумно. Слышались лишь голоса крупье да кое-кого из публики. Те, кто делал ставки, были немногословны. «Мини Лас-Вегас», — отметил Раджан. Адмирал бросил на него строгий взгляд и приложил палец к губам: «Тссс… Девиз клуба священен». «Все это в высшей степени многообещающе, но при чем тут изящная словесность?» — поинтересовалась Беатриса. Улыбка Райдхэрста словно говорила: «Терпение, господа». Из игорного зала было несколько выходов. Следуя за адмиралом, они вышли через самый незаметный — в правой стене. Миновав довольно длинный коридор, оказались в небольшом амфитеатре. Ряды широких кресел бежали пологой дугой. В полутьме нескоро отыскали свободные места. При слабом прикосновении кресла легко раздвигались, заставляли полулежать. Вдруг яркий прожектор осветил высокую сцену. теперь можно было разглядеть, что зрителей в зале находилось человек тридцать. «Здесь мы проводим главный ежегодный конкурс на лучшее художественное чтение. Шесть дней в неделю проходит предварительный отбор. К нему допускаются приятельницы членов клуба. Читать разрешается лишь сонеты Шекспира и рубаи Хайяма». «Если это конкурс, то должен быть и приз?» — спросил Картенев. «Много призов, — подтвердил Райдхэрст. — Высший приз — большая сумма денег и полностью оплаченное шестинедельное кругосветное путешествие». «Большая сумма?» — заинтересовался Раджан. «Большая, заверил его адмирал. Помолчав, добавил: — По любым стандартам». Прозвучал мелодичный перезвон, объявляя о начале выступления очередной соискательницы. На сцену выбежала совершенно нагая девушка.

Кто-то сидевший впереди Картенева вполголоса сказал:

— А ля Мерилин Монро в юности. только «колокольчики» что-то слишком малы.

— Японская грудь, — возразил его сосед слева. — Сейчас это модно. Весьма модно.

— Уильям Шекспир, — объявила девушка приятным низким голосом. — Сонет пятьдесят шестой.

Проснись, любовь! Твое ли острие

Тупей, чем жало голода и жажды?

Как ни обильны яства и питье,

Нельзя навек насытиться однажды.

Так и любовь. Ее голодный взгляд

Сегодня утомлен до утомленья,

А завтра снова ты огнем объят,

Рожденным для горенья, а не тленья.

Чтобы любовь была нам дорога,

Пусть океаном будет час разлуки,

Пусть двое, выходя на берега,

Один к другому простирают руки.

Пусть зимней стужей будет этот час,

Чтобы весна теплей пригрела нас![1]

Раздались негромкие, но внушительные аплодисменты. Девушка выпрямилась, делала неумела книксен, застенчиво улыбалась.

Вновь прозвучал перезвон. Теперь выступали две брюнетки. Тоже нагие, они исполняли пантомиму «Пастушка и пастушок». Невинные ухаживания постепенно переходили в томный флирт.

Апофеоз пантомимы, который совершался при свете багровых лучей, являл собой имитацию полового акта. «Эти „колокольчики“ весьма в моем вкусе», удовлетворенно вздохнул сидевший впереди Картенева и сделал какую-то пометку в раскрытой на коленях программе. теперь «пастушка» опустилась на колени и обняла за ноги «пастушка». Высоким, чистым голосом «он» объявил: «Омар Хайям. рубаи пятьдесят девять». И, нараспев, произнес:

От стрел, что мечет смерть, нам не найти щита:

И с нищим и с царем она равно крута.

Чтоб с наслажденьем жить, живи для наслажденья,

Последнюю строку рубаи меланхолично — и так же высоко полупропела «пастушка»:

Все прочее поверь! — одна лишь суета!

«Пастушок»: «Рубаи сто четыре».

Пред взором милых глаз, огнем вина объятый,

Под плеск ладоней в пляс лети стопой крылатой!

В десятом кубке прок, ей-ей же, невелик.

«Пастушка»:

Чтоб жажду утолить, готовь шестидесятый…

Теперь «пастушка» и «пастушок» стояли, слившись в пылком объятии, читали стихи дуэтом: «Рубаи двести семьдесят семь»:

«Вино пить — грех». Подумай, не спеши!

Сам против жизни явно не греши.

В ад посылать из-за вина и женщин?

Тогда в раю, наверно, ни души…[2]

В малом баре клуба Райдхэрст, кивая на большие — в полный рост — ню, рассказывал об особо выдающихся победительницах конкурса за последние десять лет. «Мисс Маккинли, — он отхлебнул немного бренди, подержал его во рту, глотнул, зажмурившись, — знаете ли, получила преотличный контракт в Голливуде. Сейчас снимается в очередной картине. Да-а. Загротцки вышла замуж за члена клуба Грегори Келли, контролирует двести двадцать один миллион долларов. А эти, сегодняшние — славные девочки, не правда ли? В меру — проказницы. И артистичны. Вы как полагаете?» «Дикция, дикция у них страдает, вот что!» назидательно сказала Беатриса. «Дикция, — пробормотал Райдхэрст. — Н-не заметил». Он посмотрел на Раджана и Картенева, ожидая от них помощи. «Дикция — вот в чем вопрос», — поддержал Беатрису Раджан. Картенев молчал, поглаживая пальцами стакан с соком.

Вскоре Беатриса объявила, что она непрочь «попытать счастья на зеленом сукне». Адмирал вскочил, галантно предложил ей руку. Раджан поднялся за ними. «Я посижу еще немного и догоню вас», — махнул рукой Виктор. «Налево по лестнице, через бельэтаж — так короче, — крикнул ему адмирал. — не заблудитесь». «Черт меня дернул поехать в этот клуб, — думал Виктор. — Все здесь запретно, все за гранью закона. Правда, одно дело читать о таких злачных местах в прессе, и совсем другое — увидеть их воочию… Вседозволенность — какая это, однако, скверная штука. Я знаю, чувствую, что есть границы, которые нельзя преступать, не рискуя умертвить душу человеческую.

Нет, я не ханжа, здесь совсем другое. Страшное. Гаснут цвета времен…».

Виктор вздохнул, отпил немного из стакана. Как всегда, холодный сок успокаивал.

— Джошуа, голубчик, нам пора, — вдруг услышал он призывный шепот. Он оглянулся и вздрогнул. К нему наклонилась какая-то женщина.

— Это недоразумение, скорее всего. Я — не Джошуа, мадам, — Картенев улыбнулся, встал, раглядывая незнакомку. Она была лет сорока, миловидна, но с явными признаками преждевременного увядания: морщинки у глаз и у рта, естественная седая прядь негустых темных волос. Одета она была в черное платье с глубоким декольте. На толстом браслете из белого металла мрачно посверкивал огромный рубин.

— Мой славный Джошуа, — дама махнула рукой бармену и на столе тотчас появилась водка с апельсиновым соком. — Прошлый раз ты сбежал, негодник. теперь тебе это не удастся, нет.

«Час от часу не легче, — раздраженно подумал Виктор. Пьяная. Да к тому же еще и психопатка». Дама игриво почесала его щеку рубином.

— Джо-шуа! — пропела она. — Котено-чек! Условия игры прежние. ты меня первый поцелуешь — я плачу пять тысяч. Я тебя первая поцелую — платишь ты!

Она быстро выпила свою водку, ухватилась за край стола обеими руками. «Как спринтер перед стартом!» — мелькнула мысль у Виктора.

— Начинаем при счете «три!» — радостно сообщила дама. Итак, р-р-раз, два-а-а…

— Ей Богу, я не Джошуа! — успел крикнуть Картенев, отбросил кресло и выбежал в коридор. «Десять тысяч… пятнадцать… — неслось ему вдогонку. Он взбежал по лестнице на бельэтаж, быстро пошел мимо каких-то дверей, лоджий, боковых лестниц, ведущих наверх. Услышав пока еще далеко за собой проворные шаги, Виктор выругался и юркнул в первую попавшуюся дверь, благо она была не заперта. Сдерживая дыхание, он приложил ухо к двери: шаги проскочили мимо и смолкли. „Какое счастье, что хоть этот проход здесь не покрыт коврами“, — подумал Картенев и повернулся спиной к двери. Он находился, видимо, в большой комнате. Стены, потолок, пол — все тонуло в зеленой мгле. Терпко пахло табаком, чем-то сладким. Вскоре он уже мог различать предметы и людей. В помещении было пять мужчин, одетых в восточные халаты. Трое неподвижно лежали на широких диванах, двое сидели в креслах и курили из кальянов причудливой формы. Никто не обратил на него внимания, не шелохнулся. Виктор стоял, смотрел на курильщиков неведомого ему зелья и чувствовал, как у него постепенно начинает кружиться голова. Один из лежавших на диване блаженно улыбнулся. Другой залепетал тихо и несвязно: „Мадам, увольте… режьте билеты… Джой, ты видишь Абердин?..“ И вдруг громко захохотал.

Сидевший в ближнем ко входу кресле встал, выпустил кальян изо рта, вперил остекленевший взгляд во что-то видимое ему одному. „Призраки“, подумалось Виктору. Постепенно, как в замедленном фильме, все — стены, люди, диваны, — стало наползать друг на друга, ломаться, заволакиваться оранжевыми подтеками. С огромным трудом он нащупал ручку двери, вывалился в коридор.

Очнулся он на кресле в лоджии. Прошло, видимо, несколько минут. Мимо него пробежали две девушки. За ними торопливо проследовал мужчина. И в наступившей темноте, где-то шагах в двадцати от Картенева раздался призывный монолог: „Джошуа, котеночек! Приди в мои объятья! Я чувствую — ты здесь. Я найду, найду тебя. И страсти моей не будет предела! Джо-шуа!“.

Хотя его поташнивало и лихорадило, он выскользнул бесшумной тенью из лоджии и вбежал в одну из последних комнат по правой стороне коридора. Навалился спиной на дверь и, ослепленный ярким светом, зажмурился7 „Ты звал его, Генри?“ — услышал он грубый женский голос.

Открыв глаза, Картенев увидел странную картину. На полу в центре комнаты на четвереньках стоял голый мужчина. Он был крупных размеров, с бычьей шеей, могучими плечами и спиной.

Верхом на ней сидели две девицы, обе в малиновых бикини. Обладательница грубого голоса стояла чуть в стороне. на ней были красные трусики и высокие черные сапоги. В руках она держала длинный, толстый хлыст. „Я тебя спрашиваю, Генри!“ резче, чем прежде, сказала она. Мужчина повернул лицо к Картеневу, прищурил близорукие глаза и плачущим голосом проговорил: „Ну, Эдна, ты же знаешь — без очков я слепой, ну аб-со… аб-со-лютно с…слепой“. Язык его заплетался, пряди седых волос упали на лоб. „Ты у меня живо прозреешь!“ — Эдна умелым движением рванула хлыст: „З-з-з-а-х!“. „О-о-й!“ — Генри с двумя всадницами мгновенно очутился у ног Картенева. Тяжело дыша, он пытался рассмотреть лицо пришельца. Мурлыкая какие-то песенки, девицы щекотали его, били пятками по животу, пришпоривали. В воздухе висел терпкий запах пота, винного перегара, каких-то резких духов. „Ну же?“ — хлыст предупредительно щелкнул. „В раз… первый раз его вижу-у!“ — простонал Генри. „Ах так! — загремела Эдна, поднимая свой страшный хлыст над головой. — Ты что же, паскудник, разрушаешь наш интим? Знаешь, что приключилось с Подглядывающим Томом?“. Виктор едва успел захлопнуть за собой дверь, как на нее изнутри обрушился удар хлыста. На дверной ручке закачалась табличка с надписью: „Просят ни в коем случае не беспокоить“. „Извините“, — прошептал он запоздало, остановил табличку и стал спускаться с лестницы. Она привела его в небольшое фойе. Откуда-то со стен струился мягкий свет. Еле слышно лилась музыка Берлиоза. Приятной прохладой сочился кондиционированный воздух. Кто-то тихо, почти шепотом позвал: „Виктор!“. Он с опаской оглянулся. И радостно вздохнул: за круглым столиком у небольшого настенного бара одиноко сидел Раджан.

— Тебе чего налить? — спросил он.

— Молока, — ответил Картенев, садясь на низенький круглый табурет. Больше всего я хотел бы сейчас выпить стакан горячего молока.

— Есть все, что угодно, кроме этого.

— А, налей чего-нибудь. А где Беатриса?

— Ее, как особо почетную гостью, Райдхэрст пригласил посетить какую-то Бухту Тихой Радости.

— А что это?

— Откуда мне знать? Райдхэрст не пояснил.

— Не знаешь, надолго? По домам, пожалуй, пора, — Виктор прислушался к отдаленным, неясным звукам, облегченно улыбнулся. Ничего похожего на гортанное „Джошуа“.

— Сказал, что через десять минут вернутся. Думаю, вот-вот появятся.

— И в самом деле, легки на помине, — Картенев и Раджан встали.

— Вот и мы! — воскликнула громче обычного Беатриса, подходя к их столику в сопровождении адмирала. — Не думаете ли вы, джентльмены, что наступило время прощаться?

„Чем-то она возбуждена, взбудоражена, что ли, — подумал Раджан, но спрашивать ни о чем не стал. — Захочет, сама расскажет“.

Прощались с адмиралом в зале с бильярдом.

— „Вечно спящего Уолли“ нет, — обвел руками пустые кресла Райдхэрст. — Можете проверять часы. так и есть — пять минут третьего.

Беатриса протянула ему руку: — Посещение вашего клуба, адмирал, было не только приятным, но и познавательным.

„Точнее не скажешь“, — подумал Картенев.

— Лестно слышать. Рад. очень! — Райдхэрст вкладывал в прощальные рукопожатия всю теплоту гостеприимного хозяина. Благодарю за визит, за удовольствие от знакомства…

В машине молчали. Беатриса вспоминала посещение Бухты Тихой Радости. Ею оказалась сравнительно небольшая комната.

Стены, потолок, ковер — все было идеально белого цвета. В комнате не было ничего, кроме двух кресел в центре, невысокой панели с приборами и рулей высоты. Адмирал, ставший сугубо сосредоточенным, деловитым жестом пригласил гостью занять левое кресло, сам расположился в правом.

— В эту комнату, — начал он свои пояснения, — допускаются всего шесть членов клуба. Все они — отставные генералы и адмиралы. Все в прошлом военные летчики. Исключение было сделано лишь для трех сенаторов. Крупные боссы! Кресла, в которых мы сидим, сняты с одного из списанных бомбардировщиков Б-52 после начала вьетнамской кампании.

Он надел на голову наушники, другие передал Беатрисе.

— Сейчас будет создана полная иллюзия полета, — он бросил на девушку придирчивый начальственный взгляд. — Все, что вы увидите сейчас, совершенно секретно. А то есть, знаете ли, слабонервные. Один сенатор, мы в него так верили! — истерику после такого „полета“ закатил. „Вы (это мы-то!) койоты, поджигатели и кто-то там еще!“. Мы — патриоты. Для нас Америка прежде всего! А тому сенатору — между нами — наши парни кое-что готовят. Красный провокатор!

Адмирал поправил наушники. Выражение лица его стало суровым: Внимание!

Райдхэрст нажал кнопку на панели управления. И сразу она засветилась множеством огней. Одновременно свет в комнате погас. Взревели двигатели. Сзади вспыхнул луч кинопроектора и по стенам и полу побежали широкая взлетная полоса, ангары, еще какие-то аэродромные строения. „Летим“, сообщил адмирал. Дома стали быстро уменьшаться в размерах. Постепенно вырисовывались очертания Большого Чикаго. Райдхэрст склонился над панелью. По стенам, полу, потолку поплыли сероватыми клочьями облака. „Пересекли Канаду. Идем к полюсу“, — голос его звучал бодро, оптимистично. Беатриса пыталась рассмотреть что-нибудь внизу, но видела лишь облака, облака, облака.

„Пролетели над Мурманском“, — адмирал сделал ударение по-морскому на втором слоге. „Россия?“ — Беатриса бросила удивленный взгляд на Райдхэрста. „Россия“, — подтвердил он.

Прошло минуты полторы. Облака растаяли. В сизо-розовой дымке проявлялись все явственнее контуры огромного города. Леса, пригороды, реки, парки. „Москва“, — адмирал поднял обе руки.

Большие пальцы торчали вверх, остальные были сжаты в кулаки.

Уже можно было разглядеть улицы, мосты, бульвары, небоскребы.

Точками видны были пешеходы, черточками — автомобили. „Мы летим на прежней высоте, — голос Райдхэрста звуча ровно, внятно. — Телесеанс ведет с высоты одна тысяча пятьсот метров наша беспилотная ракета. Как и Б-52, она сделает полный круг над городом“. Площади, церкви, стадионы, жилые кварталы. Вот ракета, послушная сигналам с борта самолета, нырнула вниз.

Выполняя приказ, произвел бомбометание точно по заданному объекту», адмирал произнес эту фразу спокойно, словно сообщил, который сейчас час. А на стенах уже вздымались безобразными фонтанами здания. Смертоносный смерч всасывал в себя людей, деревья, машины. Медленно разваливался на куски собор Василия Блаженного: упала одна маковка, вторая, осела на бок главная колокольня… Стены и башни Кремля вздыбились бушующим пламенем, плавились, рушились. По стенам и потолку полз и ширился, ширился, ширился зловещий, всепожирающий атомный гриб…

«Провидение уберегло Картенева и Раджана от этой бухты Тихой Радости», — думала теперь Беатриса. И никак не могла избавиться от ощущения приближающейся неизбежно истерики.

Именно это ощущение властно охватило ее в тот момент, когда вспыхнул свет и адмирал Райдхэрст бодро воскликнул: «Поздравляю вас, миссис Парсел, с успешным завершением полета века!».

У нее еще хватило сил завести разговор с адмиралом о Джоне Кеннеди. Однако, само имя президента вызвало у Райдхэрста презрительную ухмылку.

— Вы спрашиваете, как у нас в клубе к нему относятся? За исключением одного-двух членов, все остальные считают его врагом нашей Америки.

— А я могла бы поговорить с этими одним-двумя?

— Они предпочитают держать свои взгляды в тайне. Извините, я джентльмен.

«Придется искать их через папу, — подумала Беатриса. Он-то их должен знать…».

Выйдя из машины у центрального подъезда своей гостиницы, Виктор, подавив зевоту, весело сказал: — Теперь, по крайней мере, будем знать, что такое изящная словесность по-чикагски.

И помахал вслед отъезжающему «бьюику» рукой.

Поднявшись в номер, он обнаружил на полу лист бумаги. По нему, строго хмурясь, напряженно бежали строки крупного машинописного текста: «Сэр, если вы не прекратите совать ваш вонючий большевистский нос в наши дела, придавим как гниду. Сегодня — клуб Изящной Словесности, завтра — Капитолий, послезавтра — Белый Дом.

Стоп, красная сволочь!

Запомните: есть 1152 способа убить так, что никакая экспертиза не установит причину смерти.

Искренне Доброжелатель».

Картенев усмехнулся. Сколько подобных посланий получил он за последнее время? Семь? Десять? Запугать они могли вряд ли. Но каждый раз оставался осадок горечи. И усталость, внезапная усталость вдруг охватывала его всего. Словно он целый день таскал мешки с песком. Она наслаивалась на ту почти физическую тяжесть, которая чувствовалась после каждой встречи с редакторами, журналистами — эти вечные провокационные вопросы, выпады, сентенции, подававшиеся обычно под соусом сочувствия, доброжелательности, симпатии.

Перед сном он принял горячий душ и потом долго лежал в постели с раскрытыми глазами. Сумбурные мысли, клочковатые воспоминания о встречах и событиях прошедших двух дней хаотически толпились в его сознании, наскакивая друг на друга, оттесняя и выталкивая друг друга. И мелодично, как удары метронома, в ушах раздавался страстный призыв: «Джо-шуа, Джо-шуа, Джо-шуа!».

Наконец он заснул. И увидел адмирала — подтянутого, элегантного, вальяжного. Райдхэрст повторил ответ на вопрос Картенева: «Членом клуба может стать любой, если его ежегодный доход — пятнадцать и выше миллионов». Затем он заговорил быстро, весело. Но не было слышно ни единого слова. «Похоже на диктора телевидения, если в приемнике отключить звук», подумал во сне Картенев. Но вот звук подключен.

Адмирал: Старые солдаты никогда не умирают. Это — аксиома, подтвержденная историей.

Виктор: А молодые?

Адмирал: Спросите у них, сэр. Спросите у них.

Виктор проснулся. Какой был странный сон. И о чем? Ах, да, о старых и молодых солдатах. Ему не нужно было ни у кого спрашивать. О том, что молодые солдаты умирают первыми, он знал слишком хорошо. Молодым солдатом была его мама, молодым солдатом был его отец.

Глава 8

Письма матери

Письма эти, перевязанные красной шелковой ленточкой, тоненькой пачкой путешествовали с Картеневым повсюду, куда бы ни забрасывала его судьба. Читал он их не часто, всегда под настроение, никогда — при свидетелях. Из всех близких ему людей лишь одна Аня знала их содержание.

Сейчас он не спеша подошел к окну, раскрыл штору и долго смотрел на ночной Чикаго. Сверкали огнями башни домов. По хайвеям мчались автомобили. Где-то справа черной громадой притаился Мичиган. Какой чужой, какой холодный город. Ветер.

Дождь. И одиночество, зябкое одиночество. Затерялся в многомиллионном городе Раджан. за тысячу тысяч миль посольские ребята в Вашингтоне. И уж совсем на другой, далекой планете, в Москве его Анка! А вокруг все чужое и все чужие.

Виктор зажег свет, достал письма, стал читать.

Письмо первое 5 июня 1942 года, Москва:

«Витюшенька! Сыночек мой любимый, единственный! Солнышко мое!

Письма эта, в случае если я погибну, передаст тебе твоя бабушка. А если останусь жива, то сама расскажу тебе обо всем. Хотя бы о том, как оставила тебя, годовалого, на руках моей мамы, а сама ушла на фронт. Каких сил стоило мне это сделать, никто не знает. Но я не могла иначе.

Котеночек мой светлый!

Ты родился через две недели, как твой отец уехал воевать с фашистами. У тебя был лучший папа на свете. И добрый, и ласковый, и сильный. Так случилось, то ты никогда его не видел. Но ты можешь гордиться своим отцом. Он погиб под Смоленском, сражался как герой, подорвал себя гранатой с целым взводом фрицев.

Я очень любила его, сынок. Отомстить за его смерть в нашей семье, кроме меня, некому. И вот я иду на фронт. теперь уже скоро. заканчиваю трехмесячные курсы медсестер — и в путь. Я знаю, когда ты вырастешь, поймешь, что твоя мама не могла иначе. Я должна драться как могу во имя светлой памяти нашего папы, за тебя, мой родной малыш, за себя, за все, что нам дорого, близко и свято.

Какие прекрасные девушки учатся со мной на курсах! И какие разные. Вот Оля Кальчено, маленькая, быстрая, юркая, как юла. Она сама из-под Брянска. На ее глазах фашисты спалили дом, в котором заживо сгорели ее пятилетний мальчик, отец и мать. Она была партизанской связной. Фашисты схватили ее, выдал провокатор, и они решили, как сказал гестаповский переводчик, „вывести весь ее род“, а потом повесить Олю. Ее чудом отбили друзья-партизаны и раненую переправили в Москву на самолете. При одном слове „фриц“ Оля скрежещет зубами. Как и я, она мечтает быстрее мстить немцам. Мечтает на фронте стать снайпером. Я уговариваю ее, что нет звания в армии почетнее, чем окопная медсестра.

Вот Люда Дремова, большая, медлительная, спокойная. Она эвакуировалась из Мелитополя. Семья осталась под немцем. Вчера, вижу, стоит в коридоре после занятий, тихонько плачет.

„Ты что, спрашиваю, Людочка? Или обидел кто?“ Она трет платком распухшие веки, говорит сквозь слезы: „Сколько мы еще можем сидеть тут, сложа руки? Ведь мы же все знаем, все умеем.

Ты только посмотри, что эти гады творят на нашей земле. Мы для них хуже любой скотины. А ведь они сами мразь, мразь, чума коричневая! Ей Богу, если через две недели не отправят в часть, сбегу, попутными эшелонами доберусь до фронта. Не могу сидеть сложа руки. Ненавижу!“ Зоя Марвина, веселая, смешливая. Поступив на курсы, срезала свою льняную косу до пят. „После победы, говорит, еще такую же отращу“. Она ездила в село под Волоколамском навестить стариков. Когда возвращалась в Москву, попала под обстрел „хейнкеля“. Была тяжело ранена. „У меня с Гитлером личные счеты, смеется она. — Он мне сделал легкое славянское кровопускание. Я ему сделаю полное выпускание его арийских кишок“.

А еще много таких, кого война пока впрямую не коснулась.

Все они, молодые девчата, и женщины средних лет, и даже пожилые, сорокалетние, хотят воевать за наши города, села, Родину нашу. Как сказал товарищ Сталин, славные предки наши служат нам путеводной звездой Невский, Минин, Кутузов. Правда, я знаю, сынок, что злее врага и страшнее войны еще не было. Но и мы сильны как никогда. В нашей ненависти сгорит проклятый фашист со своей звериной злобой.»

Письмо второе 24 сентября, Сталинград:

«Пишу третье письмо после отъезда на фронт. Два предыдущих были коротенькими, одно писала в эшелоне, другое во время привала на марше. Теперь есть время. Лежу в медсанбате. Ничего страшного, легкое ранение. Осколки мины пробили насквозь икры ног. В тыловой госпиталь эвакуироваться отказалась наотрез. Знаю, заживет быстро. А здесь сейчас каждая пара рук на вес золота…

Никогда в жизни я не думала, что огонь может быть таким страшным. Огонь, в котором горит все, даже камень. Ты знаешь, сынок, если еще две недели назад мне рассказали бы, что где-то существует такой ад, я не поверила бы. А теперь мы сами в самом центре этого пекла. И вроде бы начинаем понемногу привыкать.

За много верст до подхода к городу нас поразили далекие отблески разноцветного огня и бесконечный черный дымный шлейф. Поначалу было трудно дышать, гарь пожарища смешивалась с дымом от бомб и снарядов. Когда переправлялись через Волгу, я впервые видела, как горит вода. Она кипела от пуль и мин, по ней бежало пламя. была ночь. Но было светло, как днем, полыхали дома, камни улиц, горело все, что может и не может гореть.

Когда я была на курсах, нам говорили, что бомба дважды в одну точку не падает. Мне кажется здесь, в Сталинграде, в каждую точку попадало не по две, а по пять бомб. Представь себе, что ты лежишь на земле, а над тобой, на тебя летят сто штурмовиков. А за ними еще сто, и еще, и еще… И все целят только в тебя. И бомбы, и пушки, и пулеметы — все направлено на тебя. Защита одна. Нужно врыться как можно глубже в землю и не сойти с ума. В первые же дни мою шинель и гимнастерку пробило осколками и пулями в нескольких местах. А я не получила ни одной царапины. Вокруг все скрежещет, воет, стонет. И горит. Горит нещадно. Сколько же мы вынесли бойцов и командиров, пораженных огнем! Опаленных огнем, с обожженными лицами, руками, ногами. Только что оттащила на себе молоденького сержанта, забинтовала ему всю голову, а сквозь бинты сочится кровь, и он уже не кричит, а хрипит от боли. А ты снова бежишь за безумно обожженными, которые беспомощны, как дети.

Бинтуешь, бинтуешь и тащишь на себе в медсанбат, врытый в склон оврага. И теряешь счет вытащенных тобой из ада. Гром, вой, скрежет продолжается. Самолеты налетают прежними волнами, прежними сотнями. Огонь бушует, и дым чернее самой черной сажи. А ты замечаешь все это уже меньше. Сквозь самый страшный грохот тебя зовет стон раненых. И ты бросаешься на него, и шепчешь умирающему самые нежные слова, и тащишь его изо всех сил к медсанбату и веришь, что спасешь его, даже когда он перестает дышать.

Правда, нам — женщинам, здесь труднее, чем мужчинам. Я имею в виду суровый быт войны. Но ко всему привыкаешь. И мужчины заботятся о нас, как о младших сестрах.

К счастью, мы попали с Олей Кальченко в один артиллерийский полк. Когда позволяет боевая обстановка, держимся вместе. невзгоды легче переносятся. Раненых вдвоем легче переносить.

Судьба развела нас на время не сегодня, когда ранило меня, а вчера. Вот был денек! Мы уже здесь больше месяца. Прошли через все круги ада. Вроде ко всему привыкли. Ко всему, к чему немыслимо не то что привыкнуть, но просто один раз пережить. Оказывается, может быть хуже, страшнее и чернее самого страшного. Когда начался очередной налет штурмовиков, мы спрятались на КП моего моего комбата. Но это был не простой налет. Самолеты летели волнам и не видно было им конца. били все пушки немцев, все их минометы, все орудия танков. У связного Котикова лопнули барабанные перепонки и из ушей полилась кровь. КП был расположен в подвале большого каменного дома.

Подвал плясал как пьяный. Пыль и гарь густо висели в воздухе.

Все дышали через смоченные водой бинты. Видно, снаружи горел все, что еще могло гореть. После всего того, что было. Жарко, как в печке. Налеты и артобстрел кончились разом, и мы поползни отыскивать раненых, от дома к дому, от укрытия к укрытию.

Сыночек мой любимый! Если бы ты только знал, как ужасно чувствовать, то ты уже ничем не можешь помочь человеку. У одного оторваны обе ноги, и он уже истек кровью, но еще жив.

Другого ранило в живот, и он собрал свои внутренности с земли и держит их обеими руками. У третьего тяжкое ранение в голову, такое неизлечимо тяжкое. Когда такие умирают у тебя на руках, ты едва не теряешь сознание от жалости. И от того, что ничем на всем белом свете им уже нельзя помочь.

Ночью, когда бой немного стих, на КП неожиданно появился генерал. Нас разбудил своим докладом комбат. Генерал обнял его, вручил ему и еще двум бойцам медали „За отвагу“. Потом спросил, где медсестра, которая вытащила с поля боя пятьдесят раненых. Комбат позвал Олю. „Спасибо, дочка, — сказал генерал и поцеловал Олю. — Ты вернула нам сегодня полроты бойцов. За твой подвиг властью мне данною награждаю тебя медалью „За отвагу““. Тут Оля вся побледнела и стала падать. Генерал подхватил ее на руки, спросил: „Что с ней?“ Комбат сказал, что не знает. Тогда я набралась храбрости и сказала, что медсестру Ольгу Кальченко ранило в правый бок, и когда я ее перевязала, она продолжала выносить раненых из-под огня. Генерал долго молчал, глядел на Олю, которую уложили на комбатовскую койку.

Наконец сказал: „Она же сама и трех пудов не весит, а спасает, тащит на себе таких здоровенных мужиков, как мы. Легкая мишень для немца, открытая мишень. Отставить медаль „За отвагу“. Награждаю тебя, медсестра Ольга Кальченко, орденом „Красной звезды““. Тут адъютант что-то зашептал генералу. „Ну и что же, что нет орденов? Я ей свой вручу“. Снял со своей груди орден и прикрепил его на Олину гимнастерку. А когда уходил, приказал: „Отправьте медсестру в госпиталь“.

Когда я попала в медсанбат, разыскала Олю. Лежим рядом.

И у нее и у меня ранения легкие. На мой вопрос, какая самая важная армейская профессия, Оля отвечает — окопная медсестра.

Потом смеется, говорит, что снайпером быть, наверное, тоже неплохо. Мечтаем быстрее выбраться из медсанбата и вернуться в свой полк.»

Письмо третье 16 октября 1942 года. Мамаев курган:

«Витюшенька, мальчик мой ненаглядный! Я назвала тебя Виктором. В переводе с греческого это означает „Победа“. Так хотел твой отец. Он верил в нашу победу, думал, что она совсем рядом. Я тоже верю в нее. Но сколько крови еще прольется, сколько жизней уйдет, прежде чем она свершится.

Сегодня я родилась заново. Мой новый крестный отец — наш комбат Иван Петрович Варенцов. Сейчас вечер. Сидим в штабной землянке, ужинаем. Комбат, начштаба, еще несколько человек пьют свои фронтовые сто грамм, Оля и я заваренный до черноты чай.

С утра до полудня шел непрерывный бой. Немцы трижды шли в атаку и трижды откатывались назад. Ровный пологий склон хорошо просматривался и хорошо простреливался и нами ими. В третий раз наши ринулись в контратаку. Схватились в рукопашную. Немцы дрогнули, бросились наутек. Наши преследовали их какое-то время, потом залегли под пулеметным огнем, ползком вернулись назад. Огонь прекратился, и мы с Олей и с нами несколько бойцов покрепче, отправились за ранеными. Пошел мелкий дождь. От черных, тяжелых туч стало сумрачно. Мы быстро вынесли ближних к нашим окопам бойцов, почти все они были легко задеты. Некоторые после перевязок уползли сами. Намучилась я только с одним бородачом. Киселев, сибиряк. Ранение у него было в горло, видимо, задело позвоночник. Он хрипел, на губах пена. Каждое движение доставляло ему адскую боль. Я сделала ему перевязку, но разве она могла ему помочь? До наших окопов было больше двухсот метров, а все бойцы, которые были с нами, уползли с ранеными. Я гладила Киселева по руке, умоляла его потерпеть немножко, говорила что вот-вот подоспеют наши и мы осторожно перенесем его в медсанбат. Он сдерживался пока мог, но боль была такая сильная, что он со стона сбился на крик.

Ударили из разных точек сразу два немецких тяжелых пулемета.

Но пули шли заметно выше. то ли пулеметчики не видели нас со своих позиций, то ли не учли, что мы находимся в небольшой ложбине. Наконец подоспели два бойца, втянули Киселева на плащ-палатку, дотащили его рывками к нашим окопам. Я помогала легонько толкать его сзади, просил быть с раненым предельно осторожным. Киселев потерял сознание, смолк. Метрах в двадцати от наших окопов я повернула назад. Я знала, что чуть дальше того места, где я нашла Киселева, лежал еще один наш боец.

Долго не могла его найти. Сумрачно было. Да и он лежал между двух мертвых немцев. Ранение было тяжелое, грудь пробита навылет. Боец молодой, из нового пополнения, я его не знала.

Вел он себя молодцом. Даже попытался пошутить, что мои глаза действуют на него лучше всякого лекарства и он готов хоть сейчас снова в бой. Я минут пятнадцать провозилась, делая ему перевязку. Устала и решила передохнуть, прежде чем тащить его к нашим. Он был невысокого росточка и, видимо, очень легкий.

Облокотившись на одного из мертвых фрицев, я посмотрела в сторону немецких позиций и обмерла.

Метрах в трехстах от нас я увидела немцев в черных мундирах. Они шли, растянувшись плотной шеренгой вдоль всего склона с автоматами наперевес, шли молча, в ногу, без единого выстрела. За первой шеренгой я увидела вторую, и третью, и четвертую.

— Ты что там, сестричка, увидела такого интересного, что и глаз оторвать не можешь? — забеспокоился раненый, хотя и пытался скрыть тревогу веселым тоном.

— Ничего, миленький, — успокаивала я его. А сама понимала, что это конец. Я уже различала знаки на погонах, выражения лиц. У многих во рту были сигареты. Глаза, меня поразили их глаза. И тут я поняла, что они все были пьяные. Я поняла, что пьяные эсэсовцы шли в психическую атаку.

Наши тоже не стреляли, видимо, подпускали поближе. Можно было бы два раза добежать до наших. Но какая же сестра милосердия бросит раненого на поле боя? Я обняла его за голову, и все гладила его стриженый затылок, и говорила какие-то слова.

В эти мгновения мне было бесконечно жаль и его, и себя, и вех людей, которые гибли в огне этой проклятой войны. И еще я думала о тебе, мой безумно любимый малыш, и о том, что, отдавая свою жизнь, я спасаю свою. И тут я услышала над самым своим ухом крик комбата: „В машину, мать твою так!“ Я не слышала, как комбат подлетел ко мне на своем джипе, ветер дул в нашу сторону. Я вскочила на ноги, схватила раненого, он застонал.

Варенцов подковылял ко мне, у него еще не зажила нога, ранен он был при переправе через Волгу. Когда комбат развернул машину, до немцев оставалось пятьдесят метров. Теперь и раненый увидел эсэсовцев. лицо его посерело, он обеими руками сжал мой локоть. Казалось, мы ехали до наших окопов целый час. Перемахнули через них — и началось…

Так что мой крестный отец — Иван Петрович Варенцов. Земное тебе спасибо, комбат. Не от меня, от моего сына.»

Письмо четвертое 16 октября 1942 года. Мамаев курган:

«Идут непрерывные бои. Четыре-пять атак и столько же контратак каждый день. Но особенно тяжко, как мы слышали, сейчас на Тракторном. Много-много раненых.

Гибнут прекрасные ребята. Вчера прямым попаданием бомбы убило командира взвода противотанковых ружей Тимофея Шалого.

Вот у кого были стальные нервы! При любом налете или обстреле он командовал своим бойцам: „В ровики, дети мои, в ровики!“ Его так и звали Вровики. А сам забирался в воронку поглубже и оттуда наблюдал. И на этот раз в воронке был. Убит вопреки твердому армейскому поверию. Он был председателем колхоза на Алтае. остались вдова и семеро сирот. А он был представлен к званию Героя, в последних боях собственноручно подбил четырнадцать немецких танков.

Вчера был смертельно ранен и Костя-морячок, балагур и заводила, вожак комсомольцев полка. Во время одной из контратак упал командир штабной роты. Тогда роту поднял и повел за собой Костя-морячок. Довел до немецкой траншеи и там напоролся на фашистский нож. Пока я тащила его до наших позиций, он посмеивался, показывал на левый бок, говорил: „Эх, коротка кольчужка. Ты, сестричка, фильм „Александр Невский“ видела?

Вот и меня предала кольчужка“. Уже когда санитары положили его на носилки, он потребовал свою гитару и начал петь любимую „Темную ночь“. Уронил гитару, не допел песню. Сегодня на рассвете был убит командир взвода разведки Леонид Громада.

Пять дней подряд ходил впустую со своими хлопцами за „языком“. Сегодня притащил, да какого! Штабного офицера! Сдал пленного комбату, а сам стоял с хлопцами в окопе перед входом в землянку, рассказывал окружившим его друзьям, как они брали немца. Вдруг стал оседать на землю. Никто не успел понять, в чем дело, никто не слышал, как летела та проклятая пуля. Гимнастерка под сердцем потемнела от крови. Я бросилась к нему, но он прошептал: „Не трать бинт, родная. Это мои девять граммов ко мне пришли. Уж я-то знаю… А здорово мы этого немчуру сцапали, ей Богу, здорово!“ Это были последние слова Лени Громады, которого бойцы ласково звали за глаза „Академик“. Он до войны в Харьковском университете на четвертом курсе учился.

Мы с Олей были в штабной землянке, когда допрашивали последнего лёниного языка. Грузный немец, злой и глупый. То он кричал, что его отобьет у нас полк „СС“. Такая он, мол, важная цаца. То вдруг бросался на колени, протягивая портсигар, перстень, часы, умолял сохранить ему жизнь. Зазвонил телефон. „Языка“ срочно требовали наверх, к самому Чуйкову.

„Сейчас отправляем, — ответил Иван Петрович. — Сию минуту“.

Уже когда немец был у двери, комбат спросил: — Значит, вы считаете, господин майор, что жизнь отдельного индивидуума — ваша ли, моя ли превыше всего на этом свете?

Немец остановился, вскинул голову.

— Да, я именно так считаю, господин старший лейтенант.

Для меня моя жизнь дороже всего на свете, и если меня не будет, то не будет и ничего.

Тут Оля подошла к немцу, в упор бросила: — Врешь, гансик! Есть такое, что превыше любой человеческой жизни. Родина превыше всего. Меня не станет, а она будет всегда. Э-э, да где тебе это понять.

Немец недоуменно моргал рыжими ресницами, спрашивал переводчика, о чем говорит эта „милая русская девушка“.

— Не понимаешь, и не поймешь никогда, — продолжала Оля.

— Потому мы и погоним вас скоро прочь с нашей земли. И добьем, добьем в самом Берлине! Так и переведи ему, Сема.

Как мать, завещаю я тебе, мой любимый сын: на всю жизнь первой и святой заповедью пусть будут для тебя слова моей лучшей фронтовой подруги, в которых она выразила мысли всех нас — „Родина превыше всего“.

Оля — на редкость цельный человек. Я люблю в ней многие качества. Главное — завидное упорство в достижении цели. Она уже несколько раз выходила на ночную охоту со снайперской винтовкой. На ее счету тридцать два сраженных фрица. Я не удержалась, последовала ее примеру. Правда, мои успехи куда скромнее. Но могу сказать: за твоего отца рассчиталась я с лихвой. Буду бить их и впредь, как бешеных псов, за слезы и горе людей наших…

В короткие передышки между боями повадился навещать Олю один лейтенант. Придет с трофейным шнапсом и шоколадом, начинает комплименты говорить, предлагать руку и сердце. Оля сначала отшучивалась, потом всерьез рассердилась. А в последний раз, когда он попытался дать волю рукам, достал пистолет и спокойненько так сказала: „Еще хоть раз дотронешься пристрелю“. Лейтенанта как ветром сдуло. И шнапс и шоколад забыл.

Когда он ушел, Оля сказала: „Замараться пара пустяков. Как я на другого мужика посмотреть могу? Я в своем Степане души не чаю. Воюет где-то. Сердцем чую, что встретимся. Вовсе не потому, то в глаза больно взглянуть будет. Любая грязь моему нутру противна“.

Завещаю тебе, мальчик мой ненаглядный, вторую святую заповедь — будь чист перед людьми и перед собой и в мыслях и в делах своих. И помни, что самая горькая правда лучше самой сладко кривды.»

Письмо пятое 23 ноября 1942 года. Сталинград:

«Идут бои. Много раненых, много убитых. Гибнут молоденькие ребята, совсем мальчики. Им бы жить да жить. Ведь они и не видели-то толком ничего и не знали — ни девичьей любви, ни отцовства. Детство, школа, фронт. Тащу их под пулями в медсанвзвод, истекающих кровью, безмерно страдающих, умирающих на моих руках. А сама вижу тебя, тебя, мой сынок. безусый, юный, необстрелянный, ты попадаешь в самый кромешный ад, в самый страшный бой. Враги целят тебе в самое сердце. Я прикрываю тебя собою, как я готова прикрыть любого из наших бойцов…

В короткие передышки мы мечтаем о будущем. Мы знаем и верим в то, что эта война последняя и ради одного этого стоит умереть. Когда мы говорим об этом в наших землянках или в окопах, где смерть гуляет в двух шагах, нам, конечно же, не хочется умирать. И тем, у кого есть дети, и холостякам. никому не хочется. Но каждый знает, что бескровных побед не бывает. И мы платим за нашу грядущую победу самую дорогую цену.

Каждый надеется остаться в живых, но не за счет другого. Конечно, мой мальчик, на фронте всякое бывает. Видела я и трусов, видела и расстрелы дезертиров. И, знаешь, ничего кроме презрения и брезгливости не было в душе моей. Подумала однажды, что вот я, баба, умею подавить в себе страх, умею приказать себе пересилить страх, я могу, а мужик не может? Грош такому цена, а по чести говоря — и гроша много.

Да, каждый мечтает дожить до победы. Но никто не знает своей судьбы. Все окопники на фронте ищут свою запись в книге судеб, ищут своего бога. Только что справа и слева от тебя, в одном коротеньком метре, погибли ребята, с кем ты делила дымное тепло землянки, глоток кипятка, бинт. У тебя тлеет шинель, ее полы и рукава пробиты осколками, а на тебе — ни царапины. Все говорят: „Повезло!“ Конечно, повезло. Хотя частенько я вспоминаю лермонтовского „Фаталиста“…

Сегодня фриц совсем не тот, что три, четыре месяца назад. Сбили мы ему спесь. Показали, как говорят ребята, кузькину мать. Воюет так же зло, но уже и сдается в плен. И жалуется на вши, на морозы, Хотя настоящих наших морозов еще как следует и не нюхал.

Сегодня день рождения Оли. Утром политрук Фадеич подарил ей букет цветов. Нарисовал карандашом на листе армейской газеты гвоздики и ромашки. Вечером ребята собираются устроить концерт с гитарой и трофейным аккордеоном.

Опять атака. Вместе со всеми идем в окопы. Письмо допишу потом…»

Из письма комбата Ивана Петровича Варенцова:

«Черные дни прорыва из окружения, черные дни отступления. Нас оставалось пятеро, кто перенес все это, выстрадал все это. Вера Картенева была, пожалуй, самой сильной и самой стойкой из всех нас.

Какие качества отличали эту русскую женщину, нашего товарища, нашу верную боевую подругу, сестру Веру?

Верность и скромность. Верность идеалам, за которые она так геройски сражалась и за торжество которых отдала свою жизнь. Скромность ее граничила с самоотречением. Она присуща лишь людям, которые отдают себя без остатка ради счастья других. Для нас она была больше, чем младшая сестра, больше, чем боевой товарищ и друг. Для нас она была олицетворением всего светлого в наших женщинах. О таких поэты слагают песни. О таких писал свои бессмертные строки Некрасов. на них стояла и стоит Россия.

И выстоит! Когда ее сын в победном далеке вспомнит о своей матери, пусть увидит он не только ее прекрасный облик, а столь же прекрасную Родину-Мать, надевшую фронтовую шинель и спасшую будущее всего человечества от насилия и позора.

И пусть он будет их достоин…»

… Виктор спрятал письма. Вновь подошел к окну. Подумать только, он теперь старше мамы. Когда она погибла, ей было всего 23 года. И папа, он тоже был убит, не дожив до тридцати. Они ушли такими молодыми, чтобы жили мы, чтобы жизнь вообще продолжалась…

Под утро ему приснилась мама. Она выглядела совсем как девочка. Только была совсем седая. Он стоял перед ней на коленях и молчал. Слова, он боялся своими неуклюжими словами обидеть ее, спугнуть, потерять в этом прекрасном сне. Его любовь она прочитает в его глазах, это ведь так просто, они полны ею.

Мама гладила Виктора по голове маленькой ладонью. Как чудесно, как радостно было ему от того, что ее пальцы касались его волос, тоже уже подернутых сединой. «Мальчик мой родной, — ласково говорила она, — я знаю, как тебе временами тяжело. В тебя тоже стреляют. Ведь ты тоже в бою, в бою за жизнь. Я горжусь тобой, сыночек мой ненаглядный…».

Глава 9

Аудиенция

Аудиенция близилась к концу. Неру уже несколько раз, как бы невзначай, бросал взгляды на часы.

Бенедиктов снова мысленно проверил, все ли запланированные вопросы он обговорил.

— Господин премьер-министр, — заговорил он. — Еще один, на первый взгляд, казалось бы, пустяк. Но, насколько я понимаю, в деле укрепления или, наоборот, ослабления индийско-советской дружбы — пустяков нет, не так ли?

Неру, внимательно слушавший его, едва заметно кивнул.

— Так вот, поскольку в этом деле пустяков нет, считаю своим долгом, господин президент, просить вашей помощи в обуздании газеты «Хир энд дер». На ее полосах в последнее время поселился бешеный дух антисоветизма. Только за этот месяц «Хир энд дер» поместила об СССР четыре статьи — одна другой хлеще; клевета, вымысел, ложь. Венчает это сегодняшняя заметка. Вот, не угодно ли посмотреть, господин премьер? — И с этими словами Бенедиктов протянул через стол еще пахнувший типографской краской номер «Хир энд дер».

Взгляд Неру сразу упал на отчеркнутый синим карандашом двухколонник под заголовком «Советский посол насаждает рабский труд в Бхилаи». Премьер стал внимательно читать, — как если бы он уже не прочитал эту заметку за час до встречи с Бенедиктовым: «…Нам сообщили из заслуживающих доверия источников, что советский посол в Индии г-н Иван Бенедиктов недавно вновь побывал в Бхилаи, где провел секретное совещание с руководством строительства. На совещании стоял вопрос о максимальном сокращении стоимости работ при завершении первой очереди завода. Рекомендации посла Советов были конкретными и впечатляющими: привлечь на работы женщин и детей, снизив таким образом расходы вдвое.

Г-н Бенедиктов, получивший определенный опыт по части рабского труда в известный и достаточно сложный период истории Советов, волен предлагать рекомендации в пределах одной шестой части земли. Что же касается Индии, то мы сами сумеем наметить пути наименее безболезненного развития нашей промышленности. Сами — без людоедских подсказок полномочного представителя державы, назойливо рекламирующей себя самой высокогуманной на этой планете…» Неру молча возвратил газету Бенедиктову. быстро записал что-то у себя на календаре. Извинившись, вышел в маленькую соседнюю комнату, снял телефонную трубку, набрал номер. Сказав что-то на хинди, он секунду-другую слушал ответ. Видимо, кто-то возражал. Премьер резко и громко повторил то, что он уже только что сказал. Повторил еще раз. Бросил трубку, пробормотал: «Раттак распустился вконец. Ну ничего…» И, вернувшись в кабинет, после краткой паузы, уже улыбаясь, обратился к Бенедиктову: — Не стоит обращать внимание на клевету мелкого пакостника. Кто его всерьез принимает?

«Да вся оппозиция, — хмуро подумал Бенедиктов. — Она-то уж постарается раздуть из клеветы мелкого пакостника очередной крупный антисоветский скандал».

«Русские, — думал Неру, — едва ли не самая любопытная нация на земле. Из пепла до могущества — за полвека. Взять хотя бы этого Бенедиктова. Ничего особенного вроде бы — человек как человек. Из крестьян „пролетарского происхождения“.

Однако иным сиятельным вельможам я не посоветовал бы вступать с ним в состязание ни по уму, ни по хитрости, ни по хватке. Я Кембриджский университет кончил. Он, насколько помнится, ничего, кроме какого-то сельскохозяйственного колледжа. Впрочем, это характерно для его поколения. Эрудитом я бы его не назвал — во всяком случае, Софокла от Эврипида он едва ли отличит. Но дипломат-практик он — отличный. Вот только своей ортодоксальностью — и в речи, и в поведении — может вызвать раздражение…» «Иногда мне кажется, он считает меня законченным вахлаком, — думал Бенедиктов о Неру. — Правда, бывало, что в кругу своих министров он пел мне и дифирамбы. Бывало… Когда он искренен, этот не по годам энергичный старец? Недруги величают его многоопытным хитрецом. Да, со многими политиками сталкивала меня жизнь. Этот, пожалуй, самый выдающийся».

Неру вышел из-за стола и, проводив Бенедиктова до двери, обнял его одной рукой за плечо, заглянул ему в глаза. Вдруг нахмурился, — что-то вспомнил, всплеснул руками, хлопнул себя слегка ладонью по лбу и, восклицая: «Ай-ай! Забыл! Забыл, старая развалина. Вот уж воистину стар становлюсь», — подвел Бенедиктова к невысокому круглому столику, стоявшему у окна, усадил на диванчик, сел рядом.

— Дорогой мой Иван Александрович, — начал он, смешно выговаривая эти трудные для него русские имена. — Хочу от души поздравить вас с шестидесятилетием. не буду говорить панегирики, не люблю я их, да и не нужны они нам с вами. Пусть-ка другие потрудятся, да сделают хоть пол-столько на благо наших стран. Вам я хочу пожелать лишь одного здоровья. И вот вам от меня и от моей семьи небольшой презент! — он встал, открыл стенной шкаф, достал оттуда приготовленный накануне жезл из слоновой кости и черного дерева.

— Такие жезлы, — полуторжественно, полуинтимно продолжал Неру, дарили древние владыки Индии воинам. особо отличившимся в битвах за родину. Я дарю его вам, друг мой, в знак большой дружбы между нашими странами. Вы многое делаете для ее укрепления. А это ведь тоже ответственный участок битвы за новую Индию!..

Сидя в машине, Бенедиктов с удовольствием расстегнул верхнюю пуговицу рубашки, ослабил галстук, вздохнул и закрыл глаза. Он в который раз думал о том, какая сложная Индия страна и как тяжело здесь работать. Хотя и любопытно.

Он хорошо помнил разговор в Москве перед его назначением сюда, в Индию. тогда ему прямо сказали, что выбор пал на него в силу целого ряда причин, а именно: во-первых, в Индии посол нужен сильный, многоопытный, талантливый организатор, — именно такой, как он, Иван Бенедиктов, ибо всемерное укрепление дружбы и сотрудничества с новой Индией — одна из кардинальных проблем нашей внешней политики; и, во-вторых, он, Иван Бенедиктов, во время своих двух предыдущих поездок в эту страну сумел установить добрые, более того, дружественные отношения с премьером Индии и с целым рядом ее руководителей, министров, парламентариев, общественных деятелей.

Да и что он мог, в конце-концов, возразить против этого предложения? Он был — пока, слава богу — здоров, полон сил.

Нежелание жены отрываться от московских радостей? Тоже мне причина! Учеба детей в университете? Но ведь все равно рано или поздно дети улетают из отцовского гнезда. Нет, причин для отказа у него не было.

Приехав в посольство, Бенедиктов прошел в свою резиденцию. Принял прохладный душ. Выпил стаканчик разбавленного ледяной содовой красного кьянти. переоделся в легкий светлый чесучевый костюм.

Прошелся несколько раз из конца в конец гостиной, делая глубокий вдох и отводя руки на высоте плеч, насколько мог, назад за спину. остановился перед зеркалом, пригладил еще густые волосы и сам себе заговорщически лукаво подмигнул: «Ну что, Бенедиктов, вот тебе и шестьдесят стукнуло!.. Интересно, сколько человеку остается жить, когда ему стукнет шестьдесят?

И когда врачи, да и он сам, считают, что он находится в относительно добром здравии? Тридцать? Сорок? Пятьдесят лет?

Взять, например, Толстого, Вольтера, Бернарда Шоу… Черчилль смолил непрерывно сигары, глушил коньяк — по бутылке в день.

И, говорят, предпочитал наш, армянский… — Бенедиктов усмехнулся, представив себе Черчилля, с которым он встречался, с сигарой и рюмкой коньяка. — И ничего — наверно, до ста бы дотянул, если бы не бурно прожитая молодость…» Напевая вполголоса «Сердце красавицы…», Иван Александрович не спеша направился на второй этаж в свой кабинет. В приемной его уже ждал помощник. Пройдя в кабинет, Бенедиктов сел в кресло, спросил: — Ну-с, друг мой, что сегодня новенького из Москвы? Присаживайтесь, что же вы стоите?

Зная, что обращение «друг мой» неизменно означало доброе расположение духа «самого», сухопарый, подтянутый помощник улыбнулся, протянул папку с бумагами. Но продолжал стоять.

Телеграмм было две. В обеих его поздравляли с шестидесятилетием, с орденом, желали здоровья, счастья.

Оставшись один, Бенедиктов повернулся в кресле к окну, задумался. Высоко в небе, широко распластав крылья, парил орел. Он делал большие круги, становясь все меньше и меньше, пока, наконец, не растаял в слепящем просторе. Никто не видел, как умирают орлы. Бенедиктов вспомнил: где-то он читал, что орел, почувствовав приближение смерти, взмывает ввысь и, сложив крылья, падает вниз, разбиваясь о скалы. Красивая, гордая жизнь у этой птицы. И горькая смерть…

К семи часам вечера в гостиной Бенедиктова собирается человек пятнадцать. Появляется и сам хозяин* Он в сером легком костюме, сияющий, радостный. Вместе с ним входят экономический советник Сергеев, инженер Голдин и Кирилл.

— Извините за опоздание, друзья, — говорит посол. — Дела!.. Прошу к столу! Асенька, — он отыскивает глазами жену военного атташе Кочеткову, хохотушку и модницу. — Не откажитесь быть хозяйкой нашего застолья!..

За столом некоторое время все молчат. Никто не решается взять на себя инициативу произнести тост.

«Боятся, как бы их в подхалимаже не обвинили», — недовольно думает Бенедиктов. Он встает, поднимает бокал с шампанским.

— Спасибо вам за то, что вы пришли разделить со мной мою радость, говорит он. — Да, да, я не оговорился — радость, мое шестидесятилетие. Ведь многие из вас как думают? Бенедиктов — старик. Скоро на пенсию пора… И правда, по годам я старше многих, сидящих за этим столом. Но я убежден, что человеку столько лет, на сколько он себя чувствует. Итак, за энергию и молодость в работе! Во всем: в жизни, в труде, в любви, — за молодость!

— Ивану Александровичу — ура! — негромко восклицает Раздеев и бежит чокаться с послом. Второй тост произнес Кирилл.

Он встал среди общего разговора, почти никому тут не известный человек, постучал вилкой о рюмку.

— Я не мастак тосты говорить. Но два слова скажу. Скажу!

Да, извините, товарищи. Кто я, к примеру, такой? Рабочий с Бхилаи. Монтажник. Вот и все. А с Иваном Александровичем мы лет сорок знаемся. Если я что не так, ты, Иван, скажи. Добро?.. Я не за посла Бенедиктова, я за рабочего человека Бенедиктова хочу выпить. Иван всю жизнь свою тружеников был. Великим. И когда простым сельхозрабочим был. И когда директором совхоза — а я тот совхоз строил. И когда послом. За тебя, Иван, сын Александра, рабочий на земле человек!

Кирилл выпил рюмку водки до дна, осторожно поставил ее на стол, подошел к Бенедиктову. Они крепко обнялись, расцеловались по-русски, трижды…

Танцы? были и танцы. И Бенедиктов так самозабвенно кружился в вальсе с Асенькой Кочетковой, что у многих молодых мелькала ревнивая мысль: «И откуда что берется? Ведь в седьмой десяток вступил»…

Глава 10

Неотправленное письмо Беатрисы,

написанное за месяц до приезда Раджана в Нью-йорк

«Раджи, милый, любимый, несравненный!

Пишу тебе эти слова и понимаю — какие они безликие, стертые, затасканные. Не потому ли зачастую любящие говорят на языке, понятном лишь двоим? Но для разговора на таком языке нужно, чтобы ты был рядом. Ведь это язык устный, на бумагу он не ложится — получается абракадабра. Я сижу на террасе летнего дома, что в сорока пяти милях от „Большого яблока“, на берегу океана. Три часа дня, идет мелкий, теплый дождь.

Грустно. Кажется, из белесых нитей небо без устали ткет саван для надежд и мечтаний. Хочется закрыть глаза и плакать и не думать ни о чем. Но я не могу не думать. О тебе, о себе, о нас. Думать не конкретно о каких-то поступках в будущем, делах, а просто так: на свете есть ты, и я люблю тебя, и между нами — вечность. И я плачу, но слезы легкие, не горькие, без обиды на судьбу или кого-то. Нет, они льются, а я улыбаюсь, не вытирая их, я знаю — скоро, совсем скоро рядом будешь ты. Так рядом, что я смогу протянуть руку и дотронуться до тебя и утром, и вечером, и ночью.

Дотронуться! Сказали бы мне о подобных мечтах год назад!

Я, наверно, потеряла бы сознание от смеха. Да, все меняется, и быстро. Теперь мне не до смеха. Ожидание выматывает сильнее самого рабского труда.

Постепенно привыкаю к газете. Славные ребята здесь трудятся. Всякие попадаются, конечно, но в основном это порядочные парни. Помнишь Тэдди Ласта по прозвищу „О'кей“? Он процветает. Почему? Ответ даст его новое прозвище, которое теперь пристало к нему намертво: „Флюгер“. Когда он трезв, он со мной в высшей степени почтителен. Когда же хлебнет слегка „горячительного“, пытается волочиться, изобретает комплименты, приглашает в гости. О Боже! Над ним смеяться — и то скучно.

Искупалась — и продолжаю тебе писать. Дождь кончился.

Солнышко, воздух прозрачен и пахнет морем. Настроение радостное, под стать природе. Скользят по воде белые свежеумытые яхты. Их паруса уносят меня в даль, по годам-волнам, в детство.

Вот я совсем кроха, мне пять лет. Дом в имении моего прадеда казался огромным и таинственным. Иногда я пряталась в одной из многочисленных темных комнат и с замиранием сердца слушала, как мама зовет меня обедать. Голос ее ближе, ближе, сердце стучит так, словно маленький молоточек бьет меня в грудь. Но голос слабеет, и я торжествую, я, затаив дыхание, выхожу из убежища, столь надежного и верного, бегу изо всех сил в столовую и сажусь на свое место, нацепляю салфетку и со строгим лицом смотрю в тарелки. Мама появляется на мгновение позже. Всплеснув руками, сокрушается: „Ты где пряталась, проказница?“. Я скромно отвечаю: „Мамочка, но я же здесь все время была“. Отец, наскоро прочитав молитву, едва заметно улыбается, начинает есть суп.

Отчего дети так естественно, так горячо, так самозабвенно мечтают: „Я хочу быть птицею!“, „Я хочу быть рыбою!“, „Я хочу быть собакою!“. „А я дерево!“, „А я — ветерок!“… Теперь я думаю, в основе этого лежит перемещение душ. Дети помнят свои бывшие жизни лучше, чище, точнее взрослых. Как-то я сказала маме (кажется, маме), что я хочу ослика, живого, настоящего. Через два дня у нас появился чудесный ослик — ласковый, смешной. Он слушался меня беспрекословно. Как я его любила! Как расчесывала его гриву, чистила щеточкой бока вместе с грумом! как мечтала сама быть осликом, чтобы никогда-никогда не разлучаться с Майлав. И вот, представляешь, однажды грум хотел его отвести на конюшню, а Майлав заупрямился. И грум, недолго думая, ударил его стеком по морде, да так, что у того из носа брызнула кровь. Что со мной было! Изо всех сил, что были у пятилетнего ребенка, я колотила ухмылявшегося гиганта-грума по животу, я рыдала, кричала, звала родителей на помощь. Меня уложили в постель, когда я немного успокоилась, и я впала в апатию. Именно тогда я впервые не хотела жить. Я открыла страшную тайну — люди могут быть беспощадно жестокими к тем, кто нам дорог, кого мы безумно любим. И от своей жестокости люди получают удовольствие — это я тоже тогда хорошо запомнила. Не от радости других, а от страданий кто-то может счастливо улыбаться, испытывать явное наслаждение. Мне казалось, что наступит конец света. И я ждала его со страхом, но с покорностью. Конец света не наступал, жизнь продолжалась…

Когда мне было десять лет, в моем сердце вспыхнула первая и, как я тогда была абсолютно уверена, единственная на всю жизнь любовь. А он — им был самый красивый, самый добрый, самый умный на свете мужчина. Он — Роберт Дайлинг. Ощущение того, что я люблю его, пришло как озарение. Я знала его столько, сколько помнила себя. И всегда, до того рокового дня, он был для меня одним из Страны Взрослых, куда вход нам, детям, воспрещен. Да нам и не нужно было, у нас свой мир захватывающий и сложный, мир со своими законами и устоями. И вдруг, это было на Пасху, — я словно проснулась. И увидела, что передо мной прекрасный принц, который мне всего дороже в жизни. Роберт имел дурную привычку — играть в ухаживание за мной, как если бы я была действительно его избранницей. Раньше эти ухаживания были иногда захватывающей дух, иногда забавной, но всегда — игрой. На этот раз игра вдруг показалась мне безобразной. Виною тому был и снисходительный тон Дайлинга, и его не очень ловкое перемаргивание при этом с папой.

Главное же заключалось в другом. Роберт приехал к нам с очередной своей пассией. Ранее — сколько их было! — я их не замечала. тут же я возненавидела бедную женщину с первого взгляда. Впрочем, почему „бедную“? Я переживала свое горе в гордом одиночестве, ни словом, ни поступком не показав „этим взрослым“ всю ужасающую бездну своих переживаний. Мне кажется, и мама, и папа, и Роберт о чем-то догадывались. Больше других Роберт. Он даже пытался, довольно робко и завуалированно, со мной объясниться. Но я едва удостоила его взглядом, полным презрения, и не дослушав невыносимых по своей беспомощности аргументов („Я тебе как родной отец“, „Останемся друзьями“), убежала в свою спальню, где и проплакала весь вечер.

То что я скажу тебе сейчас, я могла бы и не говорить. Но наверно будет лучше, если ты об этом будешь знать. Спустя семь лет после той Пасхи я стала любовницей Роберта. Правда, на одну единственную ночь. Это было как наваждение, как неизбежная болезнь. Переболев ею, я как бы очнулась от долгого и страшного кошмара. Конечно, я увлекалась какими-то мальчишками-соседями, соучениками, братьями подруг. Даже целовалась не раз. Но Роберт был бог, суровый и нежный. Вне конкуренции.

Вне критики. Вне сравнений. В ту ночь кончилось семилетнее рабство. И я не знала — к лучшему ли это. Кумир, пока он не повержен, заставляет жить. Потом жить уже надо смочь самому или выдумывать нового кумира. Мою жизнь заполнило серьезное, систематизированное чтение. И помог мне в этом отец. думаю, что он не знал про мою близость с Дайлингом. И слава Богу!

Никто не знал. И Роберт никогда и никак не напоминал про ту ночь в Сан-Диего.

Я не думаю, чтобы ты ревновал меня к Роберту. Особенно сейчас. Бедняга Роберт Дайлинг! Он не интересуется, что стало с любовью его жизни Лаурой и с сыном, которого она ему родила. Он даже не знает, в каком столетии он живет. Да и вообще, беспочвенная ревность оскорбляет человека, вернее, двух — того, кто ревнует, и того, кого ревнуют. По-моему, так: или есть любовь — и тогда ревность просто нелепа; или нет любви и тогда ревность смешна. Знаю, знаю заранее все возражения „Ревнует, значит, любит“, „Шекспир был не дурак“, и все такое. Кстати, ревность Отелло не нелепа и тем более не смешна.

Она трагична, ибо этот доверчивый взрослый ребенок так легко обманут. Может, сам того неосознанно хотел? Но зачем? Довольно об этом…

По одной из программ телевидения передается „Петрушка“ Стравинского. Какое торжество, какое буйство красок, радости, хаотичного, но разумного движения! Проза, поэзия, музыка, по-моему, составляют первооснову человеческого духа. Да, и другие искусства тоже. Но эти главные. настоящую музыку, к тому же, не надо интерпретировать, „переводить“. Она, пожалуй, и есть самое древнее человеческое самовыражение. Наша нью-йоркская „Метрополитен Опера“ не такая уж плохая. Есть солисты мирового класса. Хотя до Большого им далеко. Когда я думаю о тебе, я слышу тончайшие и сложнейшие мелодии Моцарта.

Они появляются откуда-то очень издалека, звучат едва-едва слышно, ширятся, затопляют все и вся вокруг меня, меня самое, каждую клетку во мне. И вдруг смолкают. И почти без паузы громко вступают тамтамы. И снова Моцарт. И опять тамтамы. Я преклоняюсь пред твоим интеллектом, вобравшим в себя — сознательно и независимо от твоей воли и желания — все лучшее, что создала долгими тысячелетиями твоя древняя цивилизация. И я жажду твоей близости…

Как же тесно в человеке перемешано звериное и разумное.

Как часто даже очень сильной воли не хватает для победы разума. Я безумно устала от бесконечной борьбы этих двух начал.

Жажду возможности расслабиться, забыть обо всем. Пусть будет так: „Ты и я — и весь остальной мир“. Нам нет до него дела.

Созданный нами собственный наш мир огромнее всех видимых и невидимых миров. И наполненнее. И, конечно, разумнее и — следовательно — добрее.

У меня есть шкатулка из старинного серебра, мамин подарок. Я положила в нее девяносто даймов (десятицентовая монета). Это было в тот день, когда я получила от тебя письмо, что через три месяца ты, вероятно, приедешь. Вечером, когда кончается очередной день, я вынимаю из шкатулки очередной дайм. Уже осталось около тридцати, последняя треть. Я не говорила тебе о том, что в нашей семье с даймом связана фамильная легенда-быль. У моей прапрапрабабки было три претендента на руку и сердце. Объявились они на борту шхуны, когда Айлин — так ее звали — плыла из Англии в Новый Свет, намереваясь там попытать свою судьбу. Говорят, она была красавица, но круглая сирота. Она не знала, кому из трех отдать предпочтение, все они были молоды, отважны, хороши собой. И тогда Айлин предложила провести состязание: она подбросит дайм, единственную монету, которая у нее к тому времени оставалась, и тот из троих, кто первый попадет в нее из пистолета, тот и станет ее избранником. Бросили жребий. Выстрелил первый, промахнулся. Выстрелил второй — тоже промах. Выстрелил третий (его звали Ллойд) — на палубу шхуны упала половина дайма, пуля разрезала монету точнехонько пополам. Эту половинку я ношу на цепочке на шее, она передается у нас в роду от женщины к женщине. Мы, Парселы, считаем, что дайм приносит счастье.

Иногда, ты знаешь, я чувствую, как во мне играет кровь моей прапрапрабабки Айлин. И я тайно горжусь этим.

А теперь мне вновь хочется купаться. Прощай, любимый, бегу от тебя навстречу внезапно появившимся волнам. Хочу ветра, хочу бури, и свою шхуну, и свой дайм. И чтобы ты был моим Ллойдом. Ведь ты им будешь, я знаю!

Твоя Беата».

Глава 11

Ленивый уикэнд

Временами Джерри захватывало ощущение бесконечной, неизлечимой усталости. Чаще всего это случалось в конце дня.

«Одиночество в сумерки», — так он сам определял подобное состояние. Он вспоминал, что скоро ему уже будет шестьдесят пять; что он в жизни все видел, все испытал; что дочь и жена обеспечены так, как обеспечены в Америке немногие, скорее всего — единицы; и что они переживут его смерть без особого надрыва и, тем более, без какого-либо умственного или физического стресса: поплачут, повздыхают — и успокоятся. Да, в такие минуты он хотел уйти из жизни. Будучи человеком одаренным, разносторонним, глубоким, цепким умом он понимал, что его финансово-промышленная империя, созданная с таким титаническим трудом (теперь он мог трезво и как бы со стороны оценить все, им содеянное), со временем распадется. Не потому, что придется произвести раздел всего имущества между Беатрисой и Рейчел. И не потому даже, что нет наследника, которому можно и следовало бы завещать ключевые позиции в Деле. Джерри не верил в бесконечное продолжение одного рода, одного клана.

Бог с ней, с бесконечностью. Все когда-нибудь умирает: человек, бизнес, цивилизация, галактика… Противоестественно торопить, подталкивать этот процесс, но в равной степени бесполезно его сдерживать.

В основе всех этих мыслей был фатализм. Да, Джерри был убежден, что где-то (не имеет особого значения, где именно) существует Книга Судеб, в которой до самого Судного дня и обо всем и обо всех сделаны соответствующие записи. В двадцать пять-тридцать лет он открыто смеялся над судьбой. Он говорил — друзьям, любовницам, всему миру, — что по-настоящему сильный человек сам делает свою судьбу. И если она ему чего-то недодает, лишает его чего-то, нужного ему, то он должен взять это недоданное и нужное силой, хитростью, обманом. Он смеялся над судьбой, и она ему покорялась. О, тогда он хорошо знал, что ему нужно. Он разорял конкурента, делал очередной миллион, удачно играл на бирже (он, впрочем, всегда удачно играл) — это были шаги на пути к счастью. ОН создавал новую книгу это было утверждением всепобеждающей жизненности его интеллекта.

Неужели человеку нужно прожить долгую жизнь, чтобы понять тщетность и суету бытия? Задаться всерьез вопросом: «Зачем я здесь?». И задуматься о невозможности дать на этот вопрос сколько-нибудь вразумительный ответ? «Истина — в вине», «истина в женщине», «истина в познании» — пустое все это.

Пустое, как банковский счет банкрота. «Истина — в бытие». Дерево, человек, муравей — все равны перед этой низшей истиной.

Высшая истина, в чем она? Или ее нет? Она есть, есть! Иначе будь проклято все видимое и невидимое, явное и тайное, ушедшее, и то, чему еще предстоит прийти.

«Одиночество в сумерки». Неужели это и есть медленное умирание? Исчезает интерес к приобретательству дорогостоящих пустяков (к примеру, машин), к хорошеньким женщинам, к излюбленным сортам вин и крепких напитков. В такие минуты Джерри устраивал себе своеобразную проверку на старость. Он уезжал за границу и «взрывался»: покупал яхты и гоночные «феррари», в день менял по нескольку женщин, и пил, пил так жадно, ненасытно, словно каждая новая бутылка была самой последней.

И всякий раз, почувствовав в себе прежнего Джерри Парсела, он на какое-то время успокаивался. Но это была проверка Парсела-человека. Несравненно тяжелее было устроить проверку Парселу-главе империи. Какие здесь применить мерки, критерии?

Рост прибылей? Но его капитал к этому времени был настолько велик, имел такой разумный и активный оборот, что на какое-то весьма длительное, хотя и обозримое, будущее рост прибылей обеспечивался: удачными вложениями за границей и дома, высокими банковскими процентными ставками, крупной игрой на бирже. Он по-прежнему активно и изобретательно, изящно и остроумно руководил деятельностью своих компаний. за исключением двух часов, которые неизменно принадлежали работе над рукописями, все свое время он отдавал заседаниям Совета Директоров, инспекционным поездкам на крупнейшие предприятия, встречам с нужными людьми в Капитолии и в штатах, изучению западнонемецкой и японской конъюнктуры, ознакомлению с потенциальными емкостями русского рынка. Но он-то знал, что все это — ровное, пока незаметное для постороннего взгляда, но тем не менее неизбежное затухание могучего импульса энергии, идущего из прошлого и обреченного. На создание нового импульса, нового кардинально, качественно, он способен уже не был. Не имел сил. И он знал это, пожалуй, один он. Да и зачем, во имя и ради чего? Не родившихся внуков? Погрязшего по горло, по самый рот в дерьме человечества? К черту головную боль о счастье грядущих потомков. К черту вселенскую филантропию (хватит уже созданного им Фонда Парсела, да-да, хватит!). Он и пальцем не шевельнет в дерзкой, опасной и — он знает это наверное! — бесполезной попытке изменить хоть одну букву в его строке в Книге Судеб. Он бесконечно, неизлечимо устал.

Пребывая в таком настроении, Джерри Парсел в сопровождении жены, секретарей и телохранителей летел в одну из авгус- товских пятниц 196… года в Сан-Франциско. Хмурый, молчаливый, он пил «мартини» и смотрел в иллюминатор своего огромного красавца-«боинга». «Пролетаем над Денвером, сэр», — командир корабля нагнулся к Джерри с улыбкой, облокотился на пустое кресло рядом с боссом — Рейчел была в баре. Джерри исподлобья взглянул на высокого, пожилого авиатора, ничего не сказал. Тот подождал минуту и вернулся в свою кабину. «Стареет Джерри. Все мы стареем», — подумал он. «Арчи Бликфилд отлетался, — решил в то же время Джерри. — Пока он не гробанул этот тарантас вместе со всем его содержимым, пора, самая пора списывать его на землю. Пусть на грешной земле покомандует. А то все время в облаках витает. Хотя кто знает, где проще?».

Парсел и Бликфилд знали друг друга около двадцати лет.

Во время высадки десанта в Нормандии стропы захлестнули купол парашюта Джерри. В затяжном прыжке Арчи сумел вцепиться мертвой хваткой в Джерри, и они приземлились на одном парашюте. С тех пор они не расставались. «Денвер… Денвер… — Парсел всматривался в скопления зданий, едва различимые с такой высоты. — Ах, да, здесь на двух наших заводах сейчас местные профсоюзы затеяли эту нелепую забастовку. Их национальное руководство выжидает. Прикидывает, сколько из меня можно выдавить за то, чтобы забастовка так и ограничилась Денвером».

Джерри встал, пошел в кабину пилота. Бликфилд улыбнулся ему своей обычной доброй улыбкой. «Арчи, спасибо, дружище, за подсказку о Денвере. Клянусь святым Яковом, я и впрямь почти забыл об этой забастовке. Столько дел! Сейчас я распоряжусь, чтобы все уладили за уикэнд. Каждый день затяжки стоит десятки и десятки тысяч. Но даже не это главное. Главное — фактор моральный. Хозяин — я, а не профсоюзы. Так будет, пока не погаснет солнце. И еще — ты не обращай внимания на то, что я иногда излишне сух или даже невежлив. Я, ты знаешь, на всю жизнь — „нормандец“ и твой должник». Бликфилд хотел что-то возразить, но Парсел обнял его за плечи: «Не надо».

От Сан-Франциско до Секвойевой рощи кавалькада из трех машин добралась за час. В тени могучих — в пять-семь обхватов — вековых деревьев разместились сотни четыре комфортабельных вилл. На жаргоне трехсот семидесяти пяти членов клуба, которому принадлежала роща, эти виллы называли хижинами. Они группировались в обособленный «кэмпусы» — лагеря по принципу родства, симпатий, связей. В лагере «Лужайка Бэмби» одна из хижин принадлежала Парселу. Ровно в пять часов пополудни Джерри представил собравшимся у него девяти друзьям профессора Збигнева Бжезинского.

— Господа, стоит ли говорить о том, как велика честь выступить перед виднейшими практиками свободного предпринимательства. Тема моего сообщения — «Большевистские просчеты и их возможное использование», Бжезинский откинулся на спинку кресла и довольно долго собирался с мыслями. — Я понимаю, что сегодняшняя моя аудитория весьма и весьма хорошо подготовлена. Поэтому позволю себе остановиться лишь на самом главном.

Специалисты русского сектора Колумбийского университета не только скрупулезно фиксируют, но и всесторонне анализируют все отдельные ошибки, промахи, недоделки и недостатки русских. Это первый, низший этап работы. Второй заключается в том, что разрозненные анализы синтезируются, сводятся воедино. И, наконец, высший этап — подготовка практических рекомендаций на основе синтеза ошибок, — лицо Бжезинского собралось в добродушный кукиш. Справедливости ради, сразу оговорюсь — русские довольно яростно сами обнаруживают недостатки у себя. В их прессе публикуются фельетоны и реплики. Есть сатирические издания. Но от обобщений они зачастую сознательно воздерживаются, допуская критику лишь низшего и иногда среднего звена. Критикуют, как они сами выражаются, дворников.

Бжезинского слушали внимательно. Гости Джерри, соседи по кэмпусу (среди них двое-трое — богаче Парсела), знали, что он не терпит дилетантизма ни в чем. Джерри смотрел на профессора и думал, сможет ли из того со временем получиться крупный политик. Знания, энергия, безупречная биография — все это есть.

Связи со столпами элиты бизнеса будут. Он малый талантливый, первый свой приезд сюда сумеет развить в непреходящий успех.

И возраст вполне подходящий — сорок. Да, вроде бы все говорит в пользу Бжезинского. Однако, есть одно «но». Злоба, клокочущая, вырывающаяся наружу злоба к русским — именно она, как это ни парадоксально, не позволит профессору сделать карьеру в сфере практической политики. Политик должен быть мудр. А мудрость исключает злобу, поспешность, необдуманные ходы.

Она, мудрость, злобу заменяет ненавистью, поспешность — умением выжидать, необдуманные ходы — дьявольской расчетливостью. Пожалуй, можно согласиться с тем, что неистовая злоба Бжезинского помогла ему обратить на себя внимание, выделила из легиона подобных ему ученых, профессоров, аналитиков. не слишком ли много их сейчас расплодилось — советологов, кремленологов, экспертов по России, Восточной Европе?

Нет, из Бжезинского стоящего политика всеамериканского и, тем более, планетарного масштаба, пожалуй, не получится…

— На мой взгляд, — говорил Бжезинский, — крупнейшая из всех ошибок большевиков была совершена в день, когда они взяли власть. Объявив о том, что церковь отделяется от государства и что оно, это новое государство, является атеистическим, у мужика отняли Бога. Может быть, создали что-нибудь равноценное взамен тысячелетней веры? Нет, нет и нет. Переделать природу человека? Это оказалось не под силу даже «освободившемуся пролетариату, вооруженному могучим учением современности марксизмом-ленинизмом». Я употребил здесь клише русских — слово в слово. Впрочем, дело не столько в словах, сколько в сути явлений, за ними скрывающихся. Итак, у мужика отняли веру, которая — хорошо ли, плохо ли, веками сдерживала зверя в человеке, лишили его первоосновы морали. В результате убийства веры постепенной эрозии подверглись естественные человеческие идеалы — честность, правдивость, достоинство, бескорыстие, порядочность.

«Злоба, и на сей раз злоба мутит рассудок почтенного профессора», думал Джерри, хмуро слушая Бжезинского.

Джерри вспомнил о старинном русском иконостасе, который он, используя свой дипломатический паспорт, вывез в Штаты из Москвы несколько лет назад. По утверждениям экспертов Парсела, иконостас был бесценной исторической реликвией. А ведь Джерри отдал за него сущий пустяк, кажется, что-то около тридцати тысяч долларов. «Пятнадцатый век?!» — удивлялись его гости, рассматривая искусно реставрированные иконы. И Джерри чувствовал, что отношение большинства его знакомых соотечественников к печальным божественным ликам такое, словно они увидели тотемы дикарей.

В тот свой приезд Парсел на приеме у американского посла долго беседовал с одним из влиятельнейших митрополитов русской православной церкви. «Коммунисты, — тихо говорил монах, полузакрыв глаза, — сумели повести за собой миллионы. Говорят, будто они взяли за основу своей веры библейские заповеди. Не просто говорят — злобно хулят, обвиняют. за что же обвинять? За „плагиат“ добра, любви, братства? Да благословит Господь на все времена подобное заимствование!».

В соборе Святого Воскресения в Сокольниках Джерри посетил воскресную службу. Он любил и сладкий церковный запах, и возвышенное звучание хора, и ушедшие в молитву, отрешенные от всего земного глаза прихожан. Находясь в очередной раз в Москве, Парсел посещал две-три действующие церкви (каждый раз новые) и обязательно — Елоховский собор. «Как много народа, всякий раз отмечал он. — Так самозабвенно, с такой детски безоглядной верой, как в России, не молятся нигде в мире! И молодежь есть. Мы кричим, что русские притесняют верующих. Меж тем, у них ни в одной анкете нет пункта „Вероисповедание“. А у нас практически всегда при приеме на работу нужно ответить на такой пункт письменно. И на моих заводах — тоже. Увы, как у всех, так и у меня. И увольнение здесь с работы за то, что кто-то ходит в церковь — неумная ложь. Я и самого патриарха об этом спрашивал, и низших священнослужителей, и верующих сотни. Может, и было когда-нибудь на заре революции. Но не сейчас. Нет, не сейчас».

Бжезинский продолжал говорить увлеченно, артистично; сопровождал свою речь эффектными жестами, перемежал хорошо отрепетированными паузами. Джерри, казалось, мирно дремал.

Однако в душе его медленно нарастало чувство досады. Оно ширилось, ширилось, грозило перейти в раздражение — желчное, открытое.

«Фигляр, — едва сдерживая себя от гневных реплик, думал Джерри. Болтун, самовлюбленный и самонадеянный. Он же ведь ни разу в России сам не был, с живыми русскими, кроме перебежчиков, не обмолвился ни словом. А какой апломб, гонор какой! Сколько же всяческой дряни намешала природа в одном человеке. И для нас это не просто человек. Это один из лучших наших советологов! Во всяком случае, в усердии и способностях ему никак не откажешь. А в итоге что же получается? Злоба его ведет к искажению истины, к непониманию, к невежеству. А ведь он и ему подобные лезут и попадают! — в советники администрации, белого Дома по проблемам Советского Союза. Рекомендации готовят — по культурным, военным, политическим, экологическим аспектам наших отношений. Создаются — на основе таких вот „рекомендаций“ тактические, стратегические планы. Страшно когда судьбы сверхждержавы покоятся на злобе и глубоком невежестве, тщательно прикрываемом тогой архиакадемической учености. Разумеется, я, Джерри Парсел, ненавижу Советы в тысячу раз больше, чем сей нищий университетский выскочка. Но я сохраняю при этом холодную голову и способность к объективному анализу. Без этого в сегодняшней „битве миров“ ошибки, просчеты и, наконец, скорое поражение обеспечены в абсолютной степени»…

Видя, как слушатели кивают головой, соглашаясь с его мыслями, Бжезинский улыбался. «Цели у нас разные, господа, думал он при этом. — Вы хотите максимально использовать мои мозги. И чтобы это стоило вам подешевле. Я хочу с вашей помощью обрести такое социальное положение, которое отвечало бы моему таланту». С детства Бжезинский был ярым антисемитом. И тщательно это скрывал. Однажды он сделал такую запись в своем дневнике: «Будь на то моя воля, я дал бы нацистам возможность пройтись по всей планете огнем и мечом и искоренить еврейство тотально». Прочитавшая эту запись случайно мама будущего профессора пришла в восторг: «Ты шляхтич самых голубых кровей, Збигнев». Зная, что среди десяти присутствующих толстосумов четверо — евреи, он улыбался им особенно умильно, думал: «Жиды пархатые! Тряхните неправедно набитой мошной. Помогите успешно провести кампанию по моим выборам в Конгресс. Какой вам от этого профит? Матерь божья Ченстоховска простит вам два-три самых гнусных ваших греха. Я попрошу ее об этом лично». Один из четырех, нью-йоркский банкир Менахим Гольдберг с открытой неприязнью наблюдал за Бжезинским. Он, конечно же, ничего не знал о тайных взглядах профессора по еврейскому вопросу. Но чисто интуитивно этот «шановний пан» с негромким голосом и манерами утонченного аристократа все больше и больше раздражал Гольдберга. «Скользкая дрянь, типичный университетский выскочка с амбициями Маркузе и потенцией Герострата, — размышлял он. — Скажите на милость, чем, чем он вызывает такую неодолимую неприязнь?». В это время Бжезинский в очередной раз улыбнулся — теперь Менахиму Гольдбергу. банкир с облегчением улыбнулся в ответ. «Улыбка, его улыбка — в ней все дело. Как я раньше не понял это? Скользкий… Сейчас, наверно, без таких не обойтись. Да и в мое время, лет пятьдесят назад, они, помнится, процветали. Только тогда они, кажется, не так активно лезли в науку. Все больше орали свои песни по пивным. Да, профессор…».

— Господа, я говорил достаточно долго, но даже вскользь не имел времени коснуться таких проблем, как национальная, новой советской элиты, военного лобби Кремля! Впрочем, все они — и многие другие — так или иначе освещены в тексте моего сегодняшнего сообщения, несколько экземпляров которого переданы секретарю мистера Парсела. Анализ, выводы, и рекомендации содержатся в особом приложении.

Первый же заданный ему вопрос заставил Бжезинского всерьез задуматься. Курт Рингельдорф, известный калифорнийский промышленник, щуплый человечек с холеной бородкой и усиками, спросил как бы невзначай: «Когда, по-вашему, началось интенсивное разложение советского общества и что этому способствовало решающим образом?». «Вы имеете в виду массовые репрессии тридцатых годов?» — выдержав паузу, осторожно ответил вопросом Бжезинский. «Нет», — усмехнулся едва заметно Рингельдорф, играя своими увесистыми золотыми очками. «Послевоенные неурожаи, карточная система, ленинградское „дело“ 1948 года?» — словно размышляя вслух, говорил профессор, улыбаясь Рингельдорфу. Тот надел очки и обратился к своим коллегам, а не к Бжезинскому: «Мои специалисты считают роковым для красной России то обстоятельство, что в ходе войны миллионы советских солдат побывали в Европе. Сами того не ведая, они стали носителями бацилл будущего распада. Эти бациллы — неосознанное восприятие преимуществ Запада, западных свобод, западного изобилия — вопреки войне». «Признаться, мы не думали о таком подходе к проникновению русских в Европу», — в голосе Бжезинского прозвучали нотки растерянности. «А вы подумайте», — порекомендовал Рингельдорф. Профессор тотчас согласился: «Сэр, ваш совет — ценная помощь многим ученым Колумбийского университета».

Второй вопрос задал король авиапромышленности Артур Уэст, худощавый, подвижной брюнет, похожий на состарившегося, но сохранившего спортивную форму легкоатлета: «Какое действительное значение, с вашей точки зрения, имело развенчание культа генералиссимуса Сталина — для России, для ее союзников, для Запада?». «Низвержение рукотворного бога, как правило, всегда болезненно. В случае со Сталиным это было подобно хирургической операции на мозге русских и их идеологических попутчиков во всем мире. С нашей точки зрения это событие было всесторонне позитивным. Утрата веры в какие бы то ни было авторитеты; нигилизм — национальное бедствие». «Но что-то же Советы и получили в результате этой акции?» — воскликнул Рингельдорф. «Безусловно, — ответил быстро Бжезинский. — Однако, я полагаю, нас вряд ли может обрадовать хоть малейший их выигрыш…».

Было без семи десять, когда Джерри без звонка и стука вошел в хижину Лайонела Дорси в кэмпусе «Снежный человек».

Парсел был приглашен к четверти одиннадцатого «на стакан вечернего горячего молока». Он несколько не рассчитал и прибыл раньше. «Подумаешь, всего несколько минут, мы слишком давно и хорошо знаем друг друга, чтобы точно выдерживать протокол на отдыхе», — с этими мыслями Джерри вошел в гостиную и увидел хозяина и двух гостей. Они о чем-то громко спорили, но при его появлении разом замолчали. Джерри расслышал только конец фразы: «…даже внедрим к нему своего человека». Лайонел поднялся ему навстречу, усадил, крикнул, чтобы старшая дочь Глория принесла еще молока. «Чего это он суетится? — думал Джерри, здороваясь, усаживаясь, заказывая вместо молока („Ну и порядки в доме!“) крепкий „мартини“. — Почтенные клиенты Пентагона собрались. Сам хозяин — глава корпорации по производству тяжелых бомбардировщиков. Карик Блейз — президент комопании „Тихоокеанские ракеты“. Дин Прайс — владелец нескольких десятков заводов электронной техники. Все трое местные, калифорнийцы».

— О чем разговор, дин, если это, разумеется, не тайна?

Прайс кашлянул, посмотрел на хозяина хижины. Тот переглянулся с Блейзом.

— А, это секрет Карика? — Джерри забавляла их растерянность.

— Ненавижу тайны, — буркнул Блейз.

— Мы говорили о тебе, — решился, наконец, Дорси. — ничего особенного, Джерри. О таких успехах в делах.

— О твоей дружбе с Джоном Кеннеди, — вставил Прайс. — О твоих последних вояжах в Россию, — заметил, отхлебнув с удовольствием молока, Блейз. — И твоих публичных восторгах по этому поводу.

— В Роще многие недоумевают, — протянул Лайонел, — уж не случилось ли… ну, как бы тебе это поточнее выразить…

— Не свихнулся ли я — вслед за моим другом Робертом Дайлингом?

Все промолчали, и Джерри с недоброй улыбкой продолжал: — Да, я высказался за торговлю с русскими. Я буду, клянусь Иисусом Христом, слышите? — буду торговать с ними, потому что мне, Джерри Парселу, это выгодно. Во многих отношениях. И мне начхать двести тысяч раз на то, как относятся к этому в Роще. Хочу знать — с каких пор удачный бизнес является признаком сумасшествия того, кто его ведет? Наконец, чем и кому не угодил Джон Кенеди?

— Из-за него, из-за тех, кто с ним и за ним, кое-кто потерял кое-что на Кубе, — продолжая тянуть молоко, язвительно ответил Блейз.

— Публичные и игорные дома? — громче обычного сказал Джерри.

— Куба — это дуло пистолета, направленного в висок Империи, побледнев, тихо произнес Прайс.

— Боже всевышний, не Джон ли его разрядил? — Джерри понюхал «мартини», попробовал его языком. Однако пить не стал, поставил его на стол перед собой.

— Сегодня этот пистолет разряжен, а завтра… — начал Лайонел.

— Вы забываете о Гуантанамо, о нашей базе на Кубе. Я думаю, нет, я убежден, что мы вернем этому острову свободу, Джерри легонько хлопнул ладонью по подлокотнику кресла. — И сделает это не кто иной, как Джон Кеннеди. В том случае, если вы — во имя всех святых — не будете ему мешать.

— Время, время — деньги, я бы сказал — жизнь, — Карик Блейз с недоверием покачал головой. — Это дуло у виска и в переносном смысле. Разве пример Кастро не может показаться заманчивым другим сахарным, банановым, апельсиновым государствам в нашем полушарии? Какому-нибудь Эквадору или Венесуэле?

— А у нас там, между прочим, везде доллары, как клубника на грядках, посажены, — в сердцах выкрикнул Лайонел.

«Моих посадок там гораздо больше, чем ваших», — хотел сказать Джерри. Но ничего не сказал. Это был общеизвестный факт. О том, что им недовольны в кэмпусе «Снежный человек», да и в некоторых других, Джерри знал давно — от приятелей, от своей разведки. Не знал, что зашло это недовольство столь далеко. Индустриалисты второго эшелона, такие как Прайс, Блейз, Дорси, люди богатые и влиятельные, но каждого из которых Парсел, если бы он этого очень захотел, мог спокойно упрятать в свой бумажник, они открыто выражали ему свое неодобрение.

Впрочем, это было бы обычным проявлением противоборствующих интересов в бизнесе. Но они знали о том, что к нему подослан тайный агент. Джерри великолепно запомнил невольно услышанную фразу при входе в гостиную. А это уже было похоже на сговор.

«А, может быть, и заговор», — подумал он.

В первый же день, когда в поле зрения Джерри попал ричард Маркетти, Парсел пригласил шефа своей разведки Олафа Ларссона и поручил итальянца его заботам. Пока Маркетти знакомился (или делал вид, что знакомится) с Нью-Йорком, наслаждаясь разумным комфортом и кухней «Ройял Манхеттен», флегматичный и дотошный скандинав, полковник в отставке и бывший резидент ЦРУ в Бангкоке, Веллингтоне и Женеве, сумел кое-что о нем выяснить. Через восемь дней на стол Парсела легла конфиденциальная записка с пометкой: «По прочтении уничтожить».

В ней, в частности, говорилось:

«Ричард Маркетти — имя подлинное… Легенда, им рассказанная, верна лишь частично. Родился в Милане в 1940 году, где отец был шифровальщиком в американском генеральном консульстве, а мать — певицей кабаре. Через три года отец погиб при загадочных обстоятельствах. Вскрытие установило отравление сильнейшим ядом. Мать исчезла Подозреваются мафиози. Ребенок воспитывался в приюте при монастыре иезуитов. С отличием закончил иезуитский колледж, после чего приехал в Штаты. Штатный сотрудник ФБР. В университете Беркли имел задание взорвать изнутри крупную марксистскую группировку. В Атланте живет дядя Ричарда Маркетти — Чезаре Маркетти, мелкий лавочник. Племянника не признает. Задание Р. Маркетти точно установить не удалось. Предположительно оно связано с альянсом Кеннеди-Парсел. Особо неприятен и опасен следующий нюанс: интересы ФБР в этом деле переплетаются каким-то образом с интересами „Коза ностра“».

Джерри прочитал записку и задумался. Можно было бы устроить скандал скандалов. Привлечь большую прессу. Начать судебный процесс. К чему и как придраться — дело юристов, фактура для громкого дела есть. Но что все это даст? И даст ли вообще чего-нибудь, кроме чувствительной траты денег и не менее чувствительной трепки нервов? Не умнее ли (и именно в силу этого полезнее) сделать вид, что «операция по внедрению Маркетти» прошла незамеченной? Так Джерри и сделал. Через полмесяца начальник канцелярии Парсела объявил итальянцу, что ему предлагается место дежурного секретаря шефа. Маркетти согласился, детально и дотошно расспрашивал, какое жалование он будет получать.

Все было продумано до мелочей флегматичным скандинавом.

Маркетти не имел возможности даже бегло просматривать закрытую переписку; его непосредственным руководителем назначался сам Олаф Ларссон, который для всех, кроме Парсела, был заведующим отделом персонала и особых поручений. Итак, игра начинается, синьор Маркетти. Ваш ход! За ним, как и за всеми последующими, будут неотступно следить три, четыре, пять пар очень внимательных глаз. При необходимости Ларссон прибегал к услугам лучших частных детективов, которых знал лично. Более чем щедрый бюджет его отдела контролировал сам Джерри. расходные счета оплачивались безоговорочно…

В гостиной Лайонела Дорси тема разговора сменилась в который уже раз. Мужчины обсуждали теперь очередной конкурс на звание «Королевы Рощи».

— Каких девочек, нет, если б вы только видели, каких девочек привез из Европы Марк Болдуин! Утверждает, что это его племянницы. По условиям конкурса любые родственницы допускаются к участию, — Карик Блейз прищелкнул языком, застонал, запрокинув голову.

— Ожидается рекордное количество участниц, — сообщил Дорси. — Во всяком случае, получено уже сто двадцать две заявки.

— Миссис Парсел, конечно, будет пытать счастье? — обратил вопрос к Джерри Дин Прайс.

— Н-не знаю, — своим ответом Джерри явно удивил собеседников. Во всех кэмпусах только и разговоров было что о конкурсе. — Хоть Рейчел, помнится, упоминала о нем еще в Нью-Йорке.

Вскоре Парсел уже входил в свою хижину. В небольшом зале, за столовой, на полу сидела Рейчел. Перед ней лежали выкройки, куски материи, иголки, нитки, мел. Рядом на столике красовался «зингер» — электронная модель.

— Я тебя заждалась, — имитируя обиду, Рейчел капризно надула губки. Джерри нагнулся, поцеловал ее в нос. Рейчел, улыбаясь, обняла его за шею. Он подхватил ее на руки, подошел к креслу, сел. Она полулежала у него на коленях, гладила ладонью его лицо.

— Тебя не успевают обшивать портнихи? — Джерри выразительно посмотрел на разбросанные по полу выкройки. Рейчел приподнялась, проследила за его взглядом.

— Ведь завтра конкурс, а платье, которое я специально заказывала в Париже… Словом, оно мне так разонравилось, что я отдала его для распродажи в церковный магазин. И срочно делаю себе новое. Ты уже знаешь, что я у тебя мастерица на все руки, — она улыбнулась озорно, задорно. — А у тебя как дела?

Что это за странное приглашение на стакан молока? Какая-нибудь шутка?

— Шутка не очень веселая, — лаская глазами жену, вздохнул Джерри. Не нравится Джон Кеннеди, не нравлюсь я, не нравится моя торговля с русскими.

— Кому не нравится? — Рейчел выпрямилась, ноздри ее прямого носа раздулись, в глазах засверкали зеленые искорки.

— Дорси, Прайсу, Блейзу. Думаю, что и многим другим.

— Карлики! — задохнулась Рейчел от негодования. — Карлики и мозгами, и душою. Кстати, и состоянием — в сравнении с тобой — тоже. И они отваживаются делать замечания тебе? Неслыханно! Я знаю, ты, конечно, указал им их место, ведь так, Джерри?

Вместо ответа он стал целовать ее губы, глаза, щеки. И от каждого поцелуя Рейчел вздрагивала, замирала, вздрагивала, шептала ему на ухо: «Люблю тебя, мой сильный, мой умный, мой единственный…».

Обычно Джерри вставал в шесть часов утра. В субботу и воскресенье он позволял себе спать обычно до половины восьмого. Не была исключением и эта суббота. Рейчел дома уже не было. На ее постели Джерри нашел записку: «Предварительный отбор претенденток с восьми до ленча. Пожелай мне успеха, Рейчи».

Джерри надел легкий шерстяной костюм — бежевые шорты и безрукавка — и по однажды проложенному им пятимильному маршруту отправился трусцой. «Бег трусцой, — думал он, то и дело встречая трусивших навстречу знакомых, бросая им краткое „хай“, — с легкой руки новозеландцев распространился по всему миру. Даже в Новосибирске бегают, видел своими глазами. Каждый, как и я, верит в этот бег, считая его панацеей от всех заболеваний, болезней, недугов — инфаркта, туберкулеза легких, внематочной беременности, гипертонии, даже рака. Великая сила — вера… Как там моя Рейчи проходит отбор? Какая пустая забава все эти конкурсы „королев красоты“, „мисс штата“, „мисс Америка“, „мисс Мира“, „мисс Вселенной“. Сколько, однако, треволнений, слез, интриг и интрижек, подсиживаний и ликований! Как мне хочется, чтобы моей девочке повезло. Хотя шансов у нее никаких. Абсолютное неумение быть объективным один из самых распространенных человеческих недостатков. Не красавица, нет. Предварительный отбор она, пожалуй, пройдет, там они только фигуру оценивают. Дальше — нет. То есть, никаких призов, никаких ступенек пьедестала почета. Опять расстроится, бедняжка… Какой прозрачный, душистый воздух. Прямо чувствуешь, как он забирается в самые дальние закоулки легких. И ветерок великолепен. О, раздались звуки оркестра! Утешительный мотивчик для выбывающих из конкурса и вдохновляющий для еще участвующих. Любопытно, что было бы с нашей легкой музыкой, если бы не негры. И вообще — появился бы на свет божий джаз? Да и в спорте они кой-чего могут. Кстати, пора мне с Беатрисой поговорить напрямую. Все шушукаются по углам, что моя дочь связалась с черномазым. думают, я ничего не знаю.

Мне надоело разыгрывать из себя непосвященного в тайну, которую смакуют знакомые на обоих побережьях. Отца его я помню, в Женеве встречались. А вот с сыном и с Беатрисой — порознь, естественно — буду беседовать сразу по возвращении в Нью-Йорк. Свобода — свободой, любовь любовью, а брак — браком. И все это вещи разные, дети мои. И чем скорее вы поймете это, тем будет лучше в первую очередь для вас самих. Имея отцом Джерри Парсела, нельзя выходить замуж за цветного.

Нель-зя… А какие же сукины дети все эти Прайсы, Дорси, Блейзы! Мне угрожают. не прямо, не в лоб, но угрожают. И этот Маркетти — кто он, мафиози, связанный с ФБР, или наоборот? И что у него за задание — следить? За кем? Убить? Кого? Что ж, долго это неведение продолжаться не может…».

Приняв прохладный душ и наскоро позавтракав, Джерри засел за рукопись. Писалось спокойно и, как всегда, не быстро…

В четверть второго прибежала возбужденная Рейчел. «Прошла!» — Джерри услышал ее торжествующий возглас, как только она очутилась в гостиной. Он поспешил ей навстречу. И успел увернуться от туфли, которую Рейчел метнула с ноги через всю гостиную прямо в противоположную стену. Вторая туфля ударилась в потолок. Рейчел по-мальчишески громко свистнула, бросилась Джерри на шею, закружила его, повалила на ковер. «Из ста двадцати двух отобрали двенадцать. И я — среди них! Если бы ты видел и слышал, что там творилось — слезы, ругань, оскорбления, обвинения в небескорыстном патронаже, взяточничестве. Смех! Члены жюри — все старожилы Рощи. Какие уж тут взятки!».

Джерри со сдерживаемым удовольствием внешне спокойно слушал жену. «При всем равенстве как любят женщины игру и все составные части игры в королеву, верховную жрицу, богиню, подумал он. — Есть и другая сторона медали — любому человеку так свойственно стремление к самоутверждению. Достигают егопо-разному: силой, умом, красотой. Суть же одна — крикнуть погромче: „Люди, смотрите, какой я!“. Моя славная, смешная Рейчел уже на седьмом небе. Попасть в первую дюжину из ста двадцати участниц — это ли не самоутверждение? Но честолюбие не знает пределов и, тем более, не слушает разума. Вечером будут слезы. Иначе и быть не может — в Роще полно девиц и моложе и красивее ее. Наверняка, одиннадцать из дюжины — именно они или приезжие красотки. Однако, добровольно отказаться от участия в финале Рейчел было бы труднее, чем пережить новый Потоп».

В восемнадцать ноль-ноль фанфары протяжно и радостно пропели о начале парада финалисток. Перебрасываясь шутками, не спеша, на просторном, высоком деревянном помосте появлялись судьи. Главный судья, улыбчивый владелец кораблестроительных заводов и верфей Поль Донахью, махнул рукой, приглашая на помост участниц. Мощный оркестр, разместившийся справа от помоста, грянул марш. Однако тотчас звуки его расплылись, потонули в свисте, криках, громе трещоток. Раздались и выстрелы так выражала свой восторг наиболее экспансивная часть болельщиков, юнцы шестнадцати-семнадцати лет. Гвалт достиг апогея, когда на помост одна за другой стали выходить финалистки. В купальниках разных цветов, с широкими яркими лентами — от бедра наискось через плечо, на которых были написаны название кэмпусов, они напряженно улыбались. «Но кроме того, что все они напряженные, какие они к тому же разные, эти улыбки, думал Джерри, отыскивая и пока не находя взглядом жену. застенчивые, нахальные, вызывающие, интимные, свирепые… Что ни улыбка, то характер. А вот и Рейчел! Девочка моя, какая же улыбка у тебя? Испуганная. Черт возьми, все, что угодно, только не страх!». С этими мыслями Джерри стал протискиваться поближе к помосту, выкрикивая так сильно, как только мог: «Рейчел! Выше нос! Плюй на все! Рейчел, держись молодцом! Бра-во, Рейчел!». И чем громче он кричал, тем меньше он надеялся, что она его услышит среди этой толпы, которая стонала, рычала, бесновалась. Однажды Рейчел подняла глаза и взглянула, как ему показалось, прямо на него. Но в следующее мгновение он понял, что глядя на него, она его не видела. Она видела не отдельные лица, а тысячеголовое чудовище — коварное, враждебное, хмельное…

Джерри ошибся, вечером слез не было. Рейчел заняла третье место и ликовала. Она не знала, что улыбчивый Поль Донахью, подводя итоги работы жюри, сказал: «Господа! Предлагаю первый приз и звание королевы, естественно, присудить за красоту; второй — за изящество и грацию; трений за отвагу».

Все рассмеялись и согласились. «Слава Богу, что не знает. Ей и не надо», — думал Джерри, которому уже рассказали обо всем обстоятельно и подробно. Разливая шампанское гостям, он острил, балагурил, хохотал. Он радовался светлому настроению жены. Когда у человека есть все или почти все, ему, в сущности, нужен пустяк, чтобы острее ощущать счастье. Но такой вершинный пустяк ему нужен если не каждый день, то очень часто. таким пустяком может быть приз (за что угодно) — необычный или экзотический, добавление к любимой коллекции, по возможности неназойливые знаки всеобщего поклонения.

Гостями были соседи Парселов по «Лужайке Бэмби», с которыми пришли их родственники и друзья. Очень скоро произошло разделение на две партии: старшее поколение осталось на первом этаже, молодежь поднялась на второй. Рейчел успевала повсюду: сейчас она деловито обсуждает в кругу пожилых матрон всевозможные благотворительные проекты; а вот уже танцует до изнеможения в «Райской Обители» (так «нижние» окрестили «верх»); и снова увлеченно беседует с седой женщиной, хохотушкой и любительницей приложиться к стаканчику, о поддержке подписного листа вспомоществования бездомным кошкам. Джерри накоротке посудачил с мужчинами о достоинствах и недостатках «королевы». Большинство сошлось на том, что достоинств все же больше, хотя… Кочуя от гостя к гостье, Парсел, наконец, оказался рядом с профессором Тогавой, старшим экспертом по американскому рынку одной из ведущих японских автомобильных компаний. Он знал профессора лет двенадцать, ценил его энциклопедические познания в области мирового автомобилестроения.

— Добро пожаловать к нам в очередной раз, Тогава-сан, приветствовал он японца. — Когда же, наконец, будет готов ваш коварный доклад о путях и методах наиболее эффективного подрыва американского бизнеса?

— Я могу вам сказать хоть сейчас о самом эффективном способе, Парсел-сан, — японец засмеялся, глаза совсем исчезли в прорезях век. Только боюсь, вам не понравится то, что я скажу.

— Я весь внимание.

— Случайно уронить одну из ваших замечательных бомб на эту Рощу.

— Пожалуй, это будет чересчур эффективно, — Парсел заставил себя улыбнуться. «Наверное, в каждом японце с самого рождения дремлет мечта о своем Пирл-Харборе, — подумал он. Но далеко не каждый выскажет ее так откровенно. Тогава — осколок западной цивилизации. Ему чужды восточные церемонии. А отсутствие такта лишь подтверждает отсутствие врожденной културы».

Они отошли в сторону.

— Я всего два дня как из Токио, — заговорил Тогава. Кабинет министров шатается.

— Взятки нужно было более ловко брать от нашей славной самолетостроительной фирмы, — Джерри задумчиво смотрел поверх головы японца — в темное окно.

— В общем-то взятки — вещь, видимо, приятная, но опасная, — не то одобрительно, не то осуждающе заметил Тогава.

— Опасная, опасная, расписки остаются, — поддержал его мысль Джерри. И тут же добавил: — В наше беспокойное время безопасно лишь в собственной кровати спать. И то, — он махнул рукой, — потолок может невзначай рухнуть.

Тогава поежился, словно его внезапно прошиб холодный пот. Уже который год он получал тайно солидные вознаграждения от людей Парсела за передачу им копий всех конфиденциальных деловых докладов совету директоров своей компании.

— Тогава-сан, — Парсел еще больше понизил голос, и японец вынужден был привстать на цыпочки и приложить к уху ладонь, — я подумываю о покупке нескольких автосборочных заводов в Германии, Австралии, Англии…

— В Англии я бы сейчас не советовал, — поспешно возразил Тогава. И затем, уже гораздо размереннее, сказал: — Да, не советовал бы. Кроме всего прочего, очень неустойчив фунт стерлингов. «Спешит Тогава, торопится, спокойно подумал Джерри. — неспроста спешит. Может, они сами планируют выйти на английский рынок?». Вслух сказал: — Вот я и хотел бы вас просить, дорогой Тогава-сан, связаться с мистером Олафом Ларссоном. Вы ведь знакомы с ним, не так ли? Отлично. Итак, связаться с ним и набросать на бумаге ваши рекомендации по поводу предполагаемых сделок.

Японец поклонился, выражая согласие.

— И еще одно, — Парсел взял со стойки бара рюмку анисовой водки, передал ее японцу («Как обычно?» — «Благодарю, сэр!»), потом взял свой «мартини». — Об этих моих планах знаем лишь мы трое: вы, Ларссон и я. Вы понимаете?

— Я понимаю, Парсел-сан, — сладко улыбаясь, заверил Тогава. — Очень хорошо понимаю.

Около половины одиннадцатого Рейчел, находясь в большой гостиной нижнего этажа, встала на стул и трижды хлопнула в ладоши. Прервались тосты и анекдоты, все глаза с интересом обратились к хозяйке.

— Господа, у меня для вас приятный сюрприз. С минуты на минуту я жду дорогого гостя, — голос Рейчел звучал торжественно и радостно. — Он уже посетил «королеву» и вторую призершу. Только что мне позвонили, он направляется сюда.

— Кто он? — раздались насмешливые выкрики. — Бьюсь об заклад, какой-нибудь заезжий король шоу-бизнеса! Боб Хоуп!

Дин Мартин! Фрэнк Синатра!

— Нет, никто не угадал, — Рейчел спрыгнула со стула. Он очень устал. Давайте поставим ему кресло у этой стены, так чтобы его могли видеть все.

Со второго этажа вниз потянулась молодежь. В воздухе висел один вопрос: «Кто? Кто приедет?». Распахнулась парадная дверь и сразу же послышались приятные светлые звуки больших колокольцев. Их несли, попеременно вздергивая, трое восточного вида мужчин. Бритоголовые, в оранжевых балахонах, они шли медленно, полуприкрыв веки и напевая негромко что-то монотонное, непонятное. За ними следовали две девицы. Они тоже были обриты, тоже в балахонах, но белых. В руках у них были светильники, в которых тлели благовония. Терпкий, дурманящий запах пополз по всему дому. За девицами плавно двигался, опираясь на посох, невысокого роста грузный мужчина. Бритоголовый, в блестящем лиловом балахоне, он имел осанку величавую, царственную, лицо значительное, запоминающееся: высокий лоб, прорезанный тремя глубокими, короткими, поперечными морщинами; раскосые, очень широко расставленные, огромные карие глаза; слегка курносый крупный нос с высоко приподнятыми крыльями ноздрей; маленькие уши, приплюснутые к голове; красивые влажные губы; дряблый подбородок с двумя ямками — одна над другой. Группу замыкали четыре парня, одетых в обычные темные костюмы и похожих на борцов-профессионалов. «Святой Пак Чон И! — пополз по гостиной восторженно-испуганный шепот. — Мессия Пак Чон И! Пророк Пак Чон И!».

Пак Чон И сел в кресло, закрыл глаза и, казалось, задремал. Сопровождавшие разместились справа и слева от него. Оцепенение, вызванное появлением святого, постепенно исчезало. Женщины и кое-кто из мужчин стали поодиночке подходить к нему, благоговейно целовать его руку, покоившуюся на посохе, край лиловых одежд.

«Как много в жизни феноменов, — прошептал на ухо Джерри Тогава, кивнул в сторону Пак Чон И. — Вот этот, например. Как мог полуграмотный кореец создать себе ореол святого и повести за собой полтора миллиона фанатичных приверженцев?». «Этот кореец не такой уж неграмотный, если сумел создать свою „Новейшую Веру“», — так же шепотом возразил Парсел. «Меня, подумал он при этом, — больше интересует, с какой целью он объявился в Роще. Не для того же, в самом деле, чтобы благословить своей чудодейственной дланью прелестных победительниц конкурса красоты». В это время к руке Пак Чон И трепетно склонилась Рейчел. Джерри вздохнул, отвернулся. Вдруг — и это увидели все, кто был в гостиной, — тело Пак Чон И передернуло конвульсией. Широко раскрывая, как рыба, внезапно вытащенная из воды, рот, он хватал воздух и никак не мог надышаться. Потом резко встал, опираясь на посох, и все еще тяжело дыша, медленно раскрыл глаза. Бритые девицы умоляюще простерли руки к присутствующим: «Тише, леди и джентльмены! Тише, братья и сестры! тише, люди! На мессию снизошло вдохновенное прозрение».

— Вижу! — вскричал он сильным, пронзительным голосом, и все, как один — мужчины, женщины, набожные и скрытые атеисты — вздрогнули. — Вижу! Вижу реки дымящейся крови! Они стремительны, как молния. Они заливают землю и стекают в океан. И океан клокочет и краснеет от человеческой крови. Вижу! Вижу свирепых варваров, несущихся на диких конях. Из конских ноздрей вырывается пламя. Смертоносные мечи разят всех безжалостно и методично. Вот гора из голов младенцев! Вот месиво из тел женщин и старцев! Вот гриф выклевывает мозг у бездыханной прелестной девы!

Святой понизил голос почти до шепота. И тем страшнее звучал он в гулкой, напряженной тишине. Огромные глаза Пак Чон И стали еще больше. Казалось, они занимали теперь все лицо. Каждый, на кого он бросал взгляд, замирал от мгновенно поражавшего его ужаса. Но сам Пак Чон И никого из смертных не воспринимал.

— Вижу! Вижу несметные толпы русских, пьяных от убийств, насилий, грабежей! Они на улицах Филадельфии и Сиэтла, Бостона и Майами! Читаю на небе знамение, — Пак Чон И воздел посох над головой. — Его пишет огнем восьмиглавая комета. Знамение!

Оно гласит: «Готовьтесь к гибели, но спасайтесь силою». Силою! У нас два главных врага — явный, он за океаном; тайный он в душе каждого из нас. Благодушие — вот что страшнее рака.

Я заклинаю вас: очнитесь, еще не поздно!

Взгляд Пак Чон И упал на Рейчел. И, повинуясь гипнотической силе этого взгляда, она подошла к святому. Пак Чон И возложил ладонь правой руки на голову Рейчел. Она стала кружиться, быстрее, быстрее — и вдруг упала на пол. Кто-то из женщин закричал. Джерри и еще несколько мужчин бросились поднимать Рейчел, уложили ее на диван. «С ней все в порядке, сейчас поднимется», — сказал Пак Чон И, устало усаживаясь в свое кресло. Действительно, через несколько минут она открыла глаза и, увидев склонившегося над ней Джерри, улыбнулась. «Я, кажется, что-то натворила?» — спросила она, оглядываясь. — «Натворила. Все было как во сне. И сейчас еще ноги немножко ватные». Она встала, облокотилась на руку мужа. «Веселимся дальше, господа!» — Рейчел постаралась сказать это жизнерадостно. Вновь включили квадрофонические системы. У баров сгрудились мужчины. Юноши и девушки, казалось бы, нехотя стали подниматься наверх.

Джерри пригласил святого в свой кабинет. Когда они остались одни, Пак Чон И попросил виски и сигару («„скотч“ и „гаванну“, если можно»). После нескольких глотков и затяжек он с удовольствием вытянул ноги и зажмурился. «Надеюсь, вы не сердитесь на меня за то, что произошло только что с миссис Парсел? Поймите, я не в силах в такие минуты укротить свой гипноз. Слово джентльмена, для нее это даже полезно — гимнастика мозга». Джерри проворчал, не отрываясь от стакана: «Она у меня слабенькая. Следующий раз выбирайте объект покрепче. Но забудем об этом. Мне сказали, что вы только сегодня приехали в Калифорнию?». Пак Чон И сделал трагические глаза: «Поверите ли, мистер Парсел, и за весь день первая свободная минута. А какая насыщенная поездка была, пока мы добрались до Сан-Франциско из Нью-Йорка! Перед кем только не приходилось выступать. Студенты колледжей, профсоюзники, учителя и, конечно, мои последователи. Да, и даже военные представьте, пригласили побеседовать с учащимися школы информации Пентагона в Форте Бенджамина Харрисона». «Это что же, в Индиане?» — спросил Джерри. «Да, да», — обрадовался почему-то Пак Чон И.

— Что же столь неодолимо влекло вас на Дикий Запад?

— Прежде всего, прелюбезное приглашение посетить Рощу.

Правда, не из вашего кэмпуса — я гость «Снежного человека».

Хотя главное в другом — в столь тревожные, тяжелые времена мы не просто должны, мы не имеем права не найти общий язык. Вы можете спросить, кого я подразумеваю под словом «мы»?

Джерри сумрачно покачал головой: «Не надо». Но Пак Чон И продолжал, словно он не видел реакции собеседника:

— Мы — это люди, руководящие миром бизнеса и люди, руководящие миром души.

«Альянс, насколько я разумею, древний», — подумал Джерри.

— Древний альянс, — пристально посмотрев на Парсела, словно прочитал его мысли святой. — Понятие абстрактное, если его не осуществляют на деле реальные люди.

— Мы с вами, например? — в раздумьи произнес Парсел.

— Допустим.

— Ваш бизнес, — Джерри вновь наполнил стаканы, — трудно поддается… э… как бы это лучше… точнее выразить… вещественному анализу, что ли. Слова…

— Именно слова двигали человека на свершения — всегда, во все эпохи зарегистрированной истории человечества, — быстро возразил Пак Чон И. Какие слова — вот вопрос, который всегда волновал деятельные умы.

«Совсем не глуп, — отметил про себя Джерри. — Кто мне говорил недавно, что этот новоявленный пророк будет полезнее, чем эскадрилья бомбардировщиков Б-52 и дюжина атомных подводных лодок? Вспомнил — Луи Вандерберг, самый нефтеносный из всех нефтеносных дельцов Юга. А ведь Луи очень сдержан в своих оценках… А если еще пяток-другой таких пророков объявится? Глядишь, бюджет Пентагона наполовину урезать можно будет».

— Меня лично ваши слова… — Парсел хотел сказать «устраивают», но решил выразить свою мысль возвышеннее, — вдохновляют.

— Христос проповедовал, где придется. Церкви его веры стали воздвигать много позднее его чудесного воскресения. Я тоже не задумывался о священных стенах, в которых бы звучали мои проповеди. Но приверженцы Новейшей Веры постановили построить уже сейчас двенадцать храмов — три на юге, три на севере, три на западе и три на востоке. Выполняя их волю, я и отправился в путешествие по этой стране. Сбор денег — дело мирское, канительное, зачастую унизительное. Мне бы молиться, а я иду по миру с протянутой рукой. Ибо пример пастыря свят.

Пак Чон И сделал паузу. Он сидел, закрыв глаза, явно вынуждая Джерри заговорить. «В делах веры ты, может быть, и умнее меня, — Джерри разглядывал содержимое своего стакана. Но в делах денежных диктую я. Я же вижу, святой, что ты держишь в рукаве козырные карты. Выкладывай, выкладывай. Я тоже умею держать паузу не хуже любого бродвейского лицедея».

— Средства на все двенадцать храмов собраны, — нарушил, наконец, молчание святой. — Последние взносы были сделаны в кэмпусе «Снежный человек» полтора часа назад.

Он назвал имена тех, кто пожертвовал наиболее значительные суммы.

— Достойные люди, — заметил Джерри.

— К вам просьба несколько иного свойства, — продолжал Пак Чон И. Для подготовки служителей Новейшей Веры будет вскоре открыт теологический колледж. Мы будем счастливы, если ваш Фонд сможет установить для этого колледжа пятьдесят ежегодных стипендий. В этом случае постоянная высшая лига Новейшей Веры благоприятно рассмотрела бы вопрос о присвоении колледжу вашего имени.

— Я не тщеславен, — улыбнулся Джерри.

— Ну да, разумеется, — согласился с этим утверждением Пак Чон И.

Джерри встал, прошелся по кабинету. остановился у застекленной книжной полки, занимавшей целиком одну из стен, вгляделся в свое отражение.

— Теологический колледж Новейшей Веры имени Джерри Парсела! выкрикнул он громко, будто конферансье, объявляющий следующий номер заезжей знаменитости. — И затем уже обычным тоном: — Что ж, звучит.

Он повернулся к Пак Чон И, видимо, довольный кратким совещанием с самим собой. Святой тоже поднялся из кресла.

— Директорат Фонда рассмотрит вопрос о стипендиях, я думаю, с позиций наибольшего благоприятствования, — Парсел пожал святому руку, провожая его к дверям. — Полагаю, что не ошибусь, если скажу — начинайте подбор стипендиатов.

Еще какое-то время после ухода Пак Чон И Джерри сидел за своим огромным письменным столом. Решив немного передохнуть, он раскрыл свежий детектив, но не мог себя заставить сосредоточиться на сюжетной канве. «Кажется, по Новейшей Вере высшим существом признается Наука. Абстрактно, как таковая. Верховный жрец, исполняющий ее волю — некий божественный интеллект. Наука вечна и абсолютна. По мере взросления человечества божественный интеллект раскрывает закон науки людям. Самоуничтожение и возрождение из пепла является неизбежным законом движения цивилизаций. Каждый новый цикл длится дольше и развитие идет по принципу усложнения. Если поверить этому, какой цикл мы переживаем сейчас?..».

Едва слышно кашлянул внутренний телефон. Джерри нажал кнопку: «Да?». «Мистер Парсел, здесь Маркетти. Какие будут распоряжения на завтра, сэр?». «Утром едем в Сан-Франциско. Ленч — в городе. Возвращение — около пяти». «Это все, сэр?». «Все. Скажите, вы не видели мою жену?». «Я только что относил ей вечернюю почту. Она у себя, сэр». Рейчел была в своей спальне.

Она лежала на пушистых белых шкурах, которыми был устлан пол. Поддерживая ладонями голову, она читала письмо и, болтая ногами, тихонько напевала несложный мотив шотландской народной песенки. услышав, как раскрылась и закрылась дверь, Рейчел, не поворачивая головы, сказала: «Джерри, дорогой, я рада, что ты пришел. Ложись рядом». И, подождав, пока он исполнит ее просьбу, продолжала: «Письмо от Беатрисы. Пишет о работе в газете. Мужики там все с сексуальными комплексами.

Впрочем, ей на это в высшей степени начхать. Она не надышится на своего Раджана». Рейчел посмотрела поверх очков на Джерри, чмокнула его в щеку. Он хотел что-то сказать, но она положила ему пальцы на губы: «Знаю ты хочешь еще раз услышать мое мнение о нем. Я могу только повторить то, что уже говорила.

Ведь я видела его всего один раз. Он славный мальчик. тихий, ласковый, добрый. Смуглый немножко больше, чем нужно. Главное в нем глаза. Я уверена — за них Беатриса его полюбила. За них…». Рейчел сняла очки, повернулась на спину, заложила руки под голову. Глядя в потолок, кокетливо прищурилась, наморщив нос. Хорошо зная эту ее манеру, Джерри приподнялся на локте в ожидании: «Сейчас расскажет что-нибудь сокровенное.

Что-нибудь из переживаний во время битвы за королевский титул».

— Обычно ты мне даришь сюрпризы, большие и малые. Я тебе так бесконечно благодарна за все. на сей раз моя очередь, она наклонилась к его уху. Помедлив, прошептала: — В пятницу я была у врача. Ты знаешь, я беременна.

— Это точно? — осторожно спросил он.

— Как то, что сейчас полночь.

После этих ее слов Джерри тоже лег на спину, закрыл глаза. Рейчел с беспокойством посмотрела на него. «Боже милостивый, он не рад, не рад тому, что я сказала. Может, надо было сделать это как-то иначе, подготовить его. За все полтора года, что мы вместе, он ни разу не заводил разговор о детях.

Дура я, дура окаянная, сама все испортила. Нужен ему мой ребенок, как же! Да и я сама — подвернулась под руку, когда у человека случилось горе. Взял как громоотвод — и за то спасибо. Господи, помоги!».

Джерри встал и, не говоря ни слова, вышел из спальни.

Почти пробежал по коридору и лестнице, при этом подпрыгнув и попытавшись коснуться рукой высоко висевшей люстры. «Значит, еще могу, ликовал он. — Могу, черт побери, произвести на свет наследника!». «Скажите на милость, — с сарказмом подзадорил его недобрый внутренний голос, — новый подвиг Геракла. Иные и в сто лет, и за сто, детей сотворяют. И не одного».

«До других мне дела нет, — пропел Джерри и повторил: — До других мне дела нет! Молодец, Джерри Парсел, славный ты парень. Скоро будет у тебя мальчишка-крепыш. Назовут его Джерри. Джерри Парсел-младший!» Шагая через ступеньку, он спустился в свой винный погреб, выбрал пару бутылок лучшего старого шампанского. И, прихватив в столовой два высоких хрустальных бокала («Ее любимых!»), вернулся в спальню. Он увидел, что Рейчел лежала поперек кровати, зарывшись головой в подушки. Тело ее вздрагивало, слышались слабые, глухие стоны.

Неприятно пораженный увиденным, Джерри остановился у ее ног, крикнул: «Рейчел!». Она медленно повернула к нему мокрое от слез лицо. «Что случилось?». «Ты нас не лю-у-убишь, — сквозь прерывистые всхлипывания произнесла она, кутаясь в цветной плед. — Ты нас не хо-очешь!». И зарыдала сильнее прежнего, горько, безутешно. «С чего ты это взяла?» — голос Джерри звучал растерянно, беспомощно. Сдвинув в сторону многочисленные склянки и флаконы, он поставил бутылки и бокалы на туалетный столик, сел рядом с Рейчел. «Да-а-а, — протянула она, утирая глаза и щеки руками, — не успела я тебе сказать, как ты сбежал…». «Любимый мой глупыш, — радостно вздохнул он, притягивая ее к себе, целуя слегка распухшее от слез лицо. — Я ходил вот за чем», — Джерри снял с бутылки фольгу и металлическую сетку. Едва заметно поползла и вдруг с громким выстрелом вылетела пробка. Проливая вино на одеяла, на халат Рейчел, на свой костюм, Джерри наполнил бокалы.

— Ты дала мне вновь испытать забытое уже совсем ощущение счастья.

— Правда? Нет, в самом деле — правда? — она робко улыбалась, радостно глядя ему в глаза.

— Честное слово Джерри Парсела, — серьезно ответил он. Пожалуй, последний раз это было, когда Беатриса впервые выговорила слово «папа». Знаешь, за что мы пьем?

— За что, любимый?

— За здоровье Джерри Парсела-младшего и его мамы, лучшей мамы и жены на свете!

Чувствуя, как дрожат пальцы и стекло ударяется о зубы, она взяла бокал обеими руками. Шампанское от падавших в него слез имело солоноватый привкус, но Рейчел ничего не замечала.

Она пила этот самый лучший напиток из всех и смотрела на Джерри счастливыми глазами, из которых текли и текли слезы…

— С русскими нужно договариваться о равновесии, — Джон Кеннеди говорил уверенно, увлеченно. — Кое-кто пытается внушить мне мысль, что я должен исходить из интересов Америки, а о русских пусть болит голова у них самих. Но это же не что иное, как ловкое подстрекательство к конфронтации. Незаметно, без фанфар и фейерверков, наступила в истории человечества новая эра — атомная. А люди все еще мыслят категориями эпохи каменного топора.

— Мысли, вероятно, можно было бы простить. К сожалению, мысли диктуют действия. Когда современный политик призывает руководствоваться в государственных делах кодексом поведения пещерного человека, — Джерри Парсел усмехнулся, — это выглядит, ей Богу, несколько старомодно. И оказывает двоякий вред: отпугивает союзников, мобилизует оппонентов.

Они вели беседу на великолепной зеленой лужайке, разбегавшейся далеко и весело вправо и влево за виллой президента.

В семидесяти пяти ярдах от трехэтажного здания гремели волны океанского прибоя. Они сидели в соломенных креслах-качалках под полотняным тентом. Между ними покоился невысокий передвижной бар с встроенным холодильником. Кеннеди пил виноградный сок, Джерри — «мартини».

— Вчера я вычитал в одной левой газете, — подчеркнул с досадой Парсел, — что в этой стране, якобы, очень много друзей России. Что вы на это скажете, Джон?

— Думаю, Джерри, что их гораздо больше, чем нам кажется.

Отнюдь не сторонников русского социального эксперимента, хотя есть и такие. Американцы — широко, свободно мыслящие люди. И это один из самых чистых и сильных источников нашей вечно развивающейся, юной демократии. Юной не возрастом, а сутью, ежедневно обновляющейся. Нам импонирует доброта, удаль, смелость, бесшабашность, богатейшая одаренность русского национального характера. Точно так же, как русским импонирует широта, непосредственность, доверчивость, деловитость, смекалистость американцев. ФДР[3], которого я (впрочем, как и вы, если не ошибаюсь) считаю самым выдающимся президентом первой половины двадцатого века, полагал, что с русскими вполне можно ладить.

— Чего полагал мало кто из президентов после него.

— Но разве хоть один из них сумел добавить к своей фамилии слово «великий»? Да, ФДР… — вздохнул Кеннеди и забарабанил кончиками пальцев по подлокотнику кресла. — У него есть чему поучиться. А главное его богатство — бесценный дар прозорливости. От признания Советов в тридцать третьем до выработки в сорок пятом основных принципов деятельности ООН, в рамках которой он видел перспективы сотрудничества с русскими, все делалось во имя и на благо Америки. Каждое его слово, каждый шаг, каждый вздох выявляли патриота, бескорыстного и преданного. Кому-то, однако, померещилось, что он чересчур заигрывает с дядей Джо. Еще кому-то почудилось дыхание сибирского медведя на затылке. В итоге — загадочный уход и глухое подозрение, что кто-то подтолкнул его в могилу.

— Здесь лишь подозрение. Других президентов убивали публично… Джерри закрыл глаза. «Ах, как далеко влево занесло нашего мальчика, — думал он. — Ах, как далеко. Надо что-то делать. Что-то делать…».

На лужайке появились двое — начальник охраны президента и Олаф Ларссон. Они быстро приближались к полотняному тенту и, судя по жестикуляции, что-то заинтересованно обсуждали.

— Эркюль Пуаро и Нат Пинкертон за работой, — шутливо вполголоса произнес Кеннеди. Ларссон и его спутник этих слов не слышали, хотя они были уже совсем близко — ветер дул не в их сторону. Подошли к тенту почти вплотную. Ларссон приложил палец к губам, прося тишины. Джерри хотел что-то сказать, но так и застыл на полуслове. Ларссон бегло осмотрел бар снаружи. Затем наклонился и стал наощупь проверять днище. Едва заметное усилие — и он выпрямился, сохраняя по-прежнему невозмутимое выражение лица. на его ладони лежал круглый блестящий предмет размером с четвертьдолларовую монету. Но толще раза в три. На сей раз хотел сказать что-то Кеннеди, но Ларссон вновь умоляюще приложил палец к губам. Достав из бокового кармана металлическую коробочку, он положил в нее круглый предмет и затем сунул коробочку в карман.

— Господа, — сказал он, и голос его звучал бесстрастно, — только что мы обнаружили мини-передатчик с радиусом действия тысяча восемьсот — три тысячи метров. Все, о чем вы здесь говорили, передавалось, видимо, на записывающую аппаратуру. Мы проверили отпечатки пальцев, хотя вот эта стопка салфеток нарочно была положена так, чтобы тот, кто поставил передатчик, мог убрать с него все следы. По наблюдениям охраны, к бару не прикасался ни один человек.

— Но кто-то же доставил его под этот тент, — воскликнул Джерри. — Не по воздуху же он сюда спланировал невесть откуда?

— Бар прикатил ваш секретарь, мистер Паркер.

— Маркетти, — прошептал Джерри. Вот оно что…

— Кто этот секретарь? — вежливо поинтересовался Кеннеди, когда Ларссон и начальник охраны ушли.

— Молодой красавец итальянского происхождения, — думая о чем-то своем, ответил Джерри. — Спас жизнь Рейчел.

— Браво. При каких обстоятельствах?

Выслушав рассказ Джерри, Кеннеди воскликнул: «Это не он, Джерри. Герой не может быть предателем». Джерри кивнул. «Вряд ли стоит раньше времени пугать Джона, — подумал он, заставляя себя успокоиться. — Нужны доказательства». — Россия, — протянул Кеннеди, возвращаясь к прерванному разговору. — Россия — тема вечная… Сейчас о другом. Нефть.

Вы читали доклад Александра Максуэлла «Энергетические ловушки. Нефть и горючее будущего»?

— Читал.

— Что вы думаете о его прогнозах?

— Человечество сможет перейти на новый вид энергетики не ранее первой декады третьего тысячелетия.

— Возможно. Хотя я больший оптимист, чем вы, Джерри.

Возможно. Значит, десятки лет следует ориентироваться на традиционные виды сырья. И главный из нх — нефть. И, вы знаете, в последние дни я лишился покоя. есть цифры, весьма убедительные, что ее запасы далеко не бесконечны.

— Длительный покой, — Джерри долго высматривал в небольшой вазе орешек поядренее, — длительный покой может обеспечить лишь надежный контроль над месторождениями в районе Персидского залива, всего Ближнего Востока.

— Молодец, Джерри, вы читаете мои мысли. Видимо, настало время для детальной, глубокой разработки «нефтяной стратегии». В том регионе следует делать ставку на трех китов — Из- раиль, Саудовскую Аравию, Иран, — Кеннеди встал, зашагал под тентом — пять шагов вперед, пять — назад.

— Для крупной игры слишком просто, — заметил Парсел.

— Двойное дно? — Кеннеди остановился напротив Джерри.

— Может быть, тройное, — глаза Парсела азартно заблестели. — Среди арабов надо найти «паршивую овцу».

— Неплохо звучит: «Операция „Паршивая овца“», — тихонько засмеялся Кеннеди. — Совсем неплохо. Может открыться вариант: мы обходим русских с их прямолинейностью на Женевских переговорах. Под нашим патронажем Израиль договаривается с «Паршивой овцой» напрямую. Находит разрешение острейший кризис ближневосточный.

— Дело за «пустяком» — найти ее, эту «паршивую овцу».

— И тут я больший оптимист, — Кеннеди живо барабанит пальцами по крышке бара. — Видимо, потому, что я лучше осведомлен. Есть вариант. Есть. Великолепный в своей мерзости.

Человек, в характере которого беспринципность и жадность успешно соперничают с маниакальным честолюбием.

— Кто же это?

— Нынешний президент Египта.

После ленча Джерри и Кеннеди прогуливались по дорожке парка вдоль берега. Наступило время Парселу возвращаться в Рощу, которую президент не переносил. Их беседа близилась к концу.

— В недалеком будущем я вижу над Штатами, Джерри, тень японской угрозы.

— Автомобили?

— Это лишь часть тени. Техника, компьютеры, самый широкий ассортимент экспорта. Скоро этот гигантский цунами обрушится на нас. В чем тайна японского феномена?

— Не только в том, что труд там дешевле. Он дешевле в десятке стран. Неистовое трудолюбие, жестокая дисциплина, технический склад ума как характерная черта нации. Вот уже несколько лет мы отстаем от Японии по росту темпов производительности труда. В недавнем прошлом это вряд ли кто всерьез мог предположить.

— В недалеком будущем это чревато открытой экономической войной. Не на далеких заморских рынках. Здесь, у нас, дома, Джерри.

— Одна из причин, — стал отвечать на свой же вопрос Кеннеди, видя, что Парсел упорно молчит, — чрезмерная опека государства над военным производством. Я бы сказал, неслыханная для мирного времени опека. Десятки миллиардов долларов оседают бесполезными, нет — вредными наростами на стенках вен и артерий государства.

— Я ждал, что вы это скажете, — Джерри глядел на линию горизонта, где светлое небо внезапно обрывалось темными волнами океана. — Вы, в чем вы видите выход?

— Пока наш организм не поразил необратимый тромбоз, необходимо искать «Новый Курс». Искать и найти. Нашел же его ФДР! Нашел и вывел страну из тупика «Великого Кризиса». Для этого у него, человека бесконечно больного, нашлись и великая смелость, и мужество героя, и расчет, и разум великого гсоударственного мужа, — возбужденно говорил Кеннеди.

Они долго шли молча. Наконец президент взял Парсела под руку, доверительно спросил: — Джерри, неужели вы не верите в то, что безостановочное накапливание этих страшных бомб и всего, им подобного, ставит всех нас на грань небытия? Неужели вы не видите этого?

Джерри Парсел бесстрастно молчал. Он вспоминал основные положения доклада, подготовленного по его просьбе, о переводе экономики на мирные рельсы. Реальном и почти безболезненном переводе. Но ведь это означало бы разоружение Америки… «Все что угодно, только не это. Никогда! Во всяком случае, пока я жив. А умирать я не собираюсь» Воскресный вечер в Роще был отмечен событием, участниками которого удостоились быть лишь самые именитые члены клуба.

В одной из хижин «Снежного человека» собралось восемнадцать мужчин. До новых президентских выборов оставалось полтора года, и они спешили провести встречи с возможными кандидатами.

В тот вечер «прослушивался» и «просматривался» сенатор Сейкер. «Нищий миллионер» (пять-семь миллионов в недвижимом, земле и бумагах) Джонатан Уэсли Сейкер был в прошлом популярным юристом. Осанка, походка, голос — в ходе многочисленных процессов все было отработано до блеска. Начав играть на политической сцене совсем недавно, сенатор уже снискал известность как сторонник самого жесткого курса. Худой, желчный, он пускал в ход свою знаменитую сейкеровскую улыбку в крайних случаях. «Не обесценивай ее частым использованием, — напоминала ему жена. — Улыбка — твое „секретное“ оружие». Уолт Лоджинг, добродушный хозяин хижины, один из столпов химической индустрии северо-востока, предоставил сенатору слово. «Представим, — сказал он, — что это ваша инаугурационная речь». Довольно долго Сейкер молчал. Когда же он начал говорить, голос его звучал тихо и печально. Америка переживает далеко не лучшие времена. нужны энергичные, жесткие, может быть, даже жестокие меры, чтобы вернуть былую уверенность, восстановить достоинство, обрести перспективу. Обширные и дорогостоящие социальные программы развращают десятки миллионов людей, создают иллюзии возможности обирать государство до бесконечности, девальвируют главные принципы частного предпринимательства. Как самые непроизводительные расходы, они должны быть сведены к абсолютному минимуму. Государственный аппарат раздут неимоверно. Его сокращение вплоть до ликвидации второстепенных ведомств (занимающихся просвещением, например) назрело и должно быть проведено безотлагательно. Высвободившиеся таким образом средства помогут еще более активизировать военно-промышленный бизнес. Налоговая система нуждается в реформе. Разве это правомерно, что бизнес и рабочая сила в одинаковой степени несут налоговую ответственность? Нет и еще раз нет. Бизнес отвечает за непрерывное расширение производства. Здесь и привлечение капитала и риск. Уменьшение налогов на бизнес будет лишь малой компенсацией за гигантский вклад в развитие национальной экономики. забастовки являются бичом процветания. Движущая сила этого бича — профсоюзы. Пора вырвать бич из безответственных рук, задушить иллюзии вседозволенности. Красные, левые, черные, цветные чувствуют себя слишком уверенно, привольно. Государственные службы — ЦРУ, ФБР, другие — должны получить большие права в осуществлении функций действенного контроля за ненадежными. Перлюстрация писем, прослушивание телефонных разговоров, непосредственное наблюдение, лишение заграничных паспортов — любые меры следует сделать конституционными.

Голос Сейкера то стихал до полушепота, то гремел как турбины реактивного бомбардировщика. Слушатели молчали, внимательно разглядывая лицо сенатора, ждали дальнейших откровений. Внешнеполитический раздел он начал с частностей. В Африке настоящий союзник — Южно-Африканская Республика. Все другие — временные попутчики. ЮАР надо защищать, беречь. В Азии такой стратегический единомышленник — Тайвань. Европа — извечная клоака. Там начались обе мировые войны. Там форпост против России. там начинаться и третьей. Логово большевизма следует опоясать еще более густой сетью баз. Есть идея создать «корпус моментального развертывания». Название не обдумывалось, дело не в нем. А в том, чтобы быть в состоянии перебросить в очень короткий срок в любую точку планеты десятки тысяч солдат. Разрядка — психологическое оружие русских. Вообще, возникновение СССР нелепая и трагическая ошибка, ее нужно исправить, и скоро это будет сделано. «Возмутитель спокойствия» в Западном полушарии Куба тоже ждет своего часа. И надо полагать, что этот час скоро наступит. Кстати, неплохо было бы передачи по практике расшатывания социализма изнутри интенсивнее вещать через РСЕ и РС на Россию и все страны Восточной Европы. Два слова о Германии и Японии. Эти мастера молниеносной войны еще не имеют мощных армий. Атаки на их лидеров в этой связи должны вестись методично. Советы мечтают завладеть всем миром. Мир должен не только отстоять себя, но и покончить с их бесплодным и страшным экспериментом. «Я закончил, господа», — сказал Сейкер. Вновь голос его прозвучал тихо и печально. Но теперь все увидели улыбку сенатора. Ту, знаменитую. И многие ответили ему улыбкой.

— Сенатор, смогли бы вы отдать приказ о начале превентивной ядерной атаки на русских? — задал свой неизменный вопрос Уолт Лоджинг.

— Во имя спасения моей Америки — несомненно и без колебаний.

Прощались с сенатором тепло, почти дружески. Джерри угрюмо сидел в углу за камином. «Выбираем из двухсот с лишним миллионов, — думал он. Казалось бы, можно подобрать индивидуум, близкий к идеалу. Нет, не выходит. Почти каждый раз, ну, через раз — осечка. Сколько уже было президентов. Почти сорок? И на тебе — то жулик, то тупица, то шизофреник. А случится выдающийся умом, талантами, характером — убьют. Сейкер энергичен, решителен, даже логичен. Всего этого у него — в избытке. Но не слишком ли заземлен? Высокая власть возвышается высоким полетом мысли, дерзостной фантазией — в политике, экономике, искусствах».

Итог встречи резюмировал Уолт Лоджинг: — Разговор заслуживает продолжения. Хотелось бы услышать о позиции Сейкера по таким проблемам: «Доллар в мировой валютной системе»; «Профилактика коммунизма в Западном полушарии»; «Дееспособность НАТО»; «Переговоры по ОСВ»; «Ближневосточный конфликт — диспозиции и позиции». Я перечислил все?

Ничего не забыто? Мы приглашаем Сейкера вновь через две недели. На следующий уикэнд приедет конгрессмен Юджин Холт…

Когда Джерри вернулся в свою хижину, Рейчел просматривала его и свои кинопленки. Каир, Бангкок, Дели, Сингапур, Мельбурн, Крайстчёрч, Бразилиа, Гонолулу — сколько впечатлений, ярчайших, запомнившихся на всю жизнь, иногда комических, иногда трогательных — за один только месяц, за одну поездку!

Рейчел охала, вздыхала, смеялась от души, заразила своими радостными воспоминаниями уставшего за день Джерри. Внезапно в боковой гостиной, где они находились, появился Маркетти. Передал Джерри телефонный аппарат: Весьма срочно — из Нью-Йорка, сэр. Это третий звонок за последний час.

Джерри улыбнулся Маркетти: «Спасибо, Дик. Вы свободны».

Взял трубку и услышал голос первого вице-президента директората своих компаний: «Джерри, я тебя не поднял с постели? У вас уже почти ночь, а в Нью-Йорке еще светло». «Нет, Гарри, все в порядке. Я рад слышать твой голос. Что-нибудь случилось?». «Ничего особенного, Джерри. Просто хочу посоветоваться с тобой по одному текущему, но важному вопросу. Ты ведь завтра будешь в Денвере?». «Да, черт бы их побрал. Ликвидировать забастовку пока не удалось». «Вот я и хочу слышать твое мнение. Завтра с утра откроется биржа, и все признаки говорят о том, что наши акции пойдут резко вверх. Ты знаешь, это в связи с объявлением Белого дома о предстоящей поездке президента в Россию. Что будем делать?». «Деньги», — кратко выдохнул Джерри. «Что-что? — прокричал Гарри. — Какие-то помехи…». «Никаких помех! — весело крикнул ему Джерри. — Деньги будем делать! Понял? Деньги!».

Глава 12

Воспоминания

Неру проснулся, как обычно, в половине шестого утра.

Несмотря на свои семьдесят три года, каждое утро он полчаса занимался гимнастикой по древнеиндийской системе йогов. Приняв прохладный душ, он принялся просматривать утренние газеты.

Дворецкий неслышно вкатил на никелированном трейлере чай. Как шутя говорил сам Неру, половину жизни он провел в английских колледжах и университетах на Британских островах, а другую половину в английских тюрьмах в Индии. Английские традиции, обычаи, язык вошли в его плоть и кровь. Иногда, выступая на своем родном хинди перед полумиллионной толпой, премьер ловил себя на том, что нет-нет да и проскользнут в его речи английские словечки.

Конечно, английский язык был оружием. Оружием, которым пользовались борцы национально-освободительных легионов против самих же англичан страна была чрезвычайно многоязычна.

Конечно, английский будет нужен еще в течение целого ряда лет.

А как быть с установлением единого конституционного языка для всей страны? Какой из десятков предпочесть? Тот, на котором говорит чуть не половина населения Индии — его родной хинди?

Неру бросил на пол газету, на первой полосе которой, под бьющим в глаза заголовком, было помещено заявление одного из правых лидеров Тамилнада: «Принятие хинди в качестве государственного стандарта общения приведет к конфедерации Юга и кровавой гражданской войне»… Тут же Индийское Телеграфное Агентство сообщало о волнениях в университетах Юга, о забастовках и демонстрациях, о голодовках «вплоть до смерти» видных демагогов и безвестных карьеристов. Да, языковая проблема!.. Вот Советы ее решили. А ведь у них языков тоже хватает.

Неру отыскал глазами на карте мира, висевшей на стене, очертания СССР. Он вспомнил, как на приеме в Узбекистане, кажется в Ташкенте, его облачили в узбекский халат и тюбетейку, со вкусом расшитые золотом. Он подошел к шкафу. Надел тюбетейку. Набросил халат на плечи.

В дверь тихонько постучали. тотчас, не дожидаясь разрешения, в спальню вошел человек, выше среднего роста, в котором все — от набриолиненных волос до тупоносых штиблет — кричало взахлеб: «Я с Запада!» — Господин премьер-министр, — сказал личный помощник Неру, министр нефти и газа просит аудиенции. Сейчас же.

Неру посмотрел на часы. Было половина седьмого. Молча кивнул: «Проси».

Спустя минуту в комнату стремительно вошел грузный, бородатый мужчина лет сорока пяти. С его появлением комната словно стала меньше.

— Умеют же Советы подарочек подсунуть! — рассыпался он негромким, уверенным смехом. — Вовремя. Главное — дифференцированно. Тюбетеечкой и халатиком — р-раз по эмоциям! Мол, Индия и Средняя Азия — вековечные друзья. А мне презент со значением поднесли. Макет нефтяных вышек в море. «Приглашайте! Найдем! Со дна моря достанем вам „черное золото“». Впрочем, я так и не запомнил, — что они именуют так: нефть или уголь? То же и с «белым золотом». Речная энергия или хлопок?

Последние слова он произнес медленно. И как-то по-особому осторожно. Не из-за их смысла. Премьер прошел за письменный стол. Жестом указал министру на стул рядом. Тот понял: премьер не в духе. И пожалел о том, что предпринял столь ранний визит.

«Кидает мальчика то влево, то вправо, — думал о министре Неру. — Как порожний молочный бидон в кузове грузовика, спешащего по выщербленной дороге».

— Господин премьер-министр, — начал министр, перебивая размышления хозяина дома. — Четыре дня тому назад ко мне нагрянули менеджеры иностранных нефтяных компаний. Они намекнули, что снизят цены на нефть и нефтепродукты, если мы — как бы это мягче выразиться? — если мы перестанем поощрять советскую разведку нефти.

— Надеюсь, вы нашлись, что ответить? — нетерпеливо спросил Неру.

— Я сказал, что мы и не помышляем поощрять Советы. Советы предложили нам помощь, мы думаем ее принять…

— Вы бы лучше послали этих менеджеров подальше с их политическими условиями! — резко проговорил Неру. — Русские геологи нашли то, что ученые США и Великобритании десятилетиями не могли а, вернее, не хотели найти!

— Вчера, — несмело проговорил министр, — спикер парламента вручил мне интерпелляцию. Вот она: «До каких пор правительство будет распродавать страну „красным“? Мы дошли уже до того, что готовы объявить войну частным нефтяным компаниям, которые служили Индии верой и правдой более века»…

Министр развел руками, как бы говоря: «Что делать, как отвечать?» Неру вышел из-за стола. Зашагал по комнате. Буркнул: — Отвечать буду я!

В голове привычно складывались фразы будущего выступления: «Страну распродают „красным“ безответственные оппозиционеры справа и беспринципные политические шантажисты. Русские придут в Индию только по нашему приглашению, а оно уже послано, и уйдут, когда нам это будет нужно!..

Нефтяная война объявлена нам нефтяными компаниями, а не мы ее объявили.

С этой трибуны я могу официально подтвердить, что мы пойдем войной на любого, кто попытается нас шантажировать или запугивать, будь то изнутри или извне, с Востока или Запада, Севера или Юга.

Часть нефтяной промышленности мы национализируем. Обязательно. И искать нефть будем. До тех пор будем, пока не обеспечим Индию нефтью и не прекратим ввоз ее из-за границы»…

Премьер предложил министру позавтракать вместе с ним.

Предложил сухо, глядел при этом на часы. Тот вежливо поблагодарил, отказался.

«Верно говорят, что зачастую запас самолюбия обратно пропорционален запасу ума», — подумал Неру. Как только министр ушел, он переоделся и спустился в столовую. Там уже его ждали стенографистка и секретарь по вопросам печати — за завтраком он всегда диктовал ответы на письма и телеграммы, замечания по статьям, корреспонденциям, заметкам, появившимся в утренних газетах Дели.

— Передайте мою просьбу главе Департамента печати, — обратился Неру к секретарю, — чтобы он провел неофициальный инструктаж крупной прессы. Пусть не раздувают пока эту нефтяную историю. Подчеркиваю — неофициально и пока. Все.

Секретарь молча поклонился. Попятился к двери…

Когда огромный, черный «роллс-ройс» величественно выплыл из ворот резиденции, Неру скользнул взглядом по противоположному тротуару. Там, на разных углах шедшей к Дворцу Совещаний улицы, расположились два временных строения. Одно из них небольшой шалаш из уже пожелтевших листьев слоновой пальмы. В его тени виднелось блестевшее коричневым лаком небольшое, сухое тело и голова с гривой седых волос. Другое — просторный двухкомнатный домик производства какой-то западногерманской фирмы. Дверь-полог была едва прикрыта. Из нее торчали наружу две босые, мясистые мужские ноги. На стволе дерева, раскинувшегося над шалашом, висел самодельный плакат: «Лучше голодная смерть, чем английский язык. Долой язык наших вчерашних душителей! Да здравствует хинди — язык великого и древнего народа! Тхаккар».

Перед входом в домик на врытом в землю щите наклеены девять одинаковых плакатов, отпечатанных в типографии: «Долой премьера, жаждущего силой навязать южанам ненавистный хинди! Начнем священную войну за честь и славу наших дедов, прадедов и прапрадедов — наш непревзойденный тамили!

Смерть насильникам! Бахатур, член парламента».

Невдалеке от шалаша и домика стояли полицейские. Они лениво зевали, перебрасываясь краткими репликами. Изредка останавливался одинокий прохожий. И, защитив глаза от солнца ладонью, читал один плакат, затем другой. ребятишки молча простаивали часами, ожидая чего-нибудь интересного. Иностранные туристы, проезжая мимо на своих «фиатах», «маздах», «Фольксвагенах» и «шевроле», усиленно расходовали кино- и фотопленки…

При появлении автомобиля премьер-министра, полицейские лихо отсалютовали. Неру сердито задернул темные шторы на окнах машины.

«Скоро в мой собственный дом влезут со своими дурацкими голодовками!» — подумал он и по внутреннему телефону сказал секретарю, чтобы избрали маршрут, который дал бы возможность приехать в парламент минут через двадцать — к самому началу работы.

Неру хорошо знал и Тхаккара, одного из крупнейших поэтов, пишущих на хинди, и Бахатура, генерального секретаря недавно созданной на Юге партии крупных землевладельцев и промышленников. С поэтом он близко сошелся еще за британскими решетками. С земельным магнатом встречался в разгар битвы за освобождение Индии. Неру еще раз снял трубку и спросил секретаря, строго ли соблюдают Тхаккар и Бахатур пост. Секретарь сказал, что поэт действительно неделю ничего не брал в рот.

Что же касается южанина, то к нему, по сообщению охраны резиденции, каждую ночь что-то тайно приносят.

Неру улыбнулся. Он был удивлен, узнав, что Бахатур, гурман и обжор, объявил голодовку. А вот с Тхаккаром надо что-то предпринять. Уж если он решился на такой шаг, то отнюдь не ради дешевой газетной шумихи. И не в порядке подготовки к предстоящим выборам (кстати, он никогда и не выставлял свою кандидатуру).

«Да, языковая проблема, — Неру устало, грустно улыбнулся. — Как-будто нет других проблем — скажем, национализации.

И полного проведения аграрной реформы. И ликвидации безработицы. И развития тяжелой индустрии. И создания нефтяной. И коррупции государственного аппарата. И взаимоотношений с Пакистаном. Н-да, кашмирская тошнотворная головоломка»…

Они проезжали по зеленому кольцу Дели. Неру не любил столицу. Хотя тщательно это скрывал. Не любил за разделение на Старый и Новый город. За скопище лачуг в одном и вилл в другом. И не потому, что он был принципиально против вилл.

Вовсе нет. Он ведь и сам был богатый человек и владелец среди всего прочего — множества вилл. Он считал, что в Старом городе надо было бы снести лачуги и построить стандартные дома для рабочих. Для простого люда. И деревья посадить. Чтобы хоть как-то сгладить вопиющую разницу между раем и адом.

Не любил он Дели и за песчаные бури. И за ливни и наводнения. И за постоянно вспыхивающие эпидемии чумы и холеры, черной оспы и тифа. И за жителей — горластых, нахальных. Вечно куда-то бегущих. О чем-то спорящих. Что-то продающих, покупающих…

Ему часто вспоминался Аллахабад — чистенький, уютный городок на северо-востоке Индии, где он родился. Степенный и размеренный ритм жизни в нем. Его погруженные в философское созерцание, пытающиеся глубже постигнуть себя и богов жители.

Его желтая Священная река, его умеренный климат. Его древнейшие храмы и университет. Да, Господи, разве есть что-либо такое, что человеку не кажется самым лучшим на свете на его родине?

Машина миновала один из древних храмов Дели. И Неру вспомнил, как мать впервые в его жизни привела его в храм. Об отце, который был тогда где-то в отъезде, она говорила всегда с трепетом и благоговением: «Отец моего сына велел», «Отец моего сына написал», «Отец моего сына решил». Даже к нему, четырехлетнему несмышленышу, у нее было восторженное отношение.

Тогда храм показался ему слишком шумным. Тысячи людей, толкая друг друга, спешили свершить омовение в храмовом пруду. Побыстрее сделать приношение богам. Очистить душу. Где-то натужно кричали ярко размалеванные и разукрашенные храмовые слоны. Где-то тайная стража священных законов била палками по пяткам пробравшегося в храм неприкасаемого, и тот истошно кричал. Светильники угрожающе взмахивали крыльями пламени.

Воздух был тягуч и терпок в этой огромной кухне человеческих душ. Воздух, напоенный запахами и людского пота, и переспелых бананов, и манго, и горящего розового масла…

В здание парламента Неру вошел без одной минуты десять.

И сразу же оказался в кольце журналистов. Со всех сторон протянулись микрофоны, посыпались вопросы: — Русский премьер приедет на церемонию пуска первой очереди завода в Бхилаи. Какие тайные переговоры вы собираетесь вести с большевиками?

— У кого мы будем покупать оружие — у русских или у американцев?

— Кого будет поддерживать представитель Индии в ООН по Лаосскому вопросу — «красных» или свободный мир?

— Кремль сбивает мировые цены на нефть. будете ли вы с ним сотрудничать и тем самым способствовать коммунистическим козням?

— Когда, наконец, мы приведем в чувство пакистанских захватчиков, которые постоянно нарушают в Кашмире наши границы?

— Не считаете ли вы, что нам вообще не нужен новый государственный язык? Что английского вполне достаточно?

— Не считаете ли вы, что настало время ликвидировать государственный сектор в промышленности, как не оправдавший себя?

— Каковы конечные цели построения у нас социализма и реалистичны ли они?

— Как вы относитесь к призыву русского посла прибегнуть к рабскому труду в Бхилаи? Имеет ли право зарубежный представитель бесцеремонно вмешиваться в наши дела? Какие санкции планирует предпринять ваше правительство в этой связи?..

«Лучше было бы приехать минут на пять позже. тогда вся эта надоедливая публика была бы уже на галерее для прессы», раздраженно думал Неру. Продираясь следом за двумя полицейскими офицерами сквозь густую толпу репортеров, он молча улыбался. «А потом — почему, в конце концов, я должен отвечать здесь на их вопросы? Есть установленные дни — раз в неделю, слава Богу, — для пресс-конференций. Вот тогда — милости прошу. А Бенедиктова все же зацепили. Словно он чувствовал. И это накануне пуска первой очереди! Сколько же, однако, у России врагов. И у Индии…» Войдя в зал, он уселся в свое кресло. Огляделся. Вот председатель парламентской фракции коммунистов — крупнейшей оппозиционной партии в стране — о чем-то яростно спорит со спикером. Видимо, что-нибудь в протоколе оформлено не так. Не так, как оппозиционерам хотелось бы. Вот генеральный секретарь партии Джаната что-то быстро записывает в свой блокнот.

Да, уж этот-то не упустит случая публично лягнуть премьера. И весь кабинет. И весь мир вообще… Вот «независимый», блокирующийся вечно с крайне правыми, поднялся на галерею прессы и беседует… Постой-ка, с кем же это он? А, вспомнил, с Ластом, корреспондентом «Нью-Йорк Таймс». Никак согласовывают очередной «независимый» запрос? Тоже мне, нашли время и место! И конечно же, Раттак в этой компании. Да…

Но вот спикер призвал зал к порядку. И уже через минуту вся демократия громадной страны, покорно следуя конституции, ринулась в бой за права народа. Каждая фракция — в меру своих сил. Рвения. темперамента. И понимания этих прав…

Просторная, продолговатая комната с небольшими окнами и высоким потолком. И стены и потолок обшиты мореным дубом. Камин в полстены облицован грубым камнем. И громадный стол, и тяжелые стулья из чурбаков темного дерева. Проходы справа и слева от стола застланы коричневыми, домоткаными половиками.

На стенах — старинные щиты, клинки, шлемы, ружья. На столе тарелки, кубки, сосуды из потускневшего от времени серебра…

Любимая столовая Неру. Сюда допускаются лишь родственники и самые близкие друзья. для всех прочих — обычных гостей (а их тысячи) — есть парадная столовая «шик-модерн».

За одним концом стола сидит Неру. За другим, метров за пять до него Маяк. В центре между ними — Шанкар.

— А ты меня кусаешь в своем журнале все злее и злее! премьер смеется, разглядывая принесенную Шанкаром карикатуру.

Она помещена на обложке последнего номера «Шанкарз Уикли». На ней изображен голый Неру с фиговым листочком. На листочке надпись: «Социализм». Премьер, у которого ввалился живот и торчат наружу ребра, недоуменно смотрит на тучного, наглого, шикарно одетого господина. Подпись к карикатуре: «Богатство идей и просто богатство».

По давнишней традиции, Шанкар дарит Неру все оригиналы карикатур, в которых тот фигурирует. Ими уже увешан почти весь рабочий кабинет премьер-министра на втором этаже рядом со спальней и часть коридора.

— Я сатирик, — Шанкар ухмыляется. — Дай повод — я родную матушку укушу так, что и королевская кобра позавидует.

— Да, поводов, конечно, слишком много, — невесело улыбаясь, соглашается Неру. — В общем — «и ты, Брут»!

Он задумывается, лукаво подмигивает Маяку и, обращаясь к Шанкару, говорит: — Ну, хорошо. Допустим, ты стал премьером Индии. Что бы ты предпринял?

— Я бы попытался строить социализм!

— А я что, по-твоему, строю? Возьми хотя бы один завод в Бхилаи. И другие стройки с помощью русских…

— Строительство предприятий в государственном секторе это совсем не то. Это… — Шанкар морщит лоб, силясь вспомнить что-то, — это… Вспомнил, вот: это строительство государственного капитализма. Так говорит мой друг Алар из «Ред Бэннер». Так оно, видимо, и есть на самом деле.

— Твой Алар — марксист, — морщится Неру. — Я Маркса всего прочел, как ты отлично знаешь, лет сорок-сорок пять тому назад. Индии социализм по Марксу не подходит в силу многих причин. Мы строим социализм своим путем.

— Через всемерное укрепление капитализма, — сердито говорит Шанкар. А фермер без земли, а Индия без хлеба и риса.

А землевладельцы в Монте-Карло сукно зеленое рвут, в Токио по модным притонам шляются, дорогих девок любят. А рабочий получает в месяц пятьдесят — от силы сто рупий — едва хватает один раз в день покормить семью полуотбросами. А предприниматель в день — пятьдесят миллионов. Едва успевает бухгалтерская братия купюры приходовать. А треть всей нашей валюты — на банковском счету американского посла в Индии. И никто не знает, как и когда мистер Гэлбрайт пустит этот козырь в действие…

— Лучше бы не говорить о социализме вообще, — негромко замечает Маяк. — Лучше бы простому народу работу дать. Вон русские — они о своем социализме трубят. Но они ведь и дела делают!

«Работа, хлеб, социализм, — Неру усмехается мысленно, смежив глаза, слегка раскачиваясь из стороны в сторону. Легко сказать — „попытался бы строить“. Строить — значит частного предпринимателя — к ногтю. Экспроприация, национализация, красная революция и на ее штыках — их социализм. Ну нет, лучше уж потихонечку укреплять государственный сектор, сделать кое-какие уступки фермерам.

Вперед, к прогрессу — да. Но осторожно, осторожно и еще раз осторожно, чтобы в гонке ненароком себе шею не сломать…

Россия на одном полюсе, Америка — на другом. Индия — золотой экватор»…

— С нашим социалистическим ничегонеделанием мы дожили до того, слышит Неру раздраженный голос Маяка, — что многие активные борцы за освобождение говорят: «Лучше бы уж мы не освобождались. При англичанах материальный уровень был выше».

Кощунственно звучит, не так ли? Однако это заявляют люди, сидевшие в тюрьмах не меньше нашего. Значит, не такой они видели в те годы свободную, новую Индию. да и я, признаться, не такой ее представлял.

«В чем же я не прав? — думает с горечью Неру. — Что я проглядел? И когда, двадцать пять лет тому назад? А может быть, еще раньше, когда пытался лишь в воображении своем рисовать Родину свободной, сильной, цветущий?

Правые орут, что я коммунистический наймит, предавший интересы своего класса, а, следовательно, и страны, и народа.

Левые вопят, что я распоясавшийся реакционер, который, прикрываясь левацкой фразой, демагогией, обманывает пока еще невежественную нацию.

И те и другие требуют предать меня политической анафеме, лишить власти.

Где же ошибка, в чем, когда? Может быть, мне следовало бы решительно взять курс на безоговорочный эксперимент? Но какой? Русский? Нельзя ни в коем случае. Американский? Ни в коем случае нельзя. Первый — потому что это противоречит моим убеждениям, воспитанию, происхождению, классовой принадлежности, наконец. Второй — потому что это противоречит интересам миллионов индийцев…

И, все-таки, может быть, я ошибаюсь? Может быть, третьего пути вообще нет? ни в жизни? Ни в политике?

Одно ясно мне давно и — я это знаю — ясно из практики десятилетий подавляющему большинству моих соотечественников с противоположных общественных, имущественных, политических полюсов Индии: дружба с ленинской Россией является одной из реальных опор нашего мощного нового развития, Нашей выстраданной, в битвах обретенной независимости, самого нашего будущего. Дружба давняя, благословенная нашими добрыми богами…»

… Неру вдруг вспомнил свой последний разговор с Бенедиктовым. Как это они говорят в подобного рода случаях? «И нашим, и вашим». Он улыбнулся. Когда-то он изучал русский язык. Да и теперь изредка почитывал русские газеты. И журналы. И романы…

«Да! Я ведь так и не попытался ничего предпринять по просьбе Бенедиктова», — он вышел в соседнюю комнату, попросил секретаря соединить его с Раттаком. Через минуту-полторы секретарь сообщил, что редактор «Хир энд дер» у телефона. Неру взял трубку.

— Господин Раттак, вы опять поместили клеветнический пасквиль на русского посла?

— Слава Богу, господин премьер-министр, я живу в свободной стране. Свободной, вопреки вашим стараниям. И могу, и буду печатать в своей газете, что хочу!

— Поведение вашей газеты выходит за рамки общепринятого толкования свободы печати.

— Завтра в парламенте по этому поводу будет запрос оппозиции. Попытайтесь там изложить свое толкование.

— Господин Раттак, у вас есть правительственная лицензия на бумагу для вашей газеты?

— И что же, вы хотите ее аннулировать? Спешу доложить, что это уже было сделано около года назад вашим министром радиовещания и информации. Однако, как видите, газета выходит.

И будет выходить. При системе частной собственности на рынке можно купить все, что угодно. И, слава Богу, за мою бумагу платите не вы.

— Послушайте, Раттак, оставьте в покое Бенедиктова.

— Нет, не оставлю, господин премьер. В Индии не должно быть яркого посла Советской России. Он здесь мешает. В Индии должен быть один яркий посол — американский. И чего бы мне это ни стоило, я скомпрометирую Бенедиктова. И тогда…

— Вы несколько переоцениваете свои силы, господин Раттак.

— А вы их, по-моему, явно недооцениваете…

Неру бросил трубку. Бесполезно было дальше препираться с этим подонком. Вернувшись в столовую, премьер подсел поближе к Шанкару и Маяку: — Вы, разумеется, получили приглашение поехать на пуск первой очереди Бхилаи?

— Да, — живо откликнулся Шанкар. — Магнитка Индии, дамы и господа, вступает в строй. Производство стали будет больше, чем во Франции, Италии и Швеции, вместе взятых. Оркестры.

Ленты. Речи. Приемы. Ура!

Маяк молчал. Смотрел то на Шанкара, то на Неру.

— Пока я не забыл, Маяк, — сказал Неру, отмахнувшись от Шанкара. Возьми, пожалуйста, с собой того молодого парня, что был с нами в Москве.

— Раджана?

— Да, да. Толковый малый, кажется, честный.

Маяк кивнул головой.

— Хорошо. Между прочим, он и сейчас в Бхилаи.

— Великолепно. Русская делегация, — продолжал Неру, весьма мощна по своему составу. И любопытна. Прежде всего глава делегации. Никита Хрущев хорошо мне знаком и своим неудержимым напором, и своей феноменальной непредсказуемостью.

Может и каблуком башмака об стол азартно стучать на самом уважаемом мировом форуме, и часть территории России царственно подарить братской республике…

— И самую великую плотину потомкам фараонов, и золотую звезду Героя их бравому наследнику, — Шанкар выпятил грудь, молодецки пригладил несуществующие усы.

— А нам Бхилаи, — задумчиво, негромко заметил Маяк.

В столовой неслышно появился секретарь.

— Господин премьер-министр! Через пятнадцать минут начинается заседание Кабинета министров, — объявил он.

— Погодите-ка, — повернулся к секретарю Неру. — Если память мне не изменяет, сейчас здесь должна быть делегация скаутов!

— Да, господин премьер-министр. Они ждут внизу в холле.

— Что же вы мне раньше не сказали? Позвоните во Дворец Совещаний, предупредите министров, что я на полчаса запоздаю.

У меня серьезная встреча с будущим Индии. Маяк, Шанкар — пошли!

Скауты — пятьдесят мальчиков и девочек девяти-пятнадцати лет выстроились четкой буквой «П». Когда был отдан рапорт, скауты окружили премьера плотным кольцом. Шанкар и Маяк увидели вдруг иного, словно внезапно подмененного, Неру. Глаза его оживились. Голос зазвучал звонко.

Вот он, улыбаясь, нагнулся. Быстро говорит что-то маленького росточка мальчугану. Раздает автографы. рассказывает что-то смешное. Через минуту ребячья аудитория ревет от восторга. Неру задорно выкрикивает слова старинной считалочки. И первый бежит прятаться за портьеру. Посадил себе на плечи крохотную девчушку и поскакал. И вдруг мягко повалился на ковер. Увлек за собой ребят — куча-мала. И вот он уже выстраивает их для игры в чехарду. Выпихивает в центр холла сопротивляющихся, хохочущих Маяка и Шанкара…

Поздней ночью, перед сном, премьер долго просматривает свежие вырезки из газет. только что полученные письма и телеграммы. Важные докладные записки. Срочные мидовские депеши из-за рубежа. несколько раз внимательно перечитывает в «Индепендент Геральд» письмо читателя о Старом городе.

Наконец, бумаги падают на ковер. Мысли убегают в туман забытья. Последнее, что он расплывчато видит, это недоуменное лиц Шанкара, стоящего на четвереньках. Прихлопнув его по заду, совсем по-мальчишески, через него прыгает Маяк. Шанкар вскакивает и кричит: — А теперь во что будем играть?

— В прятки, — отвечает Маяк. — Всю жизнь — в прятки…

Глава 13

Исповедь Джерри в баптистской церкви

в Сан-франциско 5 ноября 196… года

«…В первую же неделю после окончания колледжа я решил посетить свой родной Мемфис. Зачем? Не знаю. бесцельно бродил я по городу, в котором прошли мои детство и отрочество. Ничто здесь не было мне мило. Напротив, город навевал на меня лишь печальные воспоминания. Здесь потерял я вначале мать, а потом отца. Мать умерла от грудной жабы. Отец, средней руки фабрикант, разорился. Фабрику пустили с молотка, а отец в один прекрасный день исчез из города, бросив меня и старшую сестру Шарон на произвол судьбы. Особенно возмущались его исчезновением две тетки, сестры матери. „Мерзавец“, — это было самое мягкое определение в длинном ряду подобных, выданных отцу тетками. Они жили в далеком как самый крайний край земли Сакраменто, куда мы и переехали вскоре с сестрой.

Там доживал свои дни их двоюродный брат Теодор. Он был проповедник и, должен признаться, именно дяде Тэдди я обязан тем, что Господь поселился в душе моей. Частенько я набрасывал на плечи черный плащ дяди и начинал читать проповеди о добре и зле, о любви и терпении, имитируя дядин голос, манеры, используя его слова и целые выражения. Моим постоянным слушателем была Шарон. В такие минуты она никогда не хихикала, не вертелась, сидела тихо, иногда даже плакала. Однажды дядя Тэдди случайно услышал мою проповедь. „Клянусь Иисусом Христом, неплохо, Джерри, — воскликнул он. — Ты прирожденный проповедник. Ты должен, ты просто обязан пойти по моим стопам, да благословит тебя Бог!“ Шарон хлопала в ладоши. Меня распирало от гордости. Еще бы, в неполных четырнадцать лет я уже мог бы кормить и себя и сестру.

Но ведь было же детство, а вместе с ним какие-то свои радости, веселые заботы, захватывающие дух приключения. Увы, ничего не удержалось в памяти. Дом, в котором когда-то прошло столько лет моей жизни, даже он не взволновал моей души, не вызвал тех чувств, которые, казалось бы, один вид его должен был в ней всколыхнуть.

Я отправился на старое кладбище. Надгробный камень над могилой моей матушки, черный полированный гранит, мерцал серыми прожилками. надпись потускнела, но читалась без труда.

„Где-то похоронен мой беглый папаша“, — равнодушно констатировал я, сидя на невысокой скамеечке вблизи надгробья. Через две могилы от маминой я прочитал на невысокой серой каменной плите: „Здесь покоится прах достопочтенного Эмайджи Клея, верного слуги Господа нашего Иисуса Христа и добрейшего хозяина Малькольма Парсела“. Бедный Эмайджа Клей! Он был в нашем доме и дворецким, и поваром, и слугой, простым слугой — на все случаи жизни. Нужно было колоть и пилить дрова — Эмайджа был тут как тут. Нужно было отвезти меня и сестру в школу, Эмайджа садился за руль нашего семейного форда. Он убирал двор и красил крышу, стриг газон и поливал цветы, ездил за продуктами и отвозил телеграммы на почту. Зимними вечерами, когда за окном выл и стонал ветер и в окна хлестал косой дождь, когда мама и папа уезжали к кому-нибудь в гости, мы любили, забравшись на кровать Эмайджи, слушать его бесконечные легенды и рассказы о старом Юге. Нас приводили в умиление рассказанные в деталях патриархальные идиллии о нежном братстве белых и черных, хозяев и слуг. В некоторых историях негры совершали чудеса героизма, сражались против северян, этих проклятых янки, за старый добрый рай бескрайних плантаций и уютных хижин. Иногда Эмайджа пел древние, как сам мир, негритянские песни. Ему помогали в этом его жена, маленькая, кругленькая, седенькая Эмили и взрослая дочь, высокая и статная Лиз. Иногда подобные прозаико-музыкальные концерты продолжались далеко за полночь. Расслышав сквозь порывы ветра шум мотора подъехавшего форда, Эмайджа и Анна хватали нас с сестрой на руки, относили в наши спальни.

Мне было лет пятнадцать, когда однажды зимой Эмайджа простудился и слег. Приехал наш семейный доктор, милый и добрый Энтони Амброуз. Диагноз его был неутешительным: двустороннее воспаление легких. Уход и питание не помогали, Эмайджа медленно угасал. Родители в то время уехали куда-то на Север на три недели. Спасти беднягу могло только новое лекарство, дорогое и редкое в те времена. Мать оставила мне это лекарство. Его как раз хватило бы на то, чтобы вылечить одного человека. Я долго боролся с собой, мне хотелось спасти бедного негра. Но ведь лекарства хватило бы лишь на одного. А что если бы заболел воспалением легких я? Или сестра? Так лекарство и осталось нетронутым. Оно лежало в верхнем ящике тумбочки у моей постели и о нем никто не знал, кроме меня и мамы. Ни я, ни сестра, к счастью, не заболели. Эмайджа умер, как раз к приезду родителей. По их настоянию, его вопреки всем правилам и традициям — похоронили на нашем фамильном кладбище.

Негры, мужчины и женщины, плакали в своих печальных песнях, провожая своего черного брата в их черный рай. Эмили и Лиз словно окаменели от горя. Мне тоже было жаль старого Эмайджу.

Но что я мог поделать? Разве я имел право рисковать жизнью сестры или своей?

Этот жестокий выбор — ты или другой — преследовал меня всю жизнь, как рок. Какие радостные, беспочвенные, вдохновенные дни провел я в колледже! Все предметы давались мне легко.

То, на что другие тратили дни и ночи упорных зубрений, я усваивал на лету из лекций. Мне везло в спорте. Тренеры считали меня одним из самых незаурядных футболистов тех дней. Когда до окончания колледжа оставалось два-три месяца, я всерьез задумался о будущей работе. Из всех студентов нашего выпуска лишь трое — Мериам, Стив и я — учились по стипендии штата.

Это означало, что мы должны были отработать свою стипендию в течение нескольких лет там, где нам укажут власти штата. Случайно, не помню уж как именно, я узнал о том, что на троих стипендиатов имелось лишь одно действительно стоящее место.

Что было делать? Червь сомнения точил мою душу. Я знал, что Мериам является ярой троцкисткой. Правда, в те годы ее группа действовала нелегально. Но я-то знал, что Мериам — активистка, „боевик“, как ее называли в их организации, фанатично преданная идеям Леона Бронштейна. Я ведь и сам одно время увлекался троцкизмом, хотя и не до такой степени, чтобы стать членом организации. Стив был помешан на Бакунине. Им были проштудированы все работы вождя анархизма. И хотя он сам и члены его группы вряд ли могли бы четко сформулировать различие между платформами Бакунина и Кропоткина, вражда между бакунинцами и кропоткинцами в колледже не утихала ни на день. В личной библиотеке Стива имелись многие книги, в которых так или иначе действовали анархисты. За рабочим столом на стене его комнаты красовалась тельняшка. „Настоящая русская тельняшка, — гордо объяснял он каждому, кто навещал его дома. Дань уважения великим анархистским традициям российского флота“. И анархизм меня в свое время привлекал. Но не настолько, чтобы очертя голову воевать за идеи анархистского „парадиза“.

Меж тем, „охота на ведьм“ была в полном разгаре. Профессора, ученые с мировым именем, изгонялись со своих кафедр только за то, что когда-то имели легкомысленную неосмотрительность процитировать Маркса, упомянуть о Ленине. Толпами исключались студенты, которых администрация колледжа или университета имела хоть малейшее основание заподозрить в инакомыслии. Изгнать „красную заразу“ отовсюду было элементарным долгом гражданина и патриота. Кто не знал в нашем колледже „угрюмого Дуайта“? Преподаватель гражданской самообороны, он был всевидящим и всеслышашим оком ФБР. Все его сторонились, за глаза ругали цензурно и нецензурно, ненавидели, презирали.

В глаза, однако, льстили. Угодничали. Заискивали.

За день до приезда комиссии штата, которая должна была выбрать из нас троих одного, „угрюмый Дуайт“ беседовал — я это точно знаю! — с Мериам, со Стивом и со мной. Уж не ведаю, что они наговорили ему про меня, только встретил он меня холодно, даже зло. Впрочем, может быть, это была его обычная манера, я с ним лично общался в первый и последний раз. „Что ж, молодой человек, решили ниспровергнуть законные власти, не так ли?“. Я попытался было возразить. „Бросьте, — резко оборвал меня он. — Мне все известно: и ваши анархистские фантазии и ваши троцкистские утопии“. Я продолжал настаивать на том, что вполне избавился как от одного, так и от другого. „Выходит, ваши политические убеждения вроде коклюша?“. Я скромно заметил, что это были не убеждения, а увлечения и что я излечился от обоих недугов даже легче, чем ребенок преодолевает коклюш. „Как это у Вас все гладенько получается, — саркастически заметил „угрюмый Дуайт“. — Все переболели и все превратились в стопроцентных патриотов. А?“ Я ответил, что, к сожалению, это произошло далеко не со всеми. „Ну-ка, ну-ка, будьте хоть раз в жизни откровенны, — потребовал „угрюмый Дуайт“.

— Как на исповеди. Это зачтется“. Что было делать? Я рассказал ему все то, что я знал о Мериам и о Стиве. Они опасны для нашего общества. Для защиты своих идей они не постесняются применить ни бомбу, ни пистолет, ни кинжал. Она — красный агитатор, носит на своей груди в медальоне портрет лидера международных террористов. Он спит и видит, как бы ему вступить в контакт с русской шпионской службой. „Коммунисты! брезгливо резюмировал „угрюмый Дуайт“. — А ты плохой американец. Все знал и столько времени молчал“. Грустная история, в общем-то приключилась и с Мериам и со Стивом. Мне их было искренне жаль. Но трудно не согласиться с выводом „угрюмого Дуайта“: „За свои убеждения надо платить“. Потом я слышал краем уха, что Мериам долго и тяжело болела. Стив, кажется, перебрался в одну из отдаленных провинций Канады.

Да, разные пути избираем мы в жизни. очень разные. И все зависит от того, как и кому повезет. Повезет во всем. В любви, например. Это как раз та сфера, в которой мне везло реже всего. В колледже я засматривался на многих девушек. На меня — никто. Обидно, не правда ли? То, что произошло между мной и Карлин, частенько и сегодня бередит мне душу. А ведь было это несколько десятков лет назад. Карлин была премиленькой сокурсницей. Премиленькой и глупенькой. Была она из зажиточной семьи, с самого дальнего Юга. Училась в колледже отнюдь не по призванию или жизненной потребности, а по престижным соображениям. Представьте себе девушку со стройной фигуркой, но уже в девичестве предрасположенную к полноте, большой лоб, большой рот, сильный подбородок. Глаза голубые, нос пуговкой, волосы пепельные, ровные, до плеч. Это и есть Карлин, долгая на учение, скорая на гуляние и танцы.

Я взял ее силой, и то после того, как здорово подпоил мощным коктейлем, который сам придумал. В него входило что-то около трех сортов водки и стольких же разновидностей рома.

Наутро Карлин была в ужасе. Она была воспитана в строжайшем пуританском духе. Потеря невинности до замужества считалась страшнейшим из всех грехов. Мне едва удалось успокоить ее обещаниями вечной любви и преданности. Она привязалась ко мне, как собачонка, подобранная сердобольной душой где-нибудь на севере в полярную зимнюю стужу. Мне с ней было поначалу легко. Все, что ей нужно было — это секс и обещания будущего счастья. Однако, признаюсь, мне стало не по себе, когда она через какое-то время объявила, что беременна. Мне нужно было что угодно, только не это. Жениться я не хотел, да и не мог.

Какой из меня жених, когда все мое состояние заключалось в стипендии штата, а весь мой гардероб — на мне? Да и рано. Я был убежденным сторонником взгляда на женитьбу, бытовавшего в древней Спарте. Аборт Карлин отказалась делать наотрез. „Если ты на мне не женишься, — заявила она, — я подброшу ребенка тебе. Сам будешь его воспитывать“. Я сказал ей и раз, и два, и три, что жениться не собираюсь. Она продолжала меня преследовать с какой-то ожесточенной навязчивостью. В одно прекрасное утро я проснулся и понял, что ненавижу ее так, как не ненавидел еще никого. Все, что раньше в ней нравилось, теперь вызывало необъяснимое раздражение. То, что приводило в умиле- ние, теперь бесило бесконечно и неотступно. Мне стали ненавистными ее голос, фигура, нос, глаза — все. Иногда, когда она заводила со мной разговор (неважно о чем, о чем бы то ни было), я стискивал зубы и убегал прочь. Я чувствовал, что могу ее избить, даже убить. Самое имя ее, которое раньше я произносил нараспев и с нежностью, теперь вызывало во мне бешенство.

Однажды она заявила, что преподнесет мне сюрприз. Я усмехнулся, а она воскликнула: „Очень скоро ты будешь не смеяться, а плакать!“. И убежала. Через час весь кэмпус был взбудоражен известием о том, что Карлин пыталась утопиться.

Ее вытащили из глубокого озера, расположенного неподалеку от колледжа, трое ребят. Они оказались случайными свидетелями того, как она бросилась в воду с высокого обрыва. Карлин увезли в госпиталь. Через какое-то время у нее сделался выкидыш. В колледже она появилась через месяц. Осунувшаяся, молчаливая, с блуждающим взглядом, она проучилась еще несколько месяцев и, так и не закончив курса, уехала домой. Она не сделала ни единой попытки более встретиться и поговорить со мной. Похоже на то, что теперь она избегала меня. Не знаю, был ли я доволен этим. Знаю только, что после отъезда Карлин я жалел о том, что случилось. Я жалел Карлин. Так же, как я жалел Эмайджу. Так же, как я жалел Стива и Мериам.

Я признаюсь в своих грехах без раскаяния и горечи от содеянного. Я хотел бы, очень хотел бы, чтобы люди умели подавлять в себе мерзость. К сожалению, она слишком часто оказывается сильнее человека. Человек, очищенный от мерзости — какое это могло бы быть совершенное создание!».

Глава 14

Русская кухня

Первое впечатление, которое произвел Нью-Йорк на Картенева, было ошеломляющим. Он видел многочисленные изображения этого «Нового Вавилона» на всевозможных репродукциях (цветных и черно-белых), почтовых открытках; его панорама — в самых разных ракурсах, утреннем, дневном и вечернем освещениях, показанная с тротуаров и с самолетов, с океана и с континента, его районы — богатейшие и нищие, белые и черные, постоянно мелькали на экранах кино и телевизоров, на газетных и журнальных полосах. Но даже самые виртуозные фотоснимки, самые гениальные киноленты не могли заменить хоть и краткого, но непосредственного восприятия вечно меняющегося, вечно движущегося, вечно вздыхающего, жующего, спящего, моющегося, продающего, молящегося, танцующего, плачущего, ворующего, стреляющего, колющегося наркотиками, теряющего работу, пьющего, шьющего, голодающего, богатеющего, разоряющегося, умирающего и нарождающегося вновь города. Виктора потрясли необузданность фантазии и грандиозность труда, талантливый сплав которых застыл во многих шедеврах города-сфинкса. Находясь в свои краткие наезды по разным делам в Нью-Йорке, на его улицах и площадях, в скверах и парках, музеях и картинных галереях, гостиницах и ресторанах, наблюдая за его многорасовой, разноплеменной, стоязыкой толпой, проезжая через все эти греческие, итальянские, русские, арабские, китайские, еврейские кварталы, улицы, сеттельменты, он неизбежно думал о том, что нет и не может быть ни единого человека среди многих миллионов его жителей, который мог бы с полным основанием сказать: «Я знаю Нью-Йорк как свои пять пальцев». Нет, не хватит ни одной жизни, ни ста, чтобы пройти все его надземные и подземные, обитаемые и необитаемые лабиринты, чтобы проникнуть в такие места (а их миллион!), которые открыты для избранных, а для всех других являются абсолютнейшим «табу», чтобы узнать хотя бы его главные тайны, раскрыть главные пороки, познакомиться с главными хозяевами. Ибо тайны там бдительно охраняет смерть, пороки — золото, а хозяева… у каждого фута земли, улицы, дома, района есть хозяева тайные и явные, дневные и ночные, де-юре и де-факто. И речь сейчас не о крысах и тараканах, хотя их — и тех и других «ночных хозяев» кухонь и подвалов в Нью-Йорке столько, что с лихвой хватило бы на всю Америку. Бог с ними! Тараканы и крысы в людском обличье пострашнее. Разумеется, они не являются монополией одного Нью-Йорка. Просто их там больше, чем в любом другом городе страны. Вообще, всего прекрасного, светлого, доброго, так же как и гнусного, мерзкого, отвратительного, в Нью-Йорке гораздо больше и оно гораздо заметнее, чем где бы то ни было. И не только потому, что он — самый большой город. Он — истинная столица Америки, ее визитная карточка, ее гордость и боль.

Бытует американская поговорка «Нью-Йорк — позор Америки, Сан-Франциско — краса Америки, Чикаго — душа Америки». Есть, однако, подозрение, что ее выдумали и настойчиво культивируют скорее всего не ньюйоркцы. Нет, Виктора Нью-Йорк покорил с первой минуты, с первого взгляда. И это нежное, радостное чувство знакомства, открытия, познания великого таланта и трудолюбия великого народа, воплотившихся в камне, стекле, металле, не уходило, а напротив, крепло со временем. Ему не помешало даже то, что случилось с ним среди бела дня на углу Пятой Авеню и Сорок второй стрит: Виктор вдруг почувствовал, как что-то острое уперлось в спину между лопаток, и услышал сиплый негромкий голос: «Не оборачивайся. Молчком выкладывай „зелененькие“. Пикнешь — и ты труп». Брезгливо сморщившись от запаха гнили, приплывшего откуда-то сзади вместе с этими словами, он быстро достал из левого кармана брюк пятидолларовую бумажку, которую тут же кто-то вынул из его руки. Его обогнал метис, дурашливо улыбнулся, подмигнул, повертел перед глазами пустым шприцем без иглы. Получилась почти классическая иллюстрация к рассказу консула, с которым тот обращается ко всем, прибывающим в командировку. Светило яркое солнце, вокруг были люди, много людей. «Да, — подумал Виктор, вытирая платком вспотевшее лицо, — здесь, видно, в одиночку на прогулке не соскучишься». Через пять минут он обрел былое спокойствие, даже пошутил над собой мысленно: «Встреча советского дипломата с уличной мафией закончилась пятидолларовым облегчением». Что ж, подонки везде есть. И наркоманы — здесь по статистике каждый пятый что-то нюхает, курит, глотает, колет себе. Эпидемия.

Случилось это во второй приезд Виктора из Вашингтона в Нью-Йорк. И теперь, когда они с Аней были приглашены нью-йоркским издателем Артуром Теннисоном на торжественную церемонию выпуска книги «Русская кухня», он еще раз рассказал жене, как все это произошло, и закончил гробовым голосом: «Надеюсь, вы, миссис Картенева, понимаете, в какую др-р-раматическую ситуацию вы можете попасть, если оторветесь от меня ненароком?» «Понимаю, мистер Картенев. Будьте спокойны, отрывов не будет». Посмеявшись, они, однако, были всю поездку настороже.

По мере приближения к Нью-Йорку Виктор делился с Аней впечатлениями. Знаменитая панорама небоскребов Манхэттена, одного из пяти районов города, особенно красива вечером. Некоторые здания освещаются прожекторами и их островерхие, округлые или прямоугольные контуры резко выделяются на фоне темного неба. Особняком стоят две новые башни, в которых разместился Всемирный Торговый Центр. Эти два могучих исполина самые высокие строения в Нью-Йорке. За несколько секунд взлетаешь в лифте в поднебесье, и со смотровой площадки 106-го этажа одной из башен, где расположился ресторан и бар, разглядываешь четкие линии стритов и авеню, узоры мостов, бесконечные потоки совсем игрушечных автомобилей, таких же крошечных пароходиков на Гудзоне. Не видно Статуи Свободы, она давно уже закрыта на ремонт и по телевидению то и дело звучат призывы о добровольных взносах в фонд починки Леди.

Католический собор святого Патрика зажат со всех сторон небоскребами. И все же его изящные светлые линии неизбежно останавливают на себе глаз каждого. Он не только религиозная Мекка местных ирландцев. Грандиозность и оригинальность этого храма влечет под его своды тысячи туристов. Благоговейно входят они в молельный зал, подымают головы, и взгляды их теряются в высоте купола.

Поклонники изящных искусств молятся в храме, имя которому музей Метрополитен. Внешне он, пожалуй, несколько аляповат и неуклюж. Зато внутри поражает редкая рациональность размещения залов, удобство подходов к ним, их освещение, общий климат. Да разве может быть иначе при том колоссальном средоточии поистине бесценных ценностей, созданных человеческим гением. Полотен одних лишь импрессионистов здесь столько, что иному пытливому уму не хватит и года для мало-мальски серьезного знакомства с ними. А залы древнего Египта! А древнегреческий храм, целиком размещенный в одном из залов! А репродукции всех полотен, копии статуй и статуэток, реплики украшений и амулетов, которые можно приобрести тут же за умеренную плату!

Что вас интересует — зрелища? Вы идете в Мэдисон сквэр-гарден и поражаетесь его акустике, его размерам, его труппе. Вдоль сцены выстраиваются 238 гёрлс, а шепот слышен за четверть мили. Вы не поклонник музыкальных шоу — вы приходите на борьбу или на бокс. О, это совсем другая публика и атмосфера совсем другая. Букмекеры тут же делают большие и малые ставки, сизый дым от сигарет и сигар столбом, рев болельщиков грозит обвалить крышу.

Тайм сквер, Бродвей и Сорок вторая стрит сверкают огнями все ночи напролет. Театры и кино предлагают зрелища любых тонов и оттенков — драму, мюзиклы, порно. Если вы проголодались, ресторанчики накормят и напоят вас. Если вы хотите острых удовольствий, к вашим услугам извозчичья пролетка. за 25–30 долларов вас осторожно и быстро прокатят вдоль печально знаменитого Центрального парка, где и днем-то порой небезопасно бродить в одиночку. И куда бы вы ни отправлялись поздним вечером — в театр или ресторан повсюду, словно накипь, будут сновать темные личности. Проститутки, сутенеры, торговцы наркотиками, дельцы по сбыту краденого, мошенники, воры.

Ведь это Тайм сквер, Бродвей и Сорок вторая, ведь это сердце Нью-Йорка ночью.

И, конечно же, нельзя не сказать, пусть мимоходом, пусть несколько слов о нью-йоркских магазинах. Они на все вкусы, на все карманы, на все моды. Орчард стрит, куда стекается эмигрантская беднота, известна своими дешевыми лавчонками, которые сидят одна на другой. В самом начале ее магазинчик торгового платья. Под единственным окном надпись на картоне, сделанная по-русски от руки: «Слава Богу, нашли Колю». С Колей можно торговаться «в усмерть». С одного взгляда он определяет содержимое вашего кошелька и в конце-концов вытряхнет из него все до цента. В универмаге «Мейси», что на Бродвее, не поторгуешься. На девяти обширнейших этажах, сверкающих зеркалами и металлом, можно купить все, что душе угодно. Как на Орчард стрит. И примерно то же качество. Только в десять раз дороже.

А между Орчард стрит и «Мейси» десятки тысяч магазинов и лавок со своими ценами, товарами, бессменными вывесками «Распродажа». Если Сингапур — универмаг Юго-Восточной Азии, то Нью-Йорк, несомненно, центральный универмаг всего западного мира.

В Нью-Йорк они приехали в одиннадцать часов утра. Виктор хотел заскочить накоротке в генконсульство, но радиодиктор в очередном выпуске новостей бодро сообщил: «Только что „Лига защиты евреев“ начала очередное пикетирование здания русского дипломатического представительства в этом городе. Наш репортер передает с места событий: „Около ста пятидесяти человек блокировали подъезды к дому, входные двери. В окна на нижних этажах летят камни, палки, гнилые помидоры. Вы слышите звон разбиваемых стекол? Это ветровые стекла автомашин „красных“ одно, другое… Пикетчики несут транспаранты, которые гласят: „Прекратите преследование наших братьев в СССР“. Подъехал полицейский патруль. Офицер что-то выясняет у одного из участников манифестации. Больше подробностей в следующем выпуске новостей. Ваш репортер Давид Певзнер“».

— Часто сионисты вот так «резвятся»? — спросила Аня встревоженно.

— Часто, — ответил Виктор, раздумывая о чем-то. Повторил: — Да, часто. То они, то прибалты, то еще кто-нибудь.

Долго эти спектакли обычно не длятся.

Картенев решил позвонить Артуру Теннисону, сообщить ему об их приезде и уточнить место церемонии.

— Как мило, что вы позвонили, — начал издатель. — Я как раз сейчас собираюсь отправиться на ранний ленч. И я был бы очень, очень рад, если бы вы и миссис Картенева смогли ко мне присоединиться. Греческий семейный ресторанчик, превосходная кухня, отличное кипрское вино, хозяин славный малый. Ну как, соблазнил я вас?

Виктор поблагодарил, но от приглашения отказался. они заехали в советское представительство при ООН, где Виктор встретился со своим давним приятелем, руководителем пресс-отдела, пообедали в столовой.

В демонстрационном зале фирмы «Теннисон и Теннисон», где выставлялись самые свежие книги и журналы, к трем часам собралось человек сто. Влево от входа в конце зала красовалась трехметровая копия обложки книги «Русская кухня». Ансамбль из пяти человек — балалайка, гитара, гармонь, саксофон, ударные — одетых в расшитые цветными узорами светлые косоворотки, малиновые шаровары и черные сапоги, наигрывал «Очи черные», «Калинку», «Вдоль по Питерской»… Колокольчик рассыпал по залу звонкую дробь. Стихли щемящие аккорды, стих гомон голосов. Артур Теннисон и седоусый шарообразный «мистер Улыбка» (как про себя назвала его Аня) поднялись на невысокую платформу перед копией обложки.

— Дамы и господа, — начал возвышенно издатель, — сегодня нет на свете более затасканного, обыденного, доступного чуда, чем книга. Но книга, я смею утверждать, относится к разряду феноменов фантастических. Потому что, став общедоступной, книга не перестала быть чудом. Недавно мы выпустили, при содействии Советского Союза, весьма важную книгу, — Теннисон отыскал глазами Картенева, слегка кивнул ему. Виктор ответил легким полупоклоном. «Вот ведь как, — подумал он. — И название книги не упомянул. А следовало бы. И как работали над ней — об этом тоже надо было бы рассказать».

Перевод рукописи «Советские лидеры о войне и мире», которая содержала новейшие статьи, обращения, интервью и речи, он привез из Москвы. Понимая ответственность первого поручения, Виктор провел несколько бессонных суток, сверяя перевод с русскими оригиналами. Принимая во внимание объем рукописи 16 авторских листов — неточностей было мало. Переводчики и редакторы агентства печати «Новости» потрудились на славу.

Размножив на ксероксе окончательный вариант, он разослал текст со своим кратким письмом в тридцать ведущих издательств Америки. И началась мука. Больше месяца тянулось абсолютное молчание. Он стал обзванивать президентов и главных редакторов. Узнав, кто говорит, секретари его попросту не соединяли.

Стереотипным был ответ: «Оставьте ваш номер, он вам позвонит». Никто, разумеется, звонка не возвращал. Наконец, он выяснил, что из тридцати издательств рукопись получили только восемнадцать. Куда делись еще двенадцать? Выяснить это ему так и не удалось. Наконец, одиннадцать издательств сухо и стереотипно ответили, что рукопись им не подходит по своему профилю. «Вранье, — нервничал Виктор, получая очередной отказ. Профиль тот. Содержание не устраивает. Подумать только! Словно я им подсовываю призывы к войне, а не предложения мира!». Семь раз он ездил в Нью-Йорк, встречался с издателями. И все семь бесед произвели на него гнетущее впечатление.

Американцы приводили один довод убедительнее другого: перегруженность плана, отсутствие мощностей, коммерческая нецелесообразность. Картенев был на грани отчаяния. И тут, используя связи своего предшественника, ему посчастливилось выйти на Теннисона. Он терпеливо выслушал рассказ о злоключениях Виктора и сказал: «Все эти причины, мягко говоря, надуманные.

Им дана команда: „Не издавать!“. И они не смеют ослушаться. А мы эту рукопись издадим». «Не боитесь?» — рискнул спросить Картенев. «Вообще-то это не безопасно, вовсе нет, — не сразу ответил Теннисон. — Но мы — очень большое издательство. А корпорация, в которую мы входим как дочернее предприятие гигант. Ей никакие санкции, ни финансовые, ни политические, не страшны. И потом — мы слишком давно и плодотворно сотрудничаем с Советами».

Теннисон умолчал о том, что последнюю советскую книгу он выпустил пять лет назад. А Виктор об этом не знал. Правда, он подумал, что, может быть, и этому издателю дана команда замотать книгу. Отпечатать пятьсот экземпляров — и точка. Как его проверишь?

Книга вышла через полтора месяца. И появилась на прилавках всех книжных магазинов Нью-Йорка и Вашингтона. Однако Теннисон устраивать прием по случаю ее выпуска не стал. При встрече с Картеневым он был, против обыкновения, мрачен.

— В чем дело? — поинтересовался Виктор.

— Эта книга вызвала такую бурю в Вашингтоне, что я, по правде говоря, не раз жалел, что связался с нею. И с вами, он вяло улыбнулся.

— Вы хотите сказать, что сотрудничество наше прекратится?

— Нет, этого я не хочу сказать. Мы будем покупать у вас рукописи и издавать их будем. Но Боже сохрани меня от политики.

И Теннисон обеими руками закрыл свое лицо: «Вы даже не представляете, какой скандал — и где! — мне пришлось пережить. Признаюсь, именно тогда я вспомнил рассказ одного старого знакомого о том, почему он бежал без оглядки из Берлина в 1935 году.

И вам я посоветую впредь быть осторожнее. Поймите, это совет друга».

Виктор долго ходил под впечатлением этого разговора. «Не хотят слышать, не выносят даже самую мысль о том, что может существовать какая-то иная точка зрения. Вашингтон высказался, и это и есть истина в конечной инстанции. Если это так, то это просто страшно».

— Сегодня, — продолжал Теннисон, — мы присутствуем при крестинах вот этого великолепного ребенка, — он показал рукой на трехметровую копию обложки за своей спиной. — Я с удовольствием предоставляю слово нашему почетному гостю сенатору Эмори Киветту.

«Мистер Улыбка» привычным жестом вскинул руку над головой, и его несильный голос, модуляциям которого мог бы позавидовать иной драматический актер, стал обволакивать слушателей:

— …Как все здоровые люди, я предпочитаю пищу разнообразную, обязательно вкусную и, как правило, обильную. Поэтому я не ошибусь, если стану утверждать, что издательство «Теннисон и Теннисон» оказывает нашему обществу услугу поистине неоценимую. за последнее время им изданы или переизданы великолепные иллюстрированные книги о кухнях Японии, Мексики, Франции, Таиланда, Испании, Греции, Индии, Израиля и — вот теперь — России. Любая национальная кухня — своеобразная антология зачастую многовековых привычек и вкусов, склонностей и увлечений народа с учетом доступных и полезных ингредиентов национальной диеты. Многие наши соотечественники не хотят или не могут слетать, скажем, на острова Фиджи или в Югославию, чтобы отведать тамошние яства и вина. За них это делает их полномочный и одаренный посол-гастроном, мистер Артур Теннисон.

Да здравствует его очередной отчет о загадочной… извините… позвольте (он достал из кармана бумажку и прочитал, запинаясь)… ку-ле-бя-ке, о неведомых пельменях, о таинственных щах и о хорошо известной всему миру русской водке!

— Теперь дегустация! — воскликнул Теннисон. — Борщ и пирожки!

Сенатор и издатель надели поварские колпаки и фартуки, взяли в руки половники и стали разливать в тарелки всем желающим дымящийся наваристый борщ. Им помогали несколько женщин, которые предлагали к борщу сметану, раздавали пирожки. Два бармена в разных концах зала наливали в крошечные рюмки водку. Аня вызвалась помогать женщинам. Минут через десять она вернулась к Виктору несколько обескураженная.

— Что случилось? Тебя обидели? — Картенев извинился перед собеседником, взял ее за руку.

— Нет, не то. Эти женщины, они сначала приняли меня за свою, сказали, что, видно, новенькая, что они меня не знают.

— Они эмигрантки?

— Да, — Аня удивилась, что он так легко это определил. Когда они узнали, что я — из посольских, они сначала немного растерялись, а потом замкнулись. Но я успела узнать, что ансамбль приглашен из ресторана «Русская чайная комната». Вот и весь мой разговор с бывшими соотечественницами, — она улыбнулась как-то виновато.

— Стоит ли расстраиваться? — Виктор обнял жену. Она благодарно заглянула ему в глаза: «Да, я чуть не разревелась. Их вон сколько, все как по команде — раз! — и замолчали». «Уверяю тебя, у них гораздо больше оснований держать слезы наготове. Впрочем, бог с ними. Давай пройдемся, на людей посмотрим, себя покажем».

Своеобразная публика собралась в тот день в демонстрационном зале издательства «Теннисон и Теннисон». Владельцы ресторанов, винных магазинов, сотрудники издательств, дегустаторы, шеф-повары. Кое-кто приехал даже из других городов, правда, не очень издалека. Знакомились с Картеневым охотно, беседовали радушно, звали в гости. За каких-нибудь полчаса левый нагрудный карман пиджака Виктора распух от визитных карточек…

Дрейфуя по залу, Картенев приблизился с Аней к Теннисону и Киветту. Издатель широко улыбнулся: «Эмори, познакомься с моими новыми друзьями миссис Анна Картенева, мистер Виктор Картенев, первый секретарь, пресс-атташе русского посольства в Вашингтоне». «Рад, — осклабился сенатор. — Рад». «Мистер Киветт, — заговорила Аня, чуть размереннее, чем обычно. — Вы первый американский сенатор, с которым я встречаюсь очно. Пользуясь этим, хочу вам заявить…» «… что безудержная гонка вооружений, — подхватил „мистер Улыбка“, — ставит мир на грань ядерной катастрофы. Я угадал? Нет, вы скажите, я угадал? Вы это хотели сказать?». Он снял фартук и колпак, взял рюмку водки, опрокинул содержимое в рот, причем сделал это лихо, и вновь спросил: «Так угадал?». «Вовсе нет, серьезно ответила Аня. — Я хотела заявить вам, как представителю высшей законодательной власти, что, как и многие мои друзья, я люблю Америку Твена и Сэлинджера, Уитмена, Хэмингуэя и Фолкнера. И не люблю Америку…» — Аня увидела умоляющее выражение лица Виктора: «Помолчи! Иногда молчание золото!». Незаметно подмигнув ему, продолжала: «И не люблю Америку Джона Берча и Джима Кроу!». «Мы с вами абсо-лют-ные единомышленники!», — воскликнул облегченно сенатор и поцеловал Ане руку — галантно, напоказ. Кто-то из фотографов успел поймать этот момент объективом. Вспышка. Еще вспышка сенатор поцеловал русской другую руку. «А ваша жена — отлично промаринованная штучка! — восхищенно прошептал на ухо Картеневу Теннисон. И сколько перца на кончике ее языка!». Тут же Виктор задал вопрос Киветту: «Как вы думаете, почему моя жена назвала имена только писателей?». «Хм… Действительно, почему?» — задумался сенатор на мгновение. И сам ответил: «Полагаю, их знает всякий. Книг, может, и не читал, а фамилию слышал. Поэтому?». «Ну, а Джейн Фонду, Стэнли Крамера, Дина Рида — их разве знает не всякий?». «Тогда… почему?». «Потому, — Виктор машинально взял наполненную рюмку, повертел ее, словно примериваясь, какой точкой ободка приложить ее к губам, поставил назад на поднос, — что у нас их знают не хуже (а иногда определенно лучше), чем на их родине». «Классиков — да. А современников?». «Знаю статистику, — бесстрастно сообщил Картенев. Нет ни одного даже среднего писателя США, который не переводился и не издавался бы в СССР». «Вон куда гнет этот супружеский дуэт, — отметил про себя Киветт. — Под третью корзину хельсинкских соглашений критическую мину подводит — мол, мы саботируем. Что ж, поговорим».

— Что из того следует?

— Как — «что следует»?! — воскликнул Виктор, может быть, несколько более горячо, чем он сам хотел бы. «Нервы, старик, нервы!» — Я на полках книжных магазинов Нью-Йорка и Чикаго и Вашингтона что-то не заметил переводы книг не только средних писателей, но даже лучших наших мастеров.

— У вас на первоклассную литературу голод, у нас пресыщение.

— Вряд ли это может служить убедительным объяснением, возразил Виктор. — Эмоционально, но бездоказательно.

— Тогда, может быть, точнее будет так: «Спрос рождает предложение».

— Но как может появиться спрос на то, чего потребитель не видит и не знает?

— У вас издатель один — государство. Провал книги, даже многих книг, не ведет к трагедии. Частному предпринимателю иногда достаточно ошибиться один-два раза, и можно преспокойно заряжать пистолет и пускать себе пулю в лоб.

— Ваши издатели — народ закаленный. Верно я говорю, Артур? — Картенев повернулся к Теннисону.

— Если вы хотите знать, буду ли я стреляться в случае банкротства, ответил живо Теннисон, — то я смогу вас разочаровать, Виктор. Нет, не буду. Я слишком люблю, как образно выразилась миссис Картенева, «вкусную и здоровую пищу». разумеется, напитки тоже.

— Сейчас хочу сказать о самом главном, — сенатор выпил еще рюмку, почему-то вздохнул, надкусил пирожок. — Не кажется ли вам, что сегодня средний уровень на Западе — я имею в виду литературные произведения намного выше, чем ваш самый что ни на есть мастерский? И что причиной тому то, что вы называете «социалистический реализм» и пресловутая «партийность»? Нужно учитывать и еще один чисто психологический момент. Американец не проявляет особого интереса к зарубежным странам без особой на то нужды.

— И к России? — удивилась Аня.

— Россия — исключение. Россию он побаивается.

— Потому, что его со всех сторон десятки лет пугают «русской угрозой».

Киветт продолжал, словно он не слушал фразы Картенева:

— Но не настолько, чтобы читать однообразно-унылые «производственные» романы и надоевшие ему и давно вышедшие из моды повести о битвах Второй мировой войны. Для этого есть армия советологов, которым за чтение подобных произведений и за рецензии на них хорошо платят. Другое дело — книги диссидентов. Но вы же скажете, что это не литература вовсе.

— Нет, не скажу. Но я думаю, вы просто боитесь выпустить нашу литературу на массового читателя. Об этом говорит и все ваше «теоретическое обоснование».

— Сколько бы вы, господа, ни спорили, каждый из вас, скорее всего, останется при своем мнении, — сказал с легким смешком Теннисон. — А раз так, я предлагаю тост за виновницу сегодняшнего торжества — славную «Русскую кухню»!

К Ане подошел пожилой мужчина, пышуший здоровьем весельчак, представился: «Поль Микаельс, дегустатор вин из Сан-Диего, Калифорния. Меня всегда интересовал вопрос о питейных предпочтениях русских дам». Пока Аня пыталась систематизировать винные вкусы подруг, приятельниц, знакомых, Картенев откровенно влюбленным взглядом рассматривал жену. Гибкая, с длинными крепкими ногами, с мальчишеской прической, она была похожа на спортсменку, которой пришлось неожиданно сменить привычный тренировочный костюм и кеды на модное, чуть тесноватое платье и шпильки-лодочки. Лицо ее вряд ли можно было назвать смазливым. Но смеющиеся серо-синие глаза, но ровный нервный нос, но какая-то совсем детская припухлость губ заставляли встречных оборачиваться, запоминать это согретое радостью бытия лицо.

Ему вдруг захотелось, чтобы сейчас, сию же минуту исчезли все эти люди, вся эта никчемная суета, все эти нелепые шумы, голоса, звуки. Вот оно, солнечное, теплое утро где-то под Москвой, густой лес, ласковая лужайка, он несет приникшую к нему Анку на руках, спотыкается, падает, они хохочут вместе, он целует ее, он тонет, тонет, тонет в прозрачном, прохладном лесном озере. Вот и дно песчаное видно, и рыбки золотистые играют, и так светло, отрадно, трепетно. И вода, вода на щеках и ладонях. Или это смешались ее и его слезы радости, слезы любви, слезы легкие, как летний дождь? До этого озера ведь еще идти и идти…

— Господин Картенев, несколько слов для прессы.

Какой голос, какой очень знакомый голос! Виктор обернулся. Перед ним стояла Беатриса Парсел.

— Извините, если я разрушила ваше мысленное путешествие куда-то очень далеко, — она смотрела на него изучающе.

— Нет, я вполне здесь, с вами, и очень рад встрече. Сейчас я познакомлю вас с женой. А где Раджан?

— Раджан по заданию своей газеты знакомится с Гарлемом.

Я по заданию своей — с таинственной русской душой, путь к которой лежит через желудок.

— Этот путь к сердцу, по-моему, — вступила в разговор Аня. — С душой посложнее.

Задание редакции являлось предлогом. Беатриса была расстроена неудачей поиска следов заговора против Джона Кеннеди в Чикаго. Тэдди Ласт ее успокаивал: «Такие дела конспирируют знаешь как? Под десятое дно прячут и ключи в океан выбрасывают».

«Флюгер» шепнул ей, что тот же парень из ФБР мимоходом назвал имя сенатора Эмори Киветта. «Он будет сегодня у Теннисона, — „Флюгер“ приблизил к ней вплотную свое лицо. — Прощупай его как следует». «Попробую», загорелась Беатриса. «Учти, в случае удачи — дюжина поцелуев», заторопился «Флюгер». «Две», — пообещала Беатриса.

Ее разговор с Киветтом не сложился. В ответ на любой вопрос о Джоне Кеннеди сенатор возносил президента до небес.

«Или этот сенатор слишком хитер и осторожен, — раздраженно думала Беатриса, — или он так же далек от заговора, как созвездие Близнецов от Полярной звезды. Или… а что, если этот „Флюгер“, этот Тэдди Ласт умышленно наводит меня на ложный след вместе со своим мифическим агентом ФБР?». Последняя мысль едва не привела Беатрису в бешенство. «Не теряй расудка, Беата! — заставляла он себя хоть как-то успокоиться. Это был бы прелюбопытный вариант. Это был бы уже успех. Еще бы!».

— Аня Картенева — еще в Индии мне о вас рассказывал Раджан. Именно такой обаятельной я вас себе и рисовала. И как старую заочную знакомую, да к тому же одногодку — ведь верно?

— Я хотела бы звать вас Энн, а вы меня — Беата. Согласны?

Женщины отошли к окну.

— Сейчас все расскажу о ваших похождениях в Чикаго, Виктор, — лукаво прищурилась Беатриса, глядя с расстояния в несколько ярдов на Картенева. Помните клуб любителей Изящной Словесности? «Джошуа! Коте-но-чек!».

И тут же она вновь, как и тогда, подумала: «Как хорошо, что я одна попала в эту Бухту Тихой Радости». Картенев рассмеялся. исподволь наблюдая за Аней и Беатрисой, он обнаружил у них много общего: обе высокие, стройные, порывистые; обе в меру говорливы; обе знают себе цену, врожденно женственны и кокетливы. «А если взять понимание счастья — сколь же разным оно у них, видимо, будет. действительно, как понимает его Аня? Ты-то знаешь?» — спросил он сам себя требовательно и насмешливо. И с издевкой ответил: «Где тебе о Беатрисе гадать? Ты о своей-то жене ничегошеньки не знаешь». И Виктор пристально вглядывался в лицо Ани, словно на нем надеялся прочесть ответ на свой вопрос. Вспоминал с горечью, что при нем вслух она никогда не мечтала. Или он забыл? Нет, такое не забывается. Тогда почему, почему она не пускала его в тайники души? Боялась быть непонятой, показаться смешной, сглазить, наконец. Правда, она очень хотела защитить диссертацию.

Ну, защитила. Дальше-то что? При чем тут счастье? А, может, денег накопить, дачу приобрести, машину. Тьфу, пакость, мыслишки какие мелкие ползут. Хотя жизненные, вполне. Зная ее, скорее другое думается. Спасти человечество от рака — от всех видов и разновидностей. Это, пожалуй, ближе к ее мечте. Или открыть такой вид энергии, который будет в миллион раз действеннее атомной. Уничтожить голод, спасти землю от загрязнения, открыть планету с разумной цивилизацией — да мало ли что еще, наконец! незаметно для себя Картенев делился с Аней своими мечтами о счастье, делился щедро…

Перед Виктором остановился невысокий худой человек: одет в старый, но вполне приличный еще костюм, воротничок рубашки ветхий, умело заштопанный, галстук широкий, старомодный, ботинки изрядно потрепанные, начищенные до зеркального блеска, жидкие волосы на прямой пробор, гладко выбрит, усики старательно подстрижены. Лицо серое, под блеклыми маленькими глазками крупные синюшные мешки. Держа в одной руке рюмку водки, в другой — тарелку с пирогами, он поклонился и заговорил очень тихо, глотая окончания и глядя при этом на верхнюю пуговицу на пиджаке Картенева:

— Пресс-атташе советского посольства? Мистер Картенев Виктор? Вы-то мне и нужны. десять месяцев без работы. Сын уехал к моим родителям. жена ушла к первой любви менеджеру бродячего цирка. Один, как перст.

— Чем могу… помочь? — спросил Виктор.

— Сплю в ночлежке в Бауэри, — продолжал тусклым голосом человек. Питаюсь по талонам. Было три сердечных приступа.

Виктор ждал, что последует дальше. Человек замолчал, освободил руки, стал рыться в карманах. Долго не находил того, что искал. Наконец вынул узкую, плотную карточку, затянутую в прозрачный целлофан, протянул ее Виктору:

— Пропуск. Работал в закрытой лаборатории.

На пропуске четко выделялись слова: «Министерство обороны США».

Человек выпил рюмку, стал быстро жевать кусок пирожка.

Выпил еще.

— Свяжите с вашим резидентом, — зашептал он. — есть важные секретные документы. Они у меня здесь, в кармане. Могу сразу же вам передать. Сейчас. Знаю также лабораторию, которая подчинена Лэнгли. Есть подходы к копировальщику. И надежные контакты в Объединенном комитете начальников штабов. нужны деньги. Выведите на резидента. Не пожалеете.

Молча слушая неожиданного собеседника, Картенев пытался спокойно оценить обстановку и решить, как поступить. Что это — провокация? Почему в Нью-Йорке? Почему не в Вашингтоне? Допустим, не на что приехать.

Почему на приеме? Откуда ему известно о приеме? В присутствии толпы народа? Почему ко мне, когда здесь еще пять-шесть наших ребят из представительства? Откуда знает мою фамилию и должность? Слишком много «почему», слишком. Все решают мгновения. Внезапно могут подойти двое и «дело о вербовке» будет состряпано.

На счастье Картенева Теннисон и Киветт шли прямо к нему.

Виктор шагнул к Теннисону и громко сказал: «Артур, этот человек разыскивает тебя. Говорит, у него к тебе дело». Теннисон с удивлением разглядывал неопрятного субъекта: «У вас ко мне… дело?». Тот держал в руках рюмку и тарелку и вид имел крайне смущенный. «Нет, я, собственно, случайно, — пробормотал он наконец, метнув на Картенева злобный взгляд. Здесь ли регистрируются случаи встреч с летающими тарелками?». «Извините, ледяным тоном произнес Теннисон. — Мы на четвертом этаже. А вам нужен восемьдесят четвертый». Человек еще раз с ненавистью взглянул на Виктора, невнятно извинился и поплелся к выходу. За ним потянулся еще кто-то.

— Сколько на свете любителей выпить и закусить за чужой счет! — хохотнул Теннисон.

Виктор тоже засмеялся — громко, отрывисто:

— По-нашему на халяву.

Из дневника Ани Картеневой:

«… Из издательства Беатриса поехала в свою редакцию, мы — в генконсульство. Вечер провели у Раджана и Беатрисы. Он приехал в девятом часу. был усталый, разбитый, чем-то удрученный. Я его знала веселым, беззаботным, а тут… Беатриса проста, мила. Я без ума от нее. Только недоверчива, мнительна сверх меры. Весь вечер ее мучила какая-то мысль. незадолго до нашего ухода она увела меня в спальню. Смущалась, настраивалась, наконец спросила: „Можете вы сказать мне, Энн, что вам лично хочется больше всего на свете? Я жажду вас понять. Нет, не так. Не только вас, но как можно больше людей, разных людей. Для меня это очень важно. Есть ли она, как вы думаете, людская единая мечта?“. Я уверила ее, что скорее всего единая людская мечта — это мечта о счастье. Но беда в том, что сколько людей, столько и пониманий счастья. Один грезит о том, чтобы накопить миллион, другой — чтобы прославиться навеки, третий — чтобы наесться хоть раз досыта… „А у вас, у вас лично?“ — настойчивости ей не занимать. Я сказала, что у нас есть шутливая, но в основе своей верная присказка: „Главное — чтобы было здоровье, все остальное купим“. Если же серьезно, то самое, самое главное — это любимая работа. Еще точнее — это ощущение твоей нужности людям.

— А как же любовь, муж, дети? — вырвалось у Беатрисы.

— То само собой разумеется, — сказала я. — Без этого вообще говорить о счастье бессмысленно. И потом еще одно, без чего все мы… я не мыслю себе счастья. Уверенность в будущем, в том, что будет завтра, что оно будет и через год, и через сто лет. И что в этом завтра будет легко и радостно.

Солнечно будет во всех отношениях.

Я замолчала. Молчала и Беатриса, глядя на меня ласковым взглядом. Я улыбнулась ей, закончила со вздохом: „Не так уж много я и хочу, правда? А то, что я желаю себе, я желаю всем людям — добрым и злым. Я верю, что именно среди злых пребывают такие, которые „не ведают, что творят““.»

Часть II

ГОРЕЧЬ ИСПЫТАНИЙ

Глава 15

Брат, сестра

Гарлем надвигался постепенно. Сначала чуть неказистее стал вид домов. Во дворах и на балконах появились веревки с висевшим на них бельем. Потом заметно грязнее стали тротуары. Повсюду валялись обрывки газет, пустые пакеты, банки из-под пива и битые бутылки. Наконец, изменился самый воздух. В нем теперь густо висели запахи гнилых фруктов, несвежего варева, плесени. Раджан шел медленно, словно задумавшись, на самом же деле чутко улавливал все. что происходило вокруг. Над улицей стоял детский плач, крики и свист подростков, ругань взрослых. Уличные торговцы, разложив свой нехитрый товар на лотках, а то и прямо на тротуаре, азартно его расхваливали. «А вот зонтики из Гонконга, зажигалки из Сингапура! А вот трусики и лифчики из Сеула!» — горластые зазывалы хватали прохожих за рукав, истово торговались. Парень уговаривал молоденькую женщину, норовил тискать маленькую грудь. Женщина увертывалась. На тротуаре, сложив ноги по-турецки, сидел старик. закрыв глаза, он раскачивался и пел что-то заунывное.

За Раджаном уже довольно долго неотступно следовал какой-то мужчина. Раджан обернулся раз-другой, чтобы разглядеть преследователя. Тот ухмылялся, строил рожи, закатывал глаза. Невысокого росточка, худенький, с шарообразной прической, он был лет сорока пяти. Лицо гладкое, без единой морщины, усики жиденькие, но черные, как и шевелюра — без проседи. И лишь глаза — усталые, мутноватые, постоянно настороже — выдавали человека в летах. Но эти глаза надо было рассмотреть, чтобы определить более менее верно возраст их владельца. А он их прятал, вольно или невольно, отводил в сторону.

У очередного перекрестка Раджан остановился.

— Эй, человек, — услышал он за своей спиной веселый ба ритон. Раджан пошел дальше, не оборачиваясь. И через несколько шагов увидел шарообразную прическу чуть впереди своего левого плеча.

— Для полноты и глубины, ха-ха, бездонной глубины счастья вам ведь нужен не кто другой, а именно я. — Веселый Растрепа, ха-ха! Понял, человек?

Раджан внимательнее, чем прежде, взглянул на парня:

— Веселый растрепа, говоришь? Ну что ж, веди к самому бездонному счастью. Именно оно мне сейчас и надобно.

В последнем письме Маяка, которое Раджан получил полмесяца назад, главный редактор «Индепендент геральд» писал: «В Индии, да и во всем мире, само понятие „американский негр“ ассоциируется с предельной нищетой, бесправием, забитым, а потому ущербным интеллектом. Между тем хорошо известно, что в Америке имеется не один, не два и не десять черных миллионеров. Вот было бы славно получить от Вас очерк или серию очерков об одном из таких процветающих черных. Кроме всего иного, подобный материал мог бы объективно показать, что черные именно в Соединенных Штатах могут обладать совсем не ущербным интеллектом, а вовсе напротив, добиться многого в условиях смертельной схватки характеров, методов, мозгов. У нас здесь сейчас вся общественность взбудоражена последним инцидентом с нашим танцевальным ансамблем „Волшебный лотос“. Вы, конечно же, читали в тамошних газетах, что их отказались разместить в гостинице в Далласе из-за цвета кожи и что в знак протеста они прервали турне по США и вернулись домой. так что любому слову от нашего собственного корреспондента в Нью-Йорке, особенно сейчас, будет гарантирован чрезвычайно повышенный интерес…».

Раджан связался со знакомыми журналистами. белые говорили, что они, конечно же, слышали о черных богачах. Но ни контактов с ними, ни даже отдаленных подходов к ним, увы, не имеют. «Увы» говорилось лишь потому, что их собеседник сам был цветным. На самом же деле — и Раджан это очень хорошо чувствовал — его тема их вовсе не занимала, а чаще вызывала брезгливое пренебрежение. Черные говорили, что они встречали преуспевающих собратьев по цвету кожи, но все как один не советовали ему за эту тему браться. Объяснения были разные: то человек не интересный, то бизнес совсем не черный (например, игра на бирже), то еще что-нибудь. Раджан чувствовал, что что-то его знакомые не договаривают, однако терялся в догадках, что именно.

Повезло ему совершенно случайно. Однажды днем, незадолго до обеденного перерыва, он заехал в свой банк. Из редакции пришел очередной перевод денег, и ему нужно было оформить поступление их на его счет. Людей в зале почти не было. Сидя за столиком, он уже заканчивал заполнение небольшого формуляра, когда вдруг услышал громкий голос из того угла, где находились кассы: «Не шевелиться! Это ограбление! Всем посетителям лечь на пол. Живо деньги положить в этот мешок!». Падая на пол, Раджан успел заметить, что у обоих выходов стоят вооруженные автоматами фигуры с чулками, натянутыми на лица. Внезапно завыла сирена, раздались выстрелы, крики, топот ног. Через полторы минуты в зале уже было полно полицейских. Как выяснилось, старший кассир, находившийся в боковом хранилище, через полуприкрытую бронированную дверь увидел грабителей и включил сигнализацию.

Раджана поразило не само происшествие. О подобных делах он ежедневно читал, слышал из уст очевидцев, наблюдал за прямыми передачами по телевидению. Конечно, одно дело читать или слышать и совсем другое пережить подобный инцидент.

И все же Раджан отнесся к происшедшему стоически. Выстрелы заставили его содрогнуться. И от страха за себя, и за банковских служащих. Однако потрясло его иное обстоятельство. Незадачливые бандиты еще не успели скрыться, еще слышен был визг шин их автомобиля, еще не появился ни один полицейский, еще не успел сам Раджан и два-три посетителя встать с пола, как раздался такой знакомый и такой привычный звук блица и щелкающего затвора камеры. И спокойный негромкий голос произнес: «Не спать же вы сюда пришли, господа. Любителей содержимого ваших бумажников давно и след простыл. Прошу очевидцев в двух словах обрисовать свои глубокие и острые впечатления для прессы». Поднявшись на ноги и смущенно отряхивая пиджак и брюки, Раджан оказался лицом к лицу с высоким, ладным черным парнем. Так он познакомился с реем Спенсером, корреспондентом одной из херстовских газет. Именно Рей и составил ему протекцию в организации встречи с гарлемским тостосумом. Он даже хотел сопровождать Раджана, но в самый последний момент прос лышал от своих доверенных лиц о том, что в Бронксе через полчаса будет подожжен огромный старый пятиэтажный дом. Извинившись перед Раджаном, он, конечно, бросился в Бронкс. В последнее время домовладельцы, чтобы без особой канители можно было выбросить на улицу жильцов, нанимали уголовников, и те устраивали пожары в домах со спящими людьми.

— Сейчас там живут нищие и безработные негры! — крикнул он в трубку Раджану на вопрос, зачем нужны такие поджоги. — А домишко сгорит, земля под ним знаешь сколько стоит? Ого-го! Потом на пепелище владельцы и строят дорогие небоскребы совсем для других жильцов. Так что ты действуй без меня. И будь осторожен. Гарлем — всегда Гарлем.

Задание Маяка Раджан мог выполнить и в Калифорнии, и в Иллинойсе, и даже во Флориде. Но он ухватился за Гарлем. Почему? Ну, хотя бы потому, что он был тут же, в Нью-Йорке. Главное, однако, было в другом. Давая характеристики черным богачам, Рей Спенсер между прочим обронил: «Наш гарлемский денежный мешок — видный лидер подпольного мира. да еще с какими связями! Чуть не в самом Белом доме. Все знает, бестия, В курсе заговоров, закулисных политических сделок, интриг. Оказывает сильным мира сего услуги, небескорыстные, нет. Коварный, бесстрашный, хладнокровный». Посоветовавшись в тот же день с Беатрисой, Раджан стал с нетерпением ожидать встречи с гарлемцем. Прошло несколько дней, прежде чем он получил сигнал, что его ждут.

Раджан сделал точно то, что ему сказал Рей Спенсер ровно без четверти пять он подошел к перекрестку двух названных улиц и пошел вдоль одной из них в заданном направлении. Ему было сказано, что его найдут и позовут. И вот он шел теперь за Веселым Растрепой навстречу «бездонному счастью». Наконец, в одном из гулких каменных переходов на условный стук Веселого растрепы открылась узенькая одностворчатая дверь и чьи-то крепкие невидимые руки мгновенно втащили в нее Раджана. Откуда-то сверху падал больной, бордовый свет, и он не успел рассмотреть ни низенькой, узкой прихожей, ни довольно просторной второй комнаты, назначения которой он не понял. В третьей комнате он почувствовал, как руки, державшие его, разжались, и он, по инерции продолжая двигаться, чуть не уда рился головой о мощную каменную колонну. Обойдя ее справа, он увидел, что перед ним находится стойка бара, а чуть дальше и левее — зал с дюжиной столиков. Где-то вдоль стен спрятались слабенькие светильники, которые источали голубой свет. За большинством столиков сидело по два-три человека.

У стойки бара скучал огромный детина. Он сидел спиной к бармену и ребрами ладоней методично ударял себя по коленям.

— Первый раз здесь? — детина исподлобья, оценивающе посмотрел на Раджана.

— Первый.

— Так вот, — назидательно заговорил детина. — Бубновый Король не любит, когда гости поднимают шум. Значит, прежде всего, без шума. Бубновый Король не любит, когда клиенты платят хоть один дайм девочкам. Стало быть, это тоже ясно — плата за все идет менеджеру. А своих девочек Бубновый Король и так не обидит. А теперь главное. Если ты «легавый» — раскалывайся сразу. Я говорю, если ты от «копов» — выкладывай тут же. Всегда можем договориться. Узнаем потом, хуже будет. «Пришьем» без разговоров. У Бубнового Короля руки дли-и-инные.

— Кто такой этот Бубновый Король? — простодушно спросил Раджан.

— И-и, да ты круглый невежда, — усмехнулся детина. — Ты что, из Манхэттена сюда свалился? Он не знает, кто такой Бубновый Король! Господа, кто притаранил сюда этого соглядатая?

Словно из-под земли вынырнул Веселый растрепа, стал что-то быстро объяснять детине. Из их разговора Раджан расслышал только одну реплику: «Ну, смотри, растрепа! Если этот из гуверовских псов, жить тебе осталось четверть вечера». И, подойдя к Раджану, детина пробурчал: «Гони сто монет за вход». Вскоре Раджан сумел вновь убедиться, что заведение, в которое он попал, было весьма дорогим. Выбрав себе свободный столик, он заказал шотландский виски. И тотчас его получил. «Семь девяносто девять», — глухим голосом объявил высохший как мумия официант. «Хорошо, оставьте счет здесь», — ответил Раджан и внутренне содрогнулся баснословным расценкам. «Извините, сэр, никаких счетов. И деньги, извините, сразу». Раджан поспешно расплатился. «Странный кабак, — подумал он. — Вероятно, для богатой черной публики. Однако не пора ли объявиться и самому герою будущего очерка?». Но объявился Веселый Растрепа. «Собственно, то, ради чего мы забрели на этот огонек, сэр, расположено на втором этаже, — он захихикал, закатив глаза. — Если сэр утолил жажду, то милости прошу…». Раджан встал, последовал за вихлявшимся, подхохатывающим Растрепой. Выйдя из зала, они спустились вниз этажа на полтора по металлической лестнице. В полутьме гулко бухали их шаги. держась почти вплотную за Растрепой, Раджан удивленно подумал, что и в баре. и в зале не звучала никакая музыка, было тихо. Ему показалось, что и за столиками говорили лишь шепотом, и это усугубляло ощущение жутковатого одиночества, которое вдруг почувствовал Раджан. Закончилась металлическая лестница, и они быстро пошли по длинному, темному. сырому коридору, который, казалось, был пробит в бетонно скале. Поднявшись на третий этаж в лифте допотопной конструкции, они вышли на просторную овальную площадку, которая была ярко освещена сильными матовыми лампами. Прямо перед лифтом открывался просторный, светлый, устланный мохнатым ковром коридор с многочисленными дверями по обе его стороны. Справа и слева на самой площадке расположились два магазина детских игрушек. Один из них назывался «Розовые сны», другой — «Рай для маленькой мамы». «Что за чертовщина?» невольно вырвалось у Раджана. Веселый Растрепа, стоявший спиной к коридору, широко развел руки.

— Теперь, сэр, мне остается получить с вас сто баксов за вход на этот этаж и предложить вам купить одну из игрушек либо в «Розовых снах», либо в «Рае для маленькой мамы», — захихикал он, закатывая глаза.

— Может быть, вы мне все-таки объясните, за что я должен платить еще сто «монет» и зачем и для кого покупать игрушки? — едва сдерживая раздражение, произнес Раджан.

Веселый Растрепа прикрыл ладонью свой рот и через десять-пятнадцать секунд умоляюще прошептал:

— Сэр, делайте, пожалуйста, как я говорю. Здесь все без обмана. Фирма гарантирует — если не бездонное счастье, то уж наверняка редкое наслаждение.

Он вновь ухмыльнулся, выхватил из рук Раджана стодолларовую бумажку, добавил шепотом: «Здесь нас слышат. Поймут, что вы не мой постоянный клиент. бубновый Король не признает ни оплошностей, ни шуток. Купите игрушку и в коридоре я вам все объясню». Раджан в нерешительности посмотрел на витрину «Розового сна», потом на витрину «Рая для маленькой мамы». Веселый растрепа незаметным движением руки показал Раджану на «Розовый сон». Подойдя к прилавку, Раджан долго рассматривал смешных обезьян, крокодилов, собак. Все игрушки были дорогие, больших размеров. Наконец он остановил свой выбор на сероглазой светловолосой кукле, одетой в яркий шерстяной брючный костюмчик. Расплатившись, он стал искать глазами коробку, в которую продавщица упакует Куклу. Но добродушная пожилая дама поставила ее рядом с ним на пол, ласковым движением оправила костюмчик и умильным голосом произнесла несколько в нос: «Вы возьмете ее за ручку, сэр, и она сама пойдет рядом с вами. Вот умница, вот красавица». Веселый Растрепа и Раджан сделали несколько шагов по ярко-красному ковру коридора. Забавляясь аккуратной поступью куклы, Раджан на мгновение забыл обо всем на свете, но голос Растрепы вернул его к действительности. «По одну сторону, сэр, принимают черные девочки, а по другую — белые». Только теперь Раджан обратил внимание на то, что все правые двери были выкрашены светлой краской, а левые темной. «Странные, однако, у этих проституток вкусы, подумал Раджан. — Игрушки им подавай. Нет чтобы что-нибудь более существенное — кольцо или брошь…». На многих дверях висели таблички «Занято».

— Заходите сюда, сэр, — подтолкнул Раджана к одной из дверей слева Веселый Растрепа. — Здесь новенькая. Француженка. Пальчики оближешь. Ее пальчики. Клянусь гневом Бубнового Короля! Ха-ха!

Раджан потянул дверь, она легко поддалась. И сразу послышался незатейливый чистый мотив народной французской песенки. Комната дохнула на него запахом мятных конфет, свежего молока, полевых цветов. рассматривая ее через порог, он увидел где-то в дальнем углу большую кровать. Ближе к центру стоял маленький столик с четырьмя стульями, диванчик. рядом с ним примостилась полка для игрушек, еще дальше — детская кроватка. Раджан в недоумении посмотрел на Растрепу. Тот подмигнул, закатив глаза:

— Сию минуту, сэр. Мишель, где ты, деточка?

Из глубины комнаты выбежала девочка. Ей было лет девять. белокурые, мелко завитые волосы доставали ей до пояса. Большие серые глаза внимательно смотрели из-под длинных ресниц на мужчин. на ней был лишь длинный свободный халатик из прозрачного материала, сквозь который просвечивало худенькое тельце.

— Мишель, — стараясь, чтобы его голос звучал как можно радостнее, проговорил Растрепа. — А вот твой новый друг. он принес тебе куклу. Поприветствуй его.

Задумавшись о чем-то, девочка молчала.

— Мишель, — уже менее радостно произнес Растрепа, — ты же не хочешь, чтобы я пригласил сюда сейчас мадемуазель Сквирк?

— Нет, месье, — вздрогнула Мишель, словно очнувшись, и голос ее прозвучал жалобно, просяще. — Не надо, не надо мадемуазель Сквирк. — И обращаясь к Раджану, она произнесла заученно: — Вы осчастливили меня своим визитом, сэр. Вам здесь будет хорошо.

Она подошла к кукле, и Раджан машинально отметил про себя, что девочка и кукла были почти одного роста. Веселый Растрепа с видом победителя вновь зашептал Раджану на ухо:

— Ну, что я говорил? Хороша девочка? А какая умелица! Всему обучена в пансионе мадемуазель Сквирк. В этом заведении Бубновый Король запрещает держать девочек старше десяти лет. Их передают в другие дома. желаю весело позабавиться, сэр!

Раджан почувствовал, как что-то сильно ударило ему в виски. Перед глазами все поплыло — и девочка, и кукла, и кроватка, и волосяной шар улыбающегося Веселого Растрепы… Но это не был обморок. На глаза Раджана навернулись слезы, слезы сострадания к маленьким пленницам, чьи жизни были безнадежно исковерканы, сломаны, растоптаны. Он знал, он слишком хорошо знал о торговле детьми, о торговцах детьми — пожалуй, самых безжалостных, самых грязных, самых беспринципных дельцах на свете. Были они и в Индии, и во многих других странах Востока, и почти во всех странах Запада. Он знал, что детей воровали из школ, из домов, прямо с улиц и в течение нескольких часов переправляли за тысячи километров от их родных мест; что из них делали слуг, воришек, проституток; что их жизнь, обычно длившаяся очень недолго, превращалась в одну сплошную страшную пытку. Все это он знал. Но впервые в жизни сам, лицом к лицу столкнулся с кощунственным бизнесом в этом гарлемском бардаке с чистенькими занавесочками на несуществующих замурованных окнах, шикарными магазинами детских игрушек, куда игрушки-подарки, отнятые у детей, возвращались сразу же после ухода клиента.

Мишель деланно смеялась, тянула его за рукав, говорила простуженным голосом взрослой женщины: «Пойдем, милый, я тебя кое-чему научу такому…». Отбросив ее руку, он вышил в коридор и побрел к выходу. «Вряд ли сам я выберусь отсюда, — подумал он, оглянувшись. И усмехнулся горько: — Шел по заданию редакции и по договоренности с Беатрисой на встречу с черным миллионером, а попал в такое место, в такое страшное место». В это время его нагнал Веселый Растрепа. «Сэр, — зашептал он жарче, чем прежде, — если вам не понравилась эта француженка, мы тут же подберем другую. Их здесь полно, со всего света. Только не уходите, сэр. Я потеряю свои комиссионные». «Сколько же тебе платят?» — безучастно спросил Раджан. «Гроши! захохотал Растрепа. — Сущие гроши. десять долларов с комнаты, сэр». «А кому идут остальные?». «Бубновому Королю, кому же еще?». «Я вспомнил — у меня есть срочное дело, — как можно спокойнее произнес Раджан. — Деньги можешь оставить себе. И выведи меня побыстрее на улицу». «Да, сэр, конечно, сэр, затараторил Веселый растрепа. — Спасибо, сэр. И да поможет вам наш всесильный Черный Бог».

Теперь он вел Раджана, казалось, совсем другим путем. Они прошли через несколько контор, каких-то складов, каких-то магазинов. Везде было безлюдно, тихо. Несколько раз в полутьме шарахались, пищали крысы. Одна из них, крупная, полосатая, не сдвинулась с места при их приближении, и им пришлось обойти ее. На улицу они вышли через какую-то аптеку. Прошли по лужам мимо грязного туалета, в котором сердито шумел сливной бачок, прошмыгнули мимо полусонной пожилой продавщицы и оказались на довольно оживленном перекрестке. Раджан хотел спросить Веселого растрепу, как ему попасть на ту улицу, на которой они встретились. Но того нигде не было.

«Что же мне теперь делать? — растерянно подумал Раджан, медленно шагая взад и вперед перед входом в довольно большой кинотеатр. — Логичнее всего было бы возвратиться домой. Хотя, конечно, обидно возвращаться с пустыми руками. Да, видимо, ничего не поделаешь. Придется снова идти на поклон к Спенсеру». Разноцветными яркими звездочками бежали огни анонса* Из-за них вечер казался особенно темным. Разбившись на парочки и группы, девицы и парни разных возрастов стояли перед входом, болтали, танцевали, целовались. Пару раз к нему подходили одинокие девицы, предлагали пройтись, повеселиться. Он отшучивался. И вдруг почувствовал, что кто-то крепко взял его под руку и увлекает за собой в темноту улицы. Раджан хотел было остановиться, освободить свою руку, но понял, что не в состоянии это сделать.

Искоса разглядывая своего похитителя, он обнаружил, что это была довольно миловидная мулатка, скуластенькая, с раскосыми глазами и маленьким носом, с гладко причесанными волосами, высокая — почти с него ростом. «Идите спокойно, не оборачивайтесь, — проговорила она отрывисто, словно отдавая команду. — есть важное дело. Вас ждут». «Наконец-то, — облегченно подумал Раджан. — Однако как они могли меня обнаружить через столько времени и совсем в другом месте?». Вскоре они вошли в какой-то мрачный безлюдный тупик. Слепые окна домов чернели глазницами выбитых стекол. К обочине уныло жались авто допотопных моделей. «Самые дешевенькие драндулеты конца сороковых — начала пятидесятых годов», — отметил Раджан.

«Вот мы и пришли, — скомандовала девица. — Теперь сюда». Поднявшись на несколько ступенек в подъезд, который был тускло освещен подслеповатой лампочкой. они остановились у массивной двери. Девица постучала в нее пальцем. Стук был рваный, условный. Дверь сразу же отворилась, и они оказались в небольшом холле. тут же, на примостившихся к стене грубых деревянных скамьях, дремали пять человек. Девица завела Раджана в небольшую комнату, усадила на табурет. Сама быстро скинула с себя модное зеленое пальто и осталась в одной розовой коротенькой рубашке. Привычным жестом нашарила под колченогим столом бутылку и два стакана, ловко налила в них темную жидкость. Раджан невольно залюбовался точеными ногами девушки. Она взяла стакан, придвинула к нему другой и, перехватив его взгляд, отрывисто сказала:

— Никогда не путаю дела с шалостями.

Отпила из стакана треть, добавила: «Ты, видно, слышал о Свирепом Хряке? Так вот, это мой парень. Я не думаю, чтобы ты жаждал иметь с ним дело. Никто не жаждет». Раджан молчал. Сделав глоток из стакана, он чуть не вскрикнул от неожиданности: незнакомая ему жидкость словно взорвалась где-то внутри него. В комнату бесшумно вошел мужчина. На вид ему было лет пятьдесят. Через всю его правую щеку от уха до подбородка проходил темно-багровый рубец. Он остановился у стола, мельком посмотрел на Раджана, сел на свободный табурет и, взяв в руки бутылку, отпил из нее довольно приличную порцию.

— Где товар? — отрывисто спросила девица.

— Какой товар?

— Шутить будешь в могиле! — отрезала девица. — Гонконгская посылочка с яхты «Колдун». Пятьдесят четыре кило такого славненького, беленького порошочка. Где они?

— Оставь ты в покое этого хмыря, Сержант. Ты привела не того, равнодушно сказал мужчина.

— Что ты мелешь, Шрам?! Как это не того? Все сходится.

— Все сходится, а не тот, — так же равнодушно повторил мужчина. Того я знаю.

— Что будем делать? — Сержант с ненавистью посмотрела на Раджана. Что?

— Сама знаешь, что предпишет Бубновый Король тому, кто провалит это «лежбище». — Шрам сказал это все тем же равнодушным голосом и еще отпил из бутылки. — Этого, — он кивнул на Раджана, — надо тут же кончать. Того достать — хоть из-под земли, хоть со дна той бухты, где стал на якорь «Колдун».

Сержант встала, отозвала в сторону Шрама, и они начали о чем-то совещаться. Раджан отрешенно думал о том, что попал в какую-то нелепейшую и опаснейшую историю. Где-то совсем рядом был Гринвич-Виллидж, Беатриса, знакомые. Где-то совсем рядом был закон. Рядом, но не здесь. Здесь была Сержант и был Шрам, которые, разговаривая вполголоса на непонятном ему жаргоне, то и дело зловеще поглядывали на него. Ну что ж, решил Раджан, он будет драться отчаянно и до последнего, он будет кричать и звать на помощь. А, может быть, это всего лишь глупый розыгрыш и сейчас эти люди проведут его к черному миллионеру?

— Орать бесполезно, — сообщила Сержант. — Царапаться тоже. решим все как разумные люди.

Она вновь надела пальто и положила в карман пистолет, который ей передал Шрам.

— Сам понимаешь, — равнодушно заметил он при этом, обращаясь к Раджану. — Выпустить тебя живым отсюда нам не резон. ты уйдешь, нас двоих прикончат. А нам жить тоже хочется.

Он запрокинул голову и вылил остатки жидкости из бутылки в рот.

— Пошли, — скомандовала Сержант и двинулась впереди Раджана.

В затылок ему дышал Шрам. «Пойдем в обход?» — спросила Сержант, покосившись через плечо на Шрама. «Через лежбище короче, — возразил тот. — Все равно через пять минут он уже ничего никогда никому не расскажет». Они свернули влево и пошли посредине длинной комнаты с низким потолком. По обе стороны от прохода стояли дешевенькие кровати. У изголовья каждой горела слабенькая синяя лампочка. Люди, лежавшие на кроватях мужчины и женщины — находились в самых причудливых, неестественных позах. Все были в одеждах. Многие стонали, что-то бормотали, о чем-то просили.

— Пришел бы сюда, как все, получил бы свой укольчик и дрых бы на здоровье, и видел бы во сне счастливые картинки, — слегка толкнув Раджана в спину, почти добродушно проговорил Шрам. — Молодец, Бубновый Король! В его бизнесе все лучше, чем у других. И дешевле. Меценат! — Шрам, казалось, сам любовался звучанием малознакомого ему слова. О благе своих же черных братьев заботится. «Хватит мертвецу сказки рассказывать», — оборвала Шрама Сержант. наконец они вышли в какой-то внутренний двор, со всех сторон плотно окруженный домами.

— Ну что ж, незнакомец, будем считать, что на этот раз тебе не повезло, — усмехнулась Сержант, загоняя патрон в дуло.

Раджан отступил в сторону и, словно нехотя, молниеносным приемом каратэ бросил трехсотфунтовую тушу Шрама на Сержанта. Одновременно с этим прозвучали один за другим два выстрела и Шрам, не издав ни звука, рухнул на землю. Сержант хрипло засмеялась, грязно выругалась: «Отсюда еще никто без нашего разрешения не уходил живым». Она вновь вскинула пистолет, но выстрелить не успела — Раджан выбил его из ее руки ногой. Девица молча метнулась к нему молнией, вцепилась в волосы, ударила коленкой в пах. Раджан поморщился от боли, резко отпихнул от себя Сержанта.

— Всем стоять на месте! — раздался насмешливый мужской голос, и в свете внезапно вспыхнувшего откуда-то сверху фонаря Раджан увидел перед собой трех мужчин.

— Ай-ай-ай, как нехорошо! При одном нажатии курка — сразу две осечки, — сиплым голосом произнес тот, что стоял в центре. Он был невысок, приземист, лыс. Снисходительно улыбаясь, он подошел к Сержанту, указательным пальцем правой руки отвел пистолет, который она успела подхватить с земли, в сторону:

— Мало того, что ты упустила связного с «Колдуна». Ты чуть было не прикончила почтенного гостя самого Бубнового Короля. Господин Раджан? Очень приятно. Вы почти у цели.

«Что же он не говорит о третьей осечке? — стараясь сдержать нервную дрожь, подумал Раджан. — Ведь она убила человека».

— Что же будет со мной, Чень? — отрывисто спросила девица.

— Скверные ошибки, Сержант. Хорошо еще, что мы связного сами обнаружили. Случай, прямо скажу, счастливый для тебя. Месяц побегаешь за фараонами в десятом районе, там будет видно. А этого, — он кивнул на неподвижно лежавшего Шрама, — в багажник и на свалку. Славно быть сиротою. Умер — нет назойливых плакальщиков, алчных наследников. И без похорон обойтись вполне можно.

Эти слова, произнесенные назидательно-участливым тоном, были обращены толи к Раджану, то ли к Сержанту, то ли к видимым только одному Ченю слушателям.

— Добро пожаловать, господин Раджан, прошу прощения, если встреча, оказанная вам в Гарлеме, на первых порах показалась не очень гостеприимной, — сиплый голосок Ченя звучал почти радушно. — Виновных мы пожурим по-отечески. А сейчас прошу, — он показал жестом на узкий проход между домами.

Чень и Раджан разместились на заднем сидении просторного «линкольна», спутники китайца прыгнули в потрепанный «понтиак» и, промчавшись несколько минут по темным, пустынным улицам, кортеж въехал в подземный гараж. Опять они шли — правда, на сей раз недолго — переходами, коридорами, небольшими спусками и подъездами. Потом их натужно потащил вверх старенький, медленный лифт и, казалось, этому подъему не будет конца. Но вот кабина бесшумно остановилась, и, выйдя из нее, они очутились в довольно просторном и светлом зале. там никого не было. однако при их появлении из боковой ниши вышли два верзилы. Один из них показал Ченю глазами на тяжелую красную портьеру, которая закрывала всю левую стену. Китаец проворно исчез за нею. Минуты через полторы он появился вновь, улыбаясь торжественно, просипел: «Господин Чарльз Хиккери Амадэо Гаргант Рольф Лайон-старший просит вас к себе!». Пройдя сквозь двойные толстые двери, спрятанные за портьерой, Раджан очутился в обширном кабинете. Ему уже довелось бывать во многих кабинетах крупных бизнесменов, президентов компаний, владельцев промышленных концернов, глав всевозможных деловых контор. Этот кабинет не отличался ничем особенным от всех, виденных им ранее: дорогая, но строгая обстановка, отсутствие всего, что могло бы отвлекать от сосредоточенности на главном — на деле. И вместе с тем — необходимый комфорт, изящество, завершенность линий. Из-за огромного письменного стола поднялся невысокий, худой чернокожий человек, быстро подошел к Раджану, который в нерешительности остановился у двери.

— Здравствуйте, господин Раджан-младший. Я слышал, что вы добрались до нас не без приключений. Это верно? — он подвел Раджана к небольшой кожаной софе у одного из окон, сам сел в кресло, стоявшее слева.

Чень подошел к книжному шкафу, занимавшему одну из стен, открыл фальшивую дверцу, за ней оказался бар с холодильником.

— Для нас, журналистов, подобные приключения — сущий клад, — заметил Раджан.

Мельком взглянув на окно, он только теперь понял, что оно было фальшивым. Через него, так же, как и через другие три-четыре окна, открывался вид на залитую ярким солнечным светом реку, зеленые луга и леса за ней. Лайон-старший тоже посмотрел на окна, сказал: «В наших местах обычные окна только отвлекали бы от работы. Шум, да и запахи…» — он безнадежно махнул рукой. Подошел к столу, нажал какую-то кнопку и во всех «окнах» вспыхнула жизнерадостная панорама ночного Нью-Йорка. «Так, пожалуй, лучше?» — он выжидающе посмотрел на гостя. Раджан с интересом рассматривал па- нораму, пытаясь определить точку, с которой она могла быть сфотографирована.

— Господа, что прикажете вам налить? — Чень поглаживал бутылки, переставляя их с места на место.

— Кампари, — после некоторого раздумья сообщил Раджан.

— Мое питье, я надеюсь, вы знаете, — заметил Лайон-старший.

— Да, сэр. Манговый сок пополам с апельсиновым и три кубика льда на стакан, — отрапортовал китаец.

«Бережет себя король, — неприязненно подумал Раджан. До ста лет, наверное, мечтает править своими несчастными подданными».

— И мое, надеюсь, тоже, — послышался голос откуда-то от камина. Невольно обернувшись на этот голос, низкий и густой, Раджан обнаружил, что в кабинете находился еще один человек. Он стоял, прислонившись спиной к стене и являл собой весьма живописную фигуру* Одетый в серебристо-белую тогу, ростом он был не менее семи футов и очень широк в кости. Все лицо его и вся голова были покрыты кудрявыми черными волосами. На каждом пальце обеих рук громоздилось по массивному перстню. Камни на них были крупные, разных цветов.

— Твое, даже если бы и захотел забыть, то не смог бы: ром темный, ром светлый, две водки и «Бурбон».

— С Ченем вы уже познакомились. Однако, вряд ли вы успели узнать, что он отменный астролог и судьбу предсказать умеет, как, пожалуй, никто в нашем городе, — сказал Лайон-старший, сделав несколько мелких глотков из своего стакана. — А это Агриппа, мудрец, искусный строитель долларовых пирамид и полководец невидимых армий, воюющих за более рациональное распределение совокупного национального продукта.

Раджан был удивлен внешностью Лайона-старшего. Почему-то он ожидал встретить человека более крупного, более яркого, экстраординарного. У Лайона-старшего лицо было каким-то смазанным, все черты — мелкими, даже обычно густые волосы у негров — у него были редкими, не вьющимися. Костюм, рубашка, ботинки — все это было обыденным, средненьким, неброским. Единственным, за что мог зацепиться взгляд, были руки. Когда он вставал, они свисали, казалось, до колен. И ладони, ладони были такие, что в них можно было спрятать по зрелой папайе. Раджан слышал от Спенсера, что Лайон-старший мог одним ударом кулака убить человека. «Он и убивал, спокойно сообщил Рей Раджану. — Своей карьере на первых порах он и обязан этим невероятным кулачищам. Мозги ему пришлось пустить в ход уже потом, когда он понял, что одной силой путь наверх не проложишь. Тогда-то он и окружил себя людьми пре-лю-бопыт-ными».

— Итак, цель вашего визита, — начал Лайон-старший, глядя прямо в глаза Раджану, — цель вашего визита…

— Она, насколько я понимаю, весьма сложна. Но — при условии вашей помощи — может быть и довольно проста, — заметил Раджан, выдержав взгляд хозяина. — Для крупной индийской газеты, которую я представляю в Нью-Йорке, мне поручено написать очерк о вас.

— Ха-ха-ха! — загрохотал Агриппа. — Проста! Вы только взгляните на нашего героя с пером-мечом и с бумагой-щитом. Ха-ха-ха!

— О вашем прибытии в Нью-Йорк мы знали заранее, господин Раджан, хозяин спокойно посмотрел на Агриппу, и тот мгновенно смолк. — Полезно, знаете ли, иметь верных людей повсюду. И там, где за соблюдением закона наблюдают, и там, где налоги взимают, и там, где иностранные паспорта и визы выдают. Нам совсем не безразлично, кто прибывает в наш город. Особенно, если этот «кто» цветной.

— Нам известно, например, о чем вы пишете в «Индепендент геральд», радушно просипел Чень.

— И о том, кто бывает на вашей квартире в Гринвич Вилледж, — добавил Агриппа, сверкая белками глаз и ровными, словно натертыми мелом зубами.

— И о мисс Парсел, мисс Беатрисе Парсел, — продолжал Лайон-старший. Как видите, нам известно о вас гораздо больше, чем вам о нас. Я уж не говорю о вашем отце, господине Раджане-старшем, перед финансовым гением которого я преклоняюсь и с которым имел удовольствие встретиться однажды, три года назад — в Даккаре. «Любопытно, — подумал Раджан. — Я только намереваюсь начать сбор материалов о нем, а этот бубновый Король уже так обширно обо мне осведомлен».

— Из всего того, что я о вас знаю, — говорил Лайон-старший, — я могу сделать вывод, что имею дело с человеком весьма разумным. Итак, вы хотите написать очерк обо мне, Лайоне-старшем, которого в Гарлеме никто не зовет иначе, как Бубновый Король. Положим, «Бубновый» можно отбросить. Это слово появилось уже потом, чтобы подчеркнуть мою феноменальную удачливость.

— Удачливость, на девяносто процентов обеспеченную тем, что нам всегда удавалось вовремя заткнуть рот газетам, — Чень выпил небольшую рюмку анисовой водки.

— Из практики своего отца вы, должно быть, знаете, что внутренняя механика любого бизнеса не выносит «паблисити», оторвавшись от своего напитка, проговорил Агриппа.

— Но вы же дали согласие на встречу со мной? — недоуменно протянул Раджан.

— Дал, — возразил Лайон-старший. — Потому что знал, с кем дело имею. Так вот «Бубновый» — бог с ним. Но «Король» вот в чем штука! Не единственный в Гарлеме, но, скажем так, один из трех. А знаете ли Вы, что значит быть королем в Гарлеме?

— Прежде всего это значит, — улыбнулся Чень, — что ты обо всех должен знать все, а о тебе никто ничего знать не должен.

— Но ведь ваш бизнес не просто страшный, — Раджан с вызовом посмотрел на Лайона-старшего. — Ваш бизнес чудовищный. И об этом надо не говорить, а кричать.

— Что вы знаете о моем бизнесе, чтобы выносить о нем такое категоричное суждение? — спросил Лайон-старший спокойно. Лишь на мгновение его глаза сузились. На одно мгновение.

— Он залетел по ошибке в «ясли», а потом на «лежбище», просипел Чень.

— И что же? — впервые за все время улыбнулся Лайон-старший. — Что столь чудовищного обнаружили вы там, господин Раджан-младший?

Наступило довольно долгое молчание. — По-вашему, может, и впрямь, естественно, — с трудом подавляя гнев, дрожавшим голосом произнес Раджан, что семи-девятилетние девочки ложатся в постель с мужчинами ради ваших мерзких прибылей? Может быть, ваши «лежбища» являют собой вершину прогресса человечества, и живые трупы, которых вы пичкаете сердобольно дешевыми наркотиками, служат каким-то высшим, недоступным моему пониманию, целям человечества?

Он тяжело дышал, думал: «Сумасшедший район! Сумасшедшие люди! Сумасшедший бизнес! Лайф из шит, дэм ит!»[4]

В комнате вновь воцарилось долгое молчание…

— Мой отец, — заговорил, наконец, Лайон-старший, — был нищим, больным негром. Знаете, чем он кормил из года в год нашу многочисленную семью? Весь Манхэттен был разделен на небольшие участки, в каждом — по нескольку домов. В «своих» домах он собирал отбросы по помойкам. Эти отбросы и были нашими ужинами, обедами, завтраками, нашей обычной и праздничной едой. А умер, вообразите, от радости. Мне посчастливилось в свое время получить стипендию в Колумбийском университете, и вот на домашней вечеринке по поводу завершения моей учебы он встал, чтобы сказать свое родительское слово. И упал бездыханный. А сказать ему было чего. «Грех белого, говаривал он, белый. Грех черного — черный. Проступок белого — шалость, проступок черного — деяние адово». А что, разве не так? В Гарлеме все страшнее, грязнее, ужаснее, чем в любом белом районе. Что, там нет детской проституции или торговли наркотиками?

— Есть. Все есть. Только там этим бизнесом занимаются белые, а потому он и выглядит благопристойно, — просипел Чень.

— А скольким людям мы не даем умереть с голоду? — спросил Агриппа. И кто сказал, что у проститутки менее почетный заработок, чем у сенатора? Он посылает молодежь за моря и океаны — сражаться и умирать, а она… она дарит каждого желающего и кредитоспособного любовью и лаской.

— Господин Лайон-старший обеспечивает работой, — Чень посмотрел в папку, которую он достал из скрытого стенного шкафа, — восемнадцать тысяч семьсот тридцать два человека. — Это же целая армия! — изумился Раджан.

— А он и есть полководец, — подтвердил Агриппа. — Главнокомандующий, король!

— Дома любви, игорные центры, тотализатор, сеть «распыления порошочков», «синдикаты экспроприаторов»… Всего не перечислишь, задумчиво проговорил Лайон-старший. И, словно спохватившись, зловещим тоном, от которого Раджан вздрогнул, заметил:

— Это, и вообще все, что вы слышали от нас, — он показал пальцем на Ченя, Агриппу, прикоснулся ладонью к своей груди, — не подлежит огласке. Ведь так?

«Благотворители своих черных братьев и сестер, их отцов и матерей, их детей и внуков, — с горечью думал Раджан. — Пожалуй, с неменьшим основанием можно назвать сердечным благодетелем того, кто вышибает ящик из-под ног приговоренного к повешению». Он вспомнил, как Рей Спенсер рассказал ему о рядовом деле Лайона-старшего, об обычной афере, каких много. Бубновому Королю стало известно, что крупный американский Фонд выделил один миллион долларов для оказания помощи беднякам Гарлема. Из своих людей он сколотил инициативный комитет. Для встречи с этим комитетом прибыл респектабельный джентльмен, полномочный представитель Фонда. Он сообщил членам комитета, что желательно было бы составить списки десяти тысяч самых отчаянно нуждающихся хронических безработных. Такие списки с адресами и с указанием количества иждивенцев были составлены за сорок восемь часов. Представитель Фонда приехал еще раз, чтобы окончательно обсудить и утвердить списки. На этот раз его принимал сам Лайон-старший. В итоге миллион был поделен следующим образом: представитель Фонда получил пятьдесят тысяч, члены комитета — пятьдесят тысяч, Бубновый Король — девятьсот тысяч долларов. Слухи об этой афере просочились в прессу. Однако из десяти тысяч, включенных в списки и якобы расписавшихся в получении своих ста долларов, не нашлось ни одного, кто отважился бы выступить против Бубнового Короля и его банды.

— Странная штука человеческая психология, — завершил свой рассказ Спенсер. — Среди безработных довольно высок процент самоубийств. Во всяком случае, он во много раз выше, чем у тех. кто имеет работу. Конечно, те, кто еще не доведен до грани отчаяния, хотят жить. Как говорится, человек умирает тогда, когда в нем умирает надежда перейти, переползти черную полосу невезения, неудач, проигрыша.

— Гарлем — вечно кровоточащая язва, — продолжал меж тем Лайон-старший. — Зачем же обнажать язвы? Ведь этим не вылечишь их, а многим не таким уж плохим людям сделаешь плохо. Предположим, в результате какого-нибудь несчастного случая не станет меня, Агриппы, Ченя, других. И что же? На наше место, ни секунды не медля, придут Джеймс, Ральф, Фредди… А вы думаете, мы самые худшие, самые жадные, самые безжалостные? Не-е-ет! Чень закончил университет в Бонне, Агриппа — в Англии, я — два — здесь, в Нью-Йорке. А, как известно, образование даже дьявола красит, душу убийцы мягчит. Слышали ли вы что-нибудь о «Хромом кардинале»? Этот невежда за десять утаенных центов своих людей в бессрочную командировку ко всем архангелам без долгих сомнений отправляет.

— А девочки в его домах без выходных и без игрушек, просипел Чень.

— «Лежбища» дороже, и «порошочки» разбавлены.

— Да что говорить, — махнул рукой Лайон-старший. — «Хромой кардинал» и справедливость не знакомы друг с другом.

Он посмотрел на свои ручные часы, улыбнулся:

— В это время мы обычно ужинаем, господин Раджан. Здесь недалеко есть великолепный мексиканский ресторанчик. Хозяин, оркестр, девочки — все свои люди. Можем и перекусить, и повеселиться на славу. Как вы на это смотрите?

— Спасибо, я вовсе не голоден, — поспешно солгал Раджан. — Кроме того, мне уже нужно спешить.

— В такой компании у него, конечно, нет аппетита, ехидно заметил Агриппа.

— Прежде, чем вы уйдете, господин Раджан, я хотел бы сказать вам несколько слов. — Чень подошел к Раджану почти вплотную. Скрестив руки на груди, он закрыл глаза. Лицо его сделалось бледным, словно из него ушла вся кровь — до последней капли. — Будучи индийцем, вы, несомненно, имеете свой гороскоп. Ваши астрологи многоопытны и проницательны. Но и у меня на родине искусство общения со звездами древнее и почитаемое. И, хотя я мог бы многое рассказать вам о вас и о вашем прошлом, а многое и предсказать, ограничусь лишь одним замечанием, которое, может быть, вам пригодится. напрасно вы приехали сюда в поисках счастья. Ваша счастливая звезда далеко, очень далеко отсюда. И помните, из бури спасенным выходит лишь сильный и честный.

— Не принимайте к сердцу астрологические экспромты Ченя, — сухо произнес Лайон-старший. — Как у всех звездочетов, у него склонность к преувеличениям. если я вам понадоблюсь когда-нибудь, только не для интервью, — он криво усмехнулся, позвоните по телефону, записанному вот на этой карточке. А теперь прощайте. Вас доставят к тому месту, где вы бросили свою «мазду», за пять минут. Будете писать отцу, передайте от меня искренний привет.

— Я хотел бы получить от вас, господин Лайон-старший, правдивый и откровенный ответ на один деликатный вопрос и, если можно, без свидетелей, — сказал, поднимаясь, Раджан.

— Говорите смело, господин Раджан-младший. И если ваш вопрос касается лишь меня, вы получите тот ответ, который хотите. Что же касается свидетелей, то их здесь нет. Чень, Агриппа и я — одно существо, имеющее три раздельных оболочки черную, красную и желтую.

— В последнее время, — начал после минутного раздумья Раджан, — мне довелось слышать дважды, нет — трижды — о заговоре против Кеннеди. Известно ли вам что-нибудь об этом?

— Что есть такие разговоры, я знаю, — уклончиво ответил Бубновый Король.

— Насколько они основательны?

— Дыма без огня не бывает, я так полагаю.

— Где, по вашему мнению, очаг огня?

— Очаги, — уточнил Бубновый Король. — Техас, Иллинойс, Калифорния.

— Кто отец заговора?

— Господин Раджан-младший, я и так сказал вам гораздо больше, чем мог.

Когда Раджан ушел, в кабинете Лайона-старшего сразу же вспыхнула словесная дуэль.

Агриппа: Ты чуть не завалил все дело, Чень.

Чень: Почему я?

Агриппа: Потому, что вся операция была поручена тебе?

Чень: Но его перехватили твои подонки!

Агриппа: Если бы те, кому было поручено его встретить, были точны, никто бы не перехватил.

Чень: Они опоздали на несколько секунд. А твоя идиотка Сержант чуть было его не шлепнула.

Агриппа: В нашем деле секунда решает все. Что же касается Сержанта, то откуда ей было знать, что он идет на встречу с Королем? Она — молодец, действовала точно по инструкции.

Чень: Хотел бы я на тебя посмотреть, если бы она осуществила свое намерение!

Агриппа: Ты угрожаешь мне, желтый скунс? Ты смеешь угрожать мне?

Чень: Именно тебе, краснолицая гиена! Именно тебе! Ты же знаешь, что было бы, если бы я не успел остановить Шрама и эту твою «гремучку».

Лайон-старший: Господа! Стоит ли так нервничать? Все на сей раз обошлось. Все обошлось благополучно.

Он замолчал, и Чень и Агриппа, придвинувшиеся во время перепалки почти вплотную друг к другу, разошлись в разные углы кабинета.

Все трое знали: Бубновый Король сохраняет спокойствие лишь внешне. На самом же деле он взбешен и не без основания. не сработал механизм, который налаживался долгими годами. Мелкий, казалось бы, промах, мог обернуться самыми неожиданными и печальными последствиями. Раджан-старший был не на шутку встревожен отъездом сына в Нью-Йорк. Он знал про роман сына с Беатрисой, но не верил в возможность прочного брака между ними. Идею о том, чтобы Раджан-младший написал очерк о черном миллионере, подкинул Маяку главный репортер «Индепендент геральд», верный человек Раджана-старшего. Рей Спенсер «случайно» близко познакомился с Раджаном и «случайно» вывел его на Бубнового Короля. Отец преследовал двоякую цель: через Лайона-старшего и его людей приоткрыть сыну глаза на положение небелых изнутри, в самом Гарлеме; а главное — обеспечить ему надежную и заботливую охрану. С каждым днем, с каждым годом его все неотступнее преследовала мысль о том, чтобы его финансовое царство не осталось без наследника. Чтобы жизнь, вся его жизнь не прошла впустую. Он даже подумывал о том, чтобы обсудить судьбу Раджана-младшего и Беатрисы Парсел с Джерри Парселом. От мысли этой он отказался по многим соображениям, главным из которых было то, что Парсел никогда не согласится на брак своей дочери с цветным, каким бы богачом он ни был. В этом Раджан-старший был убежден абсолютно. Будучи оголтелым националистом, он и сам был ярым противником этого брака, — мало, что ли, состоятельных красавиц на выданьи в благословенной богами Индии?

Лайон-старший оказывал услугу Раджану-старшему отнюдь не бескорыстно. Тот обещал Бубновому Королю один из своих маршрутов доставки наркотиков из «Золотого Треугольника» в Штаты. Маршрута надежного, отлаженного. И такую богатейшую алмазную жилу он чуть было не потерял из-за небрежности каких-то людишек, имени которых он никогда не слышал и о самом существовании которых не знал.

— За жизнь и благополучие Раджана-младшего ты, мой любезный Чень, отвечаешь своей мудрой головой, — Лайон-старший подошел к китайцу, положил руку на его плечо. Чень прикрыл глаза, поклонился. Агриппа оскалился в улыбке. Оба знали, что предвещал собой ласковый голос Короля.

— Те трое, что были выделены на встречу Раджана-младшего, должны быть выведены из игры до наступления утра.

Чень хотел что-то возразить, но Король, чуть повысив голос, не дал ему этого сделать:

— Ты сам знаешь, что это закон и, что как всякий закон, он справедлив. А эту девку, — повернулся он к Агриппе, — эту девку…

— Сержанта? — тихо сказал Агриппа.

— Да, — ласково подтвердил Лайон-старший, — завтра же продать на месяц в бардак «Хромого кардинала». кто теряет нюх и чутье, тот не представляет никакой ценности, не так ли?

Бубновый Король с выразительной улыбкой разглядывал Ченя и Агриппу. А мысленно повторял самый конец своего разговора с Раджаном. Ишь, до чего этот индиец докапывается — кто стоит за заговором против Кеннеди.

О своем походе в Гарлем, о всех приключениях и встречах там Раджан рассказал Беатрисе после того как уехали Картеневы. При Викторе и Ане его сдерживало такое чувство, словно ему было в высшей степени неловко, скорее — бесконечно стыдно за все, виденное там, перед русскими. «Но почему? — силился понять он. — Ведь эта страна такая же чужая для меня, как и для них. Я вовсе не в ответе за то, что здесь творится». Тем не менее, при них он лишь вскользь заметил, что побывал в Гарлеме, что очень устал, что все там было примерно так, как он себе это представлял по рассказам очевидцев и журнальным статьям.

— Если бы ты только видела эту малютку Мишель, когда она деловито приглашала меня в постель! — говорил он Беатрисе тусклым, каким-то осевшим голосом. И непрерывно подливал себе черный дарджилинский чай. — Она принимает в среднем десять клиентов каждый день. Это сказал мне Веселый Растрепа. Десять взрослых мужчин. А богом проклятая троица — Лайон-старший, Чень и Агриппа — смеют утверждать, что они спасители тысяч и тысяч подобных ей, ибо не дают умереть им с голоду.

Раджан вставал, быстро ходил по комнате взад и вперед. Садился на место и, словно обращаясь к видимой одному ему аудитории, говорил: «Что же делать? Как спасти всех этих несчастных? Добрые боги, как вы можете допустить такое? Неужели земля не разверзнется под ногами тех, кто богатеет на людском горе, жиреет на несчастных детях?»

Беатриса слушала рассказ Раджана внимательно, хладнокровно. Что он мог нового рассказать ей о Гарлеме? Что можно было поделать со всей болью человеческой, которая скопилась на этом жутком черном полюсе?

— Чем терпеть, чем допускать такое, не лучше ли разом взорвать всю эту цивилизацию к чертовой матери! — воскликнул Раджан с ненавистью. Беатриса вздрогнула, она впервые видела его таким. «Раджан, любимый, успокойся», — говорила она, обнимая его.

Тихо, словно шепотом, зашелестел телефон. Беатриса нехотя сняла трубку: «Кто бы это еще мог быть? Уже далеко за полночь».

— Алло, мисс Парсел? Здесь Дик Маркетти. Переключаю вас на мистера Парсела.

Без всякого щелчка или каких-либо других посторонних шумов она тут же услышала голос отца:

— Я не разбудил тебя, девочка моя? Завтра мы будем в Нью-Йорке. Я хотел бы, чтобы ты приехала к нам на ленч.

— Хорошо, папочка, мы будем ровно в двенадцать тридцать у тебя в Манхэттене.

— Во имя Христа, будет лучше, если ты приедешь одна.

— О'кей, — недовольно произнесла Беатриса. «Не часто папа в разговоре со мной обращается ко Всевышнему», — подумала она. Вспомнила свой разговор два дня назад в редакции с Тэдди Ластом. «Пользуясь правом старого знакомого, — произнес скороговоркой Тэдди, — хочу предупредить тебя о том, что многие не одобряют твоей затянувшейся связи с этим черномазым». «Многие?» — зло переспросила Беатриса. «О'кей, не многие, а все». «Похоже, наши герои собираются линчевать иностранного журналиста, официально аккредитованного в этой стране?» ядовито усмехнулась она. «Что он иностранный журналист — это мало кого волнует, о'кей? Несчастные случаи приключаются внезапно и с премьер-министрами и даже с принцами крови». «Никак ты угрожаешь, Тэдди?» «По-дружески предупреждаю. В этом сложном и запутанном мире не все дозволено даже богам! Впрочем, улыбнулся Тэдди, впрочем, дочери Джерри Парсела все простится. Любая блажь — если она, конечно, временная, о'кей? И чем временнее, тем лучше».

Газетная хроника:

«Сегодня на одной из улиц Гарлема были обнаружены три трупа, два женских и один мужской. По данным редакции, мужской труп принадлежит Шраму, одному из людей Бубнового Короля. Женские трупы не опознаны».

Глава 16

Встречи

С октября по март в Дели стоит зима. Средняя температура воздуха семнадцать-двадцать градусов тепла по Цельсию. В эти полгода советское посольство работает с восьми до трех. Идут нескончаемым потоком посетители. За визами — транзитными, туристскими, более длительными: для поездки к родственникам, на кинофестиваль, на стажировку, на учебу в университет.

У девушки-секретаря консульского отдела есть ответы на все вопросы: «Заполните анкету в трех экземплярах… Приложите шесть фотокарточек… Международный медицинский сертификат с отметками о прививках холеры и оспы… Туристская путевка приобретается в „Интуристе“… Коммерческими сделками занимается торгпредство… Преподавание русского языка ведется в культурном отделе…»

Не может секретарь ответить лишь вот этому изможденному человеку, который, дождавшись, когда уйдут все посетители, неслышно подходит к ее окошку, почти безнадежно, тихим голосом говорит: «Семья — десять человек. Голодаем второй год. Нет работы. Вы слышали когда-нибудь, как плачут маленькие дети от голода? Нет, спасибо, милостыня мне не нужна. Хочу с семьей в Советский Союз. Навсегда. Помогите…»

Идут сотни людей. Коммерсанты и журналисты. Политики и «святые». Рабочие и писатели. Промышленники и монахи. Коммунисты и фашисты. Бескорыстные идеалисты и замаскированные шпионы. С требованиями и предложениями. Просьбами и советами. Хулой и поздравлениями. Планами спасения человечества и мелкими провокациями.

Ежедневная почта на час-два заполняет вестибюль первого этажа. газеты и журналы — со всех концов Индии, всего мира поступают грузовиками. Письма — мешками. Телеграммы — пачками. К восьми утра «кормушка» забита битком. Советники, секретари, атташе, стажеры опорожняют свои ящики с поступившей корреспонденцией. Расходятся по кабинетам. Склоняются над столами. Отвечают на «входящие». Составляют «исходящие». Слушают телефонные вызовы. Звонят сами. Пишут справки. очерки. Статьи. Отчеты. Заключения. Предложения. Аннотируют. Анализируют. Принимают посетителей. На самых разных уровнях. Сотни посетителей. Ездят в министерства и ведомства. В командировки. Ближние. И дальние. В сотни мест.

Работают. Работают. Работают. До седьмого пота.

И посольство.

И торгпредство.

И аппарат экономического советника.

И военный атташе.

И информационный отдел.

И культурный.

И корреспонденты газет.

И радио.

И миссия Красного креста и полумесяца.

И аэрофлот…

А еще — советские специалисты на десятках строек. Преподаватели в университетах. Колледжах. Аспиранты. Студенты. Генеральные консульства в Калькутте, Бомбее, Мадрасе с их аппаратами. Представительства Морфлота. Подвижные станции по ремонту многих тысяч советских сельскохозяйственных машин…

Картенев разбирал полученную только что почту, когда Семен Гаврилович Раздеев пригласил его к себе. Не как обычно через дежурного. Не по телефону. Спустился на первый этаж, заглянул в дверь: «Приветствую, Виктор Андреевич! Не зайдешь ко мне на минутку?»

Поначалу разговор шел пустой. «Светский», — мысленно охарактеризовал его Виктор. Как климат? Не нужна ли в чем помощь? Что пишет жена? «Дело бы Раздеев говорил скорее… Некогда мне!..»

— Ты Раттака как, хорошо знаешь? — спросил наконец Раздеев Виктора.

— Из «Хир энд дер»?

— Ну да…

— Знаю. Постольку-поскольку. А что?

— Статейку его последнюю читал о рабском труде в Бхилаи?

— Читал.

— Ну, и что ты думаешь по этому поводу?

— Что я думаю! Очередное злобное вранье. Вот что я думаю.

— Я не о том, — Раздеев досадливо поморщился. — Делать что думаешь? Ты же, как-никак, пресс-атташе Советского посольства в Дели. Посол рвет и мечет. Скоро прилетит правительственная делегация, а тут — такой пассаж! По Бенедиктову выстрел, в упор. Думаю, не сегодня-завтра он призовет нас с тобой пред свои светлые очи. «Доложите, друзья мои, что вы предприняли для пресечения клеветы?» И что мы доложим его превосходительству?

— Не знаю, — помолчав, ответил Виктор.

— А все-таки?

— Не дашь же Раттаку в морду при всем честном народе? пробормотал он. — А стоило бы…

— И стоило бы, да не дашь — это верно, — Раздеев засмеялся. Деланно. — А ты не думал о публикации опровержения?

— Вступать нам на страницах печати в полемику с этой желтой газетенкой?

— Зачем «в полемику»? И почему «нам»? И кто сказал: «на страницах печати»?

— А тогда как же?

Семен Гаврилович закурил, прошелся по комнате:

— Надо встретиться с Раттаком и убедить его опубликовать опровержение в его же «Хир энд дер». И от имени его же собственного корреспондента, Раздеев победно стукнул кулаком по столу, словно на нем уже лежал свеженький номер газеты с опровержением.

Виктор покачал головой.

— Никогда Раттак не пойдет на это!

— Почему?

— Хотя бы потому, что он потребует, чтобы ему дали возможность ознакомиться со стенограммой выступления посла на совещании в Бхилаи. Но ведь стенограммы-то никто не вел…

— Да, посол выступал экспромтом, — согласился Раздеев.

— И еще вот что, — продолжал Виктор. — Раттак станет вымогать деньги за публикацию опровержения — в любом случае. И деньги немалые. Так?

Раздеев помолчал. Щелкнул пальцами, видимо придя к какому-то решению:

— Э, ладно! Где наша не пропадала… Встречайся с Раттаком, да побыстрее. Скажем, Завтра. Потолкуй с ним. Тогда и решим, что делать. А то занимаемся гаданием на кофейной гуще. Действуй!

Виктор пригласил Раттака на ленч. Пригласил и Раджана. С ним он будет чувствовать себя увереннее во время встречи с владельцем «Хир энд дер».

К часу дня шоколадного цвета «крайслер» Раттака уже запарковался на внешней стоянке у советского посольства. Раджан, которого Раттак прихватил по пути, шел впереди. Раттак, озираясь по сторонам, не спеша следовал за ним. Еще бы! Чрезвычайный и полномочный представитель самой «правдивой» газеты Индии, «непримиримой воительницы за справедливость» — в сердце русского сеттльмента в Дел. Аккуратные двухэтажные дома. Веселые цветники. Подстриженные деревца и кусты. На бетонных дорожках — ни окурка, ни клочка бумаги. Теннисные корты. Волейбольные площадки. Гигант-бассейн. Фонтаны. Фонтаны. Просторный кинотеатр. Магазинчики. Похоже, что эти «россы» решили обосноваться здесь капитально.

Квартира Картенева находилась на втором этаже. Едва Раджан нажал кнопку звонка, как дверь с мягким звоном сигнального колокольчика отворилась. На площадке стоял хозяин в цветастом переднике, надетом поверх светлого костюма.

— Здравствуйте, господа. Руки не подаю — измазался в майонезе! Виктор отошел в сторону, пропуская гостей, и добавил: — Со столовой не успел договориться, сам сэндвичи сооружаю!..

— Хор-рошо быть холостяком! — Раттак быстро прошел в гостиную, из нее — в спальню, вернулся в гостиную. Широко раскинул в стороны руки. Хорошо! — повторил он: — Пусть ненадолго, но — сам себе хозяин! Хорошо!

— Значит, план прежний: выпить — и в «Ройял». Возражений нет? Тогда что будете пить, господа? — Виктор уже доставал из бара бутылки, рюмки. Раджан отправился на кухню за соками и содовой. Раттак молчал, подозрительно рассматривая новенький магнитофон. Наконец, все трое уселись в кресла, закурили. Виктор взялся за горлышко пузатой матовой бутылки:

— «Наполеон»?

— Славный коньяк! — одобрительно прогудел Раттак.

— Императорский, — слабо улыбнулся Раджан. Однажды у Виктора он имел неосторожность выпить почти полбутылки этой огненной жидкости — потом целый день провалялся в постели.

— За что выпьем, господин Раттак? — спросил Виктор.

— По мне, самый лучший тост — никакого тоста!

Раттак громко захохотал, обнажив крупные желтые зубы заядлого курильщика.

«Боится, что я предложу обычный тост „агентов Москвы“: „За мир и дружбу“», — подумал Виктор. Вслух предложил:

— За объективных и честных газетчиков!

Раттак вежливо хихикнул. Залпом выпил. Сам себе налил. Снова выпил залпом. Раджан тянул по капле.

«Психологию национальную учитывает, козел! — весело подумал Виктор. Небось, с западниками цедит тот же коньячишко по унции в час. А с русским фужерами. По монастырю и служба. Ну-ну, Раттак, валяй. Ловчи дальше». Спросил:

— А теперь за что?

— За большевиков! — Раттак опять громко захохотал.

Виктор молчал.

— Ведь им принадлежит пальма первенства во всем, — продолжал Раттак. — Они запустили спутник. Они разгромили Гитлера. Они совершили революцию. Они же сотворили и хаос. Американцы — «Эмпайр стейт билдинг». Англичане — железную дорогу. Ной — ковчег. Большевики — хаос. Ха-ха-ха!..

— Что верно, то верно, — отвечал со злой веселостью Виктор. — Была и революция. И победа была. И спутники. А вот Великий хаос двадцать девятого-тридцать третьего годов и многие ему подобные — это уже из другой оперы — из классической западной оперы, в которой участвуют сотни миллионов голодных статистов! Выпьем за то, чтобы никогда процветание одиночек не строилось на несчастьи целых народов.

Лохматый каламбурист поморщился. Но выпил.

— Вы читали сегодняшний номер «Индепендент геральд»? спросил Раттака Виктор.

— Не люблю читать издания, которые дышат на ладан. Извините, но это так, Раджан-джи. Эта газета умрет вместе с Маяком. А он далеко уже не мальчик. К тому же страдает комплексом неполноценности. «Неполноценный, видите ли, — социализм в Индии строим…»

— Маяк — один из немногих, кто действительно стоит за социалистические преобразования в индийском обществе, — неожиданно резко возразил Раджан.

На мгновенье Раттак опешил. От Раджана он, видимо, такого не ожидал. Затем выкрикнул:

— Демагог он, твой Маяк! Демагог вы-сше-го ка-ли-бра!

— А Неру? Разве не то же говорит ваш премьер-министр? осторожно спросил Виктор.

— Ну, Неру — это еще далеко не Индия! — огрызнулся раттак.

«Это уж точно, — подумал Виктор. — По Раттаку, Индия это монополии, концерны, тресты, банки. И земельные магнаты. И твердый курс на Запад. Во всем. До конца. Для таких Киплинг безнадежно устарел. Восток, переиначенный на их манер, должен во что бы то ни стало сойтись с их Западом!.. А выпил господин Раттак уже прилично. Даже белки глаз покраснели. Пожалуй, самое время ошарашить его вежливым вопросиком».

— Неужели вы действительно верите в призыв к «рабскому труду»? Виктор отпил глоток, поставил рюмку на стол.

— Какой «рабский труд»? — Раттак недоуменно смотрел Виктору прямо в глаза.

— Ну, тот, к которому якобы так настойчиво призывал советский посол Бенедиктов, — вступил в игру Раджан.

— Ах, вот что! — Раттак широко заулыбался. — Во-первых, я полагал, мы собрались, чтобы побеседовать о девочках…

Он встал, подошел к стене, долго рассматривал репродукцию с герасимовского полотна «В бане», бормоча что-то одобрительно себе под нос. Потом вдруг выключил магнитофон — даже выдернул штепсель из розетки.

— Во-вторых, — усаживаясь в кресло, проговорил он, — если призыва якобы не было, то почему бы в любой газете, хотя бы и в «Индепендент геральд», не поместить опровержение?

— От имени посольства? — спросил Виктор, разглядывая на свет напиток в своей рюмке.

— Разумеется. В таком случае «Хир энд дер» от дальнейших выступлений по этому поводу воздержалась бы.

— Не слишком ли это… — вспылив, Виктор никак не мог подобрать нужное слово. — Не слишком ли это несолидно для посольства великой державы?

— Ха! Как вы сказали? «Несолидно»?! Ха-ха! Со мной судятся монархи и премьеры, уважаемый господин пресс-атташе!

— Господин Раттак, — примирительно заметил Раджан, — а если спуститься на землю?

— Я на земле. Я очень даже на земле, любезный Раджан-джи, добродушно усмехнулся Раттак. И повернулся к Виктору: — Ну, а вы, чего бы вы, собственно, хотели?

— Я бы хотел, уважаемый господин Раттак… мне казалось, что если бы вы сами опубликовали в своей газете опровержение…

— Никогда! ни за что на свете! — решительно воскликнул Раттак. — Даже если бы вы предложили мне тысячу, десять, сто тысяч рупий. Слышите? — И вид у него был такой, словно Виктор уже протянул ему чек на эту сумму, а он не желает этот чек даже видеть. — Я потеряю доверие читателей. Доброе имя, которое мои предки и я создавали с таким трудом. Нет и нет!

«Пустой номер. С самого начала было ясно, — тоскливо думал Виктор. Еще хорошо, если только этим дело и кончится. Ведь от него чего хочешь можно ждать. Возьмет и тиснет у себя в газете фельетон о нашей сегодняшней встрече…»

«Ничего у Виктора не выйдет, — отметил про себя Раджан. — Раттак получил за заметку доллары. Сполна. Конечно, очень соблазнительно получить и за публикацию заметки и за опровержение на нее. Но даже и для такой свиньи, как он, это чересчур грязно».

— И последнее, — сказал Раттак. — Уж очень несимпатичен мне этот ваш Бенедиктов. Занес меня в какие-то свои черные списки. На ваши приемы не приглашают. На пресс-конференции тем более…

— Ну, это дело поправимое, — сказал Виктор.

Раттак, разливая коньяк по рюмкам, в ответ улыбнулся, словно хотел сказать: «Что ж, вот тогда и поговорим»…

— Выпьем за мужское братство, — произнес он возвышенно и прочувствованно.

Через полчаса Картенев, Раджан и Раттак сели в шоколадный «крайслер» и помчались в ресторан. Раттак был заметно навеселе, но руль держал твердо. В «Ройяле» стоял прохладный полумрак. Пока они осматривались, к ним рысцою направился владелец ресторана, румяный француз с фатоватыми усиками.

— Парле ву франсэ, месье? — спросил он с дежурной улыбочкой. И, не дожидаясь ответа, не переставая тараторить, проводил их в открытый бельэтаж, где Виктором был зарезервирован столик.

Заказывали, пользуясь большим, в полгазетной полосы, и объемным, в двадцать пять страниц, меню. Закурили. Шторы наглухо задернуты. Высоко на стенах — старинные фонари, в которых тускло горят свечи. Стены облицованы черным деревом. Столики причудливых форм. В центре нижнего этажа невысокая эстрада. На ней четыре джазиста. Перед эстрадой на крохотном пятачке, свободном от столиков, четыре пары, плотно обнявшись, щека к щеке, то замирают, то едва двигаются. Блюз. Но вот зачастил твист. И — как по команде — пары задергались, завихлялись. Время от времени гитарист подходит к микрофону и приятным, слабеньким тенорком тянет:

«Этот парень сам меня покинул,

А того парня бросила я.

Этот парень из груди моей сердце вынул,

У того парня сердце вынула я.

А зачем мне сердце того парня?

Этот парень — вернись, вернись!»

Не обращая внимания на заунывный мотив, Виктор, Раттак и Раджан начали свою трапезу, перемежая ее шутками, анекдотами, пикировкой…

«А зачем мне сердце того парня?

Этот парень — вернись, вернись!»

Когда уже пили кофе и официант принес на большой деревянной тарелке с множеством отсеков зубочистки, цукаты, цитварное семя и сахар в кристаллах, к их столу подошел мужчина. Среднего роста. Лет пятидесяти. В опрятной скромной одежде. Словом, внешне — рядовой индиец, каких миллионы. Его сопровождали растекшийся в одну сплошную улыбку хозяин-француз и шесть высоких молчаливых юношей в одинаковых одеждах. Вскочил со своего места Раттак. Медленно поднялся Раджан. Встал, ничего не понимая, и Виктор. Мужчина сел на свободный стул, едва заметным движением правой руки отпустил шедших за ним людей, сказал:

— Садитесь, господа.

Помолчал, внимательно разглядывая каждого, кто сидел за столом. Особенно долго смотрел на Раджана. Тягостно было это, но все молчали. Наконец мужчина проговорил:

— Прошу простить за вторжение. Но если сын не ищет отца, то… Да, ответил он на немой вопрос во взгляде Виктора, я — Раджан-старший, отец Раджана. А вы — американец? Русский?! А, разумеется, господин Виктор Картенев? Любопытно. Приятно и лю-бо-пыт-но.

— Я… — Раттак снова вскочил на ноги.

Но Раджан-старший прервал его:

— Вас, мистер Раттак, я не задерживаю.

Раджан сидел неподвижно, опустив голову, глядел на стол. Он любил отца. Если бы отец тогда не так грубо, не так жестоко повел последний их разговор, еще не известно, как бы все повернулось. За многие годы одиночества Раджан, бывало, и раскаивался, и плакал ночами, — так ему не хватало отцовского слова, отцовского взгляда, отцовского совета и участия. Эта случайная встреча… Ее послали ему добрые боги. Ведь имеет, имеет же он право хоть раз в пять лет видеть своего отца видеть без того, чтобы страдало его самолюбие, без того, чтобы унижаться и просить этого у судьбы!.. Добрые боги!.. Бедный Раджан никогда не узнает, что эту встречу сообщив о ее времени и месте и получив приличное за это вознаграждение, устроил Раттак.

— О, добрые боги! О, еще более добрые люди!..

Раджан-старший едва кивнул головой, и через несколько секунд на столе появился большой фарфоровый чайник и три пиалы. Налив в пиалы светло-коричневой жидкости, он сказал:

— Коньяк. Каждый закон вызывает к жизни антизакон. Выпьем за детей. Слишком горькую чашу заставляют они порой пить родителей. Осушив пиалу, он запил коньяк содовой.

Молча смотрел на Раджана. Потом сказал:

— Ты похудел, сын мой…

— Ты выглядишь отлично, отец…

— Не передумал? Девушка ждет.

— Не могу я, отец…

— А-а! — Раджан-старший в сердцах махнул рукой, налил себе полную пиалу, выпил ее до дна. — Для кого же я коплю все эти миллионы? Для чего? Стены заводов и банков купюрами оклеивать?

Он сидел с закрытыми глазами. Молчал Раджан. Молчал Виктор.

— Господин Картенев, — будто очнувшись от забытья, спросил Раджан-старший. — Как мой сын вел себя в Москве?

— Хорошо, — коротко ответил Виктор. — Мы подружились с ним.

— Раджан, мальчик мой, уж не стал ли ты за это время коммунистом?

— Нет, отец. не стал. ни в какой партии я не состою… Почему ты об этом спрашиваешь?

— Читал не так давно серию твоих статей о Бхилаи. Слишком много сладких слов в адрес русских.

— Разве несправедливо?

— Очень даже справедливо. — Раджан-старший снова обратился к Виктору. — Я русских уважаю. За их щедрость. Строят нам завод в Бхилаи, какого у самих нет. А вы знаете, господин Картенев, где этот завод через десять лет будет?

— Нет, не знаю. Где же?

— Вот где! — Раджан-старший показал боковой карман своего сюртука. Похлопал по карману рукой.

— Почему же, отец? Ведь Бхилаи в государственном секторе!

— В том-то и дело! — усмехнулся Раджан-старший. — Бхилаи не выдержит конкуренции. И в конце концов пойдет с молотка.

— Вы действительно так думаете? — спросил Виктор.

— Поживем — увидим, — снисходительно сказал Раджан-старший. Еще один долгий взгляд на сына — не простившись, он встал, и слегка пошатываясь, направился к выходу. Шесть техохранителей тотчас окружили его, так и шли со своим шефом в центре — до самого автомобиля.

— Отец живет в мире старых представлений, — с горечью сказал Раджан после долгого молчания. — Как в лабиринт, из которого не может найти выход. не может и не хочет.

— Ты о чем?

— О моей невесте, о свадьбе. О чем же еще?

— А вот в своих планах относительно Бхилаи он — футуролог. Убежденный. Но, надеюсь, он ошибается…

Раджан рассеянно кивнул головой, и было непонятно, согласен он с Картеневым или нет. Через минуту медленно промолвил:

— Он мечтает о тотальной денационализации. Но для этого нужен совсем другой состав парламента, хотя бы Лок Сабхи нижней палаты.

Вернувшись домой, Виктор лег спать. Когда он очнулся, на улице было темно. Будильник показывал восемь часов. Виктор подсел к письменному столику, достал красную кожаную папку, стал писать во вставленном в нее большом блокноте.

Из дневника Виктора Картенева:

«В Старом городе я был всего три раза, из них дважды вечером. Впечатление довольно сумбурное. Паутина узких улиц. Своеобразные, восточного типа дома. Похоже на старую Бухару или Самарканд.

Бесподобные, пестрые, гудящие людским говором и жужжанием мух, базары: фруктово-овощной, рыбный, мясной, барахолка. Всевозможные барахолки. Ни дать, ни взять, как в „Багдадском воре“ — базар в Басре.

И, сколько хватает глаз — тянутся лавочки, лавочки, магазины, магазинчики. Просто диву даешься, кто и что в них покупает? Такое впечатление, что кроме продавцов туда никто и не заглядывает.

А запахи! Боже мой, какими только запахами не напоена индийская улица! Я обожаю этот уникальный букет и готов часами вдыхать его ароматы, пытаясь угадать ингредиенты. Правда, есть два Запаха Запахов, которые не нужно отгадывать, которые всегда и везде с тобой в Индии — тлеющих ароматических палочек с тысячами оттенков на все случаи жизни и жевательного бетеля, точнее — смеси из его листьев, семян пальмы ареки и извести. Но вот потянуло дымком от жаровни, на которой томится жирная рыба; вот защекотал ноздри кебаб, отваренный в масле; вот, вызывая слюну, хлебным духом перебили всё прозрачные лепешки. Из фруктов царствует манго, хотя „слышны“ и бананы, и персики, и апельсины. А десятки солений и специй, а сотни и тысячи цветов, растений, деревьев! А кофе!! А чай!!! И надо всем этим, словно плывущие во вневременной истоме, устойчивые запахи тысячелетий, запахи эпох, запахи истории: пот, кровь, порох, вино. И бальзам. И благовония. И самый пьянящий, самый величественный, самый сладкий из всех — запах свободы. Я не знаю, как его объяснить. Знаю только, что если человек его не чувствует, объяснения бессмысленны. Как ощущаю его я? Для меня — это запах восходящего солнца, запах летящего ветра и запах мчащейся воды.

Ребенок сосет материнскую грудь. Сладкую, неясную память о запахе ее молока он проносит через всю жизнь до могилы. Мужчина обладает любимой. И запахи ее тела превращают его сердце в мягкий воск и будоражат, волнуют, горячат. И остаются с ним навсегда. Человек идет по земле, в которую брошено зерно. И нет ничего более радостного и более интимного, чем запах чрева земного, в котором зреет жизнь будущих жизней…

В пору муссонов день и ночь с небольшими перерывами хлещут тропические ливни. Водостоки в Старом городе, впрочем, как и канализация, и водопровод, и электричество „бастуют“ неделями. Многоэтажные ветхие строения и лачуги рушатся, погребая под собой целые семьи. По пояс стоит вода на улицах. Вдоль них плывут обломки ящиков, нечистоты, мелкая домашняя утварь, трупы кошек и собак. В столицу приходит, как проклятье, ежегодная гостья — холера.

Новый же город в эти полтора-два месяца выглядит свеженьким, умытым. Промчались в школу на велосипедах чистенько одетые и прилизанные скауты с голубыми галстуками на шее. тяжело дыша, пробежал рикша. В его коляске солидный господин. Здесь рикша — самый дешевый вид транспорта, он обходится в три-четыре раза дешевле, чем поездка на миниатюрной извозчичьей бричке.

По тенистой аллее, которая тянется параллельно дороге, капризно поводя ушами, протрусила рысцой породистая арабская кобылка. На ней амазонкой — молодая, раскрасневшаяся от езды и удовольствия, иностранка. Новый город!..

Зато жестокие песчаные бури, обрушивающиеся на Дели перед муссонами, не щадят никого. Песок проникает во все строения с одинаковой легкостью. Ветер несет песок из Великой Индийской пустыни. Целый месяц песочная пыль висит в воздухе, ложится на тело, одежду, скрипит на зубах, забивается в глаза. Машины днем и ночью не гасят фар. Самолеты не взлетают и не садятся на аэродромах Дели. Их отправляют в ближайшие крупные города за пятьсот-восемьсот миль.

В Индии единой государственной религии нет. Искусственно и искусно подогревавшаяся колонизаторами вражда между индуизмом и исламом принесла стране много горя. Да и сейчас нет-нет да и вспыхнет в разных штатах страны резня. Бессмысленная, жесточайшая, фанатичная.

И в то же время здесь поражает редкостная межрелигиозная терпимость. В Дели, в радиусе трех-четырех километров, можно встретить мирно соседствующие мусульманскую мечеть с ажурными воздушными минаретами и индуистский храм Шивы с огромным, в два-три этажа каменным изображением фаллоса; католический костел и православную церковь; лютеранскую кирху и иудейскую синагогу; величественные чертоги Будды и аскетически строгие молельни Конфуция. Есть здесь даже религия — и довольно распространенная, согласно которой все веры суть части единого учения божьего…»

Виктор вспомнил сегодняшний ленч.

«А отец Раджана — титан! Вот, говорит, где у меня ваш Бхилаи через десять лет будет. Да, титан. На одном из его заводов, недалеко от Дели, я видел доску наподобие наших „Досок почета“. „Что это и зачем?“ „Это учет вашего опыта, — улыбнулся управляющий заводом. — Введено по указанию самого господина Раджана-старшего. Ежеквартально лучший рабочий получает дополнительную месячную зарплату, а фото его вывешивается вот здесь“. „Каков средний заработок?“ „Сто рупий“. Только-только, чтобы не подохнуть с голоду… „На сколько же человек рабочих один такой счастливчик?“ „На пять тысяч. Но кадый знает, что и он может им стать. Каждый…“ Ну да, зачем бастовать- если можно выйти победителем в этом капиталистическом соревновании. Одному подачку сунут, а четыре тысячи девятьсот девяносто девять из кожи вон лезут: „И мы тоже хотим!“ И опять же почет — фотография на видном месте. Ловко придумано. „Наш опыт“! Ти-тан!..

А как мгновенно исчез Раттак — по одному лишь слову Раджана-старшего! Вот тебе и свобода прессы. Вот тебе и демократия. „Я вас больше не задерживаю“ — и будьте любезны. И точка».

Виктор засмеялся, закурил. Ровные строчки снова ложились на страницы дневника.

«По вечерам, когда я бываю свободен, заскакиваю обычно к соседям.

У Тони и Кости сидят две соседки. Судачат о посольских новостях…

Вообще-то нашим женщинам плохо за границей. Работы для них мало. обеспечить ею всех женщин невозможно. И потом, Москва — город большой, закончил работу и отправляйся восвояси домой. А здесь и после работы все вместе…

Два-три раза в неделю смотрим в посольстве кино. Все больше старые ленты. Новые бывают раз-два в месяц. Иногда предпринимаем культвылазки в город. Экраны Дели забиты продукцией Голливуда. В массе своей это дешевое киноварево. Хотя не совсем такое, как об этом иногда пишут у нас в печати: их спасает то, что актеры играют блестяще. В фильмах ужасов разыгрываются такие страсти, что я — смешно, конечно! — придя домой, заглядываю под кресла и кровать, в шкафы: ищу вампира, ведьму или труп. И, честное слово, раза два даже засыпал, не гася свет!»

В дверь постучали.

— Войдите!

— Привет, Картенев, — консул повертел перед носом Виктора конверт. Пляши. Днем хотел отдать, ты был на встрече. Час назад проходил мимо, у тебя свет не горит.

Консул посидел минут пять, выпил рюмку коньяка и ушел.

Письмо от Анки. Виктор осторожно надорвал конверт, достал вчетверо сложенный листок, медленно его развернул:

«Витюша, любимый!

Какая нынче воистину русская зима в Москве — славный морозец, снегу по горло, ветра почти нет. Деревья в белых шапках, во дворах снежные бабы, катки сверкают огнями.

А тебя нет. Так давно нет. Ночами во сне ищу тебя, кричу, плачу. Мама будит, успокаивает. А я засну — и все повторяется. Боже, да разве я виновата, что родилась бабой! Бегу по лестнице в институте, слушаю лекцию, смотрю фильм — и ловлю себя на том, что думаю о тебе, тоскую о тебе…

Ах, ну зачем я только связалась с этой диссертацией! Словно нельзя было сделать ее через три, пять лет. Но теперь бросить не могу. Ты же меня знаешь, мое железное правило никогда не бросать начатое на половине дороги.

Впрочем, не знаю, выдержу ли свой принцип на этот раз. Иногда охватывает непреодолимое желание бросить все к чертям, купить билет и прилететь к тебе. Ты не смотри на эти капли на письме, это не слезы, это я не насухо вытерла руки после мытья. Хотя реветь мне иногда так хочется, что сил никаких нет сдерживаться. Особенно Невыносимо после института или в праздники. Все наши знакомые замужние пары веселятся, все счастливы (даже если и несчастливы), топят тоску в песне, вине, пляске.

А мне и этого не дано, я забиваюсь в угол и… Ты еще не знаешь мое состояние. Черная меланхолия по сравнению с ним пустяки…

Вот я и поплакалась тебе, мой далекий, мой единственный. Имею же на это право хоть раз в год?..

А в остальном — все более-менее в норме…»

«Все хорошо, прекрасная маркиза!» — едва не застонал Картенев. Он не помнил, как на столе оказалась бутылка виски, не помнил, много ли пил. Сон его был мертвый, без кошмаров, без сновидений — полное забытье. Утром он с удивлением посмотрел на полупустую бутылку, выпил стакан черного чаю, нехотя пошел в посольство.

Ему не работалось. Он пытался что-то писать, читать, но буквы расплывались. Сказавшись больным, он в одиннадцатом часу ушел домой, лег в постель и продремал до вечера. Потом, сидя на кровати, бездумно листал дневник…

Картенев вышел на улицу, постоял у подъезда, потом пошел — все быстрее, быстрее, и вот уже едва не бежал по слабо освещенным дорожкам сонного городка. В некоторых окнах еще горел свет. Но он не манил, а отпугивал Виктора. Какая-то крупная птица, тяжело хлопая крыльями, пролетела над самой его головой. Издалека доносился вой шакалов, чье-то хрюканье, чье-то рычанье. В траве прошуршала змея, замерла. И впервые Картенев спокойно подумал, что он не боится даже кобры, даже королевской…

Глава 17

Мысленный диалог Раджана с отцом

«Раджан»:

Отец, как часто, засыпая

И вознося хвалу богам

За день, что прожит был

И честно и без горя,

Как часто я молил богов

О том, чтобы они здоровье

Тебе послали. И удачу

В делах, в торговле…

«Раджан-старший»:

И в любви!

Не так ли, сын мой ненаглядный?

Любовь она всем миром движет.

«Раджан»:

И — ненависть!

«Раджан-старший»:

Ты прав, пожалуй…

«Раджан:»

Любовь — как ясный день души,

А ненависть — как ночь в грозу.

Душа — клубок, набор, сплетенье

Всей гаммы чувств, и планов, и надежд.

«Раджан-старший»:

Ты помнишь маму?

«Раджан»:

Маму? Очень смутно.

Мне слово «мама» мысли навевает

О чем-то теплом, ласковом и добром.

«Раджан-старший»:

Да, вот душа — без хаоса и гаммы

Светилась вся одною добротой.

А было так: в тяжелую годину

Ты заболел холерой. И она

Тебя у царства вечного забвенья,

Своей рискуя жизнью, вызволяла.

И вызволила дважды родила!

Но умерла сама.

Судьбою правят боги!

«Раджан»:

О, черный день!

О, черная година!

«Раджан-старший»:

Нет-нет, она богов благодарила:

«Он жив! Он жив! Я ухожу с улыбкой».

«Раджан»:

Ты тоже дважды жизнь мне дал, отец.

Лет в семь, я помню, я тонул. Меня ты спас.

«Раджан-старший»:

Да, еле откачали. Везуч ты, сын.

Счастлив твой гороскоп…

В нем, между прочим, говорится,

Что чужестранка молодая

Тебе пошлет и горе, и страданья.

«Раджан»:

За те счастливые мгновенья,

Что пережил я с Беатрисой,

Отец, готов я муки ада

На веки вечные принять.

«Раджан-старший»:

Любовь! И вот мой сын готов

Забыть свое гнездо родное.

И даже Родину забыть.

«Раджан»:

Отец, но ты ведь сам сказал:

«Любовь — она всем миром движет!»

«Раджан-старший»:

Сказал. И повторить готов.

Но у нее, как мудрецы толкуют,

Есть господа и есть рабы.

Такое рабство поначалу,

Я знаю, сам любил когда-то,

Нам сладко, радостно, желанно.

Но вот приходит час похмелья

И жить не хочется на свете.

«Раджан»:

И, тем не менее, скажи

Хотел бы ты возврата «рабства»?

«Раджан-старший»:

Сын, сердце, грудь моя — сплошное пепелище.

Грез, замыслов, любви, страстей.

«Раджан»:

И все же?

«Раджан-старший»:

Все же… да, хотел бы.

Но не рабом, а господином

Хотел бы быть в любви своей.

И не за ней бежать за океаны,

А чтоб она у ног моих лежала

Как верный пес!

«Раджан»:

Печальная любовь.

«Раджан-старший»:

Печальная? Свободная, как птица

От путь, и клятв, и обязательств.

«Раджан»:

Такой свободы я не жажду.

«Раджан-старший»:

Я об одном, мой сын, мечтаю:

Тебя счастливым видеть дома.

И чтобы род наш древний жил,

Чтоб внуки старость украшали

Мою.

«Раджан»:

Отец! Ужели я прощен!

«Раджан-старший»:

Коль ты иных путей не видишь к счастью,

Я все готов принять, со всем смириться.

«Раджан»:

О боги добрые, я вас благодарю

За радости и горести земные.

За одоленье тяжких испытаний.

И за любовь к прекраснейшей из женщин!

«Раджан-старший»:

О боги, добрые, спасите

Его от рока гороскопа.

В пять тысяч лет ведь раз бывает,

Что звезды, дрогнув, вдруг слукавят.

И вместо черного проклятья

Шлют счастье.

Глава 18

Видения Дайлинга

Он медленно шел по дну реки, погрузившись в нее по пояс. Ему безумно хотелось пить. И хотя он видел, что по реке проплывают вздувшиеся трупы животных и людей, он зачерпнул из нее обеими ладонями воду и поднес ее ко рту. И увидел, что это была не вода, но кровь…

«Боже, какие ужасные кошмары преследуют меня. неужели это все было со мной когда-то? За что так жестоко караешь раба своего, Господи…».

Когда Роберт решил взять Лауру с собой в Штаты в отпуск, он полагал и вполне резонно — что в Вашингтоне ему не придется задержаться надолго. Отчет был подготовлен заранее. На решение текущих вопросов в ЮСИА и в Госдепартаменте уйдет не более одного-двух дней. А там — путешествие на автомобиле на Юг. Майами. Пляж. океан.

Особый интерес у руководства ЮСИА вызвало его предложение о необходимости всемерно раздувать в зарубежной американской пропаганде теорию «конвергенции» — о неуклонно сходящихся — а отнюдь не параллельных! — путях развития капитализма и социализма, которые на каком-то этапе их эволюции сольются в одну, единую формацию.

— Эта теория, — заявил Дайлинг на заседании Совета по контрпропаганде, — идейно разоружит значительную часть левых сил, деклассирует наименее стойких, парализует колеблющихся. естественно, если обе формации трансформируются и в конце концов абсорбируют друг друга, какой смысл бороться, страдать, приносить жертвы? Правда, здесь существует определенная опасность дезинформировать преданные нам умы, невольно подтолкнуть их на преднамеренное сползание влево. Однако шансы возникновения обратной реакции ничтожны и ее легко предотвратить, в худшем случае нейтрализовать.

В эти три дня Лаура много бродила одна по Вашингтону. По его паркам и музеям. осматривала памятники. Наблюдая за детьми, игравшими на набережной Потомака, зеленых лужайках, на тихих улочках Чеви Чейз или Силвер Спринг, она нет-нет да и прикладывала руку к тому месту, где уже билось в ней второе сердце. Сердце ее первенца. Дайлинга-младшего (она была уверена, что родит мальчика). И извечная радость женщины, готовящейся впервые стать матерью, мешала ей видеть нередкие косые брезгливые взгляды. Слышать отпускавшиеся по ее адресу за ее спиной — шипящие реплики:

— Ку-клукс-клан безмятежно спит, и цветные бестии удобно уселись на шее белых!..

Она долго стояла в одиночестве перед памятником Линкольну. Тихо молилась: «Большой отец! Линкольн-саб! Сделай так, чтобы я и мой сын были счастливы. Чтобы наш Роберт любил нас и был с нами. Сделай так, ради всего святого на свете, и я клянусь, больше никогда ни о чем не попрошу ни небеса, ни людей». Упав на колени, плакала. Плакала, улыбалась. Еле слышно повторяла вновь и вновь слова своей молитвы. линкольн как бы в раздумьи смотрел вдаль. По-хозяйски прочно сидел в кресле, крепко взявшись за поручни, молчал. Она и не ждал, что он заговорит, как иногда говорили каменные боги в индийских храмах. Просто плакала от счастья. И трепетно молилась Доброму Богу страны своего Роберта.

Наконец, на исходе третьего дня их пребывания в Штата, Роберт объявил:

— Едем!

И вот они мчатся на Юг в его просторной, удобной машине. Лаура не переставала удивляться богатству этой страны. Его страны. Беспечному виду сытых, счастливых людей. Вспоминала Индию. Сравнивала ее с Америкой: изобилие, которое здесь сквозило напоказ со всем, с нищетой, которую там ничем нельзя было прикрыть, никак невозможно было спрятать. Конечно, Роберт не показывал ей изнанку Штатов. С их миллионами безработных. С их очередями за похлебкой, пособиями. С мощными забстовками, сотрясающими страну время от времени до основания. С трущобами, где люди заживо гнили. Да ведь можно было бы возразить, что и в Индии не все сплошь нищета. Что там живет один из самых богатых людей на земле. Что тысячи людей купаются в такой роскоши, которая многим, даже очень богатым американцам, и во сне не снилась. Но общий вывод был бесспорен: здесь — богатство, там — нищета. Однако Лаура о той нищете уже думала как-то равнодушно. Это — страна ее Роберта. А значит и их сына. А значит — и ее. Место жены — рядом с мужем. И какое ей, в конце-концов, дело до того, что где-то там, далеко!

Через три дня пути они остановились под вечер в мотеле недалеко от Майами. Было ветрено, хмурое небо рано опустило на землю сырые сумерки. Ветви деревьев резко стучали в окна. Зябко кутаясь в теплый халат, Дайлинг сидел на диване. Отхлебывал из большого стакана «Блэк дог». Листал вечернюю газету. Лаура вот-вот должна была прийти из аптеки, расположенной в трех кварталах от мотеля, куда она отправилась за какими-то мелочами. Отбросив газету, Роберт закрыл глаза. В Вашингтоне он каждый вечер спешил к Лауре. раза два вырывался с работы днем. По нескольку раз на день звонил. Боялся оставить е слишком долго одну. Какая-то смутная тревога не покидала его. Теперь он успокоился.

«Судьба одарила меня Лаурой на старости лет, — думал Роберт. Сколько знал я женщин, и все что-то от меня хотели, требовали. Высчитывали. Лаура ничего не высчитывала перед той, первой ночью в Дели».

Да, с Лаурой все было иначе. Она сама была иной. И Роберт мучительно чувствовал, что что-то он ей, самой единственной, самой желанной, не договаривает. Что-то не доделывает. Что-то не додумывает. И все пытался восполнить лаской. нежностью. Он и сам не знал раньше, сколько нежности может вместить его сердце. Видно, за всю жизнь не растратил он и малую часть из того, что было ему отпущено. То, что тратил на других, было не нежностью.

Сквозь дремоту Роберт услышал, как вернулась Лаура. Она подошла, опустилась перед ним на колени. Не открывая глаз, он гладил ее волосы. Лаура тихонько взяла его руку, приложила ее к своему животу. Он ощутил несколько слабых биений. Новая жизнь. Его жизнь…

Все, что было потом, Дайлинг воспринимал как кошмарный сон. Ибо разве такое возможно, мыслимо наяву? И где — в его стране, в его любимой Америке, в самой лучшей стране на свете?! Кто-то больно схватил его за руки. Вывернул их за спину. Кто-то умело всадил ему в рот кляп. Кто-то сильно ударил в солнечное сплетение. Открыв глаза, Роберт увидел в комнате троих рослых мужчин в черных полумасках. Двое держат его. Третий схватил Лауру за волосы. Ударил наотмашь ребром ладони по шее. С силой швырнул на пол.

«Джим Кроу, — мелькнула у Дайлинга мысль. — Но ведь она не негритянка! Она — индуска!» — мысленно кричал он. Кричал, как ему казалось, оглушающе. Но сквозь кляп слышалось лишь глухое мычание. Его еще раз ударили по лицу. теперь били кастетом. Его держали так, чтобы он мог видеть, как Лауру насиловали. И били. Били головой об пол. били ногами по животу. Били каблуками по пальцам.

— Сука цветная!

Его ударили еще несколько раз. Он потерял сознание.

Когда он очнулся, в комнате стояла неправдоподобная, угрожающая тишина. Стекла окон были разбиты. Повсюду валялись осколки. С трудом повернув окровавленную голову, он увидел Лауру. Она неподвижно лежала на полу лицом вверх, широко раскрыв глаза. «Убили!» — ужаснулся Дайлинг. Превозмогая боль, он подполз к ней. Приник ухом к груди. И вдруг похолодел, услышав ее голос. Ровный. Спокойный. Громкий:

— Я — лотос. не рвите меня. Я хочу жить.

И замерла, затихла. широко раскрытые глаза ее по-прежнему глядели в потолок.

У Дайлинга не было слез. Неся Лауру на руках к машине, он думал лишь о том, чтобы не причинить ей боли. Бережно уложив ее на заднее сидение, сел за руль. Осторожно тронул автомобиль. Через полчаса он подъехал к частному родильному дому. Дежурный врач любезно приветствовал Дайлинга, не обратив, казалось, внимания на его растерзанный вид. Он вызвал двух санитаров и сам вышел к машине. Дайлинг ждал на лестнице, у входа. Прошла минута. Другая. Санитары с пустыми носилками вернулись в помещение. За ними шел врач.

— Послушайте, что это значит? — крикнул Дайлинг, схватив врача за руку.

— А это значит, мой милый, — сказал тот, резко высвобождаясь, — что ты со своей крошкой заблудился. Адрес не тот. В этом доме с самого его основания не было черных. И не будет.

— Но ведь она не негритянка. Она — индуска.

— Какая разница? Цветная.

— Но ведь она умирает, доктор.

— Пусть лучше умрет сегодня одна цветная, чем завтра — все мои пациентки.

— Да я тебя в каталажке, мерзавец, сгною! Я из госдепартамента, я…

— А по мне — будь ты хоть сам президент! — врач плюнул ему под ноги. — Проваливай, да поживее. тут тебе не Вашингтон. Сейчас кликну своих парней — тогда тебе и твоей милашке и госпиталь не понадобится. Ну!..

Теперь Роберт Дайлинг плакал. Плакал все время, пока вез Лауру через ночной город. Город, сиявший разноцветными огнями рекламы. Плакал, пока ехал в полутемный район смрадных трущоб. Туда, где находился родильный дом, доступный для его Лауры…

Позднее он старался не вспоминать того, что произошло страшной ночью в мотеле под Майами. И после нее. А если воспоминания одолевали его, старался побыстрее накачаться виски. Когда он увидел, что память сильнее алкоголя, он начал посещать тайные притоны. Впадая в полузабытье от героина или морфия, он не переставал видеть перед собой полные ужаса и страдания, беззащитные, молящие о помощи глаза Лауры, лежавшей на полу.

Она улетела в Индию дней через пять. На другой день после выхода из родильного дома. Осунувшаяся. Молчаливая. Внешне она совершенно спокойно реагировала на свист и улюлюкание дюжины молодцов, поджидавших их у выхода.

Только крепче прижимала к груди сына, родившегося на два месяца раньше срока.

Роберт молча шел, втянув голову в плечи. Когда сели в машину, Лаура заплакала. Она горько оплакивала свою убитую, загаженную любовь. Теперь, когда к ней вдруг приходили непрошенной чередой воспоминания об их с Дайлингом встречах в Дели, о его близости, о жизни вместе, она вздрагивала, словно от укола. Проклинала тот день и час, когда впервые увидела Роберта.

О ночи в мотеле она никогда не вспоминала. Как не вспоминает — спустя некоторое время после операции — тяжело раненый о своих мучениях.

Дайлинг испытывал стыд. раскаяние. Вернее, эти чувства слились воедино. Они захватывали его, оглушали, уничтожали.

«Да, да, я не мог защитить любимую женщину — больше чем жену для меня. И своего сына. Боже мой, сына… Да, я всю жизнь отдал утверждению, обоснованию, воспеванию порядка, при котором такое возможно, естественно, закономерно…»

И он стонал по ночам, кусая подушку. Весь ужас заключался в том, что то, что случилось, было непоправимо, неискупно.

Он не пытался, не смел удерживать Лауру. Провожая ее на аэродроме, он только моляще смотрел ей в глаза. И видел в них не осуждение, не неприязнь, не ненависть. Нет — ледяную пустоту. Он заикнулся было о сыне, о его дальнейшей судьбе. Она сделала вид, что не расслышала его слов.

Вернувшись в Дели почти сразу же вслед за Лаурой, Дайлинг сделал все, что было в его силах, чтобы разыскать ее. Но не разыскал. И он отчаялся. А отчаявшись, ожесточился. Внешне это был все тот же Роберт Дайлинг. Во всяком случае, в ЮСИС никто не заметил в нем никаких перемен. Никто и не знал о том, что произошло там, в Майами. А он? Он не ощущал теперь прежней радости от работы. Вообще ничего не ощущал. Работал как автомат.

У него часто и подолгу болела голова. Болела печень. и он все чаще вспоминал, что он уже не молод. Не за горами семьдесят…

«Чертов сквозняк! При такой жаре — верное воспаление легких!» Дайлинг нетерпеливым взмахом руки подозвал слугу. Раздраженно распорядился выключить фены. Надо же додуматься включили фены и кондиционеры одновременно…

Он одиноко скучал в зале делийского аэропорта, ждал прибытия самолета из Нью-Йорка. Прилетал Парсел. В телеграмме, полученной Дайлингом накануне, говорилось: «Дели буду один день тчк Сообщи Беатрисе тчк Парсел». Найти Беатрису не удалось. Она моталась где-то на севере Индии по точкам «Корпуса Мира». Вся в отца. не сидится им на месте. Носятся по свету, как корабли, потерявшие якоря.

Дайлинг увидел Парсела на верхней площадке трапа. Бодрый. Свежий. Улыбающийся. Только после того как они обнялись, Дайлинг заметил, что у Парсела едва заметно изредка дергается левая щека. Да лицо чуть темнее, чем раньше. Словно на него легкая тень легла. Стюардесса несла за ним небольшой плоский чемоданчик.

— Фу ты! Словно и не уезжал отсюда. Жарища, — Парсел ослабил узел галстука. Расстегнул верхнюю пуговицу рубашки. Что-то я не вижу Беатрисы. Надеюсь, она здорова?

— И я надеюсь. Я не мог ее разыскать. Воюет за наши идеалы на благословенных просторах Индии.

— Жаль! — Парсел даже остановился на секунду. — Впрочем, нагонит нас в Карачи. А что воюет — это хорошо.

— Ты остановишься в гостинице?

— Я предпочел бы у тебя. Если, конечно, это тебя не стеснит.

— С каких пор между нами стали необходимы подобные церемонии?

Парсел промолчал. Открыв заднюю дверцу автомобиля Дайлинга, он пропустил вперед стюардессу. Дайлинг, сидя за рулем, в недоумении обернулся:

— Но, простите, мисс…

— Рейчел, — спохватился Парсел. — Извини, что не представил раньше, Роберт. Моя секретарша. После окончания траура по Мардж — миссис Парсел. Не обращай внимания на ее костюм. Она прямо с работы, — и он ласково потрепал Рейчел по щеке. Девушка настороженно взглянула на Дайлинга:

— Очень рада познакомиться с вами…

Дайлинг внимательно разглядывал девушку в зеркальце над ветровым стеклом. «Хм… У Джерри никогда не было вкуса. ни в выборе жизненных удовольствий, ни в подборе женщин. Романтическая история в духе слезливых немецких пьесок. Богатый вдовец женится на нищей сиротке…»

За ужином Парсел был задумчив, рассеян. Мало ел. Почти ничего не пил. Что-то тихо напевая, подошел к комбайну, включил. Столовая наполнилась мелодиями симфонического джаза. Парсел стоял у окна, прижавшись лбом к стеклу. За окном черная бездна. лишь где-то далеко мерцал огонек. Жизнь. В пустоте…

Дайлинг, наоборот, был неестественно возбужден. Ухаживал за Рейчел. Несколько более настойчиво, чем следовало бы гостеприимному хозяину. Парсел, казалось, ничего не замечал. Рейчел сначала по неопытности поддерживала игру. Но когда Дайлинг под столом положил руку ей на колено, поняла, что игра заходит слишком далеко.

Дайлинг пригласил ее танцевать. Крепко прижал к себе. Рейчел мягко высвободилась из его объятий, прищурила свои великолепные темные глаза и, улыбаясь, еле слышно сказала:

— Вы хотите не меня, вы хотите сделать больно ему. Да? А ведь вы его не стоите. Он добрый. И… и несчастный. А вы злюка. Зачем делать другим плохо?

Вернулась к столу, расплакалась.

«Черт-те что! — думал Дайлинг, беря стакан с виски. Недотрога из летучего бардака!»

К нему подошел Парсел. Взял его за локоть.

— Спасибо, дружище Роберт, что ты заботливо опекаешь Беатрису.

— А мне, знаешь ли, Джерри, мне не нравится, что ты втягиваешь Беатрису в сомнительные дела.

Дайлинг выжидающе смотрел на него.

— Я имею в виду Бхилаи.

— Это она тебе сказала? — криво усмехнулся Джерри.

— Нет, не она. Резидент ЦРУ.

— Твой резидент дурак и болтун, видит Бог, — насупился Парсел. — Ну да ладно, с ним мы разберемся. А Бхилаи… Видишь ли, Роберт, для тебя это — всего лишь сомнительные дела, в которых ты сам, впрочем, играешь не последнюю роль. Для меня же, клянусь Иисусом Христом, это одна из генеральных акций нашей внешней политики.

— Саботаж пуска Бхилаи, Джерри, — недостойная авантюра. Да, я играю в ней свою роль. Но ведь ты меня не спрашивал, нравится она мне или нет.

— Значит, пусть русские опять выигрывают?

Джерри разглядывал Роберта, словно видел его впервые. «Акция ему не нравится, — думал он. Тоже мне критик выискался. Тысячу раз плевать я хотел на твои сантименты. Мы платим деньги. И их надо отрабатывать. Что и как делать буду определять я, Джерри Парсел».

— Подобные «акции» и без того подорвали престиж Соединеных Штатов! Иногда я стыжусь, что я американец. Что же касается Беатрисы…

_ «Престиж», «стыжусь» — клянусь святым Яковом, раньше я никогда не замечал у тебя подобных настроений, — прервал Дайлинга Парсел. Что же касается Беатрисы, то предоставь ей самой решать, каким путем идти в жизни. Уверен, что она не будет стыдиться, что она — американка! И не забывай, ни при каких обстоятельствах не забывай, что отец ее я, а ты — всего лишь ее крестный.

Парсел отчужденно посмотрел на Дайлинга и молча вышел из комнаты вместе с Рейчел.

Глава 19

Прием

Семен Гаврилович Раздеев любил — даже считал своим долгом — по вечерам навещать подчиненных. Изредка, разумеется. Забота о ближних. Знакомство с их бытом. Начальство должно быть в курсе.

Он приходил без приглашений. Уверенный, что ему всегда будут рады. Входил без стука. Уже войдя, спрашивал громко: «В доме есть кто?» Иногда брал с собой жену. Авдотья Саввишна подобные «посиделки» не любила. Отмолчавшись с полчаса, уходила, сославшись то на головную боль, то на хозяйственные заботы. Семен Гаврилович сидел упорно. «Вел, — как говорили потом за его спиной удостоившиеся визита, — воспитательное толковище».

Виктора Картенева Раздеев считал объектом своей особой заботы. Парень молодой. без жены. Оступиться — раз плюнуть. Кроме того, оступится Картенев, а спросят с него, с Раздеева. не обеспечили, товарищ Раздеев. Не оправдали возложенного.

В этот раз на традиционный вопрос Раздеева квартира Виктора ответила молчанием. Семен Гаврилович заглянул во все закоулки, на кухню. Пусто. Чем бы заняться? Раздеев подошел к этажерке. Книги были все серьезные, толстые. На нижней полке лежала красная сафьяновая папка. В нее вставлен новый блокнот. Первые листы исписаны. Чернила свежие. Вероятно, письмо домой. Ну-ка, ну-ка, что пишет домой наш дорогой пресс-атташе?..

Дневник Картенева (как его читает Раздеев):

«… Интересно ли проходят приемы в нашем посольстве? Попытаюсь описать самый свежий в памяти. Он — в честь отъезда одного из советников и прибытия его сменщика.

Пока прием не начался (да и в ходе и его, и после), больше всех суетится и хлопочет завхоз посольства, неутомимый и вездесущий Иван Михайлович Гарбуз. Ведь надо и зал для приемов подготовить, и в ресторане сделать заказ, и виски, коньяк, вина, водку рассчитать, и официантов проинструктировать. А ему это нелегко — образование неполное среднее, английский не знает, — когда-то немецкий учил, но кроме „Вир фарен нах Анапа“ и „Анна унд Марта баден“ ничего не помнит».

На письмо не похоже. Скорее, дневник. А, может быть, где-то тут же лежат и более ранние записи?

На этажерке других папок или тетрадей не было.

Что ж, посмотрим дальше…

«Но вот все готово. Все на своих местах. Без одной минуты семь появляется Бенедиктов и становится на площадке между входом в здание и залом. Он, как обычно, элегантен, — сегодня у него какая-то особенная булавка в галстуке, чуть ли не бриллиантовая. Мол, знай наших. Когда надо, мы можем и умеем вот так. А на лице выражение иное: „Все равно, когда наше время придет окончательно и повсеместно, мы из золота нужники понастроим, ни на что иное оно больше годится не будет“…

Рядом с Бенедиктовым — старый и новый советники. Посол постоит, встречая гостей, минут пять-десять и пойдет на прием — работать. А им стоять все два часа, пожимать руки входящим и выходящим, улыбаться и провожать тоскливыми взглядами официантов, несущих в зал полные подносы.

Теперь гость повалил косяком: дипломаты, журналисты, члены парламента, правительственные чиновники, актеры, писатели, торговцы, фабриканты. Блицы фотокорреспондентов вспыхивают непрестанно.

Через пятнадцать минут зал — сплошной гудящий улей.

… Вон в углу торгпред Семин о чем-то говорит с невысокого роста сухоньким, пожилым индийцем. Это Маяк, главный редактор „Индепендент геральд“. Семин нервничает — в сегодняшнем номере этой газеты опубликована заметка о якобы неудовлетворительном ходе выполнения советско-индийского торгового соглашения. Правда, эта информация пришла из лондонского бюро агентства Рейтер, но ведь опубликовала-то ее „Индепендент геральд“. Между Семиным и Маяком происходит сейчас примерно такой разговор:

— Господин Маяк, рейтер дезинформировал вас, а вы — сотни тысяч своих читателей.

— Господин Семин, я, в данном случае — инстанция передающая. Если я буду перепроверять все, что получаю от Рейтер, Франс Пресс или Ассошиэйтед Пресс, то из газеты превращу „Индепендент геральд“ в бюро по проверке.

— А у вас что же — идет только информация западных агентств?

— Я и рад бы давать вашу, но она постоянно запаздывает…

В это время к ним подходит другой индиец — Шанкар, редактор юмористического еженедельника. Подвижной, весело улыбающийся, он делает правой рукой такое движение, словно собирается боксировать с Семиным. Минута — и все трое смеются какой-то шутке Шанкара.

Бенедиктов, взяв под руку заместителя председателя Нижней Палаты парламента Индии, беседует с ним, дружелюбно улыбается.

— Господин заместитель председателя, — говорит Бенедиктов. — Сегодня Москва запросила точную дату приезда индийской парламентской делегации, которую вы возглавляете. Надеюсь, все остается так, как было указано в вашем письме?

— Да, ваше превосходительство, конечно. Скажите, а как погода сейчас, подходящая для вояжа?

— Лучше и быть не может!

Через пять минут Бенедиктов уже сидит на низеньком диванчике в круглой комнате, примыкающей к залу, с директором департамента социалистических стран МИДа Индии. В этой комнате тишина, прохладнее, меньше людей.

— Вы не знаете, — спрашивает Бенедиктов, — готова ли программа празднеств в Бхилаи?

— Готова. Сегодня премьер ее утвердил. Видимо, завтра вы ее получите, ваше превосходительство. Кстати, премьер собирается выступить там с большой речью на митинге.

— Да, — рассеянно отвечает Бенедиктов. И, помолчав, говорит: — неделю назад мы послали ноту протеста. За последнее время орган ЮСИСа „Американский хроникер“ допускает открытые выпады против моей страны. Намерен ли МИД что-либо предпринять?

— МИДу трудно предпринять что-либо в этом деле. Ваш журнал тоже не жалует США. От них поступил аналогичный протест…

— Первыми начали они. Они первыми должны и кончить! А потом, через наш печатный орган мы разоблачаем их политику лишь в тех аспектах. на которые существует идентичность взглядов моего и вашего правительств.

— Но ведь это же все равно — критика третьей стороны! Попытка перенести холодную войну на нейтральную территорию, ваше превосходительство!

— Защита мира, разоблачение агрессоров — что здесь общего с холодной войной? А то, что ежедневно творят их бомбардировщики, пушки, морская пехота, Седьмой флот в Азии — это, по-вашему, очередная мирная инициатива?!

Да, в данном случае Бенедиктов вряд ли до конца прав. Если МИД Индии требует не касаться третьих стран в нашей внешней пропаганде, по-моему, стоит к этому прислушаться»…

Посла критикует. МИД Индии критикует. Весьма критически настроенный молодой человек! Дух времени, так сказать. Любопытно.

«Вон один из ста пятидесяти сотрудников ЮСИСа в Дели пикируется с Раздеевым. О том, что это пикировка, мне ясно, хотя бы потому, с какой нежностью Семен Гаврилович взял американца за локоть, как ласково он заглядывает ему в глаза, как пыхтит и краснеет верзила-янки. Уж чего-чего, а взять противника за „яблочко“ мой шеф умеет. И по-настоящему любит это дело»…

Противника — да. И ехидство твое здесь неуместно, молодой сочинитель!..

«А Бенедиктов уже в зале — собрал вокруг себя группу журналистов, проводит летучую пресс-конференцию:

— Господин посол, скажите, где русские будут закупать хлеб, когда весь мир станет коммунистическим?

— Когда весь мир станет коммунистическим, тогда не будет тех спекулянтов, которые ежегодно уничтожают десятки миллионов тонн продуктов только затем, чтобы не снижать на них цену.

— В чем вы видите панацею для Индии?

— Это вопрос к премьеру Индии.

— Какова помощь СССР в нашей следующей пятилетке?

— Почти в два раза больше, чем в этой…

Через минуту Бенедиктов уже возбужденно обсуждает что-то с временным поверенным в делах посольства Италии в Индии…

Вон стоят два высоких, сухопарых сына Альбиона — помощник военного атташе (в мундире, при орденских ленточках, с моноклем) и, насколько помнится, второй секретарь по политическим вопросам (в вечернем фраке, полосатых брюках, с бабочкой). Они молча пьют виски, глядя в стаканы, изредка обмениваются фразами:

— Джордж проиграл на скачках десять тысяч фунтов.

Пауза.

— Он — мот.

Длинная пауза.

— Мне жаль его жену.

Очень длинная пауза.

— И детей.

Пауза до конца приема…

Вон с тремя черными, лоснящимися, сосредоточенно слушающими африканцами судачит дипломат-европеец. Впрочем, судачит он вечно и со всеми об одном: о фатальной неизбежности атомной войны и вселенском катаклизме. Кто бы что ни говорил, кто бы что ни делал, он махал пухлой ручкой, твердил сквозь пухлые губки: „Ни к чему все это, господа. Ка-а-ак ж-жахнет конец всем честолюбивым замыслам и сладким любовным утехам. Завтрашнего дня нет. реальны только сегодня, сейчас, сия минута. Рептилии где-нибудь на Марсе имеют блестящее миллиарднолетнее будущее. А вы, а я — нет. Ваше сегодняшнее здоровье, господа!“.

Честно говоря, я думаю, его скоро отзовут. Но пока на приемы он ходит регулярно. И пьет, пьет. не раз ему пытались говорить, что не так уж все безнадежно; что, конечно, легче принять такую „философию“ — от рюмки до рюмки; что „если бы парни всей земли“, то… „Зачем все это? — уныло тянул он. Вот ка-а-а-а-ак жахнет!“… — И он опрокидывал очередную рюмку в рот. И сейчас он одной рукой держится за поднос, чтобы официант не убежал, а другой поднимает рюмку с чем-то, все равно с чем. замызганный галстук съехал на сторону, рубашка с потертым воротничком, брюки забыли, что на свете существует утюг. Африканцы бесстрастны, вежливы, молчат. Наконец, один из них мягко вопрошает: „А как же Второй Бандунг? Независимость? Будущее?“ „Вот ка-а-а-ак жахнет — и ни Бандунга, ни независимости…“ Ваше сегодняшнее здоровье!

В самый разгар приема, когда я мирно потягивал виски с Аларом, главным репортером „Ред Бэннер“, и болтал с ним о том, о сем, ко мне подошел дежурный и сказал, что меня зовет „сам“. Извинившись перед Аларом, я пошел разыскивать посла. Бенедиктов стоял в вестибюле, в стороне от центрального входа. рядом с ним были Раздеев и Карлов. Бенедиктов раздраженно говорил:

— Если посол утвердил список приглашенных на прием, то он один вправе его изменить. Когда вы будете давать прием от своего имени, вы и будете приглашать, кого сочтете нужным! И помедлив, мягче, но с явной укоризной добавил: — От вас, товарищ Карлов, признаться, не ожидал!

Карлов покраснел, молчал. За стеклами очков Раздеева притаилась улыбочка…»

…Сукин сын!..

«— А завтра он начнет, — Бенедиктов кивнул головой в мою сторону, приглашать налево и направо. И, снова обращаясь к Карлову, закончил: Поймите, это не каприз. Я не хотел приглашать еще некоторое время этого человека! Сегодня Семен Гаврилович мне напомнил об этом.

Раздеев скромно потупил очи:

— А Виктор Андреевич не завтра — он уже вчера начал. Пригласил какого-то самозванца Сардана. Скоро на званые обеды невозвращенцев будем тащить…

— Ну, полноте! — поморщился Бенедиктов. — Я знаю Сардана, это отличный журналист по сельскохозяйственной проблематике. Скромняга и тихоня. И пригласил его я. Кстати, вас, друг мой, — жест в мою сторону, — я позвал вот зачем. Мне нужно знать завтра-послезавтра, и не в общих чертах, а в деталях, что писала индийская печать о „Корпусе Мира“. Дело в том, что заместитель главы этой почтенной организации через два дня будет у меня на ленче.

К послу заспешила Инна Юртасова.

Молодая, ослепительно красивая, популярная звезда нашего экрана. Здесь она с культурной делегацией. Все посольство шушукается, что она, мол, бессовестно липнет к Бенедиктову. Пользуется тем, что его жена в Москве. И Иван Александрович к Юртасовой, мол, явно благоволит. А пора бы, мол, и угомониться в его-то годы…

Мне же кажется, что она из тех натур, что способны опрометью кинуться головой в омут. А почему бы и не полюбить ей нашего посла? Всем вышел».

… Чертов пачкун! А, между прочим, вести дневники дипломатам — кроме послов — строго не рекомендуется. Во избежание их возможного разглашения.

Надо будет захватить с собой эти пасквильные листы. Но спокойно, спокойно! Дочитаем. Может, и автор подойдет. Попадет как раз к овациям благодарной публики…

Глава 20

Капканы, капканы

Джерри Парсел прожил немало лет и повидал всякое на своем веку, но в доме самоубийцы находился впервые. Однако досаднее всего было то, что с ним оказалась Рейчел. Ведь она была на пятом месяце беременности…

В канун Рождества, двадцатого декабря, ему необходимо было срочно встретиться с банкирами Кливленда. Совсем недавно, около полугода, он приобрел там контрольный пакет акций крупного металлургического завода. В разгаре был очередной деловой спад, и сделка оказалась на редкость удачной. Но полтора месяца назад выяснилось, что бывшие владельцы (две удивительно цепкие и пройдошистые сестры-старушки из Сиэтла) «забыли» своевременно выплатить банковские проценты по нескольким древним ссудам для предприятия. Вся эта история являла собой великолепный пример «дерзкого небрежения прямыми служебными обязанностями». Управляющие двух банков были выдворены вон, получив при этом пониженные пенсии; несколько чиновников были уволены с занесением в «черные» списки. Никто, кроме, пожалуй, владельцев банков да их особо доверенных контролеров, не знал, сколько точно зеленых купюр прилипло к рукам поддавшихся соблазну финансистов. Рядом с шестью фамилиями называли шестизначные цифры. Впрочем, гораздо больше ущерба материального банки опасались моральных потерь, и потому дело не попало ни в суд, ни в газеты. Были, правда, опубликованы кое-где двусмысленные заметки, но в них было столь ничтожно мало возможного подследственного «мяса», что о них тут же забыли. Кругом в избытке было афер и банкротств с фактами красноречивейшими…

В соответствии с законом, все — даже давние — претензии к предприятию теперь следовало обращать к его новому владельцу. И хотя сумма задолженности была пустячная — двенадцать миллионов долларов, Джерри решил не поручать это своим юристам, а поехать в Кливленд самому: ему хотелось документально проследить подробности, разобраться лично в «анатомии» этого столь нечастого в банковском деле вида преступления. Настроен он был миролюбиво. Даже согласился встретиться с одной из сестер-старушек (другая не приехала, сказалась больной). Миссис Жозефина Скейлз была похожа скорее на сельскую учительницу, чем на бизнесменшу, одержимую одной маниакальной идеей делать, делать, делать деньги (так ее охарактеризовал кливлендский знакомый Джерри). Она презабавно щурилась, произносила многие слова на французский манер (ее предки были родом из Марселя) и даже рассмешила Парсела, рассказав ему скабрезный анекдот о лже-аббате, юной монашенке и говорливой, подслеповатой игуменье.

Банковские проценты полюбовно решено было погасить совместно: пятьдесят процентов — миссис Скейлз и ее сестра, пятьдесят процентов мистер Парсел. Обе стороны были довольны и уверены, что ловко обхитрили оппонента. Прощаясь с Парселом, Жозефина даже прослезилась. «Шарман!» повторяла она. И думала: «Говорили, что ты — тигровая акула, Джерри Парсел. Оно, может, и так, скорее всего, так. Значит я еще достаточно ловка и гибка, если не только ушла от твоих челюстей, но поживилась за твой счет, отхватила кусок жирный и сладкий. То-то Клод обрадуется! Шарман! Шарман!..»

Джерри без труда читал мысли провинциальной мастерицы интриги, добродушно посмеивался: «Бог с тобой, фальшивая лягушатница! Благодари Рождество. Благодари мое благостное настроение. Наследника ожидаю». В основе же его решения лежало убеждение — затей его юристы процесс с сестрицами, еще неизвестно, как бы он обернулся и сколько пришлось бы выбросить денег, если бы процесс был проигран.

Позднее Джерри будет казнить себя за непростительную слабость «стоимостью в шесть миллионов». «Чрезмерная мягкость — верный признак старения!» — будет злиться он. И выжимать с лихвой! — эти деньги из предприятия при любом удобном случае: подписание годового соглашения с профсоюзом, конфликт по зарплате, обсуждение размера надбавок…

Больше всего были довольны банкиры — деньги возвращались полностью и без дальнейших проволочек.

Двадцать первого декабря Джерри и Рейчел были приглашены на рождественскую вечеринку в администрации предприятия. Джерри любил эти предпраздничные встречи. Поначалу все, казалось бы, шло как нельзя лучше. было шумно, весело, по-домашнему непринужденно. Местные остряки разыграли несколько забавных сценок, в которых продернули, правда вовсе не зло, менеджера, одного из его помощников, еще кого-то. «Шипучка» текла рекой и под тяжестью блюд с индейкой прогибались столы. Санта Клаус, которого никто не узнавал (и не мог узнать — он был профессионалом), галантно преподносил нарядно упакованные сувениры. Джерри была вручена Трубка Мира индейцев. на прихваченной клейкой лентой записке красным фломастером было намалевано: «Мир на земле, добрая воля к людям. Профсоюз». «Клянусь Иисусом Христом, мир на земле будет, но только и только тогда, когда мы покончим с русскими. Хм… добрая воля к людям… Я что-то не припомню такого профсоюза, который проявлял бы в отношениях со мной эту самую добрую волю», подумал Джерри и с неприязнью вспомнил забастовку в Денвере, в результате которой ему пришлось уступить почти по всем пунктам. Рейчел получила трехфутовую куклу-двойняшку — спереди девочка, сзади мальчик. А музыка гремела и захмелевшие кто больше, кто меньше — мужчины и женщины танцевали как могли. летели конфетти, по потолку и стенам плыли причудливые снежинки, вспыхивали и гасли разноцветные лампы и лица танцующих, пьющих, беседующих то голубели, то розовели, то лиловели.

В перерыве между танцами центр зала опустел. Джазисты разбрелись на пять-десять минут — пропустить стаканчик, зажевать вкусненьким, поболтать слегка. Вдруг в малиновом кругу у микрофона, перед которым только что пела «эта миленькая Уэлси Тутс», появилась высокая небрежно одетая женщина с растрепанными волосами. лицо ее оставалось в тени, и Джерри неприятно поразили огромные черные глазницы. Она с явным усилием выдохнула в микрофон, который вряд ли видела:

— Вы тут веселитесь, да?.. Вы тут веселитесь, а мой Арчи валяется в городском морге!

Начав с шепота, женщина постепенно перешла на крик. Если кто-то и не расслышал ее первых слов и не обратил сразу на нее внимания, то теперь весь зал затих, все взгляды устремились на говорившую.

— У меня трое «счастливых» наследников остались на руках. Трое! Старшему — шесть. Что же мне — улечься с ними в постель и включить газ? И то лучше, чем прозябать. Умница Арчи! Открыл рот, вставил вот это и нажал курок, — женщина держала в руках пистолет. — Но здесь еще сохранилось кое-что… Я хочу увидеть мистера Роджера Кобба, генерального управляющего, который уволил моего Арчи вместе с сотнями других в марте. Я скажу убийце Коббу все, что я о нем думаю. Мистер Кобб, где же вы? Надеюсь, вы хоть не трус…

За одним из столиков произошло какое-то движение. И вот медленно стал подниматься со стула высокий мужчина. В зале почему-то вспыхнул большой свет. И все увидели, что это был Роджер Кобб. Лицо его смяла беспомощная улыбка.

— Успокойтесь, миссис… миссис… — проговорил он негромко.

— Миссис Нори Пэнт, если угодно. Чтобы ты знал, подлец, от кого получишь эту пулю! — женщина стала целиться в Коббса. Раздались испуганные крики женщин, несколько человек бросились на пол. Но выстрелить ей удалось лишь в потолок. В самый последний момент двое подоспевших охранников схватили миссис Пэнт за руки. Она судорожно вздохнула, выронила пистолет и лишилась чувств.

Среди присутствующих случился врач. Пользуясь нехитрым набором стандартным медикаментов из управленческой аптечки, он тут же оказал ей необходимую помощь. Миссис Пэнт открыла глаза, громко застонала. В приемной Кобба, куда ее перенесли и где уложили на диван, находилось несколько человек. Сжавшись в комочек, женщина, казалось, стала меньше ростом. Ее била дрожь. Она испуганно озиралась по сторонам, и взгляд ее был мало осмыслен. «Как затравленный со всех сторон безжалостными охотниками зверек!» — думала, глядя на нее, Рейчел. Она приняла все происходившее особенно близко к сердцу. «Боже! — думала она. — Место этой женщины в тысячу раз более мое, чем то, которое я сейчас занимаю. Как мне понятно отчаяние этой несчастной! Как понятно и как знакомо — и с детства, и изо всей моей жизни до того момента, как я встретила Джерри». Парсел стоял тут же, в трех шагах от дивана, и тихо разговаривал с заместителем Кобба по персоналу. Подойдя к Рейчел и взяв ее под руку, он сказал так, что слышала лишь она одна:

— Слава Богу, мы можем ехать, дорогая. Миссис Пэнт отвезут домой, ей окажут всю возможную и необходимую помощь…

— Нут, нет, Джерри, я хотела бы отвезти ее домой сама!

— Тебе вредно так волноваться!

— Ах, Джерри!.. — Рейчел смотрела на мужа глазами, переполненными слезами.

— Хорошо, дорогая, — поспешно согласился он. — Если тебе так хочется… Если ты считаешь это совершенно необходимым…

В машине Рейчел села рядом с миссис Пэнт, укутала ее в шотландский плед, который проворно достал из багажника шофер, обняла. Джерри забился в угол, на переднем сидении размзестились доктор и Маркетти. Всю дорогу от предприятия до коттеджа Пэнтов все молчали, лишь однажды Норина Пэнт всхлипнула: «Дети! Что теперь будет с детьми?» Через двадцать минут машина остановилась у небольшого двухэтажного дома. Слева и справа от него, как и по противоположной стороне этой сравнительно тихой улицы, насколько мог видеть глаз, выстроились такие же дома. Перед каждым из них небольшой газон с незатейливыми, вымощенными камнем дорожками, небольшими клумбами, декоративным кустарником. За некоторыми домами и по бокам от них, так, где участки были чуть больше, разместились крохотные сады.

Входная дверь была раскрыта настежь. На пороге лежал огромный сенбернар. Учуяв хозяйку, он подбежал к ней, норовил лизнуть руку. Она не оттолкнула его. Но и не приласкала, словно не заметила. Прошла мимо, поддерживаемая Рейчел. Пес понуро поплелся следом. В гостиной было темно. Нори включила средний свет и, продолжая кутаться в плед, села на маленькую софу у самого входа. Рейчел примостилась рядом. не прошло и минуты, как появилась высокая светловолосая женщина. Она возникла в комнате внезапно и сразу быстро заговорила:

— Я соседка миссис Пэнт. Меня зовут миссис Уординг. Мы соседи уже двадцать один год. Подумать только, какое несчастье. Мистер Арчибальд Пэнт… — тут она смолкла и, повернувшись, посмотрела на дверь, которая вела дальше внутрь дома. Будто ожидала, что оттуда выйдет сам хозяин. Все молчали и на продолжала: — Мистер Арчибальд Пэнт был такой крепкий мужчина. Он был просто молодец, наш здоровяк и весельчак Арчи.

— Простите, а где же дети? — спросил Парсел.

— Дети… д-да, дети, — монотонно произнесла Нори Пэнт. И смолкла, закрыв глаза.

— Дети отправлены на рождественские каникулы к родителям Арчи, пояснила миссис Уординг. — Арчи и Нори и сами собирались к ним завтра. Они живут в Буффало. Арчи уехал бы и раньше, да все надеялся, что вот-вот найдет работу. то есть сначала-то он был просто уверен, что без дела ему слоняться недолго. такого электрика поискать надо. А какая у Арчи была голова! Золотая была голова у Арчи…

Раздался нервный крик: «Арчи!» За ним послышались громкие рыдания, и Нори Пэнт вновь потеряла сознание. Маркетти и доктор перенесли ее в спальню на второй этаж, куда вместе с ними направилась Рейчел. Джерри и миссис Уординг остались вдвоем. Парсел медленно прошелся по гостиной, разглядывая развешенные на стенах типографские копии работ американских пейзажистов, недорогие сувениры, приобретенные по случаю и расставленные и разложенные на полочках, столиках, шкафчиках. остановился на какое-то время перед маленькой копией с картины: мощный водопад где-то высоко в горах, в его водах тонут лиловые лучи заката; почти у подножия горы костер и рядом с ним маленькая человеческая фигурка. Копия этой картины запомнилась ему с детства. Она тоже висела в их доме.

— Представляете? — говорила меж тем соседка Пэнтов. — Он застрелился на квартире у своей любовницы, этой бесстыдницы Джудди Коллинз. Ну, эта смазливая стенографистка, знаете, с его же завода? Паршивка! Это же надо тащить к себе в постель человека, у которого жена и трое детей! Все они, нынешние, на один манер — им на все, кроме своей похоти, наплевать. Арчи, конечно же, как любой уважающий себя мужчина, побежал к ней, как только она ему подморгнула.

— А что, были ли какие-нибудь симптомы, что он может наложить на себя руки? — осторожно прервал ее Джерри.

— В том-то и дело, что нет! — воскликнула миссис Уординг. — Ничего похожего! На другой день, как его уволили, Арчи встретил меня на улице и сказал: «Привет, крошка Дорис!» Это он меня так звал, уж не знаю почему, смущенно улыбнулась миссис Уординг, проведя руками по своим пышным бедрам. Весельчак — одно слово. Я ведь вовсе и не Дорис, а Луиза. так вот он и говорит: «С сегодняшнего дня я в отпуске. Хоть раз в жизни отдохнув свое полное удовольствие. Как думаешь, крошка Дорис, — имею я право за сорок пять лет жизни хоть разок как следует отдохнуть?» — Миссис Уординг прошла в следующую комнату — столовую — и крикнула оттуда: «Проходите сюда, мистер, не знаю как вас звать». ничего не ответив, Джерри отправился за ней. «Идиотизм какой-то, — вздохнул он. — Теперь выслушивай бредни этой дуры. И все — из-за каприза Рейчел»

— Вам, наверное, хочется смочить горло, — говорила она, раскрывая при этом настенный бар. — Пусто. Пусто. все пусто… Я вам расскажу, — она захихикала, понизив голос. — Арчи Пэнт пристрастился к бутылке. Да не так, знаете ли, по рюмке-другой. нет, он стал пить всерьез. И чем больше времени он был без работы, тем отчаяннее он в бутылку заглядывал… Впрочем, может быть, что-нибудь найдется в этом маленьком холодильнике.

Она протянула руку, намереваясь открыть дверцу небольшого «вестингауза», как вдруг раздалось угрожающее рычание и рядом с миссис Уординг вырос сенбернар. Задом своим он прикрыл дверцу холодильника, а мордой стал теснить миссис Уординг прочь. Поначалу она с недоумением, даже со страхом глядела на собаку, тихонько приговаривая: «Кинг, ты что, дуралей? Ну что ты, что?..» Потом рассмеялась, сказала: «Умора! Арчи научил этого громилу никого не подпускать к его холодильнику. никого из женщин, то есть. А мужчина запросто может открыть его, взять все, что ему захочется. Вот попробуйте!» И видя, что Джерри не торопится к «вестингаузу», произнесла просяще: «Ну попробуйте, мистер. Пить охота до ужаса». Джерри медленно подошел к сенбернару, погладил его голову, почесал между глазами. Кинг завилял хвостом, тоскливо взвизгнул, отошел в сторону.

— Здесь ничего, кроме пива, нет, — протянул Джерри, окинув взглядом полки «вестингауза». — Вам достать банку?

— Он еще спрашивает! — радостно завопила миссис Уординг. — Если вы мне сейчас же не дадите пива, я возьму и умру от жажды. Прямо здесь, вот на этом стуле. Две, мне две банки.

Она молниеносно сдернула колечко и приникла к холодной жестянке губами. В перерывах между глотками Джерри мог слышать нечто похожее на «Прелесть! Чудо! Блеск!» Он вскрыл одну банку и для себя, но сделал лишь два-три глотка. Пиво показалось ему чересчур горьким, чересчур холодным. «Когда же я в последний раз пил пиво? — подумал он, поставив банку на стол. — Лет двадцать пять-тридцать назад. А ведь когда-то с огромным удовольствием прямо-таки купался в этой пенящейся влаге. И мне было наплевать на то, что она как на дрожжах, вздувает живот и растит ранний цирроз».

В столовой неслышно появился Маркетти.

— Хозяйке дома несколько лучше, сэр.

— Значит, миссис Парсел сейчас спустится к нам? — спросил Джерри.

— Миссис Пэнт попросила миссис Парсел побыть с ней еще несколько минут, сэр.

Джерри недовольно сжал губы: «Видимо, беременность делает Рейчел такой чувствительной. Разумеется, я понимаю — семейная трагедия и все такое. Но если нам сейчас начать заглядывать во все… плохо устроенные семьи, мы не сможем завершить эту печальную Одиссею и к двухтысячному году…».

— Молодой человек, — обратилась миссис Уординг к Маркетти. Выпейте-ка с нами пива. Да-да, возьмите его в этом холодильнике. И передайте мне пару банок. Да не смотрите с опаской на этого Кинга. Вас он не тронет.

Покончив еще с одной банкой, женщина сказала Маркетти: «Вы не женаты? Я так и думала. Я всегда здорово угадываю. Что, нет? И не женитесь. зачем все это — семья, дети, бесконечные проблемы? Была бы я поумнее, это я имею в виду — в молодости, ни за что не вышла бы замуж, ни за сто тысяч, ни боже мой! И у одинокого забот куча. Чего их умножать во много раз? Нет, вы не подумайте чего-нибудь такого. У меня и муж что надо, и дети в порядке. И все же свобода — о-о-о!» — она хитро прищурилась и погрозила пальцем Маркетти. Итальянец, как всегда, неопределенно улыбался.

— Что же, мистер Пэнт, вы говорите, был рад своему вынужденному отпуску? — Джерри внимательно смотрел на миссис Уординг.

— Что вы! — возразила она, открывая новую банку. — Месяц назад, нет, пожалуй, полтора, я встретила его утром. Это был другой человек. Да-да, совсем другой. Отнюдь не весельчак. И потом, небритый — это нехорошо, когда мужчина перестает бриться. Я хочу сказать — следить за собой. А он мне тут и говорит как раз: «Ты знаешь, крошка Дорис, трое из моих приятелей, ну, которые вместе со мной выбыли из игры, трое угодили в дом для добрых дураков». Это так Арчи называл психлечебницу. «Ты понимаешь, сразу трое, чуть не в один день. А двое возбудили дело о разводе». Я ему говорю: «Не слишком ли ты много спиртного принимаешь последнее время, Арчи?» А он мне и отвечает: «Что ж, по-твоему, лучше на укольчики сесть? Или на порошочки? Тогда вообще никаких денег не хватит. И дом заложишь, и машину потеряешь. А без нее, сама знаешь, какой же ты человек?»

Джерри вышел в гостиную, прислушался к тому, что происходило на втором этаже. Там, однако, было тихо, не слышалось даже приглушенных голосов. «Горько, конечно, сознавать, что в сорок пять лет человек может выйти из игры. И из жизни даже. Как вот, например, этот бедняга Арчибальд Пэнт, — думал Джерри, возвращаясь в столовую. — Но, значит, где-то он дал слабинку, где-то неосторожно подставил свой бок, в который не замедлила ударить судьба. Видимо, выживает тот, кто постоянно думает о защите своих боков. И не только думает, но и имеет силы и умеет оградить себя от любой неожиданности. Конечно, ни к чему Рейчел разводить сюсюкания с этими людьми. Впрочем, трудно было удержать ее от поездки сюда. Такой случай, да еще на рождественской вечеринке, не часто бывает. Теперь надо хотя бы впредь уберечь ее от подобных непредвиденностей… Да, вечный закон жизни погибает слабейший. В этом отношении сегодняшний день ничем не отличается от любого дня сто тысяч лет назад, миллион лет назад. Вечный закон жизни. Жестокий, но единственно верный».

— Позавчера вот в этой самой столовой мы с Арчи пили «Дикого индюка», — громким шепотом сообщила миссис Уординг. Норри готовила ужин на кухне. А он мне знаете, что сказал?

Она поднялась со стула, подошла к холодильнику. Сенбернар зарычал громче прежнего, обнажил клыки.

— Злое, глупое животное, вот ты кто, — обиделась миссис Уординг. Ну что на меня рычишь? Я же пошутила, ты видишь?

Сенбернар зарычал еще злее.

— Я сяду на место, — махнула рукой женщина и капризно приказала Маркетти: — Дайте пива! Вы же видите, что этот зверь готов перегрызть мне глотку из-за дрянной банки пива.

Маркетти, на которого Кинг не обратил ни малейшего внимания, быстро сделал то, о чем его просила миссис Уординг.

— Так вот, позавчера он мне и говорит, — продолжала она. — «Я думал, говорит, что я ухожу в отпуск. А знаешь, что это было на самом деле? Все эти девять месяцев? Я только теперь понял — каждый день я умирал. Ну, каждый день умирала какая-то частица меня. И вот теперь перед тобой не живой человек, а мертвец. Все умерло, все. А то, что я все еще двигаюсь, ем, сплю — все это уже происходит после моей смерти. ты меня понимаешь, крошка Дорис?» Как вы думаете, господа, он уже знал тогда, что через день застрелится?

Послышались негромкие шаги, кто-то спускался по лестнице. Джерри и Маркетти поспешили в гостиную. Вдогонку им миссис Уординг выкрикнула: «Джентльмены! Кто же бросает женщину одну? Был бы здесь мой муж, он бы научил вас хорошим манерам!»

Рейчел — это была она, — остановилась на последней ступеньке, умоляюще посмотрела на мужа:

— Джерри, ей надо помочь. Все это так ужасно… И эти похороны нужно устраивать. А у Норри… У миссис Норины Пэнт ни единого цента…

— Похороны возьмет на себя предприятие, — попытался успокоить жену Джерри.

— Ах, разве только в этом дело? — со слезами в голосе воскликнула Рейчел. — Все время, пока я сейчас была там, у нее наверху, она раз сто или больше повторила одно и то же: «На этой земле мне больше нечего делать». Я говорю ей — у вас же трое детей! Жить надо хотя бы ради них. Сначала она со мной вроде бы и соглашалась, но потом всякий раз твердила свое. А перед моим уходом знаешь она что сказала? Она сказала, что никаких детей у нее нет, и мужа нет и не было, и она актриса варьете и завтра отбывает на гастроли в Европу.

— Она что же — просто заговаривается, или… — Джерри вытер слезы со щеки Рейчел. А она, глядя широко раскрытыми глазами куда-то мимо него, сказала: «Доктор шепнул, что если это через день-два не пройдет, ее придется госпитализировать. Хорошо, что ты не разрешил приехать сюда никому из администрации предприятия. Она их всех ненавидит».

— А меня? — неловко улыбнулся Джерри.

— Ты и я не в счет, — серьезно сказала Рейчел. — Мы появились на сцене несколько месяцев спустя, как уволили ее Арчи.

— Дорогая, нам надо ехать, — отметил Джерри, глянув на часы. — Не беспокойся, пожалуйста. Клянусь Всевышним, я распоряжусь и насчет похорон, и насчет счетов от медиков и насчет дальнейшего. «Черта с два буду я швырять деньги на ветер, — подумал он тут же. — Хоронить, платить за лекарства! Да у меня их столько, таких Пэнтов! Каждый десятый Пэнт. У меня не благотворительное общество, нет!»

— Печальная истина, — проговорила дрожащими губами Рейчел, сама пытаясь утереть слезы, которые, однако, вновь и вновь падали на ее щеки. Хрупко создан не только сам человек. Хрупко все то, что он — в свою очередь — создает. Машины, жилища, одежда… Семья, наконец. Еще меньше года назад была счастливая людская ячейка. А теперь? Отца нет. Матери тоже почти нет. Что будет с детьми?.. Ужасно!..

Рождественскую неделю Парселы проводили на ранчо Кеннеди. Всего там собралось человек тридцать — родственники, самые близкие друзья. Ранчо, в отличие от северного имения на Кейп Код под Бостоном, расположено было на юге Флориды. Оно и стало-то собственностью семьи Кеннеди случайно, ведь они были северянами, и, естественно, не имели никаких владений в «этом рабовладельческом паноптикуме». Однажды (было это в тысяча девятьсот восемнадцатом году) пришло извещение о том, что полковник Сондерс погиб на фронте в Европе, а так как никаких родственников кроме Кеннеди у него не оказалось, то флоридское имение перешло к ним. Это имение и жило ожиданиями наездов Кеннеди от Рождества до Рождества. «Неделя имени славного полковника Сондерса!» — весело смеялись Кеннеди. И любили эту теплую, тихую, радостную неделю на юге.

В «День Подарков» (второй день Рождества) Джон и Джерри с женами с утра отправились на пляж. Президент хотел закончить свой разговор с Джерри, который они начали еще в сочельник. Мужчины сбросили халаты и, подставив тело ласковым лучам зимнего солнца, пошли вдоль песчаного берега. Джерри, как всегда на юге, носил большие темные очки. Джон, напротив, очков не признавал и, щурясь на ласково блестевшие небольшие волны, слегка похлопывал себя ладонями по груди, животу, ногам. Он был намного выше Джерри, великолепно сложен и, когда был без корсета, как сейчас, походил на атлета в хорошей форме. Джекки, глядя на них издали, улыбнулась, подумала: «Дон Кихот и Санчо Панса! И в натуре обоих есть схожесть с этими литературными героями. Джон в это время обдумывает, как бы ему повыгоднее обстряпать свои делишки». Разумеется, она не сказала об этом своем наблюдении Рейчел из боязни ее обидеть. Однако у Рейчел, глядя на Джона и Джерри, возникли свои ассоциации, о которых она тоже решила не делиться с Джекки. «Самонадеянная молодость важно шествует рядом с обогащенной опытом мудростью. Глядя на них, очень трудно понять, кто хвост, а кто голова».

— Многие ставят мне в вину, — усмехнулся Кеннеди, — что я позволил случиться на Кубе тому, что случилось. Вот ведь и вы, Джерри, в глубине души осуждаете меня.

Джерри хотел что-то возразить, но Кеннеди взял его под локоть:

— Не надо, Джерри. Ведь ты же сам отлично знаешь, что это так. Самое неприятное для меня во всем этом то, что я же больше всех нас раздосадован поворотом событий в Карибском море.

Он посмотрел на линию горизонта, где волны были совсем белесыми. Подумал о чем-то встряхнул головой. Стал слегка ударять пальцами рук по своей груди:

— В девяноста милях отсюда те самые красные колхозы, о которых мы с тобой, помнится, говорили после твоего возвращения из одной из поездок в Россию. И это мне, по-твоему, должно нравиться?!

— Но так думают не только здесь, дома, — с легким раздражением заметил Джерри. — Так думают и за границей, Джон. В России многие считают тебя прогрессивным, весьма, я бы сказал, прогрессивным американцем…

— Меня мало волнует, что обо мне думают русские, — сухо оборвал Парсела Кеннеди. — Я не тщеславен.

«Кокетничает мистер Джон Кеннеди, — улыбнулся про себя Джерри. — Да что толку со мной кокетничать? Этим нужно заниматься со своими биографами. По крайней мере, хоть историю обмануть попытаться можно».

— Что же касается моих мало разумных соплеменников, продолжал так же сухо Кеннеди, — то им следовало бы быть несколько более понятливыми. Мы не можем сейчас рисковать судьбами Америки из-за одного этого паршивого островка.

— Не кажется ли тебе, Джон, что бациллы с этого острова неудержимо движутся в Центральную и Южную Америку?

— Вопрос по существу, — быстро повернулся к Джерри Кеннеди. — В качестве ответа у меня такой же вопрос по существу: «Неужели у Америки не хватит мозгов, людей, и оружия, чтобы перекрыть все пути этим бациллам?»

— Всего этого, пожалуй, у Америки хватит, — кивнул Джерри. — ты забыл, впрочем, еще один компонент успеха.

— Что же это? — живо спросил Кеннеди.

— Решимость действовать, — твердо проговорил Джерри. Не обсуждать в многочисленных комиссиях и комитетах, подкомиссиях и подкомитетах; не планировать на низших, средних и высоких уровнях всевозможных учреждений и ведомств, штабов и групп штабов. А действовать. Может быть, иногда и с ошибками. Но — действовать.

— Предположим, — задумчиво проговорил Кеннеди. — Предположим. Какое бы действие предпринял ты, Джерри, будь ты на месте президента?

— Всестороннее и массированное вторжение, — не медля ни секунды, ответил Джерри. Джон Кеннеди добродушно рассмеялся:

— То есть, — спросил он, все еще улыбаясь, — предстать перед всем миром этаким громилой с ножом в одной руке и пистолетом в другой — так, выходит, следует поступить, по-твоему. Пойти на прямую конфронтацию с русскими, что само по себе может завести нас всех в тупик небытия?

— Но это, по-моему, тот случай, когда все средства хороши! — громче обычного заметил Джерри.

Кеннеди опустился в одно из просторных соломенных кресел, стоявших под одиноким тентом, знаком указал Джерри на кресло рядом. «Не может, не хочет и никогда по своей воле не отречется от главной заповеди — вседозволенности», — думал Кеннеди. Слуга, высокий щеголеватый негр, принес на длиннейшем проводе телефонный аппарат — Джона вызывал брат из Небраски, где он проводил каникулы с друзьями.

— Джерри, ты когда-нибудь занимался историей? — испытующе глядя на Парсела, спросил Кеннеди, закончив разговор с братом. Но тут же, увидев недоброе выражение глаз собеседника и что-то вспомнив, добродушно воскликнул: — Прости, ну как же — ведь ты прослушал полный курс всеобщей истории в университете Святого Лойолы в Чикаго! Тем не менее, не сочти это за экзамен, и ответь на один вопрос. Просто я себя хочу проверить. Так вот этот вопрос: «Почему кончались неудачей все или почти все революции прошлого?» Последняя русская пока не в счет. Пока.

— Причин много и они всегда бывали различными. Однако… — Джерри сказал это быстро, но, словно запнувшись, замолчал, задумался.

— Вот именно — однако! — подхватил Кеннеди. — И это «однако» есть не что иное, как физическое устранение вождей!

«Это верно, — думал Джерри, глядя на Кеннеди. — Верно для всех времен и народов, начиная с восстания Спартака и до наших дней. Еще не известно, как бы все повернулось в России, если бы в восемнадцатом году Каплан стреляла чуть точнее. Вполне вероятно, что мы не обсуждали бы с Джоном то, что мы вынуждены обсуждать сегодня. И всего-то каких-то один-два выстрела…»

— … В соответствии с моим настоятельным предложением Центральное Разведывательное Управление заканчивает разработку нескольких вариантов физического устранения Фиделя Кастро, — устало произнес Кеннеди.

«Молодец, мальчик, — одобрительно размышлял Джерри. Только такие вещи надо делать сугубо тайно. Даже имея дело с ЦРУ. Ох, какое огромное множество свершений в истории так и остается тайным, не становясь, слава Богу, явным. О многом приходится думать, делая историю. И о том, чтобы руки выглядели чистыми. Право, кому охота мараться…»

— Да, в случае успеха все «лавры» — исполнителям, словно читая мысли Джерри, слабо улыбается Кеннеди. — Исполнители — наши друзья, кубинские иммигранты. Народ разный, но отчаянный…

«Отчаянный, — усмехается Джерри. — Более точное для них определение отпетый. Впрочем, такие людишки всегда кстати. И иностранцы, и свои собственные. Чем, например, плох мой Бубновый Король из Гарлема? И деньги делает и дела… А иностранцы?»

Джерри разыскал глазами Джекки с детьми и Рейчел. Только что искупавшись, они растирались мохнатыми полотенцами, чему-то смеялись, о чем-то говорили под другим тентом ярдах в трехстах от того места, где находились Джерри и Джон. Вот к женщинам подошел Ричард Маркетти, присел на корточки перед Рейчел. Она толкнула его рукой, засмеялась. Он легко повалился на спину, смешно задрыгал ногами. тотчас же подскочили маленькие Кэролайн и Джон-младший, упали на него. началась забавная возня.

«Иностранцы, черт бы их всех побрал!» — подумал с откровенной неприязнью Джерри, наблюдая издали за Маркетти. Завтра женщины с детьми отправляются на два дня в Эверглейдс. Что ж, сама по себе поездка в этот роскошный национальный парк похвальна, слов нет. Однако Рейчел опять попросила, чтобы их сопровождал Дик. «Джерри, любовь моя, — сказала она, смешно потершись носом о щеку Парсела. — Тебе ведь Маркетти на эти два дня совсем не нужен, ведь так? Ни на вот столечко не нужен! А нам он мог бы здорово помочь. И дети с ним гораздо более управляемы. И мало ли что в пути может случиться». «Спаситель однажды — спаситель всегда, — деланно засмеялся Джерри. — Пусть будет по-твоему. Он мне и впрямь в эти два дня не будет нужен». Джерри подумал также о том, что будет лучше, если итальянец не узнает про тех иностранных визитеров, которых они собирались приватно принять с Джоном в эти два дня. Приезжали инкогнито высокопоставленный немец из ГДР и два арабских шейха, и избавиться на это время от лишней пары глаз было весьма кстати.

Однако Джерри уже второй месяц волновало другое. «Иностранцы… По данным Ларссона, Маркетти не просто проявляет признаки внимания к Рейчел, он явно ухаживает за ней. Она появлялась с ним на новоселье у Беатрисы, на открытии выставки Малых Голландцев и импрессионистов. Сегодняшняя ее просьба о том, чтобы он сопровождал их в Эверглейдс, далеко не первая. Конечно, они почти одного возраста и смотрят на многие жизненные проблемы одинаково… Какова цель его ухаживаний? Чем таким особым обладает он, чего нет у меня? Одна молодость против всего того, что стоит за мной? Очень мало вероятно. Почти совсем невероятно… Если… Если Рейчел не увлеклась им. Что вполне вероятно. А почему бы и нет: он молод, недурен собой, тактичен, сдержан… Наконец, он спас ей жизнь. А женская благодарность, как справедливо писал один из европейцев прошлого века — самое преддверие любви. Но ее слова, ее нежные уверения, что она не мыслит жизни без меня в таком случае они все должны быть фальшивы? Немыслимо. Я слишком хорошо знаю, что человеческому коварству нет ни пределов, ни границ. Но Рейчел зачем ей это, зачем ей вновь нищета, вновь все то, от чего она с такой радостью ушла? Вопросы, вопросы… Я хочу сам себя обмануть ими. Я же отлично знаю, что если приходит чувство, все вопросы отступают вдаль, уходят прочь. А если не уходят, то их безжалостно изгоняют. Но как же так ведь Рейчел на пятом месяце беременности? Нет, все совпадает. Маркетти работает у меня как раз полгода. неужели Рейчел и этот итальянец… этот проклятый итальянец…»

Еще с минуту Джерри с ненавистью разглядывал Маркетти, который болтал теперь о чем-то с Джекки Кеннеди. услышав свое имя, Джерри встал и увидел, как Джон, готовый войти в воду, повернулся к нему и звал его. Джерри помахал Кеннеди рукой и пошел навстречу волнам. Он любил морские купания во Флориде. Любил за удивительно «легкую» воду, которая как бы сама несла тебя безо всяких твоих усилий; за какой-то удивительно приятный и вместе с тем неуловимый запах, который он ощущал только здесь и нигде больше; за тот психологический настрой, который появлялся у него всегда именно здесь и который был чрезвычайно важен, чтобы получать высшее, абсолютное удовольствие от морского купания — полное отсутствие боязни, что тебя может ухватить за руку ли, за ногу, за туловище какое-нибудь злое чудовище или рыба. И сейчас, как всегда, Джерри отплыл на какое-то расстояние от берега, лег на спину и закрыл глаза. Блаженно покачивало, в ушах мерно шумела тихая вода, солнце ласкало кожу лица… Когда Джерри вышел на берег, Джон Кеннеди сидел под тентом, пил виноградный сок, просматривал какие-то бумаги.

— Нет, ты только посмотри, что пишут о нас эти макаронники и боши!

Нервно рассмеявшись, Джон передал Джерри две газеты. тот взял, прочитал сначала по-немецки: «Американцы ярко выраженные неврастеники атомной эпохи. Они суетятся и дергаются. Они взирают на мир сквозь прорезь танка». В итальянской газете был также жирно отчеркнут карандашом абзац: «США не способны принять мир таким, каков он есть, ибо — в силу специфики своего развития — они лишены исторической памяти».

— Да? — Джерри вопросительно посмотрел на Кеннеди.

— Это мы-то лишены исторической памяти? — возмущенно воскликнул тот. — Мы, которые тысячу раз спасали этих самых европейцев — и от холода, и от голода, и от кризисов. От большевизма, наконец!

Джерри налил себе слабенький мартини, укутался в большую мохнатую простыню, расположился поудобнее в кресле…

«Все правильно, все, к сожалению, справедливо, — думал он, отпивая мартини, слушая Кеннеди. — У тех же немцев и, уж конечно, у итальянцев эта самая историческая память исчисляется тысячелетиями, зато мы, как молодая нация, со спокойной совестью заявляем на весь мир: „Бог ныне вручил Америке исстрадавшееся человечество!“ Вручил — и баста. Нам-де, мол лучше знать, ведь он же нам вручил это самое исстрадавшееся человечество».

— Если мы лишены исторической памяти, — никак не мог успокоиться Кеннеди, — то европейцы начисто лишены исторической благодарности. Кто в двадцатые годы предоставил займы Германии? Кто в сороковые годы взорвал два атомных устройства и тем самым отрезвил вооруженные до зубов орды русских, опьяненных своими победными маршами?..

— Ты знаешь, Джон, что им больше всего не нравится, этим европейцам? — Джерри обезоруживающе улыбался. Зная манеру Джерри улыбаться так, когда он готовил свой очередной подвох, Кеннеди нахмурился, молчал.

— Им не нравится та часть нашей военной доктрины, которая гласит: «Мы готовы сражаться до последнего европейца».

Президент встал, сделал несколько шагов, остановился у одного из металлических столбов, поддерживающих тент. «Неужели Парсел действительно думает, что сегодня самую большую угрозу Америке представляет ядерное самоуничтожение? Или демографический взрыв и голод?». Он сел в кресло, взял стакан с виноградным соком, и, решив, что выдержанная им пауза достаточна, сказал:

— Как ты думаешь, что опаснее для нашей страны — большой ядерный конфликт или перенаселение со всеми его последствиями?

— Ядерного конфликта бояться — последнее дело. К нему надо быть готовым каждую секунду, его надо начинать превентивно, в нем надо побеждать.

— Н-не знаю, не знаю, — тянет Кеннеди. — Как это у тебя все просто. Я бы сказал — примитивно.

«Это та самая гениальная простота, на которой стоит и будет стоять Америка», — думает Джерри. Вслух спокойно замечает:

— А у меня есть парочка аналогичных вопросов. Я не касаюсь этической стороны вопроса. На данном этапе развития человечества это несколько преждевременно, хотя… Как ты думаешь, что опаснее для нашей страны рост, я бы сказал, в геометрической прогрессии ненависти к американцам со стороны всех, кто входит в категорию так или иначе развивающихся, или истощение запасов в мире всего того, что необходимо человеку для его дальнейшего существования и развития?

Джерри тут же подумал, что он мог бы добавить еще одну страшную опасность для рода человеческого: опустошение, отчуждение и, наконец, уничтожение личности. Но и того, что он уже сказал, было достаточно, чтобы вспыхнул диспут о реальности Судного Дня.

— Дик, — Джекки Кеннеди лукаво посмотрела на Маркетти. Вы всегда производили на меня впечатление человека, который любит животных.

— Вы не ошиблись, мэм.

— Вот уже полчаса, как — я не сказала бы «самая красивая», и не сказала бы «самая преданная», но определенно «самая доверчивая» из нас ждет вашего приглашения поиграть в мяч.

Джекки погладила голову лежавшей у ее ног шотландской овчарки: «Лэсси хорошая девочка! Лэсси хочет поиграть и покупаться вместе с мистером Маркетти!». Маркетти ударил большой разноцветный мяч ногой, и через минуту человек и собака носились по волнам вдогонку друг за другом.

— Ну что, он уже двигается? — с любопытством обратилась Джекки к Рейчел.

— Вчера я совершенно определенно почувствовала, что он толкнул меня ножкой прямо в ребро. Первый раз! Это было так явственно, что я, почувствовав этот удар, оторопела.

— Значит, перевалило на вторую половину, — ласково улыбнулась Джекки.

— Но ведь будет мальчишка, правда? — доверительно заглянула ей в глаза Рейчел. — Ведь девочка не может быть таким буяном! Он мне полночи заснуть не давал, все колотил пяточками в разные места.

— К сожалению, нет таких симптомов, которые положительно указывали бы на пол ребенка. И сегодня, как и миллион лет назад, эту загадку наверняка можно разгадать лишь после рождения ребенка, — вздохнула Джекки. — А пока он находится под сердцем матери, пол его — большая тайна, чем структура колец Сатурна.

— Но я же чувствую, — недовольно воскликнула Рейчел и сама удивилась тону своего голоса. — Я же чувствую по удару, что это нога мужчины!

— Когда я ходила с сыном, — Джекки положила руку на плечо Рейчел, — я почти вообще ничего не ощущала. А девочка, боже мой, каких только «гранд-шоу» от нее я не натерпелась! Бывали дни, когда я с уверенностью твердила: «Джон, у нас будет тройня, как минимум».

— Дети… — задумалась Рейчел. Она осторожно погладила себя по животу. И вдруг ощутила толчок точно в то место, где в этот момент находилась ее ладонь. «Словно он что-то хочет сказать мне уже теперь», подумала она, прижав к животу обе ладони. Однако повторных толчков не было. «Почти все женщины, которых я знаю, хотят родить мальчика. И это так естественно. Ведь мальчик — это наследник лучших качеств любимого мужчины, его преемник, продолжатель рода. Мы меньше всего думаем о девочках, о дочках, ибо любим своего единственного мужчину самоотверженно. Пусть Джерри не красавец, пусть, но мой сын возьмет от него именно то, за что я люблю Парсела, чем горжусь: его ум, его силу, его мужественность. Наверное, девочек хотят одинокие матери. Это тоже естественно. Для них дочь будущая подруга, самый близкий человек. Ах, ну к чему вся эта философия. Иногда я чувствую себя самкой зверя. Он кормит семью, мое извечное призвание — ее продолжать, растить молодняк, хранить жизнь. Хранить жизнь моих детенышей… Если бы я была зверем другой породы, мне было бы наплевать на всех чужих детенышей. Но ведь вот я не видела троих детей Норины Пэнт, а мне стало безумно их жаль. Как своих…»

— Хотите одну совсем не рождественскую историю? — печально улыбнулась своими большими глазами Рейчел.

— В мире столько еще слез и печали, — неопределенно протянула Джекки.

— Но эта история, — возразила Рейчел, — произошла несколько дней назад и, представьте, прямо на наших глазах.

— Джон говорил, что вы ездили в Кливленд, — теперь глаза Джекки смотрели заинтересованно.

— Верно, в Кливленде это и произошло, — вздохнула Рейчел…

Легкий ветер доносил ароматное дыхание то одних, то других кустарников и цветов, ласково звенела теплая волна, дети Кеннеди играли то в нежные игры взрослых, то в жесткие детские игры. А Рейчел Парсел рассказывала о самоубийстве кливлендского безработного и о попытке его жены отомстить.

— Как много сейчас подобных случаев, — негромко, спокойно отметила Джекки Кеннеди. — Когда я была моложе, мне хотелось раздать все деньги, мои и Джона, бедным. Вообще всем бедным, неважно где — в Бостоне или в Калькутте. Увидев чужого голодного ребенка, я лишалась аппетита. Плакала, переживая за уродов и калек. Потом поняла: все во власти Божьей. Бог дал Бог взял. Не мы придумали этот свет, не мы установили в нем порядок вещей, не нам его и менять. Я убеждена, что где-то существуют незримые, но высшие весы, и на них каждому человеку отмеряется его доля радости и печали.

— А если этих отмеренных на точных весах радостей у кого-то вовсе нет и вся жизнь состоит из одних печалей? — упрямо спросила Рейчел.

— В таком случае, моя дорогая, словно успокаивая ее, произнесла Джекки, — этих радостей было с избытком у его предков или будет у потомков. Впрочем, давайте пошлем этой женщине и ее сироткам сладкого пирога. Я думаю, им будет приятно.

— Да, — рассеянно согласилась Рейчел. И подумала: «Если она… если они еще живы».

Ярдах в трехстах от того места, где находились женщины, из воды выбежали Маркетти и Лэсси. Собака подбежала к Джерри и улеглась у его ног. Маркетти тоже подошел к боссу, спросил: «Я вам не нужен, сэр?». Джерри молча покачал головой, посмотрел на итальянца, как показалось Джону, неприязненно, даже зло. Маркетти быстро пошел к «женскому» тенту, гоня перед собой ногами разноцветный мяч. Вскоре с ним поровнялась Лэсси. «Приятный мальчик этот Дик, — думала, наблюдая за Маркетти, Рейчел. — Не заумный, не задавака. Остроумен. Жадноват до денег. Видимо, маловато их было в его семье».

— Джекки, дорогая, как вы думаете — Дику хватает этих самых жизненных радостей, отмеренных судьбой?

Джекки с искренним удивлением посмотрела на Рейчел. Рассмеялась: «Вообще-то из меня плохая гадалка. Что же касается Маркетти, то я о нем, честно говоря, задумывалась меньше, чем о нашей Лэсси. Гор-р-раздо меньше!».

И Джекки захлопала в ладоши, закричала: «Лэсси! Лэсси! Ко мне!». Оставив мяч, собака бросилась к хозяйке. «Аристократка! — обиженно подумала о Джекки Рейчел. — Собака ей ближе, „гор-р-раздо“ ближе, чем этот парень…». Маркетти подошел к Джекки, заговорил о чем-то. Джекки охотно ему отвечала. На лице Маркетти, словно приклеенная, была его обычная сладкая улыбка. Джекки тоже улыбалась, но механически, бездумно. «Вот две маски на лицах, — Рейчел встала, налила себе сок, потрепала за ухом Лэсси. — Обе вызваны к жизни необходимостью. Только одна всячески хочет привлечь к себе внимание, а другая всячески хочет себя от него оградить… Впрочем, Бог с ними, с масками. Загадочно ведет себя последнее время Маркетти. Вдруг стал ни с того ни с сего за мной ухаживать. Чуть ли не пытается роман завести. Зачем? Совратить беременную жену Джерри Парсела? Зачем? Конечно, кому не хочется нравиться? И Джерри ревнует — а он ревнует, я это вижу! — это и забавно и приятно. Только не надо близко подходить к грани, которая запретна и которую преступить — грех… А Джерри может быть бешеным. Я пока не видела, но слышала и — главное чувствую, что может». Ричард Маркетти наклонился теперь к Рейчел, чуть ли не к самому ее уху. шепчет что-то смешное, не фривольное, а так, чуть-чуть. Вроде бы все это можно было сказать вслух, ведь в том, что он шепчет, нет ни тайны, ни непристойности. Но он шепчет ей все это чуть не в самое ухо, усы и губы вот-вот его коснутся. А Рейчел не отталкивает его, она смеется, она поощряет этот флирт.

После ленча Джерри и Рейчел прогуливались в декоративном парке ранчо. В центре его размещалось небольшое проточное озеро. В нем царствовал «хозяин» — так называл огромного аллигатора менеджер ранчо. Было приятно не спеша идти по тенистым аллеям, через лужайки, через старинного вида мостики над многочисленными ручьями. Духота томила, Рейчел обмахивалась большим японским веером.

«Хотелось бы особо привлечь ваше внимание, сэр, к одному обстоятельству, — вспомнил Джерри недавний устный доклад Ларссона. — Тем более, что данные о нем поступают из разных мест — Чикаго, Гарлема…». «Что же это?» — поинтересовался Джерри. «Видите ли, — Ларссон на мгновение замялся, но тут же продолжал, — мисс Парсел по своей собственной инициативе предпринимает самостоятельные поиски нитей заговора против мистера Джона Кеннеди. Ей в этом активно помогает господин Раджан-младший». «Вот как, спокойно заметил Джерри, хотя был поражен тем, что услышал. — Расскажите-ка поподробнее». Выслушав Ларссона и отпустив его, он несколько раз медленно прошелся по кабинету. «Идиотка, — думал он, не в силах заглушить в себе раздражение. — Поставлена на ноги целая государственная служба, расследованием заняты лучшие профессионалы. А тут — на тебе, два дилетанта хотят выскочить в герои, всех обштопать, спасти Америку. рисколюбы! В таких делах в два счета можно и под нож, и под пулю, и под колесо угодить. И будет сработано так, что никаких концов не найдешь. Беата, девочка моя! Зачем, ну зачем лезешь ты в самое пекло кровавой политической кухни? Жизнь — смертельная битва. В ней нет, совсем нет места для полудетской забавной игры в воры-сыщики. Надо поговорить с ней и строго-настрого запретить ребячьи шалости со взрослым динамитом».

В тот же вечер Парсел встретился с дочерью. Но разговора не вышло. Выслушав его, Беатриса, смеясь, сказала: «Ты, папа, всю свою жизнь выстроил сам. И никогда никого не спрашивал, что тебе делать и как. Ведь так? Так. А я — твоя дочь. И этим, я полагаю, все сказано». Джерри сердито смотрел на дочь и не знал, огорчаться ему или радоваться. Но ведь она так завершала их разговор во второй раз* первый раз это произошло совсем недавно, когда он коснулся ее взаимоотношений с Раджаном. Да, характер у Беатрисы был жесткий. Его, Джерри Парсела, характер. «Пока я жив, уберечь ее ото всех бед — моя забота, — горько думал он. — Тем более в этом „деле“ с Кеннеди. да и в других — все в моих руках. А когда я уйду, кто защитит мое единственное дитя от всех прелестей этого купающегося во взаимных любвях света? Кто? Ее черномазый друг?».

Сейчас, чтобы отвлечься от этих сумрачных мыслей, Парсел внимательно огляделся вокруг, прислушался к шорохам и шумам парка.

— Ты заметила, поет лишь одна птица? — Джерри увидел, что Рейчел встала, взял из ее руки веер, стал осторожно обмахивать ее сам.

— Неужели одна? — удивилась Рейчел. — А мне кажется, что их тут целый ансамбль.

— О, это особый певец! — воскликнул Джерри. — Имма Сумак в облике птицы!

И почти без перерыва и без всякого перехода продолжал:

— Кстати, как тебе нравится наш итальянский солист, наш современный Карузо, наш несравненный Дик Маркетти?

Рейчел с удивлением смотрела на мужа?

— При чем тут Маркетти? — наконец вымолвила она.

— Как при чем? — в свою очередь удивился Джерри. — Разве ты не знаешь, что он в детстве принимал участие в конкурсе певцов в Риме и даже получал призы?

— Конечно, нет! — искренне удивилась Рейчел.

— Вот видишь, и хорош собой, и молод, и вокалист отменный, продолжал Джерри.

— Ах, это! — улыбнулась Рейчел. Щеки ее порозовели, глаза искрились. — И ты что же, ревнуешь?

— А почему бы и нет? — недобро усмехнулся Джерри. — От человека, который с твоей женой проводит достаточно много времени и на людях, и наедине, жди подвоха.

— А от жены? — Рейчел перестала улыбаться. Джерри тотчас заметил это и понял, что дальше разговор вести в том же духе нельзя.

— Жена Цезаря вне подозрений! — сказал он, возвращая веер Рейчел целуя ее в лоб.

«Бешеный!» — Рейчел смотрела на Джерри откровенно влюбленным взглядом.

«Ну, берегись, Дик Маркетти! — думал в то же время Джерри. — Это говорю я, Джерри Парсел».

ОТРЫВОК ИЗ РАННЕГО РОМАНА ХЬЮ УАЙРЕДА[5] «ТАЙНА ИСПОВЕДИ»

«…Реджинальлд стоял в пикете шестой час. Накрапывал мелкий, назойливый дождь, такой привычный в эти осенние промозглые недели в Детройте. Было три часа пополудни. день медленно клонился к концу. Блеск мокрых крыш, блеск мокрого шоссе, блеск мокрых оконных стекол городских зданий — весь этот блеск приглушался ровной и, казалось бы, такой невесомой матовой пеленой дождя. Реджинальд уже дважды, по очереди с товарищами по пикету, заглядывал в кабачок, расположенный совсем неподалеку. Сначала он выпил пива. Но это не подняло его настроения. Напротив, он изрядно продрог. И когда настала вновь очередь его пятнадцатиминутного перерыва, он „искупал язык“ в ямайском роме. „Странное дело, — думал Реджинальд, выходя на улицу, — казалось бы, подумаешь, какой пустяк стаканчик коричневой бурды. Ан, нет! И греет, и светит, и веселья прибавляет“. Посмеиваясь чему-то своему, Реджинальд быстро подошел к заводским воротам. Он еще издали увидел, что пикетчики стояли теперь в линию. „Будут дела!“ — подумал он, прибавляя шаг и потирая при этом руки. „Реджи!“ — услышал он чей-то знакомый голос. Оглянувшись, он увидел, как его нагоняет Джимми-Длинный Ус из его же цеха. „А меня послали вытащить тебя из паба! — радостно сообщил он. И, наклонившись к Реджинальду, доверительно сказал, понизив голос: Обещают штрейкбрехеров“. „Кто обещает?“ — поинтересовался Реджинальд. Джимми-Длинный Ус раскрыл уже было рот, чтобы сообщить о том, кто обещал штрейкбрехеров, как из-за угла приземистого старого квартирного дома выскочили два грузовика. Они остановились в шаге от линии пикетчиков, и из них тотчас посыпались на мостовую люди. Одеты они были все неброско, на руках имели рукавицы из брезента, в руках — металлические пруты. „Какие молодые“, — подумал Реджинальд, успев занять свое место в пикете и продолжая разглядывать лица прибывших. Из кабины водителя первого грузовика не спеша вылез невысокий, добродушного вида человек. „Это же Перри, помощник менеджера по персоналу, — подумал Реджинальд. — Ему-то чего здесь надо?“. Перри сделал какой-то знак рукой тем, кто прибыл на грузовиках, и они быстро сгрудились у проходной. Перри короткими шажками пробежал вдоль линии пикетчиков, заглядывая внимательно каждому в лицо. Делал он это молча. Молчали и рабочие. „Ищет кого или хочет запомнить, кто в пикете стоит, что ли?“ — подумал Реджинальд. Как и все другие рабочие, он хмуро и внимательно наблюдал за действиями Перри. А тот вновь подошел к толпе привезенных им штрейкбрехеров, обернулся к пикетчикам и громко произнес: „Господа! Не будем ссориться. Вы пропустите нас с миром, а сами ступайте по домам. Дело к вечеру. Через полчаса начнется телевизионная трансляция футбольных матчей“. „Ты сам убирайся домой свой телик смотреть!“ добродушно порекомендовал ему Джимми-Длинный Ус. „Прочь с дороги!“ закричал Перри и, ухватив ближайшего к нему пикетчика за рукав, отшвырнул его в сторону. за Перри двинулись парни с прутьями. „Драться и мы умеем!“ подумал Реджинальд и со всего размаха двинул кулаком в челюсть надвигавшегося на него штрейкбрехера. Тот, вероятно, не ожидал столь активного нападения. Удивленно посмотрев на Реджинальда широко раскрытыми глазами, он стал медленно оседать на тротуар. В последний момент металлический прут все же помог ему удержаться на корточках. Реджинальд весело смотрел на скорчившегося перед ним парня, ждал. Посидев так с минуту, парень медленно выпрямился во весь свой рост, также медленно размахнулся металлическим прутом и с силой опустил его на голову рабочего. Реджинальд устоял. Закрыв глаза, он почувствовал, как что-то теплое стекает по его лбу. „Дождь сильнее пошел“, — отметил он про себя и провел рукой по голове. Рука была красная. Удивленный, он лизнул ее, даже понюхал. Кровь. Он поднял глаза, чтобы посмотреть в лицо ударившему его парню. тот вновь занес над головой прут. Реджинальд успел схватить прут рукой, отшвырнуть далеко назад. Парень испуганно оглянулся, словно искал сзади себя кого-то, кто мог бы ему помочь.

Потасовка шла вдоль всей линии пикетчиков. Перри спрятался в кабину грузовика, но его оттуда выволок Джимми-Длинный Ус.

— Меня нельзя бить! — закричал Перри. — Я не выношу боли!

— Ах ты, сукин сын, боли не выносишь? — завопил Джимми. — А сюда явился на званый обед? Да еще всех этих ублюдков с собой приволок!

— Чего с ними митинговать, — угрюмо заметил пожилой рабочий. — Они же, гады, искалечат всех наших!

Джимми-Длинный Ус ударил Перри кулаком в солнечное сплетение. Тот упал. Джимми стал бить его ногами в живот. Реджинальд, обхватив штрейкбрехера за плечи обеими руками, рванул на себя, и они покатились по скользкой мостовой. Завыла полицейская сирена, другая. Минуты три-четыре спустя двое полицейских с трудом оторвали Реджинальда от его жертвы. рабочий сидел на штрейкбрехере верхом и методично бил его головой о решетку водостока. Оба были вымазаны в грязи и крови. Вскоре грузовики увезли штрейкбрехеров. Пикетчики остались у ворот завода. Среди тех, кто нуждался в помощи врача, был Реджинальд. Лежа на тротуаре рядом со своей жертвой и дожидаясь машины муниципального госпиталя, он думал о том, что человек во всем похож на зверя. Голодный, он, так же как зверь, готов убить за кусок еды. И готов убить, сохраняя жизнь своего потомства. Реджинальд думал о судьбе своих четырех детей. И еще он думал о том, что если его уволят, он работы больше, пожалуй, никогда для себя не найдет. „Сорок девять лет, почему-то усмехнулся он. — Нет, работы мне больше ни за что не найти“»…

Это писалось, когда Парсел был молодым, много лет назад. Тогда, перечитав написанное, Джерри задумался. Действительно, чем человек отличается от зверя? Тем, что он трудом своим создает материальные блага? Но он больше, гораздо больше сжирает, выпивает, сжигает, использует этих благ, чем может, чем имеет право себе позволить. Следовательно, разум, увы, не является сдерживающим началом. Да разве только в этом дело? Разве не звериное начало толкает человека к накопительству всего и вся в гораздо большей степени, чем это делают звери, запасая пищу на долгую зиму? Разве не в предвидении непредвиденного я коплю свои миллионы? И жалко ли мне таких вот Реджинальдов и их детенышей? Думаю, не более, чем процветающему гризли — семейство его голодающего собрата. И никто здесь ни в чем не виноват. Выживает умнейший, сильнейший, хитрейший. Когда я слышу, что в ком-то просыпается или проявляется инстинкт зверя, я не могу сдержать усмешку. Все эти инстинкты дремлют под практически невесомым покрывалом, сотканным человеком за миллионы лет его борьбы за существование. Покрывало это называют и совесть, и честь, и человеколюбие, и — как только его не называют. И мгновенно отбрасывают, рвут в клочья, уничтожают вовсе, как только обстоятельства и окружающая среда заставляют нас быть самими собою. Можно переделать пустыню, превратив ее в цветущий оазис; можно сотворить ракету и достичь на ней самые далекие звезды. Нельзя переделать лишь природу человека. Хотя, не спорю, на какое-то время и в каких-то условиях его можно в определенной степени одомашнить, окультурить, приручить…

Недалеко от одного из выездов из Нью-Йорка на север расположилась небольшая, но уютная пиццерия под импозантным названием «Итальянское каприччио». Маленькие окна ее, словно прищурившись, глядели на шумную, почти всегда безлюдную улицу из полуподвального помещения. Рядом с зальчиком, в который едва втиснулось пять столиков, примостился скромный бар. Днем посетителями этого отнюдь не фешенебельного заведения бывали главным образом водители и пассажиры проезжего транспорта. По вечерам клиенты менялись. теперь шли жители соседних улиц развлечься, мелкие гангстеры и проститутки, готовившиеся идти на дело. За неделю до Рождества часов в шесть вечера в «Итальянское каприччио», которое особенно славилось среди знатоков своей «пиццей с анчоусами», приехали двое мужчин молодой и пожилой. Владелец пиццерии Альберто Гвездуччи, сорокалетний глава многочисленного и шумного семейства, был платным осведомителем ЦРУ. Он отлично знал пожилого. Им был Вернон Ковэр, начальник отдела тайных акций ЦРУ. Он частенько навещал «Итальянское каприччио», каждый раз — с новыми спутниками. Так было и на сей раз — Альберто видел молодого впервые. Это был Ричард Маркетти. Усадив гостей за свободный столик, он сам взял у них заказ на вина, ласково сообщил, согнувшись: «Еду вам подаст Ева». Тотчас появилась прелестная юная итальянка.

— Мне надо перекинуться парой слов с хозяином, — словно извиняясь, сказал Ковэр Маркетти. — Зато оставляю вас во власти чар нашей благоухающей апеннинской розы. Ева, мне как всегда — с анчоусами, — и, улыбнувшись, Ковэр исчез.

— А вам тоже с анчоусами? — Ева с профессиональной внимательностью разглядывала Ричарда.

_ А что бы вы пожелали съесть сами, если бы были голодны, как мать Ромула? — по-итальянски спросил он.

— Вы итальянец? — деланно удивилась она, хотя сразу же догадалась об этом.

— Си, синьорина, — слегка поклонился он.

— Тогда тоже с анчоусами, — девушка улыбнулась Маркетти широко раскрытыми черными глазами, вишневые губы зазывно блестели в неярком свете дешевых ламп-фонариков. «Хороша, клянусь Франсиском Ассизским — хороша!» млел Дик. «Еще один голодранец в ухажеры метит, — мысленно фыркнула она. Конечно, Рокфеллер с Ковэром не заявится. Все нищие красавцы».

— Сейчас ваша пицца пожалует — прямо с плиты! — и она исчезла на кухне. Маркетти думал о том, как это в сущности невероятно, и вместе с тем естественно, что в бедных, именно в бедных многодетных семьях его соплеменников появляются на свет божий девочки неземной красоты. Как они расцветают в пятнадцать лет, увядают в двадцать, высыхают или раздаются вширь в тридцать. Ему хотелось пить и есть. несколько раз он оглянулся на дверь, за которой исчезли и Альберто, и Ковэр, и Ева. Однажды его глаза встретились с глазами неопрятного старика, который неторопливо ел свою пиццу за соседним столиком. Маркетти и в голову не могло прийти, что за ним наблюдают люди Ларссона. Ах, хороша Ева. Он, кажется, отдал бы год жизни за то, чтобы на одну-единственную ночь стать ее Адамом!

Внезапно появился Альберто. Он устало улыбался, в руках у него не было подноса с вином. Ричард тоже заулыбался, но насторожился.

— Где же «кьянти»? И где мой друг?

— Они оба вас ждут, — шепнул ему на ухо Альберто. — Следуйте за мной.

И громко добавил: «Ваш друг позвонил куда-то и срочно укатил. Вам просил передать вот это». Маркетти развернул розовый бланк счета пиццерии. Он был пустой, и Ричард сунул его в карман пиджака. Альберто быстро провел его через кухню. Вскоре они оказались в небольшой комнате, где стояло всего два стола. Один из них был накрыт. За ним сидел Ковэр. На другом стоял старенький «чейнджер».

— Не хватает музыки, — словно очнулся от глубокого раздумья Ковэр, когда пицца и вино были поданы и Альберто, пожелав им славного аппетита, удалился. — Музыка! За волшебными аккордами Моцарта я готов идти через снега и пески.

Невысокого роста, худой, он был подвижен, быстр. Однако его движения были не резкими, а скорее плавными. Он достал из яркой обложки с портретом великого немецкого музыканта новенький черный диск, положил его на вертушку, включил проигрыватель. Раздались какие-то тягучие, чавкающие, хрюкающие звуки, они повторялись и повторялись. Сквозь них прорывалось шипение и щелканье. Через минуту Ричард понял, что это не дефекты студийной работы, а специальная запись, создающая эффект «плывущих» звуков. Ковэр выпил бокал вина и с удовольствием принялся за пиццу. «Ай да пицца! Ай да Альберто! У нас в Вашингтоне нет ничего похожего». «Отменная пицца, ничего не скажешь», — согласился Маркетти.

— Чувствуется мастер. Профессионал, — продолжал Ковэр. И вдруг: — Вот вы себя профессионалом считаете?

Маркетти несколько дольше, чем нужно было, цедил вино маленькими глотками из стакана.

— Разумеется, — продолжал негромко Ковэр. — Но какой же профессионал приведет за собой на встречу «хвост»? А вы привели. Хорошо, что у меня память на фото отменная. Я видел это лицо — и недавно — в одной частной фототеке. Ну ладно, его сейчас пустят по ложным следам. Это, в конце-концов, деталь. Хуже, что под угрозой целое. Вы, Ричард Маркетти, взяты под подозрение не только людьми Парсела, что само по себе уже не просто плох, а скандально, отчаянно плохо. Вы наследили так неловко, что вас подозревает служба Кеннеди. Вы понимаете, что это такое?

Теперь Дик, поставив свой фужер, уныло молчал. Наконец он выдавил из себя: «Вы это точно знаете?». Ковэр ничего не ответил. Похлопав Маркетти по спине, он сочувственно произнес: «Только не скисай. Это совсем последнее дело. Подкрепись». Вернону Ковэру было ничуть не жаль этого смазливого итальянца. «Задание у него было не из самых легких, конечно, — думал Ковэр, глядя, как через силу ест и пьет Маркетти. Легко сказать — следить за настроением, связями, намерениями самого Джерри Парсела. Но уж если взялся — а он взялся! — то будь мудрее змеи, быстрее антилопы, сильнее тигра. Спокойнее всего было бы убрать этого Маркетти куда-нибудь в Африку или даже в его Италию. Но это уже будет третий провал, третья неудача моих сотрудников за последние полгода. А шеф не любит неудачников. Да и кто их любит… нет, это не годится. Тогда остается один выход — сделать так, чтобы Маркетти сам „подставился“ под Парсела. В таком случае он будет „жертвой“ обстоятельств, а это совсем другое дело».

— Как у тебя, между прочим, отношения с миссис Парсел?

— Думаю, неплохие, — осторожно сказал Маркетти. — А что?

— Сейчас необходимо отвлечь от тебя внимание людей Парсела, я имею в виду — от твоего задания. Сделать это можно, пустив их по ложному следу.

— При чем тут Рейчел… миссис Парсел?

— Мы уже как-то говорили с тобой, Дик, — Ковэр взял Маркетти за плечо, другой рукой осторожно повернул к себе его лицо. Сквозь прядь вьющихся сивых волос на итальянца смотрели маленькие острые бледно-голубые глаза: — Рейчел Парсел должна быть твоей союзницей. Мне ли, старому человеку, говорить тебе, красавцу в соку, как это делается?

— Я уделяю ей все признаки внимания, какие возможны в рамках приличий, — отведя глаза в сторону, проговорил Дик.

— Ты говоришь о каких-то рамках приличий! — Ковэр всплеснул руками. — Речь идет о карьере всей твоей жизни, а ты — «рамки приличий»!

— Я боюсь, что может произойти что-то непоправимое, удрученно вымолвил Дик. — Боюсь панически.

— Дик Маркетти, Дик Маркетти, — с укором повторил Ковэр, — ты закончил нашу школу. Потом ты закончил школу телохранителей в Джорджии. Мы проверяли тебя в деле. И никогда, даже в самой критической ситуации, ты не проявил и тени трусости. Что же случилось сейчас? И из-за чего весь разговор? Из-за того, чтобы лечь в постель с молодой, интересной, доброй, богатой бабой и заручиться ее покровительством на будущее, на всякий случай?

Маркетти молчал. «Как у него все складно получается пришел, увидел, победил, — думал он, глядя пальцами соломку на бутылке. Я Рейчел вроде бы жизнь спас. Она со мной мила, учтива — и только. Да на ее месте любая вела бы себя так же. Джерри есть Джерри. Ковэру очень хочется ударить Парсела побольнее, и чужими руками. Парсел тоже кому-то мешает. Кажется, калифорнийской группировке. неужели все мы, все до единого, кому-то мешаем. Но тогда нужны ли мы в этом мире?».

— Она беременна, — глухо сказал он. Ковэр легонько толкнул Маркетти в грудь, сально улыбнулся. «Этот макаронник еще, не дай Бог, „расколется“ если люди Парсела прижмут его поплотнее. Лучше, жестче нужно отбирать к нам людей. Как он юлит, как извивается. Противно, что это мой сотрудник».

— Я попробую, — проговорил, наконец, Ричард Маркетти. Я попробую…

Глава 21

Сон Дика Маркетти

Ему снилось, что отец привел его, четырехлетнего, в зоопарк. И хотя он точно знал, что в то время они не только не жили, но и не бывали в Риме, ему почему-то казалось, что это римский зоопарк. был ранний летний праздничный вечер. Веселые, нарядные люди громко переговаривались, ели сладости, мороженое, еще что-то, аппетитно шуршавшее в разноцветных целлофановых пакетиках. Все спешили к загонам со слонами — слониха Джильда только что родила слоненка.

Дика вели за руки мать и отец. Они тоже уговаривали его посмотреть на новорожденного слоненка-сына. Но Дик упрямился, плакал, он тянул их к вольеру с жирафами. Когда они, наконец, пришли туда, два взрослых жирафа медленно подошли к сетке. Вопреки протестам матери, отец поднял его на руках вверх. Один из жирафов степенно перегнулся через сетку, обнюхал теплыми ноздрями лицо Дика и лизнул прямо в нос шершавым языком. Дик достал из кармана отцовского пиджака пачку вафель. «Они старые, плохие», — отговаривал его отец. Но Дик не послушал его. Вскрыв пачку, отдал все вафли жирафу. Он с жадностью съел лакомство. И вдруг закачался на своих длинных ногах и рухнул в траву. Голова его оказалась рядом с сеткой, и Дик увидел, как редкие крупные слезы выкатывались из большого глаза и исчезали в траве. Он испугался и тоже заплакал. Оглянулся. Понял, что он совсем один у вольера — ни родителей, ни смотрителя, никого. И заплакал громче прежнего.

Он побежал — по пустынной дорожке зоопарка, по безлюдной улице, мимо пустых скверов, стоявших у тротуаров машин, автобусов. Раза два ему встречались фонтаны, из которых мощными струями била вода. Но шум этой падающей воды не успокаивал среди тишины и безлюдья, а пугал еще больше.

Неожиданно он услышал громкий звонок, с облегчением вздохнул и вбежал на второй этаж старого здания. Успел! Он как раз секунда в секунду успел на урок в школу.

Смешно! Только что ему было четыре года. И вот он уже одиннадцатилетний парень. «Все меняется быстро-быстро, как во сне», думает он. «Жених!» — дразнят его во дворе девчонки. «Жених!» — с затаенной гордостью говорит мама. Дик слушает рассказ учителя о бессмертной поэме Данте. И чувствует на себе взгляд Джины. Она сидит за ним в левом ряду. Смотрит на него влюбленно, откровенно влюбленно. «О чем писал Данте?» вопрошает учитель, молодой человек, франтоватый, жизнерадостный. «О любви», — шепотом отвечает Дик и оборачивается к Джине. «О любви», радостно поддерживает она. «О любви!» — грохочет весь класс. Мальчишки и девчонки вскакивают со своих мест, кричат, свистят. И тут Дик видит, что в классе собрались взрослые люди. Без звонка все поднимаются со своих мест, и в торжественной тишине выходят на улицу.

Тепло, солнечно. Покинувшие школу вытягиваются в процессию и чинно идут по широкому бульвару к церкви. Люди прибывают, прибывают, и вскоре уже тысячи мужчин и женщин в праздничных одеждах вливаются в огромный нарядный храм.

Во главе процессии — Дик и Джина. Он одет в темный выходной костюм, она — в подвенечное платье. так вот оно что это же их свадьба! И никто, ни один человек не удивляется, что жениху и невесте по одиннадцать лет. Дик и Джина подходит к священнику. У него доброе, иссеченное морщинами лицо и ласковые синие глаза, в которых плавают золотистые лучики жаркого цвета. Сладко поет орган, и словно с небес льются божественные звуки — хор самозабвенно исполняет нечто светлое, бессмертное. Ритуал, который откуда-то хорошо знаком Дику, завершается вопросом. «Да», — говорит от твердо и громко. «Да!», — вторит Джина. Они выходят из церкви. Вокруг них танцует, кружится толпа друзей, но они не узнают ни одного лица. Все их поздравляют, спрашивают, где будет проходить свадебный пир. «Вы разве не получили приглашение? — спешит ответить каждому его мать. — Свадьба будет через десять лет во Дворце Дожей в Венеции». никто не удивляется. Напротив, люди улыбаются, кивают, расходятся.

Дик и Джина садятся в маленький спортивный «фиат» и через минуту уже летят высоко над землей. А она все уменьшается, пока они не видят, наконец, далеко внизу такой неожиданный и такой известный с детства, такой родной апеннинский «сапог». Дик поворачивается к Джине, радостный, взволнованный. Он так о многом хочет ей рассказать, только ей одной — о кладах и волшебниках, о дворцах из золота и драгоценных камней, и о неведомых растениях и зверях. Он поворачивается к ней. И внезапно видит, что рядом с ним не прелестная девочка, а уродливая старуха — горбатая, кривоногая, с одним-единственным зубом и паклей грязно-сивых волос. Глаза ее злобно сверкают, а жилистые, словно два кривых крючка, руки тянутся к его горлу. В это время мимо пролетает стая летучих мышей.

Огромное усилие воли — и Дик уже превратился в летучую мышь и летит высоко и легко, а злая старуха растекается кровавой тенью, вытягивается хищной рыбой, гнется, ломается, разваливается на бесформенные куски и падает, падает, падает в небытие.

Мыши, в стае которых он оказался, были угрюмы, деловиты, недоверчивы. У них было два любимых занятия — спать и пировать. Спали самозабвенно, долго, без всхлипов и стонов. Дик обнаружил, что висеть вниз головой приятно и удобно. Опасения, что кровь прильет к голове, оказались ложными. Кровь приливала к желудку, потому что перед сном на роскошных и буйных пиршествах все мыши так объедались, что животы у них раздувались невероятно. Несколько мышей — по специальному графику — оставались голодными и весь день зорко охраняли сон всей стаи.

Это случилось как раз тогда, когда Дик был в охранении. Пещера, в которой они нашли приют на тот день, была внезапно затоплена ярким светом. Будто у накрывшегося с головой разом сдернули одеяло. Охрана подала сигнал тревоги. Куда там! Подростки из ближайшего селения камнями и палками перебили всех членов стаи. Лишь Дик, чудом ускользнув от сильных фонарей и едва увернувшись от ударов, вылетел на солнечный свет из пещеры и, ослепленный, упал в густой кустарник, где и спрятался до наступления темноты. Как прекрасно сияли ночные звезды, как торжественно плыла по своему небесному пути луна. дик летел высоко над землей и наслаждался полетом и свободой. Где-то далеко внизу в навозе грехов копошились людишки. От жадности и ненависти друг к другу задыхались даже во сне. Во тьме творили пакости и зло. Зорко оглядываясь вокруг, он видел многое. И думал: насколько чище, вернее, благороднее летучие мыши. И насколько счастливее!

«Страшный сон! — вздрогнул он, проснувшись и лежа на спине с открытыми глазами. — При чем тут летучие мыши? Я их всего раз в жизни, и то в детстве, видел. И эта свадьба… Чудно!»

Глава 22

Виват, академия!

— Виктор Андреевич, как вы посмотрели бы на то, чтобы выступить перед студентами и профессорами университета с лекцией о нашей стране? обратился как-то к Картеневу советник-посланник, когда они расходились по своим кабинетам после совещания у посла. — И Анатолий Федорович Добрынин «за». Заодно и с прессой встретились бы, а? Вот приглашение.

Виктор взял из рук советника-посланника приглашение, стал его читать:

«Уважаемые дамы, господа!

В наш век напряженности и трений люди должны как можно больше общаться друг с другом. Сознавая свою ответственность перед будущим, мы решили в рамках нашего университета провести Неделю Международных Общений. В ходе этой недели будут организованы выступления представителей тех государств, которые откликнутся на наши приглашения. Также будут приветствоваться показы документальных фильмов (непропагандистского характера), диапозитивов, устроение фотовыставок, раздача туристских проспектов и иных подобных изданий.

Нами разослано более пятидесяти приглашений, и мы надеемся, что представитель от вашей страны — Союза Советских Социалистических республик сможет нас посетить и вместе с нами поработать для достижения лучшего взаимопонимания между народами. В случае необходимости мы с радостью предоставим места для проживания в нашем студенческом общежитии.

Искренне ваш Джаэлз Линдберг, вице ректор».

Они уже зашли в кабинет советника-посланника, уселись на стулья.

— Что я могу сказать, — начал Виктор. — Конечно, хотелось бы попробовать свои силы, выступить перед американской аудиторией. Ведь это же было бы мое, так сказать, крещение.

— Я это знаю, — заметил советник-посланник. — Поскольку надо когда-то начинать, посол и предложил вам эту поездку.

— Но я совсем недавно уже был в Чикаго, — с сомнением в голосе протянул Виктор. — И этот университет в том же штате.

— Это не беда, — усмехнулся советник-посланник. — Главное не то, что университет расположен недалеко от Чикаго. Главное то, что это старый университет, с добрыми традициями, с великолепно подготовленными преподавательскими кадрами. Правда — и с очень высокой платой за обучение. В Америке два университета могут находиться в самом тесном соседстве и будут отличаться друг от друга как день и ночь. И волноваться, что вы недавно были в Чикаго и снова поедете в тот же штат, нечего. В Иллинойсе можно бывать тысячу раз и всякий раз будешь открывать для себя что-то новое.

Вечером, приехав из посольства домой, Виктор рассказал Ане о приглашении.

— Что собой представляет этот университет? — найдя на большой карте Америки университетский городок, к югу от Чикаго, вопросительно произнес Картенев. — Что за дух там царит? Что за нравы?

— Хочешь, я к соседям сбегаю? — предложила Аня. — У них наверняка есть подходящие справочники.

Соседями была семья Володи Снегова, корреспондента ТАСС в Вашингтоне. Снеговы жили в том же многоквартирном доме, двумя этажами выше. Через десять минут Аня возвратилась, неся несколько толстых книг. Положив их на журнальный столик, Аня крикнула мужу, который находился в это время в столовой:

— А кого я сейчас видела — а-а-а?

— Президента?

— Не-а!

— Ну, тогда не иначе как дух Мерилин Монро? Говорят, он поселился здесь со вчерашнего дня. Когда-то она бывала в этом доме.

— И снова нет, — весело возразила Аня. — Встретилась мне сама миссис Дортвуд, наша высочайшая соседка справа. И прошествовала она, высоко запрокинув голову, мимо — или нет, скорее, сквозь меня.

И Аня запрокинула голову и продемонстрировала мужу, как их соседка прошествовала «сквозь нее».

— А рядом с нею просеменила, точь в точь как ее хозяйка, «сквозь меня» ее такса — и так же задрав кверху нос.

Аня показала, как просеменила такса. Виктор хохотал.

— Пока ты там позволяла даме с собачкой пройти и просеменить сквозь себя, опять звонил наш новый знакомый Яков Вайнберг, — сообщил Виктор.

— И что — все то же? — нахмурилась Аня.

_ Что же он нового может придумать? — возразил Виктор уныло.

Вскоре после приезда Ани в Вашингтон им стал звонить по телефону «ваш бывший соотечественник Яков Вайнберг». Он звонил каждый день, кроме суббот, примерно в одно и то же время и начинал разговор, в котором хаял — подчас весьма нервно и злобно — все, что было оставлено им «там, в России». Поначалу этот агитатор «лучшего образа жизни» вызывал у Ани и Виктора вполне естественное желание спокойно поспорить. Однако разговора в таком духе не получалось — оппонент начинал кричать, смешно — по-детски браниться, даже плакать. Потом он стал вызывать раздражение. И вот теперь, как только они узнавали интонации его голоса, они мгновенно бросали трубку. Однако он был настойчив, этот Яков Вайнберг. И набирал их номер вновь и вновь. «Да он словно работу выполняет за определенную мзду!» — возмущалась Аня. «Работу — нет, — успокаивающе улыбался Виктор. — Подрабатывает вполне возможно». Вновь зазвонил телефон. Аня отключила его, выдернув штепсель из розетки.

— О! Нашел! — Виктор уселся в кресло, стал читать вслух: «По американским понятиям университет — древний; имеет три факультета; одновременно учатся одна тысяча сто-одна тысяча двести студентов; обширная библиотека, спортивный городок, общежитие; расположен в стороне от жилых массивов; недавно вступил в строй новый ансамбль университетских зданий».

— Все это звучит заманчиво, — проговорила Аня. — Что ж, я с удовольствием превращусь вновь на неделю в студентку.

— А я — в юнгу-студента, — улыбнулся Виктор.

Она тоже улыбнулась. она любила эти его морские словечки, оставшиеся у Картенева от службы на флоте.

А Картенев вспомнил свою первую поездку на юг Индии и выступление перед студентами частного привилегированного колледжа. В одном из его внутренних дворов, который был покрыт разноцветным тентом, собралось семьсот пятьдесят мальчиков и юношей. В большинстве своем крепких, упитанных. Их форма черные штанишки и курточки с короткими рукавами неприятно поразила Картенева. «Почему черная?» — в недоумении подумал он. А их агрессивность, переходившая иногда во враждебность, была ему просто непонятна. Все самые злобные вопросы, которые так или иначе затрагивает в материалах о Советском Союзе западная пресса, были обрушены на Картенева. Это его первое публичное выступление в Индии воистину явилось для него испытанием на умение мыслить точно, молниеносно, логично. Вопросы летели из разных концов двора. На первый взгляд казалось, что и задаются они без какой-то продуманной системы. Так, по крайней мере, показалось Виктору. Но система была. Когда позднее в Дели Картенев в подробностях рассказал о своем посещении колледжа Бенедиктову, посол рассмеялся.

— Есть и система, и бескомпромиссная логика, — сказал он. Существует она столько, сколько существует разделенное на имущих и неимущих человечество. Имя этой системе, логике классовая.

Виктору трудно было смириться с мыслью, что пятнадцатилетние мальчишки ненавидели его лишь за то, что он был представителем иного общественного порядка. Ненавидели люто, активно. И не скрывали этого. Формально он ответил на все их вопросы. Но он чувствовал, что его диалог с ними был похож на беседу с глухими.

Конечно, американские студенты — совершенно иной народ. Из разговоров со знакомыми американцами и коллегами по посольству Картенев знал, что они не любят длинных речей и уж совсем терпеть не могут ораторов, которые говорят по бумажке. Кульминация любой встречи — ответы на вопросы. Они воспитаны на иной культуре и в жизни руководствуются иными понятиями. но ведь это тоже учебное заведение отнюдь не для детей бедня- ков. Что ж, если все пойдет по сценарию, заранее разработанному в Госдепе — с отрепетированными и вызубренными вопросами, с разученными выкриками и сценками, с умелым и жестким, в меру жестким председательствованием — что ж, в таком случае его поездка будет похожа на холостой выстрел. Нет, будут и отчеты в прессе, будет и реакция объективных участников, не настроенных заранее оголтело против, будет и его отчет о поездке. Не будет весьма существенного — чувства удовлетворения, что ты сделал нечто, людям и тебе нужное. Да, именно людям и тебе, ибо кого же в самом деле мог удовлетворить диалог с глухими. А кому, как не дипломатам всех и всяких дипломатических представительств не знать, сколько подобных диалогов ежедневно ведется в бесчисленных столицах и прочих консульских и генконсульских городах земного шара…

— Смотри, какие густые, симпатичные рощицы сбежались вон в ту светлую и просторную долину! — воскликнула Аня, пригнувшись к ветровому стеклу и сняв солнечные очки.

— Это и есть «наш» университет, братишка, — улыбнулся Виктор, по-прежнему внимательно вглядываясь в полотно шоссе. Посмотрел в заднее зеркальце, вновь сдержанно улыбнулся: серая тойота висела на хвосте его понтиака как десять, как сто, как пятьсот миль назад.

У центрального подъезда административного корпуса университета стояли две девушки и парень. Они о чем-то разговаривали, улыбались, одна из девушек курила. На парне были серые брюки и новенькая светло-синяя джинсовая рубашка. Одна из девушек была в светлом платье, другая — в беленьких узеньких брючках и такой же беленькой курточке. Где-то вдали на дорожках кэмпуса виднелись одинокие фигуры людей. Было тихо, покойно, дремотно, Понтиак подкатил к подъезду, и когда Виктор выключил мотор, его и Аню поразили громкие птичьи трели. К машине не спеша подошел парень, оставив девушек на ступеньках в ожидании. «Вы из русского посольства? спросил он, и Виктор в который уже раз поразился жесткой красоте звучания американского английского. — Надеюсь, ваше путешествие было весьма приятным. Вице-ректор ждет вас. Он просил нас встре тить и проводить вас к нему». Подошли девушки, вложили анемичные ладони поочередно в руки Ани и Виктора. «Как у вас здесь красиво! — заметила Аня. — И тихо, как в лесу». «Покой нам только снится», — вдруг вспомнилось Виктору.

Они вошли в здание и двинулись по широкому прохладному коридору. Студенты и преподаватели то и дело попадались им навстречу, обгоняли их. Все смотрели на них с явным интересом, слышались какие-то веселые восклицания. Вице-ректор вышел из-за своего большого овального стола, энергично тряс руки, улыбался сквозь сильные очки. Худой, узкоплечий, с большой лысой головой — а ля Юл Бриннер — он поминутно поглаживал правой рукой свой невзрачный галстук и нюхал затем свои пальцы. Когда расселись за длинным столом, вице-ректор спросил: «Может быть, вы устали?» Виктор посмотрел на Аню, сказал: «Пожалуй, напротив, поездка нас взбодрила. Мы же сегодня из Питсбург. Там останавливались на ночь». «Ах так! — ректор улыбался, изучающе разглядывал Аню и Виктора. — Тогда я, пожалуй, введу вас немного в курс дела. Итак, на наши приглашения откликнулись девять стран. Зная о том, насколько обычно перегружены работой дипломаты, мы считаем подобный процент участия весьма и весьма высоким. Вся программа, как мы вам об этом и писали, рассчитана на неделю. Сегодня вы ознакомитесь с нашей альма-матер. Сегодня же и открытие недели. Во вторник, среду, четверг и пятницу мы проведем национальные дни восьми стран, по две в день. В субботу, если это не вызовет возражения с вашей стороны, будет проведен национальный день Советского Союза. Это делается с таким расчетом, чтобы в нем могли принять участие и многие родители наших студентов. Соответствующие предварительные приглашения им направлены. В воскресенье заключительный день, который мы предполагаем отметить спортивными состязаниями, концертом наших талантов и торжественным ужином». «Все это представляется разумным и привлекательным, — сказал Виктор. — Правда, меня немного смущает одно обстоятельство». «Что именно?» — быстро посмотрел на него вице-ректор и, погладив галстук, понюхал пальцы. «Не покажется ли другим обидным, что мою страну особым образом выделяют?» «Думаю, что нет. Советский Союз — великая страна. В конечном счете, от нас с вами зависит, быть ли этому миру свободным и счастливым, или полететь в бездну небытия. А теперь, если вы не возражаете, вот эта славная троица, — ректор показал на девушек и парня, которые встречали Картеневых, поможет вам разместиться и ознакомиться со всеми нашими достопримечательностями».

Студенческим общежитием оказались двухэтажные кирпичные коттеджи, расположенные в полумиле от административного здания.

— Вы, наверное, все здесь отличники, — с улыбкой обратился Виктор к девушке в белом костюме — Ивон.

— А вам самому, когда вы были студентом, так уж все время хотелось заниматься? — спросила подруга Ивон Джудит.

— Действительно, из того, что мы знаем о вашей молодежи, следует лишь одно — зимой, весной и осенью они денно и нощно учатся, а летом с энтузиазмом работают. Так ли это на самом деле? — невозмутимо спросил Эрнест.

— Конечно, так! — серьезно произнесла, перегнувшись через перила бельэтажа Аня. — Любовь позволяется лишь по специальному решению комсомола, за легкий смех студентов лишают еды и питья на сутки, а за особо громкий ссылают в Сибирь.

— Там даже созданы целые поселения, которые так и называются «Поселки для особо злостных хохотунов», — поддержал жену Виктор.

— Вот видишь? А ты спорила! — торжествующе заметила Ивон. Джудит переводила недоверчивый взгляд с Виктора на Аню и вновь на Виктора. А он, меж тем, продолжал:

— Вы, конечно, знаете о том, что недавно на центральной площади Иркутска публично высекли белого медведя Гришку за то, что он недостаточно громко пел революционные песни.

— Друзья! — Аня сбежала по лестнице в гостиную. — Неужели у вас не хватает элементарного чувства юмора, чтобы отличить правду от неправды, когда вы слышите или читаете что-нибудь о моей стране?

«Одного чувства юмора, пожалуй, будет маловато, — подумал Виктор. Тут, кроме знаний, причем желательно знаний, полученных от первоисточника (в ходе поездки по стране и в результате многочисленных встреч с живыми людьми), неплохо бы иметь хоть немного доброжелательности. А где ее взять, если с детских дней и до самых похорон американцу настойчиво вдалбливают в голову, что хуже советских и Советского Союза нет ничего ни на этом, ни на том свете, ни во всей Вселенной».

— Пожалуй, мы зайдем за вами через полчаса, — объявил Эрнест. — Вам же надо с дороги переодеться, привести себя в порядок. «Эти русские не так просты, — думал он, выходя из коттеджа вслед за Ивон и Джудит. — А на первый взгляд — типичные красные функционеры. Интересно, о чем они сейчас будут шушукаться между собой?».

— Этих мальчиков и девочек хорошо было бы послать на пару недель в международный молодежный лагерь где-нибудь на Волге, или на Украине, или в Молдавии, — говорила Аня, выходя из ванной, где она только что приняла освежающий душ.

Ловко придерживая одной рукой простыню, другой она доставала одежду из чемодана. «Красивая у тебя жена, Картенев», — внутренне разговаривал сам с собой Виктор, бреясь и вместе с тем наблюдая за Аней в зеркало.

«Красивая жена… Красивая… Сердце мое чует, устроят они нам здесь „красивую“ жизнь. Только вот вопрос — как? Прямая провокация? Не думаю. Слишком сонный, слишком вялый кэмпус. В другом уже демонстранты антисоветчики набежали бы толпами. Нет, что-то другое. Впрочем, чего гадать на кофейной гуще? Надо держать ухо востро, быть собранным. Вот пока и все…

Трудно говорить не по бумажке. Да, во-первых, не знаешь аудиторию. Ну, совершенно не знаешь. Еще студенты — туда-сюда. Но ведь будут и родители. И пресса. М-да. И потом — говорить и думать на чужом языке. И все же — без бумажки. „В ассамблеях по бумажке говорить запретить, дабы дурь каждого видна была“. Мудрый царь был Петр… Значит, так, от истоков славянства и до наших дней. Это ясно. На чем акцент делать вот вопрос. Положение женщины? Оно так, эта проблема сейчас в прессе здешней весьма яростно дебатируется. Сравнительный анализ? Может быть… Или остановиться на перспективах развития „третьего мира“? И в качестве примера рассказать о принципах наших взаимоотношений с Индией. Тоже идея. тем более, что идут разговоры о выходе США из ЮНЕСКО именно якобы из-за позиции третьих стран. Или поговорить всерьез о состоянии торговли между нами. Ведь низший за последние много-много лет уровень. Конечно, объем торговли отражает уровень межгосударственных отношений. Все так. Но вакуума в торговле не бывает. То, что теряют американцы, находят японцы, немцы, французы. Когда в середине двадцатых годов Форд строил у нас на Волге АМО, в Детройте в результате этого тысячи безработных получали работу»…

Увидев, что Аня сбросила с себя простыню, он отложил бритву, подкрался к ней, поцеловал шею, плечо.

— Витька, отстань! — Аня засмеялась, отошла от него на несколько шагов. — Придумал тоже — миловаться, когда через пять минут за нами придут.

Виктор снова подошел к ней, улыбаясь, обнял. Она вновь увернулась от него, отбежала: «Сейчас как дам по уху! И никакой дипломатический иммунитет не поможет».

Виктор вновь направился к ней, растопырив руки.

— Мамочка! — взвизгнула Аня и бросилась по лестнице на бельэтаж.

В этот момент раздался мелодичный звонок у входной двери. «Сейчас идем!» — крикнул Виктор.

— Что, съел, «братишка»? — Аня спустилась вниз, быстро надела изящный бело-голубой костюм — брюки клеш, матроска с отложным воротничком, стала причесываться. Виктор торопливо добрился, растер лицо одеколоном, сидел на стуле у входа, ждал жену.

— Ты их не очень пугай своими шуточками, — заметил он.

— Ты что же думаешь, они шуток не понимают? — возразила Аня.

— Я не студентов имею в виду, — почти сердито сказал Виктор. Студенты все поймут. А вот пресса, которая будет ловить каждое наше слово, та может исказить все, что хочешь. И еще добавить то, чего вовсе не было.

— Слушаюсь! — весело крикнула Аня, подходя к Виктору. Ваше указание будет выполнено, товарищ командир нашей семейной лодки. Да я им щас, да мы им щас, всем этим щелкоперам!

Университетская столовая была огромная, светлая, чистая. На выбор предлагалось не так уж много блюд. Виктор и Аня набрали всего понемногу, интересно было продегустировать «студенческие харчишки». Проход вдоль витрин с блюдами завершался, как обычно, кассой, за которой сидела пожилая, улыбающаяся негритянка. «Это первая черная, которую мы здесь увидели, отметил про себя Виктор. — Значит, обучение для них здесь, как я думаю, закрыто».

— За вас уплачено, — негритянка вернула Виктору ассигнацию, которую он положил на кассовый прилавок. — И за вас тоже, — негритянка кивнула Ане.

Хотя столик был небольшой — на четверых, но за ним со своими подносами разместились все пятеро: Аня, Виктор, Эрнест, Ивон и Джудит.

— Вы в России сколько раз в день едите? — с осторожной улыбкой спросила Ивон. Аня с удивлением смотрела на американку.

— Сколько раз хотим, столько и едим, — тихо, но с явным вызовом ответила Аня.

— Вы на нее не обижайтесь, — вступилась за подружку Джудит. — В наших газетах пишут, что у вас вечно нехватка продовольствия и товаров ширпотреба. то того нет, то этого. А когда что-то появляется, то сразу вырастает очередь… — Она заколебалась, но закончила свою мысль: — Чуть не на милю.

— Мы всегда заботились прежде всего о защите нашей революции, продолжала тихо Аня. «Щеки пунцовые, первый признак волнения», — думал, глядя на жену, Виктор. — Ибо «грош цена той революции, которая не умеет себя защитить». А как ее защитить? Строить тяжелую индустрию. И мы ее строим, строим. Ведь нам всегда угрожали — то Антанта, то Гитлер, то атомная и водородная бомбы. денег у страны на все не хватает. Ведь если в сельское хозяйство и в легкую индустрию вложить нужные суммы, и нехватки не будет, и очереди исчезнут. Пока таких сумм, увы, нет. А внешние займы чреваты. Азы политэкономии.

— И азы политики, — добавил Виктор. — И вы и мы тратим миллиарды на вооружение. Если бы обратить их на мирные нужды, можно было бы сделать счастливыми сотни миллионов людей.

— Мы считаем, что этого не хотите делать вы, — срывающимся баском произнес Эрнест.

— Мой юный друг, — Картенев прищурился, заговорил медленнее обычного. — Что значит «мы считаем», «вы считаете»? Есть на свете такая упрямая штука — факты. Возьмите наши мирные инициативы только последних лет. Ни одну из них ваша администрация не поддержала. заметьте, ни единую!..

У выхода из столовой их встретили два парня. У обоих лица заросли обильно волосами от виска до виска. Одеты они были в довольно потрепанные джинсы и безрукавки. Ноги были босыми. Парни о чем-то вполголоса совещались.

— нам сказали, что вы из русского посольства, — обратился к Виктору тот, что был пониже.

— Да, это так, — подтвердил Виктор.

— Очень рад, — парень протянул Виктору руку. Бенджамин Девис, председатель студенческого комитета «Против ядерной смерти». Наш университет расположен в предместьях Чикаго. Мы приехали пригласить вас выступить у нас в понедельник. Вы сможете?

«Возвращаться домой нам все равно нужно через Чикаго, подумал Виктор. — Почему бы и не выступить, если приглашают?».

— В какое время? — спросил он.

— Ровно в полдень, если вам это подходит, — быстро ответил Дэвис. Спасибо, мы вас будем встречать у южного въезда в кэмпус в половине двенадцатого в понедельник.

Дэвис помахал всем рукой и через минуту исчез вместе со своим молчаливым спутником. Меж деревьями несколько раз мелькнул их старенький фольксваген, и все стихло…

Вечером в актовом зале собралось около тысячи студентов. На сцене по обе стороны от вице-ректора расположились иностранные представители. Трое были из Африки, трое из Латинской Америки, и двое — из Европы. Виктор оказался между африканцем и европейцем. Процедура была продумана до мельчайших деталей. Однако случилось непредвиденное. Когда вице-ректор представлял третьего африканца, у правого входа в зал послышался шум. Он постепенно рос, пока в зал не вошли с громкими криками человек десять-двенадцать. Все они были в черных полумасках. Передние несли транспарант, на котором большими буквами было написано: «Черномазые, убирайтесь прочь в свою вонючую Африку!». Из выкриков выделялись: «Назад, на деревья, — поближе к бананам!», «Кандалы и наручники — лучшая одежда для черных!», «Да здравствует ЮАР!».

Виктор увидел, как вице-ректор изменился в лице. Выражение благожелательности сменил откровенный испуг. «Господа! поспешно выкрикнул он в микрофон. — Господа! Прошу вас прекратить эту недостойную демонстрацию и покинуть зал». В ответ кто-то крикнул: «Сейчас мы и тебя пристрелим, жалкий прихлебатель черных ублюдков!». В зал ворвалась еще одна группа в черных полумасках. Эти выплескивали лозунги через мегафон. который оглушал всех сидевших рядом с проходом. Вице-ректор беспомощно бормотал что-то в микрофон, но теперь его совсем не было слышно. В этот момент Виктор увидел, как со сцены сбежал в зал Эрнест. Он подошел к человеку, который сидел в первом ряду вблизи от прохода. Между ними произошел короткий разговор. Человек медленно поднялся, посмотрел куда-то в зал, махнул рукой, нехотя хлопнул в ладоши. Мгновенно поднялись на ноги полицейские, которых раньше не было видно. «Да их тут человек тридцать-сорок!» — подумал Виктор. Полицейские так же медленно, так же нехотя вышли в проходы и стали теснить демонстрантов. делали они это без шума, ловко, профессионально.

«Ничего себе, миленький лозунг — „Да здравствует ЮАР“, возмущалась Аня. — Вот оно, страшное лицо расизма. наглого. Откровенного. Такие вершат уд Линча. Такие носят балахоны Ку-Клукс-Клана. такие — самый прямой и самый верный резерв национал-социализма».

— Я приношу извинения за то, что нас отвлекли от того, ради чего мы здесь сегодня все собрались, — все еще дрожащим голосом произнес вице-ректор. Правда, говорил он это с нервной улыбкой. — В нашей стране каждый волен высказывать все, что он считает нужным. Так что маленький шум, созданный демонстрантами, предлагаю считать ничтожными издержками абсолютной свободы индивидуума. «Представляю, какими издержками нас порадуют в субботу, в наш день», — поеживаясь словно от холода, подумал Виктор.

Впрочем, он ошибся. Правда, народу пришло больше, гораздо больше, чем на все другие национальные встречи — человек семьсот. И единственным нарушителем спокойствия оказался одинокий пикетчик, который ходил кругами перед входом в здание и нес в руках довольно длинную палку, к которой был прибит плакат. Текст на плакате гласил: «Советский империализм единственная и главная угроза миру и свободе!». Пикетчик был хорошо сложенным человеком лет сорока. Он непрестанно жевал резинку и, казалось, не обращал никакого внимания на иронические замечания студентов, спешивших в зал. Одет он был весьма своеобразно: бриджи с сапогами, американская армейская рубашка, советские погоны с одним просветом и с четырьмя звездочками для старших офицеров на каждом, немецкая военная каска времен второй мировой войны. За широченным поясом торчало несколько пистолетов самых различных систем.

— Чем не огородное пугало! — шепнула Аня на ухо Виктору, когда они проходили мимо пикетчика. Виктор сделал вид, что он не расслышал ее слов. И только когда они были уже в зале, сказал:

— Ты вчера легла спать в десять. А я в одном из ночных выпусков телевизионных последних известий видел, как такое вот «огородное пугало» укокошил одиннадцать человек. Так, ни за что. Только потому, что они имели несчастье попасть на глаза очередному шизоиду.

Выступление Виктора «Россия — вчера, сегодня, завтра» слушали, поначалу затаив дыхание.

— Бывали ли вы в Киеве? Да, воистину это один из красивейших городов мира. И знаете ли вы, что Киев — матерь городов русских?

И он начал со связей Киевской Руси с Византией. «Американцы с гордостью меряют свою историю мерками девятнадцатого, в лучшем случае восемнадцатого века. Пусть почувствуют, сколь древна цивилизация славян». Услышав о том, что через несколько лет будет отмечаться тысячелетие крещения Руси, зал оживился, заговорил. Затем вновь все затихли… Пошли вехи героической поступи России: год 1242… 1380… 1612… 1709… 1812…

— Мы ведем отсчет нашей новейшей истории от 1917 года. Мы знаем, что многим это не нравится. Но это, как говорится, их личное дело… У нас много достижений, о которых не «помнят» на Западе. Когда говоришь, что первый человек в космосе был советский, наши критики пожимают плечами: мол, ну и что же. Зато когда у нас засуха и неурожай, они вопят на весь мир: «Советы все свои беды сваливают на засухи и войны». Кстати о войнах. Недавно по одному из незначительных каналов американского телевидения был все же показан фильм «Неизвестная война». О чем бы, вы думали, этот фильм, о какой войне? О нашей Великой Отечественной против Гитлера. оказывается, для вас это неизвестная война. А мы в этой «неизвестной» потеряли 20 миллионов человек. Это ли не пример двух диаметрально противоположных подходов и двух оценок одного и того же исторического события. И какого события! Мы заслонили грудью своей мир от коричневой чумы. И терпеливо ждали три года, пока откроется второй фронт. Не просто ждали — истекали кровью.

— Я воевал в Италии, — прервал Картенева грузный пожилой человек в очках, взяв один из микрофонов, расставленных в зале. — Я склоняю голову перед их великими жертвами.

— И мы чтим память союзников, погибших в Европе, Африке, на Тихоокеанском театре военных действий.

— Я что хочу спросить, — ветеран немного замялся, но через мгновение все же решился- Сто миль проехал сейчас, чтобы услышать ответ от живого русского — как вы представляете себе будущее, если человечество уцелеет, сохранит себя?

Ветеран застенчиво улыбнулся, говоря что-то тихо своей соседке, сел, стал протирать очки.

«Как здорово, что этот ветеран оказался в зале, — думала Аня, глядя на мужа. — И вообще, какие американцы доброжелательные люди. Конечно, ведь мы же вместе воевали».

— Вижу мир прекрасным и счастливым, — вдохновенно говорил Виктор. Вижу нашу планету, очищенную от болезней и голода, свободную от ненависти и злобы. Вижу человека будущего всегда готового на подвиг ради ближнего; человека вдохновенного творчества и щедрой души; человека бескорыстного и чистого в побуждениях и делах.

Наше общество — содружество оптимистов и мы верим в такое будущее и строим его.

— И это будет, конечно, ваше коммунистическое будущее? с сарказмом вопросил высокий седой старик, поднявшийся во втором ряду.

— Да, это будет новая общественная формация.

— Бэттер дэд, зэн рэд![6] — скандировала через минуту добрая половина зала. Многие сжимали над головой кулаки, лица искажались гримасами злобы. Картенев смотрел на топающий, улюлюкающий зал и видел такое родное, такое близкое лицо мамы. «Ты тоже воюешь, сынок. И в тебя тоже стреляют». Мама смотрела на него чуть грустно и чуть торжественно. Ветер развевал полы ее шинели, и было видно, что она пробита пулями и осколками.

— И кричите вы, господа — не кричите, сие от вас, увы, не зависит, стараясь перекрыть шум в зале, громко сказал в микрофон Виктор. — Никто вам ничего не собирается навязывать. Но часы истории не остановить. Много и в разные времена было всяческих попыток повернуть их ход вспять. Вспомните еще раз вторую мировую войну. Вспомните Сталинград. Лучшие сыны и дочери моего народа шли на смерть во имя будущей счастливой жизни. И если наши армии встретились на Эльбе как добрые со- юзники и друзья, то это был триумф разума, триумф здравого смысла.

Теперь его слушали со вниманием. В зале были и те, кто помнил Сталинград, помнил встречу н Эльбе, читал о них.

— Но если мы могли быть союзниками тогда, в битве против общего и злейшего врага — фашизма, то почему мы не можем хотя бы сосуществовать теперь? И не просто сосуществовать, но и вести совместный бой против врагов, которые являются общими для вас и для нас. Я имею в виду рак, нищету, голод.

У нас различные социально-экономические системы. Нас разъединяет пропасть предрассудков, взаимного незнания, недоверия. так неужели разумно рыть эту пропасть глубже? Так ведь можно и до всеобщего уничтожения дойти. на мой взгляд, куда мудрее и конструктивнее найти точки приложения общих усилий и ресурсов ради общего блага…

Не успел Эрнест, который председательствовал на вечере, объявить, что «начинается сессия вопросов и ответов», как в зале поднялось много рук.

— А правда, что из Москвы до Владивостока на поезде ехать больше семи дней и семи ночей? — спросил отутюженный блондинчик и, покраснев, сел.

— В какой части Советского Союза расположен Вьетнам? задавший этот вопрос плечистый парень в светлом спортивном костюме вышел в проход и, видимо, чтобы не терять времени на возвращение на свое место, уселся тут же в проходе на пол.

— Женятся добровольно или по партийному принуждению? женщина лет пятидесяти строго смотрела на Виктора и Аню…

Наконец вопросы иссякли. «Я могу отвечать?» — шепотом спросил Эрнеста Виктор. Тот поспешно кивнул, и Картенев небрежно придвинул к себе один из микрофонов. «Спокойно, спокойно, — в то же время мысленно приказывал он себе. — Самообладание и выдержка — вот что главное. Дирижеры этого провинциального Конкурса Любознательных хотят вывести тебя из равновесия. зачем же ты будешь делать им такой подарок? Спокойствие и еще раз спокойствие. И улыбочку, сэр, изобрази улыбочку, да пошире! Ага, примерно вот так!».

— Когда мы отправлялись сюда из Вашингтона, я предполагал, что вы очень мало знаете о моей стране. Но я не думал, что столь мало. И столь превратно. Хотя последнее обстоятельство я могу понять. Итак, по порядку. Да, от Москвы до Владивостока скорый поезд идет семь суток. А это значит, моя родина — самая большая страна в мире, и не скрою, мне приятно об этом сказать еще и еще раз. И не потому, что я хочу похвастаться — «Вон мы какие огромные, завидуйте! У нас все есть. А раз огромные и раз все есть, значит, мы сильные! Бойтесь нас!» — Нет, совсем по иной причине говорю об этом вам сегодня. В мире много пишут и спорят о загадочном феномене таинственной славянской душе. Чтобы хоть чуть-чуть приподнять завесу над этой «таинственностью», скажу — на мой взгляд, бескрайние просторы России во многом способствовали широте русского характера. А где широта — там и удаль. Там и доброта, и веселье, и бесстрашие. Там и мерка всему громадная — и счастью, и горю, и правде, и чести. И в дружбе мы до конца идем, и во вражде страшны и беспощадны.

Да, из Москвы до Владивостока поезд идет семь дней и семь ночей.

Теперь вопрос следующий: «В какой части Советского Союза расположен Вьетнам?». Я думаю, вряд ли имеет значение, что является его подоплекой элементарное невежество, безудержная жажда провокаций или не столь уж наивное желание сенсации. Пользуясь обильным присутствием прессы, почему бы не покуражиться над советским дипломатом. Жаль, что на этот вопрос не могут ответить тысячи и тысячи американских парней, сложивших свои головы в далеких вьетнамских джунглях. А десятки тысяч искалеченных, раненых. получивших увечья от своего же «оранжевого» облака — ох, как выразительно ответили бы они вам на любой вопрос, касающийся Вьетнама! Я видел их шествия у Капитолия и Белого Дома. Я мог бы на память процитировать надписи на плакатах, которые они несли, и лозунги, которые они скандировали…

В зале стояла такая тишина, что казалось, люди боятся шелохнуться, вздохнуть. Вдруг в одном из задних рядов резко встала девушка, девочка, почти ребенок — щупленькая, маленькая, с головой, покрытой золотистыми кудряшками.

— Браво, русский, все — правда, все точно так и есть. Или кто-нибудь может оспорить хоть единое его слово? У меня отец там, во Вьетнаме… И за что? За что?! — она захлебнулась в рыданиях, закрыв лицо ладонями.

Никто не повернулся на ее голос. Все продолжали сидеть, потупив глаза, в абсолютном молчании.

— Теперь о любви и партийном диктате. Моя жена может рассказать в подробностях о том собрании, на котором решалась наша судьба, — Виктор едва заметно улыбался, выжидательно смотрел на Аню.

— Как же, как же! Присутствующим здесь родителям будет особенно интересно об этом услышать, — поддержала его она, пытаясь отыскать взглядом женщину, задавшую вопрос. — Нас познакомили минут за пять до собрания. Потом часа полтора обсуждали достоинства и недостатки каждого из нас. Потом единодушно постановили: «Пара подходящая. А посему — быть ей образцово-показательной коммунистической семьей». Нас, разумеется, и не подумали спросить. Решили — и точка. Так это у нас делается. Вы спросите а любовь? А при чем тут любовь? Любовь — это буржуазный предрассудок. так вот и живем — сколько уже лет прошло. Выполняем решение собрания, крепим изо всех сил семью, ячейку государства.

— Надеюсь, вы понимаете, что это был всего лишь розыгрыш, заторопился Виктор, видя, что аудитория не принимает иронию Ани. Поверьте, нам трудно всерьез отвечать на подобные вопросы. Они звучат для нас фантастически нелепо. Извините.

«Неужели все молодые американцы такие нелюбопытные? думала Аня, пока Виктор отвечал на вопросы. — неужели все они так слепо верят тому, о чем пишут их газеты и трубят их телевидение и радио. Неужели их социальная активность мертва? Страшно. Это же своего рода атрофия вкуса к жизни. Модная западная болезнь, исток которой — пресыщение». Она вспомнила разговор с вице-ректором во время вечеринки на дому у одного из профессоров университета.

— Студенческая жизнь в университете зависит от того, что происходит в окружающей социальной среде, — сказал тогда вице-ректор, поглаживая галстук. — Знаете, как у океанских волн — бывает апогей девятой волны, а бывает и абсолютный штиль.

— Значит, сейчас… — Аня умышленно не завершила фразу.

— Штиль! — сделал это за нее с удовольствием вице-ректор и понюхал пальцы. — Абсолютный штиль.

Вспомнила она и трактовку характера среднего американца, которую слышала от модного нью-йоркского писателя. «У вас в России больше преподавателей английского языка, чем у нас студентов русского. Вы всегда интересовались всем, что происходит в мире. Американец поглощен своей семьей, своим домом, своим автомобилем. Ну, в лучшем случае, его может в какой-то степени интересовать его сосед. И не более того. Вот почему, скажем, война во Вьетнаме была с самого начала крайне непопулярна. Это была не его война. Какое ему дело до Вьетнама?».

Народу в зале заметно прибавилось перед самым началом кинофильма. Кроме документальных, Виктор привез свой и Анин любимый художественный «Сорок первый». Однако не была еще прокручена и половина ленты, а Виктор с недоумением обнаружил, что люди тихонько и медленно покидают зал.

— Может ли быть, что мы настолько психологически несовместимы? — с горечью прошептала Аня. — Смотри, им не нравится то, что мы считаем почти шедевром.

Виктор молчал. «Ну, хорошо, предположим, что сейчас в студенческом движении явный спад, — думал Виктор. — Вполне возможно. не может быть, по-моему, одного — такого студенчества, у которого интереса к жизни, в широком смысле, нет или почти нет. Правда, студенты одного колледжа — это еще не студенчество. Но, дьявол их побери, где же огонь в глазах? Где те ребята, которые сжигали призывные повестки во Вьетнам? Где те парни и девушки, те отчаянно смелые бунтари, которые бросали правду в лицо администрации, не думая о последствиях?».

Уже в фойе Виктора и Аню нагнал парень борцовского телосложения. Он откашлялся. Заговорил страстно, быстро: «Вы не судите по нашему колледжу о всех студентах страны. Здесь учатся в основном отпрыски „денежных мешков“. Я ни за что в жизни сюда бы не попал, если бы не благотворительный фонд моего штата для одаренной молодежи. Но таких, как я, здесь всего 19 человек. Девушки и юноши настоящей студенческой Америки, поверьте мне, это сила. Они против войны. они против расизма. Они хотят дружить с молодыми ребятами из Советского Союза. так и передайте дома — мы хотим жить в дружбе».

Он крепко пожал руку Виктору и Ане и исчез в одном из коридоров.

На улице одинокий пикетчик уныло отмеривал шаги. Светила огромная, ласковая луна. Сквозь дремотную тишину кэмпуса изредка, как бы нехотя, пролетали призывные трели каких-то птиц. Пролетали и замирали в кронах деревьев. Аня и Виктор прогуливались перед сном по дорожке вдоль баскетбольных площадок. Чей-то голос из кустов позвал негромко: «Ты идешь, Паула?». И снова все стихло.

«Как хорошо, что здесь есть такие парни, — подумала Аня. — Только вот много ли их?». Вслух сказала:

— Странно как-то. Что, спят все, что ли? При такой луне, при таком тепле, при таких райских запахах?

— Вот как раз сейчас ты очень ошибаешься, — тихонько рассмеялся Виктор и, чувствуя, что рука Ани, которую он держал, напряглась, быстро поцеловал ее в щеку, потом в губы. Просто им здесь надоедает за день. И сейчас они сели в машины и разъехались кто куда. На озера — помнишь, мы довольно долго ехали вдоль них. В местные пабы. На киностоянки. наконец, просто куда-нибудь в окрестные леса. ты помнишь, как мы с тобой любили бродить летом ночью при луне по Нескучному?

— Тоже мне, публика! Бензин не жалеют, шляются в своих автоколымагах по ночам, — проворчала Аня. И, отвернувшись от Виктора, улыбнулась. Ибо сама сознавала, что не права…

— Как ты думаешь, много здесь таких парней, как этот, последний? все же не удержалась она от вопроса.

— Хотел бы надеяться, что немало, — ответил Картенев. Очень хотел бы…

И еще он подумал, что на чикагском телевидении ему выступать было куда интереснее, чем в этом сытом и таком благополучном, таком безмятежном «Храме наук». В тысячу раз труднее. Но и интереснее. Тогда последний телефонный вопрос был, пожалуй, единственным нейтральным, не враждебным. «Сэр, что произвело на вас наибольшее впечатление в Америке?» Картенев молчал, задумавшись. Ведущий мельком взглянул на часы.

— На ответ у вас есть двадцать пять секунд. Итак, что произвело на вас самое сильное впечатление в этой стране?

— Да, да, — словно перебирая в уме воспоминания, сказал Виктор медленно, негромко. — Конечно, встречи с американцами.

Если бы время позволило, он рассказал бы о мимолетной встрече в Бауэри. Они ехали на автомобиле в Нью-Йорк с Левой Елиным, вторым секретарем консульского отдела. В город попали в начале шестого вечера. Час «пик» только начинался, но машины уже ползли со скоростью сонной улитки. Ему захотелось размяться. Лева оставался за рулем, а Виктор вышел и побрел по тротуару вдоль каких-то довольно мрачных строений — не то складов, не то покинутых жильцами домов из-за их явно аварийного состояния. Прямо поперек тротуара лежали люди. Стояла теплая осень. Лежавшие спали, курили, спокойно разглядывали вереницы автомобилей. Одеты они были по-разному: в старые, видавшие виды тройки и дырявые свитера и изрядно потрепанные джинсы. У одних под головой лежал кирпич, другие укрывались несколькими толстенными газетами. Трудно было определить возраст этих людей. Все были с могучей щетиной, темно-серыми от пыли и сажи лицами. И никто не обращал никакого внимания на «одинокого чудака», который по своей собственной доброй воле решил глотать клубы копоти вони, дабы «познать истину». так Виктор сам думал о себе и, улыбаясь, неспешно продолжал идти. Он не заметил, как перед ним возникла фигура высокого, тощего старика. С красными воспаленными веками, длинными космами сальных седых волос, одетый в неопределенного цвета рваную рубаху, в пижамные штаны, которые поддерживала повязанная поверх них бумажная бечевка, он являл собой в высшей степени странное и, вместе с тем, живописное зрелище. Картенев остановился. Какое-то время они изучали друг друга.

— Извините, ваша честь, — заговорил неожиданно приятным баритоном старик, — некоторым образом сижу на мели.

— Как же это? — решил поддержать разговор Виктор.

— Не выдержал жизненных бурь, потерпел кораблекрушение.

— Кем вы были по профессии?

— Кем я только не был! — он пожевал прокуренными зубами, помолчал. От управляющего компанией морских перевозок до подметальщика улиц.

— А семья?

— Моя команда — жена. дочь — вся пошла на дно. Я еще, слава Иисусу Христу, на плаву. Да недолго уж осталось скитаться по морю жизни.

— Но почему, почему? — вырвалось у Картенева.

— Эх, ваша честь, добрый вы человек, — словно утешая Виктора, произнес кротко старик. — Откуда мне знать — почему? Великая это, впрочем, штука — уметь в жизни принимать достойно оплеухи судьбы. Вот я лично легче их принимаю, когда приму внутрь стаканчик-другой грога.

Собеседник молчал. тогда старик сморщил лицо в просящей улыбке и плаксивым голосом протянул: «Ваша честь, предоставьте старому морскому волку заем в размере одной зелененькой. Вам — не в великую убыль, а мне во благородное спасение. Выпью глоток за вас, глоток за себя, глоток за Президента. У меня в душе один Президент — Господь Бог. Все остальные никчемный балласт».

Картенев протянул ему доллар. Старик взял его с поспешностью, дрожащим голосом объявил: «Салют наций из всех орудий, ваша честь». И исчез в темном дверном проеме.

Виктор мог бы рассказать и о другой встрече, тоже в Нью-Йорке. Не называя фамилий, разумеется. Как-то Беатриса пригласила Виктора и Аню на ленч к отцу. Картеневы не знали, что это было сделано по просьбе Джерри. Не знали они и другого. Когда Беатриса приехала в редакцию после церемонии у Теннисона по поводу выпуска книги «русская кухня», чтобы написать об этом отчет в завтрашний номер, ее встретил Тэдди Ласт. «Ну, как галушки у Артура?» — спросил он, свободно выговаривая странное славянское словечко. «Гальюшки как гальюшки, — небрежно бросила Беатриса. — А что?» «И никаких инцидентов?» — продолжал расспрашивать Флюгер. «Нет. Я, во всяком случае не заметила». «Такое заметила бы! — Флюгер хохотнул. Мой приятель из ФБР помнишь я тебе о нем как-то говорил? рассказал, что этому русскому дипломату Картеневу, приятелю твоего черномазого, наши парни подлянку должны были кинуть. Застукать на месте лжевербовки». И Флюгер рассказал, как предполагалось осуществить операцию «Крапленая карта». нацелена она была не именно против этого русского. Просто такая акция позарез нужна была сегодня, и он, как говорится, подвернулся под руку. Значит, сорвалось, значит, не сработало. Жаль. «Но ведь это же дурно пахнет!» — возмутилась Беатриса. «Это не косметика, — сквозь зубы процедил Флюгер. — Это политика…»

Джерри принял их в малой гостиной. До ленча оставалось минут пятнадцать, и Беатриса, увела Аню к себе наверх. Предложив гостю крепкий мартини, хозяин дружелюбно его разглядывал.

— Вы москвич? — спросил он наконец.

— Да, — почему-то поспешно ответил Виктор.

— Коренной?

Это слово, сказанное по-русски, без акцента, поразилоКартенева.

— Я несколько раз в разное время по делам бывал в России. В один из приездов жил в Москве полтора месяца, — рассмеялся Парсел, очень уж забавно выглядел в состоянии искреннего недоумения этот русский.

— Значит, язык не забыли? — спросил по-русски Виктор.

— Местами, — ответил Джерри. — Но нет практики. Так что лучше давайте по-английски.

— Родился я в Киеве. Но в Москве живу с самого раннего детства.

— А где, в каком районе?

— В Замоскворечье.

— Господи! Ордынка, Пятницкая, Серпуховка?

— Курбатовский переулок.

— Значит, совсем рядом с кондитерской фабрикой «Марат»?

— Да, — заулыбался Виктор. «Чертовщина какая-то, — подумал он. Американец, сам Джерри Парсел — и запросто швыряет в воздух русские идиомы, Москву знает не хуже меня. рассказать нашим — никто не поверит».

Джерри с удовольствием наблюдал за произведенным эффектом. Зачем он попросил Беатрису пригласить этих русских? От ЦРУ он получил информацию, что пресс-атташе Картенев весьма и весьма активен. Кроме того, он знаком с Беатрисой. Господи, одного этого было достаточно, чтобы Джерри захотел лично взглянуть на Виктора Картенева. В русском посольстве в Вашингтоне он бывал почти ежегодно на приеме в честь большевистской революции. Пропускал этот прием лишь когда бывал в ноябре за границей. Однако на дипломатических раутах он любил как следует выпить и основательно закусить. Разговоры там обычно бывают отрывочные, клочковатые. Собеседники пожилые, обстоятельные, голодные до новостей — посол — несменяемый Добрынин, советники. А тут молодая пара, недавно приехала из Москвы. Уже чуть не стала жертвой топорной работы наших «русских экспертов» (ему в общих чертах рассказала об операции и «Крапленая карта» Беатриса, детали он выяснил по своим каналам). И, конечно, самое главное, что интересовало Джерри Парсела в Картеневых, можно было бы сформулировать в виде вопроса, не покидавшего его в последнее время: «Каково молодое поколение русских?»

— А один мой знакомый жил, знаете ли, в «Метрополе», работал по контракту, — Джерри закрыл глаза, нюхал свой мартини. — От безработицы к вам в тридцатые годы сбежал. Страшная вещь — безработица, упаси Господи. Не так ли, мистер Картенев?

— Конечно, — согласился Виктор. — Я знаю о ней лишь из нашей истории.

— И из практики Запада, — подсказал Джерри.

— Да, — согласно теории Маркса, капитализм немыслим без безработицы. Вот сейчас в Штатах десять миллионов безработных? Двенадцать? Пятнадцать?

Кивая в знак согласия, Джерри думал, со сколькими людьми в посольстве пришлось Картеневу согласовывать свою встречу с «этой акулой Уолл-Стрита Парселом». И какой подробный еще придется писать отчет. Что ж поделать, неизбежная рутина.

— Вы, я надеюсь, знаете, что в Советском Союзе уже много лет существует скрытая безработица? — небрежно спросил Джерри. — И что она исчисляется миллионами человек?

— Это выдумки вашей пропаганды, советологов! — воскликнул Виктор.

— Возможно, — спокойно заметил Джерри.

— Это так, — горячо настаивал Картенев. — Везде и всюду вы увидите объявления «Требуются, требуются, требуются…».

— Допустим, допустим, — вновь согласился Парсел. — Хотя я имел в виду несколько другое. Ладно. Ну, а как вы смотрите на тенденции сепаратизма, которые с течением времени заметно развиваются во всех ваших союзных республиках, кроме России, разумеется?

— Я убежден, что вы выдаете желаемое за действительное. Во время войны немцы делали расчет примерно на то же. И просчитались.

— Скажите, о вашему мнению, возможен ли был бы у вас Уотергейт? Джерри сменил тему. — Я имею в виду исход дела.

— Уверен, у нас невозможна была бы организация подобного подслушивания. По чисто этическим соображениям, — твердо сказал Виктор. «Нет, он не ханжа. И не лжец, — решил Джерри. Он просто фанатик. И меня боится. И записи разговора боится. Что же, это его право».

— Обычно отцы брюзжат в адрес детей, — словно обращаясь к самому себе, проговорил Джерри. И, повернувшись к Виктору: — Сегодняшние юноши и девушки, они пойдут умирать за красное знамя, за серп и молот, как их деды, отцы, старшие братья?

— Эти же вопросы иногда возникают и в нашей печати, заговорил после довольно большой паузы Виктор. — Вы — иностранец, для меня из ваших уст подобное звучит естественно. Когда же такое сомнение высказывают соотечественники, я возмущаюсь до глубины души. Поводом для сомнения бывает, как правило, поведение выродка. Но ведь земля наша держится многие века не на выродках. Нет!

Когда сели за стол, Джерри, провозгласив тост за гостей, спросил, глядя то на Аню, то на Виктора: «Вы могли бы, видимо, не ехать в Соединенные Штаты? Но приехали. Зачем?» «Я переведу предельно точный вопрос моего папы, — вмешалась Беатриса. — В чем вы видите здесь свою миссию?» «Из тебя выйдет со временем неплохой посол США», — усмехнулся Джерри. «Нам мечталось посмотреть на Америку изнутри, — сказала Аня. — Ваша страна потрясающе интересна!» «Это верно, — согласился с женой Виктор. — Но главное все же в другом. Я очень хочу, чтобы наши страны ладили. И я мечтаю, мы мечтаем внести свою — пусть малую — лепту в это нужное всем американцам и советским людям дело». «Наивные мечтатели, — спокойно потягивая мартини, думал Джерри. — Если бы от вас что-то зависело. Если бы от вас хоть что-то зависело…»

Последний вопрос, который Парсел запомнил, задала гостю Беатриса. Передавая ему коньячную рюмку, она спросила: «В чем, по-вашему, счастье жизни? Вашей жене я уже задавала аналогичный вопрос». «Вы знаете как Маркс ответил на этот вопрос?» «Нннет». «В борьбе». «Вы такой правоверный марксист?». «Творческий, мисс Парсел. Я вижу счастье в борьбе и любви». «Браво, мистер Картенев! — воскликнул Джерри. — Браво!..»

Утром, в понедельник, когда Виктор выносил из коттеджа чемоданы, чтобы уложить их в багажник машины, появились Эрнест, Ивон и Джудит. Они подошли к машине молча, тихо поздоровались, и так и стояли, не говоря ни слова, пока Виктор и Аня не уселись в понтиак. Окна были раскрыты, Эрнест подошел к дверце водителя, девушки — к Картеневой.

— Вице-ректор просил меня передать вам его извинения, говорил полусонный Эрнест. — Он не сможет прийти попрощаться с вами, но желает вам доброго пути и искренно благодарит за то, что вы смогли к нам приехать. От себя добавлю, что студентам весьма понравилось ваше выступление.

Виктор протянул руку, Эрнест вяло ее пожал. Ивон в то же время говорила какие-то банальные слова благодарности, когда, не дождавшись, пока она закончит фразу, Джудит наклонилась к Ане и поцеловала ее.

— Нам так о многом хотелось бы с вами поговорить, — сказала Джудит. — Когда я буду в Вашингтоне, я хочу обязательно вам позвонить. Можно?

— И позвонить, и прийти к нам в гости! — сказала Аня, тронутая порывом девушки, и внезапно почувствовала, как на глазах закипает прощальная слеза.

Она все еще махала рукой девушка и Эрнесту, а Виктор уже медленно выезжал из кэмпуса на хайвей. Никто им навстречу не попался, стояла сонная тишина, и даже птицы, обычно весело перекликавшиеся разноголосыми трелями по утрам, пели, казалось, с трудом превозмогая дремоту. Когда они были почти на вершине холма, Аня обернулась, посмотрела в заднее окно. Университетских зданий уже не было видно. В лучах утреннего нежаркого солнца где-то внизу в нежно-сиреневой дымке зеленели уютные рощицы, да, рассекая их, причудливым изгибом темнела медленная, словно застывшая река.

В половине двенадцатого Картеневы подъехали к тому месту, где их должен был встречать Бенджамин Девис. Это был один из многочисленных боковых въездов в кэмпус популярного чикагского технического колледжа. Здесь начиналась тенистая аллея многолетних лиственниц, под которыми разместились два-три неприхотливых деревянных столика со скамейками. «Подождем, — сказал Виктор Ане, опускаясь на одну из них. — риканцы, обычно, точны». Аня открыла дверцу, но из машины не вышла. Сидела, откинув голову, прикрыв глаза широкой розовой панамой. Неожиданно пронзительно завыла сирена и к понтиаку подкатили два полицейских мотоцикла. Один заехал спереди, другой — сзади. Полицейские посмотрели на номера и, не сказав ни слова, удалились по аллее к колледжу.

— Это еще что за явление? — вполголоса промолвил удивленный Картенев. Задремавшая было Аня широко раскрытыми глазами смотрела на мужа. Со стороны хайвея к понтиаку подъехал потрепанный фольксваген. Из него вышел Бенджамин. Трое его спутников остались в машине. «Часы можно проверять, восхищенно подумал Картенев, хотя он и был встревожен неожиданным визитом „копов“. - наверное, ребята знают, в чем дело?»

— У нас не совсем спокойно, — проговорил Девис, радушно поздоровавшись. Вообще-то ничего особенного, но полиции понаехало порядочно. Почти все въезды перекрыты. Вы следуйте за нами, я знаю, где мы сможем беспрепятственно проехать. теперь так. Мы думаем, что поскольку вы дипломат, ради вашего же спокойствия вряд ли стоит сейчас выступать. Мы и сами не знали, что обстановка так обострится. Однако, если вы не против, мы хотели бы объявить, что вы — по нашему приглашению — находитесь на территории кэмпуса.

Картенев кивнул: «Конечно».

— Тогда в путь, — заключил Девис.

Фольксваген развернулся, рванул с места. Картенев поспешил за ним. На дорожке, по которой они прибыли в кэмпус, могли едва-едва разминуться две машины. Внезапно оборвалась густая роща, сквозь которую, изгибаясь, бежала дорожка. Замер, как вкопанный, фольксваген. Завизжал тормозами, едва не наехав на машину Девиса, понтиак. Аня и Виктор подошли к Бенджамину и его спутникам, которые о чем-то громко спорили.

— Согласен, — расслышал Виктор последние слова Девиса. ты, Реджи, быстро сообщи ребятам, что взрыв будем делать через пятнадцать минут. Потом — похороны.

Только подойдя к Девису и его спутника, Аня и Виктор увидели, что сразу за фольксвагеном начиналась довольно обширная площадь. Она упиралась в большое и, судя по всему, новой постройки светлое здание. Вся площадь была усеяна сидевшими прямо на асфальте довольно плотно друг к другу людьми.

— Сидячая забастовка, — показав рукой на площадь, сказал Бенджамин. Мельком переглянувшись, Аня и Виктор рассматривали бастовавших.

— У вас такого не бывает, — бесстрастно заметил один из спутников Девиса, худенький, лысеющий юноша.

— Против чего забастовка? — спросил наконец Виктор.

— Они, сволочи, нас обманывают! — зло крикнул чернобородый, сидевший у самого колеса фольксвагена. — Военным нас продают. За счет наших мозгов к властям подлизываются.

— На днях нам стало известно, — пояснил Бенджамин, — что администрация нашего колледжа уже несколько лет подряд заключает контракты с Пентагоном. Студенты и преподаватели разрабатывают вроде бы невинные усовершенствования.

— Решают как бы абстрактные технические задачки на практике. И только! — вставил лысый.

— Как бы не так! — продолжал Девис, — эти, на первый взгляд, абстрактные разрозненные задачки на самом деле являются звеньями сложнейшего комплекса. И заказчики — военные ведомства.

На ступенях широкой пологой лестницы, которая вела в здание, стояла группа в штатском и в полицейской форме. Полицейские были видны и вдоль всех сторон площади. Но вот девушка вынесла на лестницу микрофон. рядом с ним на специальной подставке высился национальный флаг. К микрофону подошли двое. Один из них был во фраке, цилиндре, белых перчатках. На груди у него красовалась светлая дощечка. Черной краской на ней было выведено: «Почтенный Ученый». Другой был в военном мундире с генеральскими погонами, в армейской фуражке с высоченной тульей. Они церемонно раскланялись друг с другом, поприветствовали сидевших на площади, затем — стоявших на ступеньках лестницы.

— Ваше превосходительство, — загнусавил Почтенный Ученый. — Как прекрасно, как великолепно я себя чувствую, исполняя ваши поручения.

— Ах, Господин Дарующий Смерть! — пробасил генерал. Как прекрасно, как великолепно я себя чувствую, передавая вам наши поручения. Как вы полагаете — может ли быть что-нибудь чище «чистой бомбы»?

— Чище «чистой бомбы», ваше превосходительство, может быть только моя совесть.

— О-хо-хо! А-ха-ха! — загрохотал генерал. — Пожалуй, лучше всех об этом может судить ваш сын.

— Действительно, — согласился Почтенный Ученый. — Что мне сотни миллионов этих паршивых европейцев! А тут как-никак родной сын.

— Мы решили наградить вас, — говорил генерал, — медалью конгресса «За спасение недвижимого».

С этими словами генерал поднял со ступенек и вручил Почтенному Ученому полутораметровый плакат. На нем была изображена бомба, которая своим оперением стояла на множестве долларовых ассигнаций. Почтенный Ученый преклонил колено и несколько раз поцеловал плакат. При этом он воскликнул: «Ваше Кровожадное Превосходительство! Я обещаю изобрести и такую бомбу, которая будет уничтожать все живое, но сохранять не только недвижимое, но и движимое».

— Браво! — загремел генерал. — В этом случае мы совершенно категорически обессмертим ваше имя и присвоим вам звание «Почтенного Рыцаря Всех Бомб и Снарядов».

— Да здравствует Пентагон — колыбель добра и цитадель совести! закричал Почтенный Ученый. И да не оскудеет его дающая рука.

— Да здравствует наша наука! — вторил ему генерал. — Она убивает все ненужное и множит все нужное.

Откуда-то сзади раздался колокольный звон. Он нарастал, нарастал и по мере того, как все громче выплескивался на площадь, на ступени лестницы надвигалась процессия. Шедшие в ней были одеты в черное. Шестеро передних несли гроб. Лица у всех были печальные, как и подобало случаю. Вот процессия вышла на площадь и направилась к ее центру. Сидевшие раздвигались, давая ей дорогу. Колокольный звон сменился звуками траурного марша, который звучал тихо, но внятно.

— Кого хоронят? — испуганно спросил Почтенный Ученый.

— Президента, — плачущим голосом произнес генерал.

— За что же его, беднягу? — продолжал Почтенный Ученый.

— За нарушение всех предвыборных обещаний! — плачущим голосом сообщил генерал, и откуда-то из-под его парика на ступеньки брызнули «слезы».

— Какое несчастье! — завопил Почтенный Ученый. — Какое несчастье, Ваше Восхитительное Превосходительство.

— Что еще? — удивленно вопросил плачущий генерал.

_ Если так, сколько же еще предстоит похорон! — вздохнул Почтенный Ученый. — Сколько придется хоронить конгрессменов, сколько сенаторов.

— Губернаторов, — залился слезами пуще прежнего генерал. — А члены Верховного Суда? — То-то будет бум в нашей погребальной индустрии.

Гроб установили в центре площади. Все сидевшие на ней встали, образовав несколько огромных кругов. Двое в черном принесли тонкие сухие поленья, бумажный мешок с углем. Вскоре вокруг гроба занялся костер. Огонь быстро слизнул американский флаг, которым был покрыт гроб. В абсолютной тишине было слышно потрескивание горевшего дерева. Исчезли Почтенный Ученый и генерал. У микрофона теперь стоял Бенджамин Девис, какая-то девушка, несколько церковников.

— Так будет с каждым, кто, в надежде обмануть историю, пытается обманывать собственный народ! — звонко проговорила девушка.

— Ибо мы все знаем и помним слова Авраама Линкольна, — продолжал Бенджамин — «Можно обманывать часть народа какое-то время, и можно обманывать весь народ какое-то время, но нельзя обманывать весь народ все время».

— Долой лжецов! Долой преступных маньяков! — раздались выкрики в толпе. — Долой убийц. Бей их прислужников!

У студентов в руках оказались незаметные до сих пор камни и палки. Вытянувшись в шеренги, демонстранты повернулись лицом к полицейским, которые окружили теперь площадь плотной цепью. раздались слова команды. Камни и палки засвистели в воздухе. В ответ на них полетели гранаты со слезоточивым газом. Разрываясь, они порождали грязно-черные клубы, которые мчались по площади. Крики и стоны неслись со всех сторон. На площадь выскочили четыре полицейских фургона. Демонстрантов пытались затолкнуть в эти машины. Студенты ложились на асфальт. Полицейские тащили их волоком, разбивали в кровь лица, награждали при этом свирепыми пинками. К микрофону подбежали сразу несколько человек в гражданском. Они сбили с ног Бенджамина и его спутницу, подхватили микрофон, понесли его к входу. тут же их окружила дюжина студентов. Драка была короткая, но жестокая. Одному штатскому проломили голову, и он, зажав рану руками, побежал вниз по лестнице и вдоль площади. Кровь заливала ему глаза, его звериный пронзительный крик вырывался из всех других шумов. Девушке сломали ударом кастета ключицу и она, потеряв сознание, повисла на руках Бенджамина. Микрофон был возвращен на свое место и Бенджамин выкрикнул в него срывающимся голосом:

— Смотрите все! Смотрите и вы, иностранные дипломаты! Смотрите, что эти изверги готовят для всех нас!

На северной окраине площади, где до сих пор было пустынно, появилось несколько человек. Они быстро установили какое-то устройство и, отматывая присоединенный к нему провод, бросилась прочь с площади. Прошло всего лишь несколько секунд и бесшумно вспыхнул над устройством ослепительный свет. Грязно-серый дым столбом вознесся в небо и над кэмпусом колледжа, надо всем этим районом города пополз чудовищный «атомный» гриб.

— Это имитация того, что готовят для нас «гориллы» из Пентагона и «ястребы» из Капитолия! — гремел над площадью голос Девиса. — не дадим убить себя! Не дадим убить всех других! Не дадим ядерным самоубийцам покончить с нацией.

Стихшее на какое-то время побоище вспыхнуло с еще большим ожесточением и силой.

«Наверно, теперь разумнее всего было бы сесть в машину», — подумал Виктор. Он посмотрел на Аню, и она, словно прочитав его мысли, раскрыла дверцу. Уже сквозь стекла своего понтиака они видели, как большая группа полицейских стащила со ступеней Бенджамина, который продолжал держать на руках девушку. Вдруг сразу с обеих сторон их машины возникло несколько полицейских. Один из них, видимо старший, попытался открыть дверцу. Поняв, что она взята на защелку, он нетерпеливо постучал по стеклу костяшками пальцев. Виктор слегка приоткрыл стекло.

— Кто такие? — зло спросил полицейский, пристально разглядывая Аню и Виктора.

— Первый секретарь советского посольства Виктор Картенев с женой, стараясь подавить уже охватившее его нервное возбуждение, хрипло ответил Виктор.

— Этого еще не хватало! — раздраженно произнес полицейский. — Какого посольства — шведского? — переспросил он.

— Советского, — повторил Виктор. — Россия.

Полицейский отступил на шаг, сказал что-то сослуживцам. Вновь придвинулся к машине.

— Убедительно прошу, сэр, уехать сейчас же из расположения кэмпуса. Мы гарантировать вашу безопасность не можем. Понимаете? Никак не можем, сэр.

— Хорошо. Как ехать?

— Первый выезд налево, сразу за вами, сэр.

— Виктор дал задний ход, развернулся и помчался по пустынной дорожке к выезду из колледжа. Уже через несколько минут они ехали по хайвею вдоль озера в направлении северо-восточной окраины города.

— А студенты технического колледжа — народ серьезный, с уважением произнесла Аня, когда вдали появились очертания их отеля.

— Серьезный, — кивнул Виктор. — Одна беда — перегорают быстро.

— Что ты имеешь в виду?

— То и имею. После окончания университета американский студент в подавляющей своей массе благополучно превращается в весьма добропорядочного буржуа.

— Не правда ли, странно, — в раздумье произнесла Аня. Но ведь по-настоящему широкого и мощного политического движения среди взрослого населения Америки нет. Компартия очень маленькая. Крепкая, но маленькая. А предвыборные шоу демократов и республиканцев — они и есть шоу. Антивоенное и антирасистское движение безумно разобщены. Различные организации возникают как грибы после дождя. И быстро исчезают.

— А волнения студенчества, — заметил Виктор, когда они шли по вестибюлю к лифту, — мудро используются властями для того, чтобы своевременно выпускать бунтарский пар.

Виктор уже нажал кнопку вызова, когда к ним подошел высокий мужчина с холеным лицом, одетый в безукоризненно сшитый светлый костюм. «Профессор, не иначе, — подумала, глядя на него, Аня. — И обязательно — гуманитарий».

— Извините, — «гуманитарий» приподнял шляпу, улыбнулся Ане, потом Картеневу. — Миссис и мистер Картеневы, я не ошибаюсь?

— Не ошибаетесь, — улыбнулся Виктор. — Чем обязаны?

— Сейчас объясню, — продолжал улыбаться «гуманитарий». Может быть, мы пройдем на несколько минут вон туда? — он показал взглядом на небольшую гостиную, которая была отделена от фойе стеклянной перегородкой. Она была пуста, лишь в одном из кресел скучал седовласый джентльмен, облаченный в бежевый спортивный костюм.

— Сделайте одолжение, — спокойно произнес Виктор, пропуская вперед Аню. Следуя за «гуманитарием», они подошли к столику, за которым сидел седовласый «спортсмен».

— Разрешите вам представить, — сказал «гуманитарий», когда все уже сидели, — помощника полицейского комиссара города мистера Энди Левела.

Полицейский на мгновение склонил голову.

— А я — старший агент ФБР Митчелл Хейдрив.

Последовал еще один легкий поклон.

Картеневы молча переглянулись.

— Я понимаю, — «гуманитарий» дружелюбно улыбнулся, — вы сейчас прямо из технического колледжа?

— Допустим, — бесстрастно сказал Виктор.

— Так, так, — постучал несколько раз по столу пальцами мистер Хейдрив. — Прошу рассматривать этот разговор как сугубо неофициальный.

— Просто мы, в целях вашей же собственной безопасности, хотели бы уточнить некоторые детали, — вступил в разговор мистер Левел.

— Разумеется. — Виктор поудобнее расположился в кресле, широко раскинув ноги и вытянув их во всю длину под столом.

— Вы, конечно, приехали в технический колледж по приглашению? спросил Хейдрив.

— Да, по приглашению, — подтвердил Виктор.

— И вы могли бы нам любезно его показать? — поинтересовался Левел.

— К сожалению, показать мы его вам не можем, — пожал плечами Картенев. — Оно было устным.

— Кто-нибудь, кроме вас, может это подтвердить? — продолжал Левел.

— Это уже начинает походить на допрос, — улыбнулся Виктор, посмотрел на Левела, медленно перевел взгляд на Хейдрива.

— Что вы, что вы! — замахал руками тот. — Мы не хуже вас знаем, что такое дипломатический иммунитет и самым серьезным образом его охраняем. Мы просим вас еще раз рассматривать нашу беседу как дружескую. И только.

«Избави меня, Господи, от таких друзей, — подумала Аня, в упор разглядывая агент ФБР. — Вот, значит, они какие, эти самые гуверовцы».

— Взгляните вон туда, — кивнул головой на конторку администратора Левел. — Только, пожалуйста, сделайте это максимально незаметно и как бы невзначай.

— И что же? — спросил Виктор. Он вдруг почувствовал себя разбитым. Словно целый день на жаре таскал камни.

— Трое с камерами — фоторепортеры, — Левел развел руками, словно говоря: «Вот ведь оказия какая». — Остальные работники отдела скандальной хроники трех наших газет. Вы же не хотите, чтобы сегодня же в их экстренных выпусках красовались такие, скажем, заголовки на целую первую полосу: «Студнческим бунтом дирижирует русское посольство»? И мы не хотим.

— Нас пригласил мистер Бенджамин Девис. Для этого он специально приезжал в колледж «Светлой долины», где мы участвовали в Международной Неделе.

— Когда это было? — сразу перестав улыбаться, отрывисто спросил Хейндрив.

— В понедельник, кажется, — заколебался Виктор.

— Совершенно точно — в понедельник, — подтвердила Аня.

— А что, собственно, это меняет? — удивился Виктор.

— Очень многое, — медленно ответил Левел. — В минувший понедельник Девис уже знал, что произойдет в колледже сегодня.

— В минувшую субботу, — пояснил Хейндрив, — студенческий совет колледжа принял решение о сидячей демонстрации и о всем том, чему вы были свидетелями.

— надеюсь, господа, — Виктор и Аня встали почти одновременно, — мы можем идти?

— Да, конечно! — воскликнули один за другим поспешно поднимаясь, «гуманитарий» и «спортсмен».

— Теперь держись прямо и улыбайся, — прошептал Виктор Ане, когда они проходили мимо администратора. Засверкали блицы. Три микрофона протянулись к Картеневу, три репортера задавали свои вопросы:

— Как вам удалось организовать столь мощную демонстрацию — за деньги или на почве убеждения?

— Бенджамин Девис учился в специальной школе КГБ?

— Как вы думаете, какова будет реакция Президента, когда он узнает, что русский дипломат и его жена благословили аутодафе главы американской администрации?

Аня и Виктор, взявшись под руку, улыбаясь, медленно шли к лифту. Виктор обратил внимание на то, что настырнее всех вел себя толстяк, которого кто-то из его коллег называл Барри. На левом лацкане его пиджака был приколот большой круглый значок. По красному полю бежали черные буквы: «Убей русского!». «Где-то я его, кажется, видел, — думал Виктор, когда дверца лифта уже захлопнулась и кабина понесла его с Аней на их тридцать четвертый этаж. — Где? В здешнем пресс-клубе?»

— Зачем Бенджамин пригласил нас именно на понедельник, — спросила Аня, — если он тогда уже знал о том, что здесь будет происходить в этот день?

— Кто его знает, — сказал Картенев. — Подставить нас он не хотел, это мне ясно. Наверное, считал, что протест против войны будет выглядеть более убедительно, если его освятят своим присутствием русские, советские.

— Скорее всего так, — подумав, согласилась Аня.

Уже в номере Виктор сказал:

— Ничего не скажешь — насыщенный денек. Анка, переодевайся быстрее и сходим на камбуз. Пожуем чего-нибудь жареного. Умираю с голода.

Подумал тут же: «Нервы-то дают о себе знать. Еще как дают».

— И я, — закричала Аня, обнимая и целуя Картенева. И я! Пять минут и я готова.

— А я пока позвоню в посольство, расскажу о веселой беседе с дядюшкой Хейндривом и дядюшкой Левелом. Боюсь, на этом «Дело об участии Анны и Виктора Картеневых в студенческих беспорядках в г. Чикаго» отнюдь не кончится. Есть у меня такое смутное предчувствие.

Глава 23

Отрывок из записи в дневнике Виктора

«…Анка часто шутя допытывается, кто была моя первая любовь. Я также шутя отвечаю: „Учительница истории в пятом классе Анна Павловна“. А действительно — кто? Моя родная школа в одном из тихих переулков между Пятницкой и Новокузнецкой, недалеко от Зацепского рынка. Зима, морозная и вьюжная. За школой — задний двор, заваленный снегом, и на нем расчищенный квадрат размером с боксерский ринг. В „красном“ углу ринга стою я, в „синем“ — Федька Самсонов, красавец и силач по прозвищу „Фикс“ — у него один золотой зуб. Он тоже семиклассник, но „сидит“ уже третий год. „Фикс“ курит, пьет, ругает почем зря школьное начальство. „Мне терять неча, огольцы“ — ухмыляется он. Его год будет вот-вот призываться. Говорят, девчонки к нему так и льнут. Девчонки пусть, а Рита — стоп. пусть он врет, да не завирается. Сегодня на большой перемене он стал рассказывать, как водил ее на чердак прошлым вечером. „Была Марго „целка“ да вся вышла“, — „Фикс“ презрительно сплюнул и добавил парочку грязных деталей. „Врешь, гад!“ бросил я ему вызов. Я не знал, врет он или нет. Мне было обидно Рита была самая умная и красивая девчонка в классе, многие, в том числе и я, по ней тайно вздыхали. „Вру, говоришь? — „Фикс“ посмотрел на меня спокойно, улыбнулся. — А за это и по морде схлопотать недолго. Верно я говорю, пацаны?“ Он сжал пальцы в увесистый кулак и ударил по подоконнику. Только запели стекла. „Давай стыкнемся, „Фикс““, — небрежно произнес я и сразу же почувствовал, как у меня задрожали руки и ноги. Не от страха, от нервного напряжения. „Ты это что, серьезно?“ — искренне удивился „Фикс“. Он был намного выше и крупнее и, уж конечно, старше меня. Слово вылетело, отступать было некуда. „Ты не базарь, — решительно сказал я. — Давай сразу после уроков, где обычно — на заднем дворе. Согласен?“ „Я тебя буду бить и плакать не давать“, — удивленно продолжая рассматривать меня, пообещал „Фикс“.

После уроков на заднем дворе собрались наш класс и два параллельных. бесплатные зрелища популярны во все эпохи в любой части света и аудитории. Добровольные секунданты сделали попытку, правда без особого энтузиазма, примирить нас. „Будем драться!“ — сквозь зубы процедил я, с ненавистью глядя на „Фикса“. А он, не говоря ни слова, легко отодвинул секундантов в сторону и пошел на меня. Изловчившись, я нанес удар первым. Это был чистейшей воды хук. Даром что ли я уже полтора года без единого пропуска посещал занятия секции бокса на стадион „Динамо“? Даром что ли тренер дядя Кеша хвалил меня теперь почти на каждой тренировке? „Фикс“ нелепо взмахнул руками и, закатив глаза, стал падать. Его левый кулак при этом каким-то образом задел мою правую щеку. „Эээ, да у него кастет!“ — изумился я, заметив на его пальцах ребристое увесистое приспособление. По щеке потекла кровь. „Витек с одного удара нокаутировал „Фикса“, — услышал я чей-то восхищенный голос. — Он ему челюсть вывернул!“ „А „Фикс“ зато раскроил ему нос!“ — возразил кто-то из сторонников Самсонова. Я лихо утер царапину на щеке снегом. расставив ноги и сжав руки в кулаки, я ждал, когда противник встанет на ноги. Наконец он поднялся. Увидев мою боевую стойку, он сильно потряс головой. „Нет, пацаны, так я не согласен, — невесело улыбнулся „Фикс“. Кивнул в мою сторону: — От него запросто сотрясение мозга схлопочешь. Но с любым другим я готов „стыкнуться“ хоть сей момент. Есть охотники?“ Разочарованные сверхбыстротечностью „боя“, все расходились, переговариваясь вполголоса. „Я тебе еще припомню этот день“, — улыбнулся мне зловеще „Фикс“ и побрел прямо по снегу к невысокому школьному забору. Легко перемахнул через него, перебросив вначале портфель. Только тут я заметил, что его ждала девушка. Это была… Рита. „Фикс“ демонстративно обнял ее, повернулся, помахал мне издевательски свободной рукой. Они уже давно исчезали в одном из проходных дворов, а я все стоял и смотрел на пустынный переулок, мертвые дома, безжизненные деревья.

Рита, которая еще позавчера звонила мне домой и предлагала пойти на каток в парк Горького, а потом в „Ударник“, которая вчера на ботанике прислала записку с поцелуем, которая сегодня перед поединком шепнула мне: „Проучи его как следует, Виктор!“ — Рита ушла с „Фиксом“, обнявшись среди бела дня на виду чуть ли не всей школы. Это было первым откровенным проявлением женского коварства в моей жизни. Словно мне посулили шоколад, а сунули в нос огромадную дулю.

В институте была девушка. Звали ее Лёлька. Познакомились мы с ней, когда наши курсы ездили на картошку. Урожай был отменный, и мы работали как черти. Вечерами в хорошую погоду устраивали танцы, пели под гитару. Сбивались парочки, прочные и непрочные. Лёлька была со всеми одинаково ровна, не выделяла ни одного парня. Член факультетского бюро комсомола, она была заводилой и в труде, и в веселье. Лоб перехвачен темной узкой лентой. Вздернутый нос обгорел. Щеки покрыты нежнейшим, едва заметным пушком. И большие серые глаза, в которых так и прыгают бесенята. ребята по ней с ума сходили. И я влопался. Да как!

Дежурному утром на работу ребят никак не добудиться. Лёлька подаст команду вполголоса — и всех как ветер с коек сдунет. Нужно мешки таскать Лёлька первая. нужно в дождь курс на поле вести — лучше вожака, чем Лёлька, не сыскать. Помню, она выступала на бюро, уже когда вернулись в Москву. обсуждали дезертира, который сбежал из колхоза. Лёлька говорила тихо, не ругала парня в лоб, имя-то его упомянула только раз. Павка, молодогвардейцы… Главный смысл был вот в чем: такие, как наш дезертир, дело погубить не смогут — их жалкие единицы на тысячи настоящих ребят; но самим своим существованием великую идею оскорбляют. Парень крепился, а после бюро расплакался, прощения у Лёльки стал просить. „Перед всем курсом прощения будешь просить“, — отрезала она.

Схлестнулись мы с ней однажды всерьез на диспуте о современной поэзии. Она утверждала, что заумными выкрутасами убивается смысл и красота слова. Я стоял на своем — всегда и во всем, в поэзии прежде всего, необходим поиск, поиск слова, поиск формы. Пусть заносит, пусть „выкрутасы“ — и через них к высшей простоте. А без них — застой, мертвечина. Разругались вдрызг. Месяц не разговаривали. и вдруг Лёлька приглашает меня к себе. Она снимала комнату у одной старушки в старом кирпичном доме на Пятницкой. Был самый канун 20-летия Победы. Стол накрыт на двоих. Выпивки никакой. Лёлька не признавала спиртного, ни крепкого, ни слабого. Ни даже пива. Поели, попили чай. Сидим, болтаем об институтских делах. Вдруг Лёлька говорит: „Поцелуй меня, Вить!“. Я обомлел. Не то что поцеловать — я боялся до руки ее дотронуться. „В честь праздника“, неловко засмеялась она. Я осторожно чмокнул ее в щеку. Не говоря ни слова, она взяла меня обеими руками за голову и поцеловала в губы…

И была комсомольская свадьба. Мне казалось, на ней не только весь наш переводческий факультет, весь институт Мориса Тореза гулял! Какие мы были счастливые! Я ушел жить к Лёльке. Отец и мачеха недолго меня отговаривали. Маленькая комнатка на Пятницкой была нашим раем в шалаше. У нас никогда не было денег, жили от стипендии до стипендии, да я кое-что подрабатывал частными уроками английского. Зато радости, веселья всегда было хоть отбавляй. мы бегали в театры, на концерты (все больше по контрамаркам, через знакомых), занимались до одури. Через полтора месяца Лёлька объявила, что у нас будет ребенок. Мы устроили пирушку — котлеты, чай, пирог. Позвали хозяйку квартиры. Сердобольная старушка глядела на Лёльку, вздыхала: „Сама еще дитё, Лёленька“…

За месяц до родов уезжал я на практику в Англию. Сердце не лежало к этой поездке, хотя и была это первая моя зарубежная командировка. „Я так рада за тебя, Витюша, — улыбалась Лёлька. — Увидишь шекспировские места, домик Бэрнса. В языковую стихию окунешься. А приедешь, мы тебя с сыном встречать будем“. Как раз я в Шотландии был, когда получил ту проклятую телеграмму: „Жена находится тяжелом состоянии. Срочно вылетайте Москву“. Ее уже тогда в живых не было. Умерла при родах. И ребенок тоже. Я думал, что такого в наше время не бывает. Бывает, оказывается. А был сын… И появилось у меня на Ваганьковском кладбище сразу две могилы.

Лёлька была необыкновенным человеком, многогранным, настоящим. Вот ведь и не жила почти, она ушла, когда ей было неполных двадцать лет, а помнить ее будут сотни людей. Все, кто хоть раз сталкивался с ней — по учебе, по комсомольской работе. Я подходил к Лёльке с моей высшей меркой завещанием моей мамы. И она была на высоте, еще какой. для нее всегда и во всем Родина была превыше всего. И такой чистоты, как Лёлька, люди встречаются редко.

Разумеется, Аня знает и о Лёльке, и о сыне. Но об этом мы никогда не говорим!..»

Глава 24

Пиррова победа

— Какой нетонкий эксцентрик этот Джерри Парсел! — шепотом воскликнул молодой гость, оглянувшись предварительно по сторонам. — Нет, чтобы придумать нечто воистину экстравагантное, воистину американское — он выбрасывает ежегодно, я даже боюсь назвать какую, сумасшедшую сумму денег ради устройства этого бала «Голубой Козленок».

— Во-первых, — возразил пожилой гость, — стоимость этого ежегодного бала хорошо известна. Она определяется суммой пятьсот тысяч долларов. Иными словами, на каждого приглашенного — а их, вы знаете, ровно двести пятьдесят человек — расходуется две тысячи. Не так уж много. Особенно, если учесть, что благотворительные базары и аттракционы вернут хозяину все его затраты с лихвой.

Так разговаривая, эти двое подошли к довольно высокой пирамиде, которая была расположена в самом центре большого парадного зала нью-йоркского особняка Джерри. У пирамиды была срезана вершина. Вместо нее, на высоте примерно пятнадцати футов, размещался вольер, в котором находился голубой козленок.

— Далее, — продолжал пожилой гость, надевая очки и внимательно разглядывая животное, — позволю себе не согласиться с другим вашим замечанием. Мне представляется, трудно придумать что-либо более американское, чем этот бал.

Он попробовал пальцем отколупнуть кусочек золотой краски, которой была окрашена пирамида. Впрочем, через минуту, поняв тщетность своих попыток, он продолжал:

— ритуал этого бала был определен более полувека назад покойным отцом покойной Маргарет.

— Да, но почему именно козел? — вновь шепотом возмутился молодой гость. — И почему именно голубой?

— Теперь уж точно и не помню, — смешался пожилой гость, — или кто-то из предков Маргарет где-то далеко на Диком Западе поймал именно такой расцветки козла, или он сам вымазался в голубую краску о забор их усадьбы…

— Ну и что же? — не унимался молодой гость. — Почему этому событию нужно посвящать ежегодный бал, да еще приглашать на него цвет нью-йоркского бизнеса?

Пожилой гость, неуверенно улыбаясь, пожал плечами. К собеседникам подбежала молодая женщина. На ней было бледно-сиреневое платье с глубоким декольте, на лице — полувуаль, оставлявшая открытыми лишь глаза и лоб.

— Господа! — приятным грудным голосом обратилась к ним женщина. Как? Вы еще без масок? — и она протянула к ним лоток, висевший у нее через плечо.

На лотке были стопками разложены всевозможные маски — от самых простеньких до довольно замысловатых. Против каждой стопки был приколот маленький ценник: 100 долларов, 350 долларов, 500 долларов… Пожилой гость быстро взял самую дорогую маску, отсчитал несколько сотенных ассигнаций, с поцелуем вручил их женщине. Молодой гость, напротив, выбирал долго, примерял то одну, то другую маску, ворчал, что никакая ему не подходит и, как бы между прочим, спросил: «А что, без маски никак нельзя?». «Положительно нельзя», — улыбнулась женщина. Молодой гость вновь стал недовольно перебирать маски. «Вот эта вам больше всего к лицу!», — проговорила, теряя терпение, женщина и протянула ему одну за триста долларов. «Вы так думаете?» — пробурчал раздраженно молодой гость, но маску взял и деньги выложил. Чтобы хоть как-то выказать свое неудовольствие, он не вложил их в руку женщины, а с досадливой небрежностью бросил на лоток. Женщина собиралась уже было направиться к другим гостям, но пожилой легонько удержал ее за руку: «Скажите, дорогая, у нас тут спор вышел из-за того, почему именно „Голубой Козленок“?» — Он смущенно улыбнулся, словно говоря: «Склероза пока еще нет, а вот ведь, поди ж ты, запамятовал».

— О, господа, — оживилась женщина, — эта история прямо в духе наших первых пионеров! Один из предков Маргарет Парсел, выйдя из фургона, увидел в двадцати шагах от себя козленка. Козленок рыл землю ногой и не обратил на человека никакого внимания. Тогда наш бравый пионер схватил винтовку и выстрелил. И что бы вы думали? Он был самым метким стрелком в экспедиции, а тут промахнулся. Подумать только, с двадцати шагов! Козленок исчез. Когда наутро пионер проснулся и вышел из фургона, он вновь увидел козленка на том же месте. При свете солнца пионер хорошо разглядел, что мех у козленка был светло-голубого цвета. И вновь он рыл копытцем землю. «Не знамение ли это свыше?» — подумал пионер. и стал копать землю там, где ему (как он считал) указал голубой козленок. И что бы вы думали, господа? В том месте оказалось столько золота, что оттуда и началось внезапное богатство предков Маргарет. Я не прощаюсь с вами, господа. Милости прошу к моему прилавку во время Базара Сувениров.

Пожилой с улыбкой провожал глазами женщину. Молодой, крепко сжав губы, устремил хмурый взгляд в пол.

Гости меж тем прибывали. Внутренняя стоянка была рассчитана машин на тридцать. Поэтому «кадиллаки», «роллс-ройсы», «мазератти», «мерседесы», бесшумно подкатив к центральному подъезду особняка и бережно высадив своих пассажиров, огибали фонтан и искали пристанища на близлежащих улицах. Стоявшие у въезда полицейские лениво обменивались краткими замечаниями, надменно разглядывали густую толпу зевак, собравшихся, как обычно, на тротуарах. Войдя в дом, вновь прибывшие попадали в довольно широкий и длинный вестибюль, из него — в малую гостиную и далее — по выбору — в одну из трех больших гостиных.

Хозяин и хозяйка встречали всех в малой гостиной. Они выстаивали там ровно четверть часа и затем отправлялись в длительный «вояж» по всем четырнадцати большим и малым залам и холлам первого этажа. За эти четверть часа они успевали поприветствовать лишь сто первых гостей. Поцелуи, рукопожатия, вопросы о здоровье, о том, как идут дела, о том, как здоровье близких родственников и лучших друзей, и ответы на все эти и подобные им вопросы занимали довольно много времени. Мелькали туалеты стоимостью в несколько десятков тысяч, ожерелья и колье, стоимостью в несколько сотен тысяч. Молодость и красота мешались со старческой дряхлостью и уродством, быстрота и энергия — с прозябанием и угасанием. Большинство гостей были представители хорошо известных в деловом мире фамилий. Однако было немало и нуворишей, разбогатевших после второй мировой войны, главным образом — на военных поставках или нефтяном буме. То там, то тут собирались небольшие группы. Собирались они по родственному или — что реже — по деловому признаку. некоторые группы были устойчивы, другие не успев еще как следует собраться — потихоньку рассыпались. Гости едва заметно двигались друг другу навстречу, смеялись, удивлялись, сочувственно кивали. Устав от разговоров, шли к многочисленным столикам и барам; устав от еды и питья, шли туда, где гремела музыка; устав от всей толчеи, выходили в сад. Пища и напитки были самыми изысканными, оркестры и комики — самыми знаменитыми. Однако все приглашенные были, разумеется, пресыщены всем самым лучшим, самым редким, самым из ряда вон выходящим. Поэтому главная прелесть для большинства заключалась в возможности — увы! — не такого уж частого общения. От года к году контингент гостей изменялся мало. Две-три смерти, два-три новичка. Остальные — лучше ли, хуже ли — знали друг друга.

Беатриса появилась с Раджаном, не предупредив отца. Бал «Голубого Козленка» был ее семейным праздником и она считала, что вправе пригласить на этот праздник любого, кого сочтет нужным. О неприятном разговоре с отцом за ленчем Раджану она не рассказала. Надеялась, что время на их стороне, что отец в конце концов смирится. Они приехали минут через сорок осле объявленного начала и вместе с другими запоздавшими гостями прошли в дом. Лишь в малой прихожей их поприветствовал Маркетти. Ни Джерри, ни Рейчел, конечно же, там уже не было. Они встретились час спустя на одной из больших веранд, выходивших в сад. Вконец запыхавшись после какого-то сумасшедшего модного танца, Беатриса попросила Раджана принести ей чего-нибудь попить. Она полулегла на небольшой темно-бордовый диванчик и смотрела через распахнутое окно в сад, погруженный в полутьму. Мелькали какие-то таинственные тени. Слышался чей-то мягкий шепот. Где-то, наверное в самой дальней беседке, едва слышный, раздавался сдержанный женский смех. Закрыв глаза, Беатриса чувствовала, как ее тело словно колышется на больших теплых волнах. Слышались удары, ритмичные удары прибоя. Она, все так же не открывая глаз, прижала ладони к вискам. Удары сделались заметно слабее. Беатриса усмехнулась: «Пьяненькая! Немного пьяненькая! Но позволителен вопрос: когда мне быть пьяненькой, если не сегодня? Мне так хорошо, так чудесно хорошо. Только вот мамы рядом нет…». Мама. Из одного из этих залов Беатриса и провожала ее в их фамильный склеп. Мама. Беатриса вспомнила, как она когда-то невольно подслушала разговор между мамой и отцом. Девочке едва исполнился шестой год, но разговор этот она запомнила на всю жизнь.

Маргарет: Тебе мало этих девок на стороне. Ты и в дом притащил одну из своих потаскушек под видом гувернантки.

Джерри: Ты всегда преувеличиваешь, Мардж. Луиза — невинное дитя.

Маргарет: В вестибюле сидят полицейские. Они просят разрешения обыскать комнату, в которой проживает это «невинное дитя».

Джерри: Какая наглость! У нее были рекомендательные письма от самого графа Кутурье.

Маргарет: Не имею чести знать этого графа, но представляю, какие прелести и способности Луизы он расписал тебе в своих рекомендациях. Дело, однако, серьезнее, чем ты думаешь. Это «дитя» подозревается в соучастии в ограблении и убийстве.

Джерри: Боже милостивый! не иначе как это роковое недоразумение.

Маргарет: Роковое недоразумение заключается в том, что ты уже в который раз связываешься с бездарной актрисой и беззастенчивой авантюристкой. Я молю Бога, чтобы наша дочь никогда не узнала о той ужасной двойной жизни, которую ведет ее отец.

Джерри: Мардж! Клянусь Всевышним, не стоит так волноваться по столь незначительному поводу. (Кивок слуге). Пусть полиция займется своим делом. будем надеяться, что мир сделается чуть чище, чуть лучше, чуть честнее. Ах, Мардж! Какие все это, право, пустяки!

Беатриса очень хорошо помнила, что ее охватило тогда чувство обиды на Луизу. Но не была она довольна и тем, как говорила и как вела себя мама. Отец, отец — другое дело. Он всегда, несмотря ни на что, вызывал у нее чувство симпатии, осознанной и инстинктивной. При одном виде его она уже радостно улыбалась. А ведь он был с ней достаточно строг, и пока ей не исполнилось четырнадцати лет, все подарки, все экстравагантные и созданные по особому заказу торты, шоколады, огромные наборы конфет, она получала из рук матери. Когда же она стала старше, она внутренне всегда была на стороне отца в его легкомысленных «проказах» и «проделках». Временами, когда она задумывалась над этим, ей самой все это казалось странным, плохо объяснимым. Ведь она обожала маму. И не была по натуре ни особенно страстной, ни хоть чуточку распущенной. «Я — папина дочка, — говорила она сама себе с тихой усмешкой. Не знаю почему, но я готова простить моему папке все, что бы он ни сделал. за его силу. За его ум За его широту. Что может быть прекраснее в мужчине, чем эти три качества? Ни-че-го!». Те страдания, с которыми отец перенес потерю мамы, лишь возвеличили его в глазах Беатрисы. «Если очень сильный человек не испытал в жизни ни разу приступа слабости, — думала она, значит, он не человек вовсе, а машина. Слава Богу, мой отец человек, и еще какой!»

Когда Беатриса открыла глаза, она увидела, что перед ней стояли трое: Раджан протягивал высокий стакан ледяного лимонада, смешанный пополам с пивом — ее любимый шэнди; Рейчел и Джекки Кеннеди, обнявшись и улыбаясь, внимательно разглядывали ее прическу.

— Клянусь Озирисом, — воскликнула Джекки, — перед нами сама Клеопатра Великолепная!

— Антоний, — в тон Джекки проговорила Беатриса, обращаясь к Раджану, — дай мне утолить жажду слезами лотоса!

— О да, — вступила в разговор Рейчел, — слезы лотоса единственные сладкие слезы во Вселенной.

— Это и понятно, ведь это слезы разделенной любви, — к беседовавшим присоединился дик Маркетти, который привел за собой официанта с подносом, заполненным напитками. Каждый, не спеша, со знанием дела наливал себе свое — виски, джин, вино, коньяк — или делал нехитрую, но приятную смесь, добавлял тоника, содовой, простой воды. И льда.

— Вы бы только посмотрели, господа, каким смешным выводком выглядят Вандергольды, — смеялась Джекки. — Впереди чинно выступает папа Вандергольд, за ним Вандергольд-мама, а за нею — в порядке старшинства все братья и сестры Вандергольды соответственно с мужьями и женами.

— А поскольку в семье Вандергольдов неизменной традицией является то, что служат как женщины, так и мужчины, — продолжала Рейчел, — то получилось нечто вроде выездного заседания правления банка «Вандергольд и К».

— Как я завидую вашему предку, Беатриса! — вздохнула Джекки. Романтика, поэзия, свист пуль и грохот каменных обвалов, засады краснокожих и непрерывные стычки с ними. жизнь!

— И не без чудес! — заметила Беатриса. — Какой-то голубой козленок находит горы богатств и правит, нежно и сладостно, судьбой огромной семьи вот уже более двухсот лет.

Слушая разговор женщин, Раджан думал о своем. Он знал, что Джерри Парсел — один из самых богатых людей Америки. Но, признаться, не ожидал встретить такую роскошь в его доме. Роскошь, не скрытую от глаз других, а, напротив, кричащую о себе во весь голос. Он видел роскошные дворцы и у себя в Индии. Но такого, чтобы целый зал был инкрустирован затейливыми золотыми пластинами, искусно врезанными в плитки разноцветного мрамора, весь зал и потолок и пол, и стены — такого он не видел еще никогда. И эти туалеты, и драгоценности, и яства, все это коробило его. Роскошь как бы кричала: «Я правлю всем светом! На остальное мне наплевать!».

Раджан вспоминал свои недавние встречи и наблюдения в Гарлеме. И содрогался. Ведь это же совсем рядом. Это же здесь, на одном ничтожном клочке земли. Вспомнив о Гарлеме, он внимательнее, чем раньше, осматривался вокруг. Эти бутафорские маски и полумаски не могли скрыть от него факта, который был так естествен и, тем не менее, так поразил его: среди всех, кто присутствовал на этом балу, не было ни одного человека с небелым цветом кожи. Не считая, конечно, его самого. Но разве он получил формальное приглашение на этот бал? Его привезла дочь хозяина безо всякого на то разрешения, уверенная, что она вправе делать все, что ей хочется. Он не знал наверное, так ли это на самом деле. не знал он и истинного отношения ее отца, мистера Джерри Парсела, к их роману. И отношения всех этих людей, собравшихся сегодня здесь. Однако, прожив в Америке около полугода, он имел определенный опыт, кое-что ему подсказывали коллеги-журналисты (дружественные, нейтральные, откровенно враждебные), многое он чувствовал интуитивно, еще о большем смутно догадывался. Он был представителем древней и мудрой цивилизации, человеком умным и тонко чувствующим. Он мгновенно читал наспех скрытое презрение в глазах неуча и дилетанта, умел разглядеть и глубоко спрятанную ненависть за приветственными словами вышколенного эрудита. В его стране были сильны, сомненья нет, сословные барьеры. Но разве там кому-нибудь могло бы прийти в голову ставить человека вне закона, руководствуясь при этом исключительно одним соображением — цветом его кожи?

Перед поездкой в Штаты, помнится, Раджан лишь однажды задумался о том, что в этой стране судьба его может сложиться совсем независимо от воли его и его любимой. Это произошло в американском посольстве, когда он приехал туда за въездной визой. Нет, его встретил весьма учтивый консульский работник, который был воплощением вежливости, радушия, остроумия. Они проговорили о культурной жизни Нью-Йорка минут двадцать, и время для Раджана бежало так незаметно. Когда вдруг его взгляд упал на развернутую полосу «Лос-Анджелес таймс». На полосе синим карандашом небрежно была отчеркнута какая-то заметка. Раджан без труда прочитал заголовок: «Насильник и убийца черной девочки все еще не найден». Американский дипломат, перехватив его взгляд, оборвал фразу об очередной театральной премьере на Бродвее на полуслове. Сложив газету, он сунул ее в средний ящик своего стола; словно бы извиняясь, заметил: «Джорджия. Юг. Традиции. Туда на первых порах ездить я бы вам, говоря откровенно, не рекомендовал». «Что же вы и через двести лет после революции и через сто лет после Гражданской войны все еще не можете отказаться от таких традиций?» — подумал он тогда. И оказался во власти гнетущих, тяжелых сомнений, которые, правда, рассеялись, как только он ступил на борт самолета «Пэнэм», который должен был доставить его в Нью-Йорк к его мечте, к его возлюбленной, к его Беатрисе.

И вот он здесь, в ее доме, на балу в обществе избранных. И с ним все ласковы и предупредительны. А ему от этой ласковости, от этой предупредительности и неловко, и неуютно, и пасмурно. Беатриса внешне спокойна, уверенна, тверда. Но Раджан изучил Беатрису достаточно для того, чтобы понять, что она нервничает — и, пожалуй, не нервничала так уже очень давно. Раджан не думал о том, что в этот вечер на карту была поставлена судьба его и Беатрисы, их любовь. Но он понимал, что подавляющему большинству собравшихся в тот день в особняке Джерри Парсела людей противна была сама мысль о том, что белая женщина может быть счастлива с темнокожим. «Но может же быть такое, — думал Раджан, лаская взглядом Беатрису, — что ее отец, могущественный Джерри Парсел, мыслит иначе, чем это так привычно мыслящее большинство? Ведь чем-то должен же он от них отличаться, он, сам Джерри Парсел? Да не просто Джерри Парсел, а еще и знаменитый писатель Уайред!».

— Я всегда с радостью прихожу на ваш ежегодный бал, улыбаясь под маской, говорил Джон Кеннеди. — Всегда у вас получается как-то по-семейному, без излишних церемоний. Некоторые физиономии, разумеется, до того осточертели, что лучше бы их не видеть вовсе, не говоря уж о таких семейных торжествах, как это. Зато многие другие и приятны, и веселы, и беззаботны!

— Скоро, как обычно, будут разыгрываться призы, — вполголоса произнес Джерри. — Мне хотелось бы сделать маленький подарок Джекки, но так, чтобы она и сама не подозревала. Ведь у нее послезавтра день рождения, не так ли?

Кеннеди подтвердил: «Именно послезавтра».

— Послезавтра я буду в Тель-Авиве, — продолжал Джерри. Так вот, один из главных призов сегодня будет вручен за ответ на вопрос: «Где был основан первый в истории человечества банк?».

— Признаться, и я не припомню — где, — смущенно сказал Кеннеди.

— В Эфесе, — спокойно, с трудом скрывая нотки превосходства, заметил Джерри. — У меня к тебе просьба, Джон. расскажи сейчас Джекки какую-нибудь историю, но придумай ее так, чтобы в ней обязательно фигурировал первый банк в Эфесе. Я уверен, она и станет победительницей.

— Спасибо, Джерри, — не переставая улыбаться, дружелюбно произнес Кеннеди. — Ты настоящий друг, но истина дороже. Я очень хотел бы, но не могу принять твое предложение. Даже маленькая неправда для меня неприемлема. И все же — спасибо!

«Чистюля, — хмыкнул про себя неприязненно Джерри. — Во всем чистюля. Во всем, что касается лично его или его семьи. И большую политику чистыми ручками делать хочет. А она вся на дерьме замешена. Вот поэтому-то, мой мальчик, ты мне и не годишься. Я так надеялся, что со временем ты переменишься… Ну, ничего, об Эфесе Джекки узнает из другого источника».

— Ты знаешь, Джерри, что составляет фактическую мощь нашей нации? — спрашивал Кеннеди, готовя для себя коктейль «дэкьюри». — Мощь американской нации составляет совокупность индивидуальных финансово-экономических инициатив. — Он попробовал светло-коричневую жидкость из стакана, добавил в него немного рома, льда. — Добрая половина этих «инициатив» собралась сегодня здесь и радостно чтит память Голубого Козленка.

Оторвавшись от стакана с крепким мартини, Джерри спокойным взглядом обвел тех гостей, которые в этот момент находились рядом с ним и Джоном Кеннеди.

— Теперь представь себе хоть на миг, что произошло нечто непредвиденное, непредсказуемое, непоправимое.

— Например? — Джерри изучающе смотрел на Кеннеди.

— Например, — почти с открытым раздражением, вызванным несообразительностью собеседника, нетерпеливо воскликнул Кеннеди, например, большевистские агенты подложили под этот ваш особняк мощную бомбу замедленного действия…

— Или русская атомная подводная лодка, — вторя Кеннеди, громко произнес Джерри, — ворвалась в нью-йоркскую гавань и расстреляла нас атомными снарядами чуть ли не прямой наводкой.

Какое-то мгновение Кеннеди пристально разглядывал Парсела сквозь глазные прорези своей маски: «Не иронизирует ли? Нет, пожалуй, не иронизирует», — наконец решил он.

— Великая кутерьма возникла бы в деловом мире!

— Да, великая, — согласился Джерри. Про себя добавил, усмехнувшись: «И только ли в деловом?».

— Сэр, — перед Джерри возник высокий брюнет в маске.

— Да… — рассеянно произнес Джерри, не узнавая брюнета.

— По точным подсчетам, — понизив голос, сказал брюнет, отведя на секунду маску от лица, так, чтобы Джерри узнал его, — прибыло двести сорок восемь гостей.

— Хорошо, Маркетти, — сдержанно улыбнулся Джерри. Не столько Маркетти, сколько Джону Кеннеди, на которого он в это время смотрел. Продолжайте веселиться.

— Двести сорок восемь, сэр, не считая мисс Парсел и господина Раджана.

— Ах, так! — громко воскликнул Парсел, однако ни Кенне- ди, ни Маркетти не поняли, с выражением одобрения или осуждения были произнесены эти два коротких слова.

— Я так давно, кажется, целую вечность, не видел Беатрисы, — оживился Кеннеди. — И, обращаясь к Маркетти: — Вы оказали бы нам любезность, сэр, если бы не сочли за труд проводить нас к ней. Не так ли, Джерри?

Джерри кивнул, и Маркетти, ежесекундно оглядываясь, стал прокладывать путь из одного зала в другой…

«Явились, — думал меж тем Джерри. — Что ж, по-своему они вполне правы. Они любят друг друга. Беатриса всю жизнь, без единого исключения, была вольна поступать так, как она считает нужным. Этот парень вырос в стране, где деление людей по цвету кожи просто непонятно. Насколько я знаю, а теперь и вижу, научился он пока здесь мало чему. Да и на Беатрису наш недавний серьезный разговор не произвел, выходит, никакого впечатления. Выходит, глупцом перед всеми этими двумястами сорока восемью Великолепными выгляжу один я. Презабавная ситуация. Правда, пока все они еще полагают, что своенравная наследница замка Голубого Козленка тешится с заморской игрушкой. Что ж, не будем их разубеждать в этом…» Они уже подошли к открытой веранде, на пороге которой стояли Беатриса, Раджан, Рейчел и Джекки. Беатриса поцеловала отца, повиснув у него на какое-то мгновение на шее. Обняла Джона Кеннеди. Дала ему поцеловать щеку.

— Простите, господин Раджан, мы с вами нигде не могли встречаться раньше? — спросил Кеннеди.

И по тому, каким тоном это было сказано, и по тому, что Кеннеди склонил голову едва заметно набок, Джерри понял, что тот пытается проникнуть в самую суть индийца. «Вижу, наслышан Джон о моем черномазом, угрюмо наблюдал за их разговором Джерри. — Представляю, сколько насмешек в мой адрес раздается по поводу безудержной страсти Беатрисы в этой семье. А ведь семья Кеннеди — с устойчивыми северными традициями. Что им за дело, да и мне тоже, что этот парень из Индии? Для всех нас он негр, черномазый. Верно Эйб Линкольн говаривал: „Все люди рождаются равными… кроме негров“». Парсел вспомнил о своей встрече с Раджаном сначала на празднике, а потом в доме Роберта Дайлинга в Дели. Да-да, тогда он показался ему несомненно любопытным собеседником. Помнится, они даже что-то обсуждали из его, Парсела, книг. Вспомнил Джерри и о встрече с Раджаном-старшим в Женеве. Как огромен и вместе с тем как тесен этот мир. Тогда, в Дели, Джерри смотрел на этого парня как на возможный источник интересной информации по некоторым аспектам индийской политики. теперь он видел в нем лишь одно — человека, который собирается (пока лишь, слава Богу, собирается) сделать из него, Джерри Парсела, всеамериканское посмешище. Не умышленно, нет. В силу стечения обстоятельств.

— А вы опасный человек, — смеялся Кеннеди. — Я читал интервью, которое моя жена давала вам во время ее поездки в Индию. И ваши комментарии к ее ответам.

— Джон несколько утрирует, — вмешалась в разговор Джекки. — Просто у нас с господином Раджаном различный подход к целому ряду проблем.

— Например, к проблеме о том, каким должно быть Общество Равных Возможностей, — опустив маску, прищурился Кеннеди.

— Господа, — взмолилась Беатриса, — можно хоть один раз в году провести без политических дебатов? — И тут же объявила, капризно надув губы: — Я хочу танцевать!

— Танцевать! Танцевать! — тотчас присоединились Беатрисе Рейчел и Джекки. Джерри обернулся, ища глазами бар. Когда он вновь поднял голову, он увидел, как Джекки и Раджан выделывали невероятные па только что родившегося модного танца. Беатриса пыталась приобщить к тому же Джона Кеннеди. Маркетти бережно танцевал с Рейчел.

После танца первыми подошли к Джерри Беатриса и Кеннеди. Оба часто дышали. Щеки Беатрисы порозовели. Кеннеди держался обеими руками за поясницу, морщился и улыбался одновременно. «Донимают беднягу боли в позвоночнике», — с удовлетворением подумал Джерри. Вслух сказал: «Жаль, что не приехал твой младший брат, Джон. Уж Бобби-то знает в танцах толк».

— И в танцах, и во многом другом, — с теплом в голосе отозвался Кеннеди.

— А что, с Бобби что-нибудь стряслось? — вежливо поинтересовалась Беатриса.

— Он был вынужден срочно вылететь в Южную Америку по делам одной из своих фирм, — ответил Кеннеди. И отошел в сторону, чтобы налить себе и Джекки какого-то сока.

— А что, Бобби не последний парень в нашем королевстве! — заметил Джерри, глядя на Беатрису. — И умен, и красив, и холост. Почему бы тебе, для разнообразия, не пофлиртовать и с ним?

— Папа, любимый, ты решил мне дать совет по сердечной части впервые в жизни — тоже для разнообразия? — Беатриса поцеловала Джерри, попробовала «мартини» из его стакана, поморщилась.

— Тебе налить чего-нибудь? — спросил Парсел.

— Не беспокойся, папа. Сейчас это сделает Раджан…

Жюри заканчивало работу по определению «Короля» и «Королевы» бала. Основная масса гостей столпилась теперь в большом зале, где находилась пирамида с Голубым Козленком. В жюри входило шесть женщин и шесть мужчин. Разместившись в довольно обширной ложе, выдвинутой в зал в одном из его углов, они долго обсуждали итоги всех предварительных конкурсов, ответы на викторины. Споры были довольно острые, поскольку претендентов было много, а результаты плотные. В объявленное время — ровно один час ночи — председатель жюри, молодившаяся упитанная шатенка, включила микрофоны: «Леди и джентльмены! Мне доставляет особое удовольствие…».

Королем был объявлен семидесятилетний крепыш с бицепсами гимнаста и стрижкой армейского капрала. Королевой избрали тоненькую семнадцатилетнюю девушку с короткими косичками, в которые был вплетен огромный бант. На короля возлагала корону Беатриса, на королеву — Джерри. К этому времени все гости сгрудились в зале. Задние теснили передних. Раздавались свист, визг, крики.

Король произносил тронную речь: «О вы, мои верные вассалы! В этот ранний час зарождающегося дня мы, милостию Голубого Козленка самодержец, повелеваем осушить бокалы шампанского в честь ее величества Королевы!». В наступившей тишине едва слышно играли спрятанные где-то оркестры. все сосредоточенно пили специально привезенный для этого из Франции золотистый напиток. Но вот громче и громче зазвучали трубы, пока, наконец, весь зал не утонул в этих бравурных звуках. Король поднял скипетр и возгласил: «В соответствии с декретом, который был издан два столетия назад, сейчас состоится традиционное крещение Королевы. Джентльменов прошу преклонить колени. Музыка!». Ударили барабаны, запищали виолончели, все мужчины в зале опустились на одно колено. Голубой Козленок оказался в руках Беатрисы. Над срезанной вершиной пирамиды стали медленно выдвигаться прозрачные стенки стеклянной ванны. Ванна была заполнена шампанским. В ней плавала счастливая Королева бала. Раздались аплодисменты, приветственные возгласы. невидимые оркестры исполняли торжественный марш. Осторожно выбравшись из ванны, королева набросила на свое бикини пурпурную мантию и медленно стала спускаться в зал по узенькой лестнице. наступило время последней лотереи. разыгрывалась стеклянная ванна Королевы.

По крутой лестнице, скрытой в одной из стен особняка, Джерри поднялся на третий этаж, в свой кабинет, Какое-то время он сидел в любимом кресле, устало откинувшись на спинку. Было темно. шумы нижнего этажа совсем не проникали сюда. Джерри долго сидел так в темноте и тишине. «Распугал даже собственные мысли, — невесело резюмировал он. — А подумать, вроде бы, есть о чем. Ну да ладно». Парсел включил слабый свет, придвинул к себе телефон. Набрав номер, выждал пять гудков. Нажал на рычаг и, услышав сплошной гудок, вновь набрал тот же номер. Тотчас же в трубке раздался мужской голос: «Алло!». Джерри молчал. «Вас не слышно». Джерри бросил трубку. «Номер перепутал?» — подумал с досадой он. Минуту спустя достал из внутреннего кармана пиджака маленькую записную книжку, открыл на нужной странице: «Нет, номер я не перепутал. Чей же это мог быть голос?».

Он вновь повторил процедуру с пятью гудками, отключением и последующим набором того же номера. «Говорите!» — сказал кто-то негромко, но резко. «А я уж подумал, что набрал совсем не тот номер», — медленно произнес Джерри. «Номер набран правильно, сэр, — поспешно сообщил Бубновый Король и метнул при этом злой взгляд на Агриппу. — Рядом случайно оказался посторонний. Ему сделано соответствующее внушение». «Хорошо, спокойно заметил Джерри. — Я хотел бы, чтобы и впредь этот номер оставался лишь вашим и ничьим более». «Да, сэр», — Бубновый Король еще раз устрашающе посмотрел на Агриппу. Прошептал мимо трубки: «Еще раз прикоснешься к этому аппарату хребет сломаю. Сам». «Думаю, настало время осуществить операцию „Нежный грим“. Повторяю, что осуществление ее должно быть поручено ювелиру. Или у вас нет ювелиров?». «У нас есть ювелиры, сэр». «Учтите, что отец нашего клиента — мой партнер. Я не хотел бы причинить ему излишних неприятностей», — Джерри насторожился, ему показалось, что по скрытой лестнице кто-то осторожно поднимается. Тихонько положив трубку на стол, он подкрался к двери, стремительно ее открыл, прислушался. Успокоившись, вернулся к телефону. бубновый Король что-то говорил в трубку. «Остановитесь, — властно оборвал его Джерри. — Повторите все сначала, я на секунду отлучался». «Я говорил, сэр, — послушно начал Бубновый Король, что все будет осуществлено чисто. Исполнитель — действительно ювелир. Со стажем и опытом. Время операции, сэр?». «Через двадцать пять — тридцать минут клиент выедет из моего дома». «Я все понял, сэр. Приступаю к операции. Когда можно вам сообщить о результатах?». «Через час-полтора меня можно будет застать по тому телефону, который у вас имеется». «Благодарю, сэр», — закончил разговор Бубновый Король. Номер телефона, стоявшего в спальне Джерри Парсела, он знал наизусть.

Джерри вновь ощутил усталость. Теперь к ней примешивалась тревога. Откуда она шла, чем была вызвана? Парселу казалось, что последнее время кто-то постоянно противостоит ему на бирже, кто-то могущественный, безжалостный, агрессивный. «Да полно, так ли это? — испытывал сам себя Джерри. — Кто же это осмеливается бросать мне вызов чуть ли не в открытую? Мнителен я стал чрезмерно, вот что. Старею, должно быть»…

— Вызови сейчас же Сержанта, — коротко бросил Бубновый Король Ченю. Тот широко улыбнулся: «Она сегодня спит здесь, внизу. Через пять минут будет у тебя».

Действительно, через пять минут Сержант стояла перед Бубновым Королем.

— Садись, — просипел ей в самое ухо Чень. — Садись, дело есть.

Сержант резко села, смотрела куда-то в сторону, мимо Бубнового Короля. Тот внимательно вглядывался в лицо женщины. Потом сказал:

— Может быть, пора прекратить обижаться? Провернешь четко одно дельце, сразу наверстаешь все, что потеряла за этот месяц по своей глупости.

Сержант молчала. Бубновый Король с неприязнью посмотрел на Ченя. «Еще не хватает, чтобы она вдруг отказалась», вспыхнула мысль в его сознании… Вспыхнула и исчезла. Сержант глухо произнесла:

— Обижайся, не обижайся — надо жить. Какое дельце?

— Ты того парня помнишь, которого вы со Шрамом чуть не шлепнули на «лежбище»?

— Еще бы мне его не помнить, — лицо Сержанта передернулось от злобы. — Из тысячи узнаю.

— не разучилась еще кэбом кэб «целовать»? — спросил Чень, глядя на Бубнового Короля. Тот нервно засмеялся, потирая руки.

— Сам знаешь, что нет, — сказала Сержант.

— Еще бы! — успокоившись, строго произнес Бубновый Король. — Сколько тебя этому учили! Да кто учил? Разбей-Любую-Машину-Вдрызг-А-Сам-Останься-ВЖивых!

Он посмотрел на часы, спросил: «Дом Парсела знаешь?». «В Манхэттене?». «Да. Через пятнадцать минут чтобы была там, Бубновый Король повернулся к Агриппе: — Ты ее прикроешь. Заодно проверишь чистоту работы». «Я?!» — изумился Агриппа. «Ты», — деловито подтвердил Бубновый Король. Агриппа насупился, но молчал.

— «Поцелуешь» аккуратно, так, чтобы он лишь царапинами отделался да легкими ушибами, — проговорил, отчетливо фиксируя каждое слово, Бубновый Король. — Если это будет не так, подохнешь самой страшной смертью.

— Ты не сказал, кого «целовать»? — усмехнулась Сержант.

— Что же, я тебе о мистере Раджане-младшем просто так напомнил? угрожающе спросил Бубновый Король.

— Дурой будешь перед новым любовником прикидываться! просипел Чень. Пора.

«Отец! — глядя в спину выходившей из комнаты Сержанта, подумал Бубновый Король, вспомнив слова Парсела. — Высокочтимый мистер Джерри Парсел! Его отец, Раджан-старший, он ведь не только ваш, он и мой партнер. И еще в каком бизнесе!».

Сержант остановила свой мощный темно-синий «крайслер» в полусотне шагов от выезда из особняка Парсела. Вплотную за ней примостился «додж» Агриппы. «Ну, молись, индиец, своим постылым богам», — подумала Сержант, включая двигатель и свет и вглядываясь в освещенный квадрат выезда.

В малой столовой в это время было шесть человек: Джерри, Рейчел, Джон и Джекки Кеннеди и Беатриса и Раджан. В шести подсвечниках ярко горели три дюжины свечей. Стол был просторный, сидели на расстоянии двух ярдов друг от друга.

— Ты знаешь, папочка, я вдруг разлюбила наш семейный старинный саксонский фарфор, — негромко сказала Беатриса. Мне кажется, он перестал быть живым.

— Фарфор тоже умирает, — вздохнул Джерри. — Не знаю, так ли уж правы ученые, утверждающие, что материя вечна и что меняются лишь формы ее существования.

— Вечность — само это слово какое-то холодное, неуютное, — произнес Кеннеди. — Впрочем, наверно, для одного это — миг, а для другого бесконечный ряд мгновений.

Раскрылась кухонная дверь и румяный пожилой шеф вкатил тележку, покрытую белой салфеткой.

— Судьба Голубого Козленка — вот в чем причина вашего печального философствования! — воскликнула Джекки. Шеф сдернул с тележки салфетку и поставил в самый центр стола большое блюдо. На нем стоял целиком запеченный Голубой Козленок. Шеф легко снял с него бутафорскую шерсть, быстро разделал тушку на шесть частей, поставил перед каждым из сидевших за столом тарелку с дымящимся мясом.

— Прелесть! — захлопала в ладоши Джекки.

— наш козленок знаменит тем, — с гордостью произнес Джерри, — что весь век, отведенный ему на земную жизнь, все два месяца, его рацион стабилен и монотонен — свежее молоко с фермы.

— А мне жалко этого козленка, — дрожащими губами произнесла Рейчел и с огромным трудом удержала слезы.

— По-моему, его судьба завидна, — возразил Кеннеди. — Он прожил мало, но в его коротенькой жизни был большой смысл. Чего, к сожалению, нельзя сказать о великом множестве других — и зачастую таких пространных — жизней.

«Посмотрим, сколько проживешь ты, наш несравненный чистюля», недобро усмехнулся Джерри. И обратился к Раджану:

— А вам ваша религия не воспрещает есть козлятину?

— Нет, — невозмутимо ответил Раджан. — К тому же, я знавал мусульман, которые находили подходящую лазейку в Коране и с удовольствием ели свинину.

— Какие это все условности! — заметила Рейчел. — Коран, Библия, индуизм, свинина, говядина. — Если нет Бога в душе, то к чему все эти запреты и заповеди? Если же он в душе есть, то человек сам безошибочно отделяет Добро от Зла, человек способствует победе Добра — даже неосознанно.

— Господа, — произнес Джерри, задумчиво глядя на свечи. Сегодня было много тостов. И я хотел бы, чтобы за обилием красивых и добрых слов не потерялось наше радушное американское гостеприимство. Я хочу предложить тост за здоровье и процветание гостя нашей страны господина Раджана-младшего. Я имел удовольствие встречаться с ним у него дома, в Индии. Я знаю его отца. Я люблю их умный, великий, трудолюбивый народ. За Раджана-младшего, господа! И за благословенную богами землю его предков!

Раджану было одновременно и приятно и неловко выслушивать то, что только что говорил о нем и об Индии Джерри Парсел. Причиной тому было то, что он интуитивно сомневался в искренности американца. Но ведь это говорил отец Беатрисы. Не только магнат и финансовый полубог, но и писатель Уайред, произведения которого были неизменно отмечены широтой и терпимостью взглядов. Не понравился тост и Беатрисе. Конечно, отец вполне мог произнести его, движимый чувствами хозяина дома. Но она бывала с ним на множестве обедов и не помнила случая, чтобы Джерри публично расписывался в любви — «из радушного американского гостеприимства» — даже монархам и премьерам. Он мог сделать исключение ради нее. Пожалуй. Он любил ее, и Беатриса хорошо это знала. Но она знала также и то, что отец весьма неодобрительно смотрит на ее связь с Раджаном. Как-то полгода назад он даже сам сказал ей, что им следовало бы серьезно обсудить ее будущее. Она понимала, что он имеет в виду под этим. Но время шло, разговора все не получалось. Беатриса угадывала чутьем, что это скверный признак. Наконец, наступил тот злосчастный ленч, когда отец почти потребовал от нее «порвать с этим не в меру загорелым заморским гением репортерского пера». Впервые в жизни Беатриса ответила отцу со злобой, граничившей с ненавистью: «Я никогда не пыталась диктовать тебе вкусов и пристрастий. Не говоря уж о любвях. Не желаю, чтобы и ты…». «Согласен, — поспешно выдохнул Джерри. Извини, я не хотел тебя задеть или обидеть ни в малейшей степени. Это, разумеется, абсолютно твое и только твое дело».

И подумал: «Сумасшедшая. Не надо было вообще затевать с ней этого разговора».

— Я мечтаю побывать в вашей стране, — отпив глоток сока, сказал Раджану Кеннеди. — Мне кажется, все у вас интересно: культура, религия, философия…

— Я уверен, — волнуясь произнес Раджан, — что ваш визит приветствовали бы самые широкие круги нашей общественности.

— Господин Раджан говорит правду, — заметила Беатриса. Я могу подтвердить это как американка, встречавшаяся с тысячами и тысячами индийцев в столице и в провинции.

Джон Кеннеди улыбнулся, благодарно кивнул головой. Рейчел извинилась, сославшись на усталость и недомогание, покинула столовую. Через несколько минут и Раджан стал в самых деликатных и завуалированных выражениях искать возможность ретироваться. Беатриса пошла проводить его до двери.

— Я, пожалуй, не поеду с тобой в Гринвич-Вилледж, — украдкой зевнув, сказала она. — Очень устала. И с отцом хочу поговорить. ты не обидишься?

— Что ты, Беата! — Раджан обнял приникшую к нему Беатрису, несколько раз поцеловал ее, каждый последующий раз — дольше и страстнее.

— Не надо, любовь моя, — легонько оттолкнула его Беатриса, тихо засмеялась. — Еще один такой поцелуй — и я уеду с тобой сию же минуту хоть на край света.

Наконец Раджан отстранился от нее, сказал:

— Нет, нет, ты и впрямь устала. И ты так редко видишь своего отца. Утром я буду звонить.

Он послал ей воздушный поцелуй и быстро пошел к выходу, минуя фонтаны, клумбы, беседки. Хотя было очень поздно, чувствовал себя Раджан легко и радостно. Впервые, благодаря Беатрисе, он сумел взглянуть изнутри на кусочек жизни вершителей судеб Америки. Именно изнутри. Он познакомился с Джоном Кеннеди. Он удостоился высшей чести — быть приглашенным на редчайшее и символическое блюдо. «Что ж, может быть, мне удастся найти общий язык с самим Джерри Парселом, — весело думал он, садясь в свою машину. — Я не могу жить без Беаты. Значит, нужно найти этот общий язык во что бы то ни стало. Сегодня вроде мистер Парсел был менее суров, чем тогда, за ленчем в Дели. Даже тост за меня произнес. И за Индию». Отъехав от тротуара, он включил радио. Шла очередная ночная передача последних известий. Раджан стал крутить рукоятку настройки. Раздались звуки блюза. «Пожалуй, это лучше, чем зловещие сообщения о бомбах и крови», — решил Раджан. Блюз сменила песенка. Ее исполнял смешанный дуэт. Мотивчик был мягкий, приятный. Раджан сначала не разобрал слов, стал прислушиваться внимательнее, прибавил звук. Дуэт пел:

Пусть жизненный путь я избрал неторный.

Что толку, что был я смелый?

За черных был бог всегда черный,

За белых — всегда белый.

Ах, черный, черный, черный!

Жить хочешь? Будь покорный.

Песня Раджану не понравилась. Он вновь протянул руку к рукоятке настройки и тут увидел в заднем зеркале, что за ним следуют две машины. «Тоже где-то загуляли», — подумал Раджан. Решив пропустить машины вперед, он сбросил скорость. Как по команде, обе машины замедлили ход. Раджан резко нажал на гашетку газа. Машины не отставали. Все трое ехали теперь на довольно большой скорости. Вдруг шедший следом за Раджаном «крайслер» стал постепенно выравниваться с ним. В зеркале он видел теперь женское лицо. Чем-то оно показалось ему знакомым. Выражением глаз? Крупной родинкой на лбу, над правым глазом? Женщина раскрыла окно и что-то крикнула. Раджан решил, что она просит дать ей пространство обогнать его и взял левее. теперь «крайслер» вплотную придвинулся к машине Раджана. Женщина вновь что-то закричала. Лицо ее исказила злоба. Если бы Раджан мог расслышать ее слова! Сержант проклинала Раджана, грязно ругаясь, чему обучил ее еще в юности ее недолгий сожитель — португальский матрос. Раздался удар, скрежет металла о металл. Раджан увидел, что «крайслер» выдавливает его под встречный автомобиль. Он попытался удержаться на осевой линии, но вскоре понял, что «крайслер» намного мощнее. «Только бы дать проскочить встречному, — обреченно думал он. — Только бы дать ему проскочить!». Вот встречный фургон пролетел мимо, и Раджан, дождавшись перекрестка, резко крутанул руль влево. Запели шины и через мгновение он врезался в маленькую «мазду» ярдах в десяти от угла. Прежде чем потерять сознание, он еще увидел, как справа от него, где-то на той улице, по которой он только что мчался, взметнулся кверху столб огня. Это Сержант, которую он узнал в самое последнее мгновение, не смогла удержать свои триста двадцать лошадиных сил. «Крайслер» пересек улицу и врезался в металлический столб, который, войдя в кабину, превратил тело Сержанта в одно сплошное кровавое месиво. Свернув на перекрестке, «додж» миновал «фольксваген» и остановился невдалеке от него. Через несколько минут завыли сирены. Появились полицеские и пожарные машины, карета муниципальной «скорой помощи».

— И откуда только эти зеваки берутся? — недовольно пробурчал один полицейский другому. — Темень, ночь, знай себе сопи в плечо жены.

— Или любовницы! — хохотнул другой, явно помоложе.

— Свидетелей никогда нет, — продолжал первый. — Зевак всегда хоть пруд пруди.

Агриппа дождался, пока санитары вытащили из машины Раджана, перенесли его на носилках в карету «скорой помощи».

— Здорово этот парень покалечился? — небрежно спросил он у врача, который только что осматривал Раджана.

— Похоже, с ним все в порядке, — врач достал сигарету, закурил. Словно спохватившись, быстро добавил, выдыхая дым: — Если, конечно, не отбиты внутренности при ударе. А вы родственник? Или свидетель?

— Ни то, ни другое, — зло отрезал Агриппа. Карета уехала. Агриппа хотел было пройти поближе к «крайслеру», но его окружало довольно плотное кольцо полицейских и пожарных. Агриппа постоял несколько минут в раздумье. Наконец принял какое-то решение, и вскоре его «додж» исчез в боковых улицах…

Ричард Маркетти уехал с бала в четверть первого. Ровно в полночь он сдал дежурство сменному телохранителю и намеревался поехать к одной из своих подружек, испанской певичке. Договорились, что он заедет за ней не позднее половины первого и они уютно проведут остаток ночи в ее миленьком гнездышке. У входа в ресторан «Барселона», где выступала певичка, Маркетти перехватили двое парней. Пока один молча глазел по сторонам, Заложив руки в карманы пиджака, второй, обняв неожиданно Маркетти цепкой рукой, прошептал ему в лицо: «Цезарь возвращается в Рим». Услышав пароль «Коза ностры», Маркетти тут же понял, что мечта о гнездышке на эту ночь, по всей видимости, не сбудется. Улыбаясь, он произнес отзыв: «Кассий не дремлет».

— Свою «железку» бросишь здесь. Поедешь с нами, — ласково скомандовал цепкорукий. Маркетти едва раскрыл рот, чтобы что-то сказать. Собеседник его опередил: «Твоей птичке мы уже сказали, что ты нынче по семейным обстоятельствам ей изменяешь».

Маркетти кивнул.

— Хочешь, могу с ней остаться я, — предложил второй, продолжая внимательно озираться по сторонам. — Если что, уберегу малютку от злой Синей Бороды.

Маркетти смолчал. С этими парнями лучше молчать. Долго петляли по городу. Главной заботой парней было — нет ли «хвоста». Минут через тридцать вернулись к ресторану «Барселона».

— Видишь вон тот черный лимузин? — сказал цепкорукий, указывая на «кадиллак», стоявший у противоположной стороны улицы. — Подойдешь к задней левой дверце, постучишь вот так точка, тире, тире — откроешь дверцу. сядешь и тебя повезут.

В два часа ночи Маркетти поднялся в лифте на четвертый этаж небольшого дома в северной части Манхэттена. «Отсюда пять минут ходьбы до особняка мистера Парсела», — отметил про себя Маркетти. Когда он вышел из лифта, то увидел перед собой коридор, мягко освещенный скрытыми лампами. На диванчике, широко расставив ноги, сидели двое. не обратив никакого внимания на Маркетти (Дик прекрасно знал, что это его впечатление обманчиво), они продолжали пить пиво из маленьких пузатых бутылок. В конце коридора была одна дверь. Войдя в нее, Маркетти оказался в крохотной гостиной. Из нее выходило две двери, и он не знал, в какую ему нужно идти. Он остановился в раздумье. Вдруг отворилась левая дверь и из нее выкатился коротышка, одетый в безукоризненный вечерний костюм.

— Оружие сдать, — хрипло скомандовал он. Маркетти не спеша достал пистолет, протянул его.

— Давай второй, — грубо потребовал коротышка. Маркетти молчал. Тогда коротышка стал бесцеремонно его ощупывать. Делал он это профессионально, и хотя Маркетти было неприятно прикосновение его рук, он не мог не отметить про себя похвальное умение коротышки. — Так бы и сказал, что второго не захватил, — примирительно произнес коротышка. Время бы зря не теряли. Иди, тебя ждут, — и он подтолкнул Маркетти к правой двери.

Маркетти вошел в довольно большую комнату. Все ее освещение составляла одна большая свеча. Пламя колыхнулось и замерло. Прямо перед собой Маркетти увидел человека среднего роста, сухощавого, одетого в элегантный темный костюм. По бокам от него сидели двое. Они глубоко откинулись на диван и лица их было плохо видно.

— Здравствуйте, Маркетти. И садитесь, — сухощавый произнес это мелодичным баритоном и округлым жестом указал на кресло, тонувшее в полумраке.

Маркетти сел справа от дивана. перед ним оказался маленький столик. Стена напротив представляла собой картину или ковер. «Какая великолепная многоцветная абстракция!» — подумал Дик, не в силах оторвать от нее взгляд. Разноцветные круги, переходившие один в другой, накладывались на такие же разноцветные четырехугольники. Все линии входили одна в другую, нигде не разрываясь, нигде не завершаясь.

— Лабиринт жизни, не правда ли? — мягко заметил сухощавый. — Он безвыходен, ибо смерть есть продолжение жизни.

— Иногда более желанное, чем жизнь, — проговорил сидевший слева.

— Гораздо более желанное, — поддакнул сидевший справа и отрывисто захохотал. Сухощавый мельком бросил на него взгляд. Хохот тут же прекратился.

— Надеюсь, будет у нас когда-нибудь время поговорить и о живописи, сухощавый прошелся по комнате, остановился рядом с Маркетти. С минуту он разглядывал Дика, потом вернулся к дивану, сел. — Мы довольны вами, Маркетти. В ЦРУ пока подозрений на тот счет, что вы наш человек, нет.

— Надо, чтобы они и не появились, — строго сказал левый.

— Синьор Маркетти давал подписку о том, что у него не может быть провала. То есть, у него — живого, — сказал правый и коротко хохотнул.

Сухощавый вновь посмотрел с досадой на правого, пояснил Маркетти: — «Этот смех у него нервный. Несколько войн прошел».

Маркетти слышал о Смеющемся Джиме, одном из самых страшных людей в «Коза ностра».

— К делу, господа. У нас ровно две с половиной минуты. Итак, поручение ЦРУ вы выполняете успешно, — сухощавый потер левую щеку ладонью, словно разгоняя застывшую кровь. — Мы даем вам щепетильное задание. Необходимо разработать в деталях план физической ликвидации Джона Кеннеди. Поручается это еще двум членам организации. Будет принят и осуществлен лучший план. Срок — три недели.

— Вас не удивляет задание? — спросил левый.

— Для своего круга Кеннеди достаточно «розовый», — подумав, заметил Маркетти. — Его взгляды…

— Для своего круга? — оборвал его левый. — Для всей Америки, кроме десятка-другого комми!

— С…ть я хотел бы на его взгляды! — взорвался правый. — Из-за его нерешительности и пассивности мы ежегодно теряем двести пятьдесят миллионов долларов только на одной Кубе! он вновь хохотнул и смолк.

— Мы не хотим повторения Кубы ни у нас под боком, ни на самом краю этого света, — вкрадчиво проговорил сухощавый. Кратчайший путь к этому ликвидация таких, как Кеннеди. Ждем вас через три недели.

— Господа, — Маркетти подошел к выходной двери, повернулся к сидевшим в комнате, — благодарю за оказанную мне честь. Надеюсь, организация будет мною довольна.

— Да поможет вам Бог!

Глава 25

Совещание

Теперь Виктор Картенев засыпал и просыпался с мыслью об отпуске. На его заявлении Бенедиктов написал: «Предоставить сразу после пуска первой очереди Бхилаи». И Виктор считал дни и часы. На работе он забывал обо всем. Но тем тяжелее было вечерами. Виктор часами пропадал на теннисном корте, волейбольной площадке, у биллиардного стола, ходил в гости, ездил в кино.

И чаще, чем прежде, обращался к своему дневнику.

«Из дневника Виктора Картенева:

„…Сейчас пять часов дня. Я уже, как обычно, пообещал, немножко отдохнул, поплескался в бассейне. Впрочем, вода в нем такая теплая, что не освежает тело.

Можно, пожалуй, сказать, что период акклиматизации кончился и я вошел в нормальную рабочую колею.

Как строится мой день?

Встаю в полвосьмого, и — не совсем еще продрав глаза бегом в бассейн. Бритье, завтрак — и к девяти я уже в посольстве. Залпом проглатываю пять-семь газет. Их в Индии сотни. но я смотрю только ведущие газеты на английском языке и составляю ежедневный обзор их. В общем-то они принадлежат трем-четырем крупнейшим монополиям страны. Влиятельных левых газет мало — по пальцам можно пересчитать. Их финансовое положение тяжелое, зачастую просто плачевное. При объеме сорок-шестьдесят полос и тираже тридцать-пятьдесят тысяч экземпляров, ежедневная крупноформатная газета должна иметь в своем штате не менее сорока-шестидесяти человек. А поступлений от продажи газеты едва хватит на содержание одного главного редактора. Я уж не говорю о стоимости бумаги, которая здесь страшно дорога.

Основной доход газетам и журналам дает реклама. Но ведь через сколько мытарств надо пройти, прежде чем ее получишь! Да и какие монополии заинтересованы в том, чтобы давать коммерческую рекламу коммунистической или левой прессе? Вот и получается, что одни газеты задыхаются от рекламы она вытесняет с их полос добрую половину информации, статьи, очерки; а другие, не имея ее, вынуждены жить под вечной угрозой разорения и постоянно организовывать сбор средств для обеспечения своего существования.

Есть промежуточная категория так называемых „независимых“ газет и журналов, которым приходится заигрывать то с левыми, то с правыми, чтобы при подведении баланса получилась некая объективность.

Впрочем, рассказывать о ее величестве Прессе можно до бесконечности…

Итак, обзор прессы готов. Раздается телефонный звонок:

— Товарищ Картенев? Это говорит дежурный по Посольству. К вам тут пришел редактор журнала „Кактус и глобус“ или „Фикус и уксус“ — я никак его толком не пойму. Вы сможете с ним сейчас побеседовать?

— Да, конечно…

Поспешно выхожу в комнату приема посетителей. Навстречу мне поднимается со стула двухметрового роста детина борцовского телосложения, в белом балахоне и с золотой серьгой в левом ухе. Он долго трясет мою руку своими мощными дланями и разражается восточным панегириком — изъявляет симпатии к моей прекрасной стране. Все это обильно сдабривается именами, названиями городов, цитатами из высказываний политических деятелей, писателей. Правда, Гоголь при этом путается с Горьким, Достоевский с Чернышевским, а Волга с иволгой. Минут через десять он переходит к описаниям невероятных мытарств частного журналиста в мире, где „царит дух частного предпринимательства“. Затем я узнаю, что у него большая семья, семь человек детей, что старшую дочь — о, Господи! — предстоит скоро выдавать замуж, а среднему сыну идти учиться — о, Господи! — в колледж.

Затем он мне показывает экземпляр своего журнала, бледное изданьице на двадцати полосах мелкого формата, название которого вовсе и не „Кактус и глобус“ и не „Уксус и фикус“, а „расы и классы“. Размахивая ручищами, он начинает убеждать меня в том, что все люди — братья, что война никому ненужна, что Индия — колыбель человеческой цивилизации и что единственное спасение нашей планеты — в немедленном создании всемирного правительства. Место главы такого правительства должен непременно занять Хрущев, а крупных собственников можно будет, в конце-концов, уговорить поделиться своими богатствами со всеми людьми на Земле. Ради воплощения в жизнь столь благородного идеала он собирается выпустить в следующем месяце специальный номер своего журнала. Вот он и пришел в наше посольство с тем, чтобы выяснить, какую финансовую помощь мы смогли бы ему оказать.

Он, конечно, не сомневается, что посол СССР в Дели напишет для этого номера специальную статью. Но вот как бы насчет двухсот-трехсот рупий? Жизнь сейчас так вздорожала и так возросли издержки производства, что одному ему невмоготу поднять выпуск специального сдвоенного номера. Ведь идея такая важная, такая благородная! И — политический резонанс!

Я долго и вежливо разъясняю ему, что финансированием прессы мы не занимаемся, что идея создания всемирного правительства — лишь красивая утопия, и что богачи, черт их побери, никогда добровольно не расстанутся со своими рупийками, на то они и богачи.

Он слушает внимательно, уставившись в пол. Затем поворачивается ко мне и глядит на меня уже не восторженными глазами, а грустными и в то же время шальными глазами человека, в чем-то твердо убежденного.

— Вероятно, в большинстве вопросов вы и правы, господин Картенев. Но идея всемирного правительства — гениальна. Вы посоветуйтесь с господином послом, а я еще как-нибудь заскочу к вам. Честь имею!

И он спешит к выходу, подобрав полы своего белого балахона обеими руками…

В коридоре встречаю советника Карлова и вкратце рассказываю ему о раннем визитере. Карлов смеется:

— Бьюсь об заклад, что этот ваш „Кактус“ до вас побывал в английском, американском и еще в нескольких посольствах или сейчас туда направился. А как же иначе! Вопрос о всемирном правительстве требует весьма широких международных консультаций…

Не успел я вернуться к себе и приняться за справку о процессе монополизации прессы Индии, как снова звонок.

— Виктор Андреевич! — опять дежурный. — Тут к вам еще один журналист на прием просится. Что ему сказать?

И вот передо мной невысокий, худощавый человек в стареньком дхоти, в стертых кожаных босоножках — из тех, которые держатся на одном большом пальце ноги. Редкие, седые, длинные волосы — чуть не до плеч. И добрые-добрые, усталые глаза.

— Понимаете ли, мистер Картенев, — говорит он застенчивым глухим голосом, — я свободный журналист.

— Простите?..

— Ну, видите ли, я не работаю в штате редакции определенной газеты или журнала, а пишу по заказу.

Он торопливо раскрывает передо мной дешевенькую бумажную папку, в которой аккуратно подшиты газетные вырезки — его статьи.

— Вот это, например, „Земельная реформа и горсть риса“. А это, торопится он, словно боится, что я его перебью, это — „Сколько земли надо одному человеку“, — о помещиках Севра Индии. А это интервью с министром сельского хозяйства нашей страны. Вы, конечно, знаете, что с помощью Советского Союза в Суратгархе создана образцово-показательная государственная ферма.

Я беру у него папку, листаю. Есть вырезки совсем свежие, есть более старые, но тематика у них одна: сельскохозяйственные проблемы Индии.

— Насколько я смог понять, — ободряюще говорю я, — Вы специализируетесь на проблемах, так или иначе связанных с хлебом, а точнее, с рисом насущным.

Чем-то этот человек вызывает во мне симпатию. Чем?

— Истинно, — поспешно соглашается он. И добавляет: — Уже двадцать лет, как я занимаюсь только этой тематикой!

Мы еще раз встречаемся взглядом. И я вдруг понимаю, что передо мной голодный, да-да, голодный трудяга пера.

— Вы знаете, господин Картенев, я хотел бы написать книжку о госферме, созданной с вашей помощью.

— Это интересно, — говорю я.

— О, и еще как! Это потрясающе интересно. Вы знаете, ферма существует всего лишь пять лет, а средние показатели я имею в виду урожайность различных культур, надои молока и прочее — выше, чем в зажиточных частных хозяйствах. И это ведь при условии, что ферма находится в полосе пустынь и что ирригация там пока все еще несовершенна. Вот, не изволите ли полюбопытствовать? Примерный план книги.

Я бегло просматриваю протянутый им листок бумаги. Что ж, ничего не скажешь, логично, занимательно, полезно.

Да-а, с одной стороны, его предложение, вроде бы, прямо связано с нашей помощью Индии, с пропагандой этой помощи, а с другой — индийский журналист, советское посольство… Щекотливо, ведь верно? Могут сказать: „Купили!“…

В таких случаях, как этот, особенно остро чувствуешь недостаток опыта, незнание уже сложившейся практики.

— Вы знаете, мистер Картенев, — прерывисто шепчет он, ни одно правое издательство такую книгу не опубликует. А левые — все нищие.

Мне страшно хочется сказать ему что-то теплое, ободряющее. Ведь я же вижу, что это честный, порядочный человек, друг. Я уверен в этом на девяносто девять и девять десятых процента.

Но я отвечаю ему так, как, видимо, отвечают в таких случаях все третьи секретари всех посольств:

— Вы, пожалуйста, оставьте этот планчик у меня. Я подумаю, посоветуюсь, и, скажем, через недельку сообщу вам свое решение…

Со стороны все это выглядит убедительно, солидно. А по существу маленький и слабо ориентирующийся в обстановке чиновник становится в царственную позу дипломата великой державы.

И вдруг, махнув рукой на все этикеты, я улыбаюсь моему новому знакомому и говорю:

— Знаете что? Вообще-то от меня мало что зависит, но я от всей души постараюсь вам помочь. Как вы думаете — какой вариант был бы для вас наиболее подходящим?

— Видите ли, — в раздумьи, неуверенно отвечает он, — если бы вы смогли купить у меня тираж этой книги…

— А сколько это будет стоить?

— Ну, если отпечатать десять тысяч экземпляров, это будет что-нибудь около пяти тысяч рупий.

Мы тепло прощаемся. „В конце концов, — думаю я, когда он уже ушел, черт с ними — с деньгами. В конце концов, это мой трехмесячный заработок. ничего страшного“, — твержу я себе и поднимаюсь на второй этаж, к Раздееву…

Мой рассказ о предложении свободного журналиста Раздеев выслушал молча. Когда я закончил, он посидел еще так, молча, некоторое время. резко встал, и заложив руки в карман пиджака, заходил по комнате. остановился передо мной, слегка раскачиваясь сноска на каблук, и, чуть ли не с улыбкой, начал:

— Виктор Андреевич, родной ты мой, извини меня, но вот что значит зелено-молодо! На днях ты с Раттаком встречался. И можно сказать, для дела, для нашего общего дела от этой встречи пользы никакой. Теперь, здрасьте, пожалуйста, Сардан — свободный журналист! Мы этого человека не знаем? не знаем. Он пришел к нам впервые? Впервые. А что это за человек? И с чем и зачем он пришел. Этого, дорогой Виктор Андреевич, мы с тобой тоже не знаем. А может, у него во время этого разговора в кармане магнитофон работал?

— Да у него не только карманов или чего-нибудь в карманах, у него, по-моему, и исподнего-то не было, — сказал я.

— Постой, постой, добрый молодец.“ Раздеев поднял руку вверх как регулировщик, останавливающий движение. — Исподнее! вот ты пообещал купить у него тираж будущей книжки. Ну, пообещал, во всяком случае, подумать об этом. И если будет возможность — купить. А что это за книжка? Мы видим только какой-то приблизительный план. А может, он никогда в жизни и не напишет такой книжки? А может, он и писать-то вовсе не умеет?

— Ну, если он ее не напишет, не будет никакого разговора и о покупке тиража. А что он писать умеет, это ясно, я видел вырезки с его публикациями в центральной прессе. Много вырезок.

— А ты уверен, что это его публикации? — голос Раздеева звучал почти зло.

— Уверен.

— Почему?

— Потому что в одной из газет вместе с его статьей была помещена и его фотография.

— Ну, знаешь, Виктор Андреевич, ради провокации можно пойти на все.

— Но какая же провокация, Семен Гаврилович? Я понимаю подвергать определенные вещи сомнению разумно. Но ведь так можно дойти до того, что засомневаешься и в собственном отражении в зеркале.

Раздеев усмехнулся. На мгновение в его глазах засветился дотоле мне не известный кровожадный огонек. Но только на мгновение. Он сел рядом со мной на диван, положил мне на плечо свою тяжелую руку.

— Виктор Андреевич, дорогой мой! Работа за границей дело сложное. Сомневаться и не доверять. не доверять даже самому себе — вот путь к успеху! Уж я-то знаю! Я, брат, тертый „мидак“. Не первый десяток лет по всяким заграницам толкаюсь.

„Столько лет — и ничему не научился, такую чушь несешь“, — хотелось сказать ему в лицо.

Но в это время раскрылась дверь и в кабинет стали входить работники различных отделов — наступило время еженедельного координационного совещания у советника по вопросам культуры товарища Раздеева С.Г.

А он осторожно похлопал меня ладонью по руке и, улыбнувшись, сказал:

— Насчет недоверия к самому себе — это, конечно, шутка… — и энергично направился к своему столу, энергично уселся в кресло, энергично надел очки. Во время совещаний он всегда надевает очки…

— Дмитрий Захарович, — обратился он к Кириллину, грузному второму секретарю из „культурной группы“ посольства, — отключите городской телефон. Товарищ Мирзоев, вы готовы стенографировать? Отлично. Итак, начнем!.. Товарищи, на повестке дня сегодня один вопрос: о выезде комплексной группы посольства на металлургический завод в Бхилаи.

Кириллин начал звучным, хорошо поставленным баритоном:

— Как известно, на заводе в Бхилаи, который строится с нашей помощью, через две недели состоится официальный пуск первой очереди. Планируется, что на церемонии пуска будет присутствовать премьер-министр Индии. Одновременно с премьером туда прибудет советская правительственная делегация во главе с Председателем Совета Министров СССР. За три дня до пуска в Бхилаи выезжают советник Семен Гаврилович Раздеев и третий секретарь Картенев. Цель выезда — подготовить проведение пресс-конференции, встречи с местными журналистами…

Перед самым концом совещания Раздеев встал, дождался тишины и, не называя фамилии, с определенной тенденциозностью, изложил сегодняшний случай со свободным журналистом, предложившим нам свою книгу. Фамилии-то он моей не называл, но преподнес это все так, что было совершенно ясно, кто этот, тот самый, который — молодой, недавно прибывший и так далее. Правда, развитие разговора получилось весьма любопытным. Леонидов, а за ним и Черемных, поинтересовались фамилией журналиста. Услышав имя „Сардан“, они в один голос заявили, что отлично знают его по статьям на сельскохозяйственные темы и давно хотели установить с ним деловое сотрудничество.

Но Раздеев не сдавался.

— Видите ли, товарищи, то, что этот человек оказался порядочным чистая случайность.

Осторожность и бдительность!

Бдительность и осторожность!..»

Глава 26

Письмо Лауры Раджану

«Глубокоуважаемый и достопочтенный господин Раджан!

Извините за незванное письмо. Но я прочитала только что ваши очерки о Бубновом Короле в „Индепендент геральд“. Очерки мне очень понравились. О них вообще много говорят в Дели. Спорят и даже ссорятся. Ваши противники знают Нью-Йорк только по Бродвею да по Пятой или Мэдисон авеню. Для них ваши очерки — не открытие, а катастрофа. Вот почему они их яростно отвергают, а вас именуют „слепцом, заблудившимся в Королевстве Зрячих“. Но настоящие слепцы — они. А за каждым вашим словом стоит горькая правда.

Я знаю! Между прочим, когда мы встречались с вами в Индии, и я думала, как они. Если бы мне тогда сказали, что я смогу так измениться за каких-то три-четыре года. Что от меня, прежней, останется только имя…

Вы помните, каким гостеприимным и радостным был дом Дайлинга в Дели! В те короткие, как одно мгновение, месяцы я единственно и была счастлива за всю свою жизнь. Предмет этого письма сугубо личный, и я надеюсь, что вы, как джентльмен, сохраните в тайне все то, что я сообщаю вам конфиденциально.

Истекал седьмой месяц моей беременности, когда мы с Робертом поехали в Штаты в его отпуск. Там нас и подстерегали злые боги. В Майами надо мной надругались три изувера. Я родила ранее срока мальчика и уехала с ним домой. Роберт не выдержал всего этого, ведь меня осквернили у него на глазах — и он не мог помочь. Я думаю, вы знали, что Роберт Дайлинг находится в клинике для умалишенных. Теперь вы знаете и причину этого.

Поначалу я думала, что умерла моя любовь. Как любить человека, который тебя не защитил? Я ошиблась жестоко. Оказывается, я боялась, что он не сможет по-прежнему относиться ко мне, оскверненной. В чем виноват мой Роберт, если жизнь устроена так, если боги ее так устроили?

Все это пришло ко мне потом. А тогда, сразу после Майами, мысли мои были лишь об одном — спасти сына, защитить от проклятий Великого Карателя вспыхнувший в таких черных муках светлый огонек. Я спасла его, он выжил, Роберт Дайлинг-младший. На фото, которое я посылаю с этим письмом, вы можете увидеть, какой это прелестный ребенок. Впрочем, извините, это уже во мне говорит мать.

Если я верно припоминаю, вы у нас встречались с мистером Парселом, Джерри Парселом. Кажется, тогда же была у нас и его дочь Беатриса. Джерри Парсел когда-то был другом Роберта. Я понимаю, мистер Парсел — очень большой босс и очень, очень богат. У него всякая минута занята делом, конечно. Но, мне подумалось, вы, как журналист, может быть, виделись с ним, встречались и знаете что-нибудь о Роберте. Ради всех наших добрых богов, поймите меня правильно. Роберт Дайлинг не просто для меня любимый, бесконечно близкий, единственный мужчина в этом мире. Он — отец моего ребенка. Вы, как индиец, меня поймете. Вы знаете, что в нашей семье означает отец!

Я пыталась навести справки о Роберте через американское посольство. Приняли меня хорошо, со вниманием. Я даже расплакалась. Ведь разговор мог бы быть черствым, формальным — мой брак с Робертом оформлен не был. Мне рассказали, что клиника, где он содержится, очень хорошая. Но врачи утверждают, что Роберт совсем безнадежен. Если это так, то, выходит, из нас троих больше всего пострадал он… И как мы ему нужны!

А я не верю. Я в это не верю, господин Раджан. Нет, посольские меня не обманывают. Я думаю, ошибаются врачи. И я очень хочу, мечтаю приехать, навестить моего Роберта. У меня есть скромная работа, секретарская, в одной компании. На билет я уже накопила. заклинаю вас всеми нашими богами, узнайте, как там Роберт. не за себя, за сына прошу. Не хочу, чтобы он увидел отца безнадежным идиотом. Это для меня Роберт всегда Роберт. Для сына он отец.

Уже который раз мой мальчик прибегает с улицы в слезах. Как его только не дразнят: и заморский подкидыш, и американский ублюдок, и сиротский объедок. Сегодня он сидел дома, когда я вернулась с работы. Он не плакал, не жаловался. Сказал, как маленький старичок: „Мама, давай отыщем моего папу. Без папы жить нельзя“. Да, от улицы можно на какое-то время спрятаться дома. Но моему сыну скоро идти в школу.

Я помню своего отца. Это был комок, сгусток человеческой доброты. Он был астрологом. Другие его коллеги наживали состояния, обманывая звезды и предсказывая все, что было угодно их богатым клиентам. Отец в жизни не сказал даже маленькой неправды, даже святой лжи. Долгие-долгие годы мы мыкались по свету, жили впроголодь. Крышу над головой постоянную обрели совсем недавно, когда кто-то из маминых родственников оставил ей в наследство домик в Дели и участок земли. там мы и живем сейчас с сыном. Отец и мама тихо угасли один за другим два года назад. Последние месяцы жизни папа служил чиновником в Государственной Торговой Корпорации. Как он тяжело переживал царившие кругом взяточничество и воровство, кумовство и разврат. Как страдал, что бессилен что-либо сделать, чтобы жизнь была чище. Маму я ощущала как частицу самой себя. Отец был конечным авторитетом, светочем на жизненном пути, существом иного, высшего порядка.

Однажды, когда мне было лет пять, я сказала неправду. На базаре, который был рядом, мама велела мне купить рис и еще что-то. От покупок осталось несколько медных монеток, на которые подружка уговорила меня полакомиться сладостями. Обман вышел наружу. Узнав о нем, отец долго молчал, а я все порывалась заплакать, но у меня это никак не получалось. И тогда он сказал: „не вымучивай слезы, дочка. Запомни, что я тебе скажу. Каждый человек при рождении получает одинаково большую душу. При каждом обмане, фальши, при любом скверном поступке человек сам, как глупый тигр, съедает кусок своей собственной души. Посмотри, сколько вокруг совсем бездушных. Я хочу, чтобы ты до конца дней своих сохранила всю данную тебе от рождения душу, всю красоту, доброту, честность“.

Как страшно, что у моего сына нет отца, нет рядом, вместе с ним. Но я не хочу ему какого-нибудь отца. У него может быть один, есть один отец мой, наш Роберт. Помогите нам, пожалуйста, господин Раджан. Ведь не забыли же вы еще там, за двумя океанами, наших добрых богов!

Искренне Лаура».

Часть III

НАВСТРЕЧУ БЕЗДНЕ

Глава 27

Сновидения наяву

«Боже, какой здесь белый, уныло белый, смертно белый потолок». Раджан тяжко вздохнул, закрыл глаза. В нью-йоркском пресвитерианском госпитале, куда он попал после автомобильной катастрофы, все наводило на него тоску, уныние. Сестры были чересчур медлительны, пища слишком однообразна, самый воздух пропитан такими мерзкими медикаментами, что его постоянно преследовали позывы на рвоту. «За триста семьдесят пять долларов в день можно было бы, кажется, устроить все поприличнее», — думал он с раздражением. Главной причиной всех его недовольств, устойчиво скверного настроения было, разумеется, то, что он, в сущности здоровый человек, впервые в жизни был вынужденно привязан к больничной койке. Не на день-другой на полтора-два месяца. Ну и глупейшая история, в которую он попал. А все по милости какой-то пьяной девицы, которая не только перебила ему ключицу и сломала несколько ребер, но и убила себя. А что, если самоубийца? Любопытно, хорошенькая или дурнушка. Раджан представил лежащую в гробу девушку, всю усыпанную белыми, розовыми, оранжевыми цветами. Однако, как он ни силился, лица девушки вызвать в своем воображении он не мог. Он уже было совсем отчаялся. И вдруг покрылся испариной — из гроба на него смотрела Беатриса. Взгляд ее был печальный и ласковый. Но вот она недоуменно оглянулась, выскочила из гроба. Вновь взглянула на него — теперь надменно, с нескрываемой злобой. «За что?» — застонал Раджан. Беатриса изогнулась огромной черной кошкой, изумрудные глаза ее угрожающе блеснули. Еще мгновенье — и она исчезла. И гроб, заполненный цветами, поплыл в воздухе, закружился по комнате, быстрее, быстрее. Сверкнул голубой, холодный луч, гроб грохнулся об пол и рассыпался на миллионы мелких стеклянных брызг. И звук при этом был такой, словно разбилось огромных размеров зеркало. Раджан медленно открыл глаза. Голова была тяжелая, страшно хотелось пить. Здесь, в госпитале, он постоянно впадал в легкое забытье. Дремотное состояние длилось, как правило, недолго. Сновиденья сменяли друг друга причудливой чередой. Раджан с трудом нащупал кнопку звонка, вызвал сестру. Она появилась почти тотчас, молоденькая, высокая, словно любовно выточенная статуэтка. Раджан предпочитал эту мулатку всем другим сестрам. Она хоть улыбалась невымученно. Вот и сейчас добрая улыбка светилась в ее черных глазах, подчеркивала красоту нежных припухлых губ.

— Сестра Христина, — тихо проговорил Раджан.

— Да, сэр, — девушка напряглась, вся — внимание.

— Я хотел попросить вас звать меня просто Раджан.

— Да, сэр… — привычно ответила она и вдруг запнулась. — Сэр… Раджан.

— Просто Раджан, без всякого «сэр», — он тихонько засмеялся и тут же сморщился, почувствовав, словно его проткнули раскаленным металлическим прутом.

— Вам же нельзя не только смеяться — говорить! — Христина тоже сморщилась, словно сама ощутил внезапную острую боль. Марлевой салфеткой она осторожно стирала пот с лица Раджан.

— Так будете звать меня по имени? А то я опять засмеюсь, — едва улыбнулся Раджан.

— Буду, — сразу же согласилась она. И произнесла несколько раз нараспев по слогам: Ра-джан. Раджан. Ра-джан! Звучит как песенка, как стих.

Помолчав, добавила: — Вы что-нибудь хотели сказать, Ра-джан?

— Если вам не трудно, дайте мне, пожалуйста, стакан апельсинового сока.

Подав ему сок из холодильника, Христина дождалась, пока он вернет ей пустой стакан. Но Раджан поставил стакан на столик, поблагодарил сестру и закрыл глаза. «Песенка, стих… думал он. — Весь мой народ, вся моя страна — как песня, как стих, что поются века и тысячелетия на гигантских подмостках — землях моих предков. И та песня, вся как родник до последней капли, пронизана иногда солнечным светом радости и счастья, но чаще покрыта темной тенью ненастных туч и бурь». Тут же Раджан невесело усмехнулся — он поймал себя на том, что мыслит категориями чужими, иноземными. Ведь на его родине именно тень считалась благодатью, а вовсе не палящее, знойное, все иссушающее и испепеляющее солнце.

Увидев, что он улыбается во сне, Христина неслышно вышла из палаты.

Сон Раджана был легкий и светлый. Он видел себя на большой, цветущей, ухоженной ферме. Он шел вдоль поля, на котором зрела капуста. Вдали однообразно тарахтит маленький трактор. За рулем его сидел крупный мужчина с лицом, коричневым от загара. Густая седая шевелюра лишь сильнее оттеняла его. Видимо, он был занят прополкой. На мгновенье приложив ладонь козырьком к глазам, прикрывая их от солнца, он приветливо помахал Раджану рукой и продолжал свою работу. Потянулись картофельные посевы, и Раджан увидел невысоко над ними мирно стрекочущий геликоптер. За ним стелилась то ли дымка пыльцы, то ли химикат. Пилот, чем-то неуловимо похожий на водителя трактора, улыбнулся, кивнул Раджану как давнишнему приятелю. А вот над бескрайними плантациями томатов словно в воздухе повисли ажурные дождевальные установки. Бережно попадая колесами в междурядья, осторожно ехал на юрком джипе «хозяин дождей» — оператор. В интервале между двумя замерами влаги в почве он дружески подмигнул Раджану, поднял над головой вытянутый вверх большой палец правой руки. Пшеничные массивы сменялись бахчами, хлопковые плантации — морем кукурузы, персиковые и апельсиновые рощи — многомильными волнами клубничных гряд. Вскоре поля кончились, потянулся бесконечный, высокий, яро освещенный манеж. Вдоль его стен выстроились колосья пшеницы величиной с дерево, арбузы и дыни высотой с трехэтажный дом. С потолочных балок свисали золотистые и фиолетовые гроздья и каждая виноградина была размером с футбольны мяч. И всюду кружились, танцевали, веселились беззаботные, как дети, люди — и водитель трактора, и пилот, и оператор, и еще много, много мужчин и женщин — радостных, счастливых. Кто-то втянул Раджана в хоровод. И он внезапно ощутил наслаждение от общения с этими простыми и славными людьми. И в этот момент исчез и манеж, и фрукты, и танцующие. Задвигались широкие ленты с какими-то блестящими деталями на них. Тут и там стояли люди в комбинезона и сосредоточенно выполняли различные операции с деталями. И Раджан понял, что это конвейер. Они менялись автомобильные, телесборочные, электронные. Грохотали огромные прокатные станы, беззвучно распределяли миллионы киловатт пульты управления электростанций, ревели многотонные грузовики, скользили по глади морей крохотные буксиры и гигантские лайнеры. И всюду, как бы ни были они поглощены своим делом, люди находили секунду, чтобы улыбнуться ему, махнуть рукой, поприветствовать. Трудолюбие неизбежно сопровождалось радушием. Ну конечно же, тот, кто работает, творит, созидает своими руками этот мир, тот не может не быть искренне добрым, приветливым, гостеприимным. Все эти люди, трудолюбивые и радушные, и есть многократное воплощение светлого гения своего народа. Вот о ком и о чем стоит в первую очередь писать. Всевозможные чудеса, которыми так богата Америка, ее язвы и рекорды, ее политические интриги и военные авантюры — они, естественно, находят, они должны находить отражение на газетных полосах. Но он, Раджан, хочет пропеть гимн трудолюбию и радушию трудовой Америки. Без нее не было бы ни красавцев-заводов, ни красавцев-полей. Без сорока администраций с их сенаторами и конгрессменами, генералами и дипломатами, президентами и виц-президентами она все равно была бы — и может быть, гораздо мудрее, добрее, справедливее. Без трудолюбия и радушия ее безвестных сыновей и дочерей, которые все вместе называются простым и великим словом «народ» никогда…

— Сэр, простите, что я бужу вас, но вам все равно необходимо делать укол — время. И потом к вам посетитель.

Раджан лежал молча, пока пожилая сестра со смешным именем «Пэтси» готовила шприц. «Собственно, ничего особо смешного в этом имени нет. Имя как имя, — размышлял он, все еще не совсем проснувшись. — Пожалуй, бородавка на самом кончике ее носа — вот что смешно. А то, с каким усердием и неумением она всаживает шприц в задницу, совсем не смешно».

— Ой!

— Что, больно, сэр? Извините, Бога ради.

— Ну что вы, сестра Пэтси! Это я так, от неожиданности.

— Если так, то я очень рада, сэр.

— Скажите, сестра Пэтси, это приснилось во сне или ко мне действительно кто-то пришел?

— Да, сэр, к вам пришли. Вовсе это никакой не сон. Я же сама вам сказала, — забеспокоилась она, торопливо пытаясь отыскать что-то в кармане халата. Попеременно доставая салфетку, шариковый карандаш, надкусанное печенье, она, бормоча что-то сердито себе под нос, отправляла их назад в карман. Наконец в ее руке оказалась записная книжка. Она долго искала нужную страничку. Затем водрузила на нос изрядно потрепанные очки в металлической оправе и прочитала: «Вас пришел навестить господин Раджан-старший». И, сняв очки, вопросительно уставилась на Раджана. «Папа, — едва слышно простонал он. Это мой отец, сестра». «Но он же живет за тридевять земель, простодушно изумилась женщина. — И вот приехал навестить сына. Не всякий, ох, не всякий родитель, да и вообще родственник, решится на такие затраты. Я знаю. Пятнадцать лет по госпиталям мотаюсь…»

Когда отворилась дверь и на пороге появился отец в окружении телохранителей, Раджан попытался приподняться на локте, но застонал и потерял сознание. Вскоре, однако, он очнулся.

— Вы не шевелитесь. И говорите поменьше, — выпроваживая телохранителей в коридор, сказала, вдруг улыбнувшись, сестра Пэтси. И лицо ее показалось ему не таким уж безобразным.

Отец полулежал в низеньком хрупком креслице. Он вытянул ноги, скрестив на груди руки и закрыв глаза. «Странно видеть отца не в наших национальных одеждах, а в европейском костюме. И его телохранителей. Я словно сам ощущаю, как им неловко, тесно, не по себе в этих брюках и пиджаках… А отец постарел, очень». Раджан со щемящей болью разглядывал его седины, сеточки морщин у глаз и рта.

— Разумеется, постарел, — не размыкая век, произнес медленно, как бы в раздумьи отец. Голос его, глухой, усталый, был едва слышен. Раджан как в детстве, как всю жизнь, поражался этой способности отца читать мысли собеседника. И теперь его переполнило ощущение ужаса и восторга.

— Одно известие о том, что ты попал в катастрофу, состарило меня лет на тридцать. Да, не меньше, — неспешно сказал он.

— Все обошлось, папа, — успокаивающе произнес Раджан.

— В те минуты, — продолжал Раджан-старший, — у меня заканчивался поздний ленч. Я подавал шербет в моем любимом хрустальном кубке главному гостю, Раджондре «Бабу», нашему президенту. Моет быть, ты помнишь этот кубок — наш фамильный, темно-рубиновый гигант прошлого века?

Раджан кивнул.

— Президент увлекся разговором с Маяком, главным редактором твоей газеты, неловко принял кубок, он выскользнул из его рук и упал на мраморный пол. Да как упал! Ни одного, ни единого осколка крупнее горошины не отыскали. Он помолчал, закончил мрачно:

— В тот самый миг я знал: с тобой случилось несчастье.

На этот раз молчание длилось несколько минут.

— Я воспользовался приездом навестить тебя и встречался с отцом Беатрисы, мистером Джерри Парселом, — Раджан-старший сидел прямо, говорил отчетливо, держал при этом в своих руках руку сына.

— Ты знаешь, может быть, что мы партнеры по бизнесу?

Раджан слегка пожал пальцы отца: «Знаю».

«Я видел и ее», — хотел сказать Раджан-старший, но смолчал. Вслух продолжал:

— Я, как и прежде, продолжаю считать, что она тебе не пара.

— Может быть, я — ей?

— Может быть. Хотя лично я так не считаю.

Раджан медленно освободил свою руку, спрятал ее под одеяло.

— Не обижайся, — мягко сказал отец. — Я говорю то, что действительно думаю. Я, пожалуй, не менее богат, чем Парсел. Но каждый раз, приезжая в эту страну, я чувствую себя крайне неуютно. Я думаю, во всей Америке нет ни одного по-настоящему счастливого человека. Или у него ничего нет…

— Таких большинство на этом свет, отец.

— Верно, верно, но я не закончил мысль. Или у него ничего нет. Или у него все есть. Но тогда обнаруживается, что у него религия не та. Или… не тот цвет кожи.

Последние слова Раджан-старший произнес с безысходной горечью:

— Боги, — воскликнул внутренне Раджан, с огромным трудом сдерживая готовые пролиться слезы. — Никогда в жизни не слышал я от отца слов, сказанных с таким отчаянием. Я даже уверен был, что он не способен ни на что подобное.

— Но ведь бывают же исключения, — заставил он выдавить из себя полуулыбку. Отец печально смотрел ему прямо в глаза.

— Послушай мой нехитрый рассказ, — наконец начал он. Однажды, когда мне было лет семь, я убежал из нашего дворца от многочисленных назойливых служанок и опостылевших гувернеров. Целый день носился я с ватагой уличных сорванцов. Мы воровали манго на базаре, играли в повстанцев и армию, дразнили калек и прокаженных. Под вечер мы оказались на окраине, на Вороньей поляне — там всегда кружилась крикливая стая ворон. И увидели поучительное зрелище. В центре стаи стояла абсолютно белая ворон. никто не знал, откуда она взялась. Она была много больше, чем любая из ее черных братьев и сестер. Но их было много. И они бросались на нее все стаей, клеветали, били крыльями. Она была не трусиха, и в какое-то мгновение казалось, что она обратила в бегство своих врагов. Одна — всех. И тогда в «бой» вступили мы, люди. Камнями мы стали забрасывать ту, которая — это я, увы, понял уже в зрелом возрасте — заслуживала всяческого ободрения и привета.

— Убили? — сбросил, не глядя на отца, Раджан.

Тот выразительно махнул рукой: «Она ведь была белая!»

«Наверно, — подумал Раджан-старший, — я для уличных мальчишек там, в моем далеком-далеком детстве, был тоже чужаком. Но чужаком из „своих“, за которым стояла (и это, пожалуй, главное) огромная, непререкаемая сила дворец моего отца, его богатство, его власть».

Раджан-старший вспомнил встречу с Парселом в его нью-йоркском особняке. Джерри долго охал и ахал по поводу несчастного случая с Раджаном, воздавая хвалу небесам, что все обошлось, тем не менее, благополучно: «Вы же знаете, у нас ежегодно за рулем гибнет теперь пятьдесят тысяч человек. армия! Каково? Ах, не знали? Ста-тис-ти-ка!» И тут же, как бы между прочим: «Говорят, вы и я скоро станем дедушками. Как вы к этому относитесь, господин Раджан-старший?» «Я, знаете ли, с великим удовольствием стал бы носить благословенный титул „дедушка“, если бы этому предшествовал обряд бракосочетания моего сына с его избранницей по всей форме наших предков». «Вот вам и первое „но“, — быстро возразил Джерри. — У моих-то предков были совсем иные обряды». «Обряды можно, пожалуй, совместить», — протянул Раджан-старший, чтобы посмотреть, куда же, в конечно счете, клонит Парсел. «Можно, — легко согласился тот. — Обряды — можно». «И… наследства можно», — Раджан-старший долго подыскивал подходящее слово, ибо «деньги» было грубо, а «капитал» — формально. «И наследства — можно», — опять согласился Парсел, однако, как показалось его собеседнику, сделал это бездумно, автоматически. «Но как совместить законы людей и законы веры? — словно откликаясь своему внутреннему зову, произнес негромко Джерри. И повторил: — Людей и веры?». Тут их взгляды скрестились, и Раджана-старшего обожгла едва сдерживаемая ненависть американца. «Однако больше всех был бы счастлив быть дедушкой я! — воскликнул Джерри тотчас же. И сам стал подливать коньяк в рюмку гостю. — Пусть дети будут счастливы. А мы — мы тоже постараемся…» «Постараемся им всячески помешать», — про себя закончил Раджан-старший, возвращая хозяину широкую, радушную улыбку.

Откуда Раджану-старшему было знать, что на другой день после катастрофы Парселу позвонил насмерть перепуганный Бубновый Король и стал слезно просить прощения за то, что его человек несколько перестарался, за что, впрочем, сам поплатился жизнью. Сказать, что он поручил такое дело бабе, да еще имевшей личные счеты с Раджаном, Бубновый Король не отважился. Он знал, это мог бы быть его последний в жизни звонок. «Твои парни могут все до единого — потерять свои идиотские головы. Ты меня слышишь — все! Мои же поручения должны выполняться не приблизительно, а точно. Не приблизительно, черт бы вас всех побрал! Запомни — в следующий раз тебе просто некому будет жаловаться». Все в деловом мире (и многие — в преступном) знали, что слово Джерри Парсела так же надежно, как замки в Форте Нокс и так же безупречно, как электрический стул в Синг-Синге. Бубновый Король выместил злобу на Агриппе, ведь он же лично ему поручил исполнение столь деликатной операции. И еще с удовольствием он отыгрался на Агриппе за тот приступ животного страха, который испытал во время короткого разговора с Парселом. А Джерри, для порядка припугнувший этого «гарлемского придурка», внутренне был доволен, что Раджан в катастрофе пострадал более, чем он, Парсел, того хотел. И с удивлением обнаружил, что был бы удовлетворен фатальным исходом, весьма удовлетворен…

Раджан полудремал. Отец сидел, поставив локти на колени и положив подбородок на ладони обеих рук. «Если бы мой мальчик знал о мыслях Парсела, которые я, надеюсь, точно прочитал. Если бы он только знал! Вот мысли Беатрисы оказались для меня непроницаемыми, Видимо, ее биополе сильнее моего. она каждый день навещает Раджана, иногда и утром и вечером. И мила, и умна, только мысли замкнуты, чувства спрятаны. Не девушка, а сфинкс». Найдя эту в высшей степени, по его мнению, предосудительную формулу человеческого бытия, Раджан-старший довольно хмыкнул, достал из бокового кармана внушительный блокнот и погрузился в изучение своего нью-йоркского расписания — до отлета его самолета в Лондон оставалось семь с лишним часов. Через полтора часа должна была состояться еще одна встреча с Парселом. Затем — визит к двум братьям-банкирам, аборигенам Уолл-стрита. Недолгая беседа с главой крупной брокерской фирмы и владельцем престижной адвокатской конторы. Вот, пожалуй, и все. Ах, да — по дороге в аэропорт беседа в машине с Бубновым Королем, у него какие-то вопросы по окончательному налаживанию «моста наркотиков»…

Раджану виделось, что он стоит на какой-то площади в Вашингтоне. Он силится вспомнить, на какой именно — и не может. В центре площади высокая статуя, она спрятана под трепещущим на ветру покрывалом. Вокруг колышется толпа любопытных. низенький пузатый джентльмен с сигарой во рту улыбается, разрезает ленточку. Покрывало падает. Взорам присутствующих предстает молодой, энергичный, рвущийся вперед мужчина.

— Леди и джентльмены, — кричит низенький с сигарой, дорогие соотечественники! Вы являетесь свидетелями исторического события. Только что открыт памятник «Неизвестному Счастливому Американцу». Вся фигура отлита из чистого золота. Да здравствует «Счастливый Американец!».

Бодрые звуки оркестра тонут в криках ликующей толпы. Раджан умиляется до слез, тоже что-то кричит, машет руками. И вдруг видит перед собой старую, скромно одетую даму. Она говорит тихо, но он слышит каждое ее слово. Его поражают вначале гримаса боли и страдания на ее лице, а потом и то, что она говорит: «Посмотрите хорошенько на лицо этого Счастливого. У него глаза мертвеца, рот и улыбка, шея и уши. Неужели вы не видите, что это мертвец? Ах, какая ошибка, какая роковая, ужасная ошибка!». И Раджан вдруг понимает, что дама права. «Боги, — молит он. — Вдохните в него жизнь. Он ведь такой молодой, красивый, энергичный!» Вокруг ликует народ. Раджан слышит голос ушедшей далеко-далеко дамы: «Ошибка, Господи, роковая, ужасная…»

Он очнулся от легкого прикосновения к щеке. Отец говорил громко, обращаясь как бы и к Раджану и к вошедшей в палату сестре Христине:

— Ты все-таки не хочешь перевестись в лучший госпиталь?

— Спасибо, папа. Мне хорошо здесь. И так тебе придется оплатить не маленький счет за мое лечение.

— Пустяки, Радж. Выздоравливай.

Раджан отвернулся к окну, чтобы скрыть слезы. Впервые за долгие годы отец называл его как в детстве — Радж. «И грудь жжет, словно сестра Пэтси положила на нее горячую грелку».

Через минуту жжение прошло, и он забылся беспокойным сном на мокрой от слез подушке. Ему снился тот снежный декабрьский день, когда на пятнадцать минут позже обычного на работу пришла его секретарша Лори.

— Что, из-за заносов автобусы запаздывают? — смеясь спросил Раджан. Не иначе как Санта Клаус хочет засыпать своим пушистым серебром весь Нью-Йорк!

Но хохотушка Лори в то утро не была склонна к веселью. «Извините, сэр», — только и сказала она. И, спрятав лицо в ладони, разрыдалась. Полчаса таблетками и водой пытался успокоить он девушку. Ни обычные, испытанные шутки, ни попытки выяснить причину истерики ни к чему не привели. Вскоре она ушла, заявив с порога, что не сможет больше быть его секретарем. Часа через два позвонила мать Лори и хорошо поставленным контральто объявила, что умер ее брат и Лори получила большое наследство от дяди. «Вы знаете, он был не женат и все свое состояние оставил девочке. Так что после рождества мы переезжаем в Калифорнию». «Но почему такая реакция? — удивился Раджан. — Все мы любим своих родственников, конечно. И не обязательно было в такой день ехать на работу». «Вы правы, вы очень правы, — как-то растерянно произнесла мать Лори. — Мы об этом не подумали». Разговор, собственно, был закончен. Раджан ждал, когда женщина положит трубку. А она вдруг устало спросила: «У вас много врагов, господин Раджан?». «Кого-кого?» — переспросил он. «Врагов, — зло бросила женщина. Надеюсь, вам известно такое слово в английском языке?». «Нет, — протянул он. — То есть, слово известно. А насчет врагов не знаю». «Вот как!» — удивилась женщина. «Извините, я не понимаю, какое отношение наличие у меня врагов имеет к вашему переезду в Калифорнию?» — спросил он с едва заметным раздражением. «Никакого, — быстро сказала она. — Вы были очень добры к Лори. И я хочу предупредить вас — берегитесь недоброжелателей. А теперь прощайте».

После рождественских отпусков Раджан поместил объявление в «Нью-Йорк таймс», что ему срочно требуется секретарь-стенографистка, желательно со знанием языков и основ юриспруденции. Когда в день публикации, как обычно, в девять тридцать он вошел в свой офис, он увидел в приемной сразу пятерых девушек. «Претендентки», — почему-то вздохнул он, стараясь не смотреть им в глаза. Вслух сказал с деланым весельем:

— Милые девушки, скорее всего, вам придется тащить счастливый билетик. Место-то всего одно.

— Я этот «счастливый» тащу уже третий год, — с напускной небрежностью сказала бархатным голосом высокая брюнетка, доставая из сумочки пачку сигарет. «Красива, — отметил про себя Раджан, поднося ей зажженную настольную зажигалку. — Боюсь, капризная только. И, кажется, злюка». Он повернулся соседке брюнетки. И не смог сдержать восклицания:

— Беата, ты что здесь делаешь?

— Сэр… — девушка непонимающе смотрела на него.

«О, боги! — думал Раджан. — Бывает же такое сходство. И овал лица, и глаза, и фигура. Разве что моложе года на три. И родинка не на лбу, а на правой щеке». Он было отвернулся, но потом вновь стал разглядывать девушку, бормоча: «Нет, такое сходство, это же неестественно, совершенно неестественно».

— Пройдемте ко мне, — пригласил он двойника Беатрисы так окрестил он тут же девушку.

— Готово, втюрился, — услышал он за спиной голос брюнетки, закрывая дверь. — Славно потянули счастливый билетик! — Джилл Крейдл, представилась девушка, все еще недоуменно морща лоб и, видимо, ожидая от него объяснений.

— Пардон, мисс Крейдл, — смущенно улыбался он. — У вас есть сестра?

— Нет, я единственная дочь в семье.

— Знаете, вы и одна моя… родственница похожи, как новорожденные тигрята.

— Почему — как тигрята?

— В моей стране так говорят.

Джилл приступила к работе в тот же день, остальным соискательницам места пришлось утешиться терпкой чашкой дарджилинского чая и бисквитами «Кэдбери». Наблюдая за своей новой секретаршей, Раджан не уставал находить все новые черточки сходства Джилл с Беатрисой: и в манере растягивать некоторые, притом одни и те же, слова; и в привычке брать телефонную трубку — снизу и обязательно тремя пальцами; и в умении смеяться одними глазами — губы сжаты в недовольной гримасе, а ресницы едва заметно трепещут. Бедный, простодушный, доверчивый Раджан! Если бы он знал, скольких усилий стоило людям Парсела найти идеальный двойник Беатрисы (шесть были забракованы, Джилл была седьмой). А как трудно было уговорить мисс Крейдл перенять привычки мисс Парсел (с этой целью был даже снят скрытой камерой короткометражный фильм) и потом играть роль «невольной соблазнительницы». Куда проще было откупиться от Лори, придумав историю с наследством от дядюшки из Калифорнии. И всеми, даже малейшими деталями этой «презабавной операции» под названием «Кандид» руководил лично Джерри Парсел. Если бы Раджан только знал обо всем этом! Но он не знал. Впрочем, таким способом отвести его от Беатрисы не удалось. Можно подобрать лицо и обучить манерам, но как быть с интеллектом? Там, где Беатриса негодовала, Джилл хохотала, над чем одна задумывалась, другая не хмурила брови даже в секундном размышлении. Нет, расчет Парсела на то, что Джилл — при идентичной внешности — будет большую часть дня под рукой, к тому же готовая на все, расчет такой житейский, такой гениально простой — не сработал. Большее, что удалось достичь Джилл, была ее поездка с Раджаном за город в один из будних дней. По настоянию Ларссона девушка вступила в секту змеепоклонников. И однажды объявила своему шефу о предстоящем через неделю открытом заседании совета секты с демонстрацией партии вновь прибывших змей. Мог ли Раджан пропустить такую возможность? Об американских сектах подобного рода он довольно много читал. Однако лучше один раз увидеть, чем тысячу раз услышать. Милях в тридцати от Нью-Йорка на побережье Джилл без труда отыскала трехэтажный каменный дом, который стоял в ста ярдах от невысокого палисадника среди густых, стройных деревьев. На первом также следовало переодеться в трико телесного цвета. прямо от холла с раздевалкой вниз вела довольно широкая лестница.

— Пошли, — позвала его почему-то шепотом девушка. При этом она махнула рукой в сторону лестницы. — ритуальный зал там.

Спустившись на два этажа под землю, они очутились в узком, ярко освещенном коридоре. Из него вели две двери.

— Там — они, — кивнула Джилл на левую дверь и открыла правую. «Она боится змей, — понял вдруг Раджан. — Боится, а в секту вступила».

Зал был круглый, диаметром ярдов двадцать пять. Вдоль стены, в трех ярдах от нее к центру, стояли на коленях человек сорок, мужчин и женщин. У каждого в вытянутых перед собой руках медленно извивалась небольшая змея. В самом центре сидел, подложив под себя ноги, могучего телосложения юноша. Его туловище и руки обвивал взрослый удав. На голове юноши покоилась причудливая каска из желтого металла. Через ее края свешивались к лицу головы несколько черных змеек. Зал слабо освещался двумя смоляными факелами, которые были укреплены высоко на противоположных стенах. Под каждым факелом расположился оркестр из трех человек. Мерно ухали барабаны, простуженно пели флейты, безутешно плакали скрипки. Перед музыкантами раскачивались, как завороженные, королевские кобры. Сидевшие вдоль стен люди тоже раскачивались в такт мелодии, которая то замедлялась и становилась едва слышимой, то вдруг взрывалась и оглушала. Воздух был влажный, приторно-сладкий, насыщенный ароматным дурманом. Прямо напротив двери, у стены, на небольшом возвышении исполнял «танец змеи» высокий худой старик. Он то замирал, то извивался, то прыгал вперед, то вдруг падал плашмя на пол и медленно полз назад. Глаза его горели, седые длинные волосы взвивались и опадали. Он выкрикивал неизвестные, диковинные слова, замолкал, начинал петь, и песня эта была больным, режущим душу криком отчаяния. Змеи вокруг него и на нем самом кишели.

Джилл, едва заметно дрожа, стала у стены на колени и тотчас служитель вложил ей змею в руки. «Змеи мгновенно чувствуют, что их боятся», — подумал Раджан. Он внимательно наблюдал с четверть часа за всем происходившим в зале. Потом тихонько вышел и, приняв душ и переодевшись, уютно устроился за стойкой бара на третьем этаже и стал ждать мисс Крейдл, чтобы отвезти ее в город. «Все живые существа, — думал он, с удовольствием потягивая через соломинку ледяной апельсиновый сок, — равно важны и нужны для выявления высшей истины бытия — необратимой полезности великого круговорота разумного. Змеи не менее нужны для совершенства Вселенной, как и человек, и деревья, и птицы, и огонь, и вода. Наделять мистической силой одних и лишать ее других есть грех столь же тяжкий, что и братоубийство. Змеи… Главное, чем наградили их боги, это мудрость. А члены этой наивной секты ищут в них все, что угодно, только не мудрость. Я бы понял состояние созерцания, поиск тишины в глубинах сознания, усмирение суетности. То же, что происходит здесь, граничит с самоубийственной вакханалией, прикрываемой дешевенькой вуалью „Таинственный Ориент“».

Джилл появилась в баре гораздо позже, чем обещала. Она непрестанно плакала, не могла ответить на его вопросы. Даже не присев, почти бегом направилась к машине. Они уже минут десять мчались по хайвею, когда она, наконец, сказала: «От укусов кобр только что скончались две девушки». Она, видимо, ожидала его реакции. Но он молча продолжал вести машину. И она продолжала: «Главный жрец секты объявил, что этих девушек посетила высшая благодать. А я не хочу. Я не просто боюсь, я не хочу так умирать! В этом есть что-то унизительное — умереть от укуса гада. Не хо-чууу!» «Когда человеку наступят на ногу, проявление его мгновенного недовольства считается в порядке вещей, — подумал Раджан. — Змею жмут, мнут, давят, а когда она прибегает к естественной самозащите, это рассатривается как коварство гада». «Зачем же вы вступили в секту?» — спросил он, когда девушка, как ему показалось, успокоилась. И получил, пожалуй, самый неожиданный из всех возможных ответ: «Я хотела вам понравиться!» Слова эти были произнесены громко, отчаянно, смело, почти вызывающе. «Вот это девка! — мысленно воскликнул Раджан. — Искать путь к сердцу азиата через милых ему змей. В чем-в чем, а в вычурности мышления ей не откажешь».

— Боюсь, Джилл, я должен вас разочаровать. У меня есть девушка, которую я люблю. Так что впредь вряд ли стоит попусту рисковать жизнью.

Крейдл насупилась, отвернулась.

— Ну, не надо. Мое сердце, боги свидетели, и так разрывается на части. Мне безумно жаль двух погибших девушек. И я очень хотел бы, чтобы вы на меня не сердились.

Джилл улыбнулась.

— Чудесно! — Раджан тоже улыбнулся. — Дайте мне слово, что вы больше не будете состоять в это секте.

Она кивнула, по-прежнему глядя в окно.

— Я к змеям привык с детства, — рассказывал он ей. Знаю их привычки и повадки, даже их слабости. В наше саду, когда я был маленький, жило семейство королевских кобр. Я их всех знал по имени, с главой семейства играл иногда…

Он продолжал рассказывать, и Джилл делала вид, что увлеченно его слушает. Однако на самом деле она думала о своем и думы ее были печальны. Пожалуй, впервые она раскаивалась, что ввязалась в эту авантюру с соблазнением Раджана. Но ведь и признаться ему во всем нельзя. И убежать некуда. Америка такая маленькая. Через несколько дней обязательно найдут. Бубновый Король, передавая ей деньги, весело подмигнул: «Если что не так убьем. И пришлем твои косточки маме по почте. А теперь беги, везучая Джилл Крейдл»…

Наверное, было уже поздно. Окно выделялось черным квадратом на белой стене. Раджан смотрел на этот черный квадрат и думал о том, что отец уже наверняка дома. В госпитале он вдруг стал тосковать о доме. О родине. Раньше этого чувства почти не было. Нет, оно, конечно же, было, но у него просто не хватало времени ни на что, кроме работы и Беатрисы. Откуда же появилось это время теперь? Теперь он прикован к постели. Он не может встать и пойти к ней, к своей Беате. И вынужден ждать, когда она придет к нему. А у нее, похоже, дела.

Действительно, у Беатрисы Парсел последнее время появилось особенно много дел. И почти все они были так или иначе связаны с начинавшейся предвыборной кампанией Джона Кеннеди. Отношение Джерри Парсела ко всему, чем занималась теперь его дочь, было крайне двойственным. Ему совсем не нравилось, что она пытается обнаружить нити «этого мифического» заговора против Джона. «Есть ФБР. Есть ЦРУ. Для любителя это не просто бесполезное, это в высшей степени опасное предприятие. Я же говорил ей об этом». В то же время предвыборные заботы заставляли ее проводить дни и ночи напролет с руководителем штаба кампании братом Джона Бобби Кеннеди. Джерри знал, что Бобби давно и тайно вздыхает по Беатрисе. «Кто знает, может, все само собой и устроится, — думал Парсел. — Против такого зятя, как красавчик и умница Бобби я, пожалуй, не стал бы возражать».

Раджан не слышал, как Беатриса вошла в палату, как села у него в ногах на кровать. Повернув голову, он сначала увидел расплывчатое темное пятно. Медленно пятно превратилось в силуэт женщины, силуэт — в Беатрису. В темноте профиль ее был строгим, холодным, незнакомым. Она сидела неподвижно, глядя в стенку, поверх его головы. А он смотрел на ее лицо, и оно казалось ему таким чужим. «Вот мы и бредем в потемках, не видя один другого, — подумал Раджан. — Неужели так вот и слепнет душа?». На какое-то мгновение он опять почувствовал острое болезненное жжение в груди. Когда он включил свет, увидел, что по щекам Беатрисы текут слезы.

— Ты плачешь? — изумился он. И подумал при этом, что, вероятно, слезы отвечают и его нынешнему настроению.

— Я плачу? — удивилась и Беатриса. И, коснувшись пальцами щек и глаз, нервно рассмеялась. — И правда — плачу.

Она взяла руку Раджана в обе свои ладони и, наклонившись, целовала его пальцы. «Что-то неладное со мной творится, — думала она. — Смех не вовремя, слезы не вовремя».

— Как твои дела? — Раджан любовно теребил ее волосы. Ты совсем забыла меня, не была последние пять дней. Я правильно сосчитал?

— Ты правильно сосчитал, Радж, милый, — он никогда не видел, чтобы она так неуклюже торопилась, — но я же влезла по горло в предвыборную кампанию.

— Как, уже?

— Конечно, милый. Совсем не за горами первичные выборы. Почва начинает дымиться. Иногда я словно иду босиком по раскаленной сковороде.

— Какие-нибудь новости насчет заговора против Кеннеди.

— Еще какие, — Беатриса понизила голос, нагнулась к уху Раджана. — За полторы тысячи долларов один из сотрудников ФБР рассказал, что ниточка тянется к «Коза ностре».

— Думаю, что сами-то они слишком мелко плавают, — с сомнением протянул он. — Вряд ли он им по зубам.

— Ты прав, — поддержала его она. — За этим стоит кто-то очень крупный. Мафия так, на подхвате. Или для отвлечения внимания.

— Кто же этот очень крупный? — Раджан задумчиво смотрел в потолок, который теперь не наводил на него прежнюю тоску. Скорее — эти очень крупные.

— Через две недели этот человек за сто тысяч обещает передать мне документы.

— Почему он тянет?

— Мне самой это очень не нравится. Объясняет тем, что сейчас у него нет доступа к этим документам.

— Что ж, две недели срок не такой уж большой, — Раджан поудобнее устроил голову на подушке. — А какие прогнозы на выборы?

Беатриса махнула рукой.

— Обычная история. Оптимисты уже делят портфели, ты знаешь об этом из телепередач. Пессимисты, те подсчитали все наши потери и пришли к выводу, что огромные усилия не стоят столь плачевных итогов. И это ты знаешь из тех же телепередач.

— Тогда чего же я не знаю? — улыбнулся Раджан. — Того, что произойдет н самом деле? Но того не знает никто, кроме Господа Бога.

— Ты не знаешь, например, что Бобби Кенеди делает особую ставку на молодежь, — она вновь наклонилась к нему. — Или того, что республиканцы готовятся установить тайно в нашей штаб-квартире подслушивающую аппаратуру. И мы их в самый неподходящий для них момент разоблачим. Здорово?

— Здорово! — согласился Раджан. — Этот Бобби, видно, парень хоть куда.

— Умница, смельчак, — подхватила Беатриса. И осеклась. Впрочем, ничего особенного. Опыт рождает мудрость, как любит говорить мой отец.

Раджан, казалось, не обратил особого внимания на ее восторженные эпитеты в адрес младшего Кеннеди. А она — бывает же такое! — по-настоящему открыла для себя Бобби в случайной беседе с ее отцом, на которую Джерри отнюдь не случайно пригласил Беатрису. Темой разговора был XXVI съезд КПСС, итоги X пятилетки и планы XI. Она не произнесла ни слова, но ни слова и не пропустила. Когда Бобби ушел, отец как бы мимоходом спросил:

— Ну, как он сегодня тебе показался?

Она медленно повернула к Джерри свои глаза, и он увидел, что это были глаза искренне потрясенного человека.

— Профессор Бжезинский по сравнению с ним провинциальный олух. А ведь Бобби не кремленолог. Нет, эрудиция. И память, память. Вы говорили, а я, знаешь о чем все время думала? Откуда он черпает все эти данные, цифры, прогнозы? Ничего похожего в нашей прессе я не видела.

— И не могла видеть, — невозмутимо ответил Парсел. — Все это он черпает из данных, стекающихся к Джону.

— Ты знаешь, — после некоторого молчания задумчиво сказала Беатриса, — он ведь чертовски красив, этот Роберт Кеннеди. Раньше он казался мне фатоватым. Сегодня я подумала, что, скорее всего, ошибалась. И он ведь дьявольски американский типаж — мужественный подбородок, открытый взгляд, крутые скулы, чувственный нос — все это совсем иначе «работает», когда знаешь, с каким интеллектом все это сочетается. Брат вполне достоин своего брата. Вполне.

Джерри промямлил нечто неразборчивое, что можно было принять и за согласие и за сомнение. И, в глубине души, весьма удовлетворенный впечатлением, которое разговор произвел на Беатрису, вышел из малой приемной.

Сейчас, глядя на Раджана, лежавшего с закрытыми глазами, она пыталась отогнать от себя воспоминания о том разговоре и была бессильна это сделать. И чем упорнее она гнала его прочь, тем явственнее перед ее мысленным взором вставал облик Бобби. Она вдруг стала рассказывать какую-то пошлую историю из предвыборных будней, говорила громко, сама первая смеялась своим же шуткам. И с ужасом понимала, что и шутки вовсе не смешны и говорит она совсем не то, что следовало бы. Следовало бы помолчать и она, наконец, смолкла — чуть ли не на полуслове. Раджан по-прежнему лежал с закрытыми глазами, и было неясно, спит он или нет. Она смотрела на его лицо долго, очень долго. Не было никаких мыслей. Лишь ощущение, что вот так, глядя на него, она могла бы просидеть всю жизнь. Отрешенность. Покой. Тишина.

И тут Беатриса вспомнила, что в машине у центрального входа в госпиталь ее ждет уже — она мельком бросила взгляд на часы — полтора часа Роберт Кеннеди. И вдруг, покраснев, словно она совершила нечто недозволенное и постыдное, ощутила страстное желание быстрее вырваться из этой мрачной больницы с ее резкими, тошнотворными запахами и сырой, страдальческой тишиной. Она несколько раз поцеловала Раджана отрывисто и неловко — в лоб, в висок, в щеку — и бросилась вон из палаты.

Глава 28

День

Из дневника посла СССР в Индии Бенедиктова И.А.:

«Сегодня в 8.00 по приглашению Ассоциации промышленников посетил завод электронного оборудования в пригороде Дели. Беседовал с рабочими, бизнесменами, учеными. Посещение и беседа длились полтора часа».

— Я очень рад, что побывал на вашем заводе, — говорил Бенедиктов генеральному управляющему, когда они после обхода цехов вернулись в административное здание. — Глубоко убежден — здесь начинается новая Индия.

— Поправка: она начинается и здесь, в Бхилаи, и во многих других местах, — улыбнулся управляющий.

— Поправка принимается, — Бенедиктов тоже улыбнулся.

— Я всего несколько дней назад вернулся из поездки в США, — вступает в разговор вице-президент Академии наук Индии. — Ездил с очень деликатной миссией — выяснял на месте условия труда тысяч наших дипломированных специалистов. Представьте, мы их учили — медиков, инженеров самых различных профессий, — а они, получив образование дома, уезжают работать в Америку. Ну, конечно, разве мы можем предложить им те же условия, что и за океаном?.. Но это — особая тема. Так вот — там вопреки тому, что они выкачивают отсюда «мозги», широко бытует представление, что Индия — страна отсталая, страна чуть ли не сохи и буйвола, мотыги и двухколесной телеги. И пресса эту чушь поддерживает.

— Индия сегодня, — сдерживая возмущение, сказал управляющий, — это атомный реактор и реактивный самолет, ЭВМ и электроника. Страна обретает экономическую независимость. Есть, конечно, и соха и телега. Но разве они определяют наш магистральный путь?

— Господа, — Бенедиктов встал, прошелся по просторному кабинету, остановился перед вице-президентом. — Я мечтаю о том времени, а оно не за горами, нет! — когда совместный советско-индийский экипаж отправится в космос.

— Я представитель древней нации мечтателей! — воскликнул вице-президент. — Но сейчас мы учимся, господин посол, как сегодняшнюю созерцательную фантазию превращать в завтрашнее реальное дело. Хотя я понимаю всю гигантскую сложность подобного проекта…

— Это так, — согласился Бенедиктов. — Тем не менее, уже сегодня мы готовы к самому серьезному разговору на эту тему.

Из дневника посла:

«Сегодня по просьбе американской стороны в 10.00 принял Джерри Парсела (советник по экономическим вопросам Джона Кеннеди) и Роберта Дайлинга (глава ЮСИСа в Дели). Разговор, главным образом, касался различных аспектов научно-технического сотрудничества. Особый интерес американцы проявили к строительству завода в Бхилаи. Разъяснил принципы взаимоотношений Советского Союза с развивающимися странами при оказании им помощи в строительстве промышленных объектов. Беседа продолжалась 1 час 15 минут. В ней приняли участие советник ГКЭС Ф.И. Сергеев, советник С.Г. Раздеев и третий секретарь В.А. Картенев».

— Меня приятно поразил недавно премьер Неру, — Парсел сделал маленький глоток кофе, поставил чашечку на низенький стол. — Он объяснял мне, почему так успешно идет строительство завода в Бхилаи. Оказывается, в характере русских много общего с характером индийцев! А как вы полагаете, господин посол?

Посол поинтересовался, что желает пить высокий гость. Через минуту в руках Джерри была рюмка с его любимым «мартини».

— Я согласен с премьер-министром, — ответил на вопрос Парсела Бенедиктов. — Кстати, от ваших соотечественников я слышал, что у нас много общего и с американцами. Вы как полагаете, господин Парсел.

— Есть, пожалуй, кое-что, — неуверенно ответил тот.

— Стремление к первооткрывательству и нелюбовь к диктату, — вставил Дайлинг.

— Как это понимать — «нелюбовь к диктату»? — напряженно засмеялся Раздеев. Однако его вопрос остался без ответа.

— Не рано ли Индии обзаводиться такими крупными заводами? — снова спросил Парсел.

— Но искусственно сдерживать прогресс — дело безнадеж- ное! — сказал Бенедиктов.

— Мой вопрос относился не к стране, — уточнил Парсел. Я сомневаюсь в возможностях государственного сектора.

— Не разделяю ваших опасений, — немного помедлив, проговорил Бенедиктов. «Вот оно что! — думал он. — Американцы зондируют почву насколько реально привлечение частного капитала в новую сталелитейную промышленность». — Государству будет трудно лишь на первых порах, продолжал он. — Такова логика преимущественного развития предприятий группы «А».

— Разумеется, — согласился Джерри. — Но ведь это означает досадное перенапряжение всей нации!

— Зачем же преувеличивать? — сказал Бенедиктов, поднимая рюмку и приглашая гостей последовать его примеру. «Значит, все же есть какое-то основание для слухов о возможной распродаже 49 % акций завода в Патеро? тревожно думал он, улыбаясь. — И Парсел и Дайлинг заявились ко мне с тем, чтобы прощупать, что нам известно об этом и какова будет наша позиция, если дело дойдет до парламента. Да, это зависит не от одного Неру — у него мощные противники. Мощные — индийские монополии, их заокеанские собратья по капиталу»…

— Скоро пуск первой очереди завода, — сказал он. — А там, глядишь, продукция начнет возвращать затраченные на строительство средства!..

— Вы знаете политэкономию не хуже меня, господин Бенедиктов, — Парсел вежливо склонил голову. — У Бхилаи впереди самое трудное — завоевать рынки. И не только иностранные. Для начала — свой собственный, индийский…

«Пугает, — усмехнулся Бенедиктов. — Конкуренцией пугает. Что ж, и об этом у нас с Неру был разговор. С внутренним индийским рынком несложно, господа. По мере того, как будет увеличиваться мощность Бхилаи, сократится импорт. Ввозные пошлины станут запретительными — и проблема исчерпана. Завоевание зарубежных рынков значительно сложнее».

«Наша цивилизация — цивилизация злобы и ненависти, — устало размышлял Дайлинг, глядя то на Бенедиктова, то на Парсела. — Дети ненавидят своих родителей, мужья — жен, сестры братьев, соседи — друг друга. Что уж говорить о людях далеких и незнакомых, о чужестранцах — о людях разных вероисповеданий, убеждений, цвета кожи!..

Человек убивает человека из-за нескольких центов в джунглях большого города, из-за глотка воды — в пустыне, из-за ничтожных низменных благ везде и всюду. Обладание женщиной обязательно завоевывают, чины и награды вырывают, место под солнцем захватывают. Следуя зову животных инстинктов, мы зверски истязаем себе подобных другого пола — и называем это любовью. На самом же деле это жажда забыться, обмануть ненависть, которая у нас в крови. С этой же целью придуманы наркотики: от табака до ЛСД, от пальмовой водки до виски…

Куда и на кого Всевышний израсходовал все гены доброты? Дикие звери одного вида живут строго по законам справедливости. Человек живет по законам коварства, насилия, злобы. так люди жили десять тысяч лет назад. так они живут сегодня. так они будут жить всегда…»

Дайлинг иногда размышлял о взаимоотношениях, которые складывались между русскими и индийцами в Бхилаи. И не мог, отказывался их объяснить, а тем более принять за норму. «Доброжелательность, искренность, доброта, думал он, — все это — пропагандистская чушь, парадная витрина, искусная реклама. Базой для отношений, реальной базой в этом мире могут быть лишь сила и ненависть. И никто, никогда, ни при каких обстоятельствах не переделает природы человека…»

Виктор и Раздеев проводили американцев до автомобиля.

— Рад знакомству, — твердил Раздеев, пожимая руку Парселу. тот рассеянно промычал односложное «Иес».

Дайлинг, похлопывая Виктора по плечу, поинтересовался:

— Как поживает Раджан-младший? Ведь вы с ним частенько видитесь, не правда ли?

— Отлично поживает! — ответил Виктор, удивленный осведомленностью Дайлинга.

— Привет ему от меня и от Беатрисы передайте, — крикнул американец уже из автомобиля. Машина выкатилась из посольского компаунда, помчалась вдоль широкого зеленого бульвара.

— Я этого Бенедиктова пригласил бы партнером в бизнес, проговорил Парсел.

«Получился бы самый интересный в мире альянс!» — зло подумал Дайлинг.

Когда Раздеев и Виктор вернулись в посольскую приемную, посол и Сергеев стояли у окна. Бенедиктов, взглянув на входивших в комнату, быстро и громко сказал, видимо, завершая шедший до этого разговор:

— Прошу через все, подчеркиваю — все! — доступные вам каналы проверить: действительно ли «Индиа стил лимитед» собирается продавать сорок девять процентов акций завода. Разумеется, если их лобби удастся протащить через парламент соответствующий законопроект.

Сергеев коротко кивнул: «Сделаем!» быстро вышел из приемной. посол вопросительно посмотрел на Раздеева и Виктора.

— А Дайлинг-то — шустряга! — воскликнул Семен Гаврилович. — Дух первооткрывателей нас, видите ли, роднит.

— Дайлинг — исполнитель, — Бенедиктов прошелся по комнате. Умный, коварный, но всего лишь исполнитель. Мозговой трест — другие. Мозговой трест — Парселы…

Из дневника посла:

«Сегодня в 12.00 по приглашению администрации посетил „Каравати сехран хоспитал“, где работает большая группа советских врачей. Во время посещения филиала госпиталя произошло примечательное событие — рождение стотысячного (с момента открытия больницы) ребенка».

Бенедиктов, как почти все здоровые люди, не любил посещать медицинские учреждения и особенно больницы. После обследования у своего лечащего врача, визита к больному родственнику или товарищу выходил на улицу с чувством облегчения, с трудом скрываемой радостью.

Этот госпиталь был детским. В стороне от вместительного, светлого филиала — родильного дома — начинались корпуса с палатами для маленьких мучеников. глядя на крохотных уродцев, на их истерзанные проказой, туберкулезом, рахитом тельца, на боль, страдание, ужас в глазах детей, Бенедиктов едва сдерживал слезы…

Поскольку госпиталь обслуживали советские врач и и лечение было бесплатным, в него стекались пациенты со всех концов Индии. Везли не только детей — по приемным дням с утра выстраивались очереди в милю длиной — дети, взрослые, старики. Всех больных не детского возраста приходилось направлять в бесплатные муниципальные, благотворительные, монастырские больницы. И, хотя те были всегда переполнены, иного выхода не было: однажды допущенное нарушение могло легко стать прецедентом, прецедент — практикой. Приходилось быть непреклонным, жестоким — ради спасения гуманнейшего из учреждений. Иногда Олег Андреевич Тарасов, главный советский врач, отказав тяжело больному человеку, плакал, закрывшись в своем кабинете. Потом шел продолжать прием. Энергичный, ласковый, веселый, он и сейчас сопровождал посла в обходе.

— Там у нас особо сложные случаи, — Тарасов кивнул головой на ответвление коридора, шедшее вправо, — так что, Иван Александрович…

Бенедиктов, сжав зубы и покрывшись испариной, молча пошел по коридору направо. Тарасов неотступно следовал за послом, который не спеша брел по палате маленьких смертников. На попытку Тарасова что-то пояснить, бенедиктов так безнадежно махнул рукой, что главврач замолчал на полуслове…

Перед отъездом из госпиталя Ивану Александровичу пришлось принять приглашение индийского менеджера на традиционную чашку индийского чая. Сам менеджер — кругленький, маленький, лысенький — волчком вертелся вокруг посла. Так и светясь радостью, он сыпал сообщениями на чистейшем английском о получении советского оборудования и установке его в отделениях госпиталя. Подъехавший к этому времени заместитель министра здравоохранения Индии, человек рыхлый, грузный, согласно кивал, закрыв глаза. Иван Александрович держал обеими руками блюдце с чашкой, смотрел на уже подернувшийся пенкой светло-шоколадный напиток — чай с молоком. Когда менеджер, наконец, иссяк, желчно сказал:

— Все это я давно знаю и сам! Но то ведь была первая партия оборудования. А знает ли достопочтенный господин заместитель министра и уважаемый господин менеджер, что вторая партия еще более ценного оборудования уже третий месяц находится в Бомбее и что таможня не пропускает его, требуя выплаты баснословных пошлин?

— Пошлину за преподнесенное в дар?! — заместитель министра словно бы проснулся, недоверчиво смотрел на Бенедиктова. Менеджер в ужасе закатил глаза: «Подумать только, какое кощунство!»

Иван Александрович продолжал:

— Передвижную лабораторию квалифицируют как «единицу коммерческого автотранспорта», медицинские халаты — как «товары ширпотреба» и далее в том же духе.

— Как же это может быть? — охнул заместитель министра. Куда смотрит министерство внутренних дел?

«И внутренних и кое-каких других, — думал Бенедиктов. Одни вредят нашим отношениям потому, что они — ставленники англичан, их выученики, их выкормыши. Другие видят во всем мире лишь один флаг — звездно-полосатый, слышат лишь голос Белого Дома, благоговеют перед долларом. Третьи, поддавшись злобным слухам и басням, ненавидят все советское, все не только красное, но и розовое. И за всем этим легко обнаруживается паническая боязнь лишиться куска пирога и вместительного кувшина терпкого вина. Чертовы толстосумы всего мира объединяются!.. Убийцы детей, убийцы жизни»…

Из дневника посла:

«Сегодня в 13.00 по приглашению торгово-промышленной палаты Индии на ежегодном ленче ведущих бизнесменов и промышленников выступил во Дворце Торговли с получасовой речью обосновах советской внешней торговли. Ответил на многие вопросы. В ленче принял участие торгпред, советник Семин».

За небольшими столиками, разбежавшимися по всему необъятному Банкетному залу Дворца Торговли, сидело более пятисот человек. Многих Бенедиктов знал, многих видел впервые. закончился обильный ленч, во время которого он едва прикоснулся к еде. всю жизнь Иван Александрович был аскетически ненприхотлив к еде. Сейчас же, глядя на сверкание бокалов, ножей и вилок, на ярко-оранжевые омары, на дымящиеся коричневые кебабы и подрумяненных цыплят, на мерцавшие перламутром устрицы и аппетитно распластанные миниатюрные лягушачьи лапки, он вспоминал глаза госпитальных малышей, едва не убитых дистрофией.

Бенедиктов попросил принести стакан крепкого — черного! — чая с лимоном. Глотал обжигающую горло жидкость, постепенно приходил в себя. Усталый, сумрачный, он сумел взять себя в руки, выступая перед бизнесменами. им понравилась улыбка советского посла, его умение вовремя пошутить. И говорить толково, логично. Правда, логика совсем не та, что у англосаксов. Но тем любопытнее. А главное — суть, суть его выступления завораживала даже самых твердолобых, самых враждебных. И то подумать: так ли уж важно, с кем торговать, где делать деньги — на Западе, на Востоке? Партнер в душу тебе не лезет? Условий не ставит? Сделки взаимовыгодны? Чего же еще? Чего, вроде бы, на самом-то деле? Да мало ли чего — привязанность к рынку, например. Сегодня у нас отношения нормальные. А через год, через десять лет? Или вот расчеты — они же будут вестись только в замкнутой валюте. Значит, взаимообмен товарами и только. Подобные мысли будоражили головы индийских бизнесменов, собравшихся в Банкетном зале во время выступления Бенедиктова.

Надежность платежей, выполнение сроков поставок, высокое качество товаров, — все это, конечно, так. И безграничная емкость их рынка бесспорна. И бескризисность экономики, и один партнер — государство. И все же… Как-то привычнее, спокойнее, испытаннее заключать сделки с Ливерпулем и Сан-Франциско, чем с Москвой и Софией. И фирмы знакомы, и фирмачи, и банки, и банкиры. Все так. И при всем том — за-ман-чивые перспективы рисует этот посол Бенедиктов.

Потом Иван Александрович отвечал на вопросы. Некоторые, сугубо технические и специальные, передавал Семину. Торгпред, откинув голову и прикрыв глаза, ошарашивал слушателей каскадами цифр и выдержек из межгосударственных протоколов, решений конвенций, текстов соглашений. Но вот он открыл глаза, обвел взглядом бизнесменов, громко произнес:

— Торгуем мы с вами — на основе крупных постоянных закупок — совсем недавно. Но кое-какой опыт уже накоплен. Господа, могли бы поднять руки те, у кого с нами серьезные деловые связи? Ну вот, видите, несколько десятков ваших соотечественников, которые находятся сегодня здесь, могут, я полагаю, сообщить вам подробно и доверительно, как у них идут дела с «этими русскими»!

Зал оживился, загудел, задвигался. Президент торгово-промышленной палаты, статный, борцовского телосложения здоровяк с умными, смеющимися глазами, наклонился к микрофону, наполнил зал мажорным басом:

— Вот вы, ваше превосходительство, считаете, что будущее за торговлей лицензиями, документацией целых технологических процессов. каковы преимущества?

— Да, я совершенно убежден в этом, — живот откликнулся Бенедиктов. Преимущества многочисленны и очевидны. Сегодня, в эпоху НТР, для решения технологической проблемы средней сложности в масштабах одной или нескольких отраслей промышленности требуется объединить усилия многих конструкторских бюро, научно-исследовательских институтов, разнопрофилевых лабораторий. Трудятся сотни человеческих умов, тысячи ЭВМ. А у нас или еще где-то эта проблема уже решена. Мне думается, в данном случае гораздо выгоднее и экономичнее купить документацию технологического решения проблемы, а сэкономленные таким образом силы — ресурсы и время — да, время! использовать для преодоления проблем, никем еще не решенных. Представьте себе, что у двух человек есть по яблоку. Если они обменяются яблоками, то все равно у них будет по одному яблоку. теперь представьте, что у двух человек есть по идее. Если они обменяются идеями, у них станет по две идеи. Так, говоря очень коротко, я понимаю преимущества торговли лицензиями!..

— Еще вопросы к советскому послу? — председательствующий поднялся на ноги, искал глазами желающих. — Есть время еще для одного небольшого вопроса.

— У меня такой небольшой вопрос, — за столиком в дальнем углу зала встал смуглый моложавый человек с густыми длинными седыми волосами.

— Чадха Секкар, — проговорил вполголоса председательствующий, наклонившись к Бенедиктову. — Владелец крупной старинной фирмы по торговле фруктами, чаем, джутом. Оборотный капитал — 340 миллионов рупий.

— Вы выходите на рынок нерегулярно, — сказал седовласый. — Несколько последних лет объем моих сделок с вами неуклонно возрастал. Я полагал, что эта тенденция устойчива. однако в прошлом году заказов от вас я почти не получил, в результате чего потерял около шести миллионов. Что ж, бизнес всегда риск. Хотелось бы все же знать, можно ли в будущем рассчитывать на стабильность советских закупок?

— Здесь, пожалуй, есть две стороны вопроса, — заговорил после паузы Бенедиктов. — Одна заключается в том, что торговля предполагает взаимную выгоду. Мне выгодно — я покупаю, не выгодно — не покупаю. Не менее существенна и другая сторона торговля должна быть, образно говоря, улицей с двухсторонним движением. Общая сумма наших закупок неуклонно растет, а ваша вот уже три года топчется на месте. Я не говорю сейчас о полной сбалансированности советско-индийской торговли, до этого, видимо, еще далеко. Так вот, господин Чадха Секкар, если говорить о тенденциях, то, видимо, справедливо будет, если станут учитываться интересы обеих сторон.

Зал снова загудел. Кое-где раздались жиденькие хлопки.

— Я понимаю, — спокойно добавил Бенедиктов, — что в мировой торговле бывают улицы и с односторонним движением, но эти улицы — увы! — не выходят на добрую площадь Делового Сотрудничества. А мы стоим за обоюдовыгодное движение именно в направлении этой площади!..

Из дневника посла:

«Сегодня в 15.00 посетил „Сентрал бойз скул“ по приглашению ее директора. на собрании учеников школы преподнес им в дар библиотеку произведений советских авторов на английском языке и на хинди. Затем вручил 5 путевок в „Артек“ победителям конкурса на лучшее сочинение „Что я знаю о России“, который проводился „Пионерской правдой“ и посольским журналом „Совьет лэнд“. Присутствовал советник Карлов».

Школа находилась в новом городе, в центре густого зеленого массива. Длинная черная «Чайка» под красным флажком советского посла на средней скорости долго ехала по широким аллеям.

Здание школы, окруженное двумя шеренгами высоких, стройных, гладких пальм — большое трехэтажное строение, вытянувшееся ярдов на двести пятьдесят. Построенное из красного камня еще в конце тридцатых годов, оно напоминало старый дворец английсих вице-королей в Дели — те же помпезные толстенные колонны по центру фасада от земли до крыши. Здание венчали три аляповатые башни. На центральной — часы, миниатюрная копия лондонского Биг-Бена.

«Вся эта архитектурная погоня за величием наместников британских монархов в одном оказалась полезной для учащихся, — подумал Бенедиктов, осматривая школу через окно автомобиля. — Высоченные потолки — много воздуха, толстые стены — не проникает жара». Под тентом у правого крыла здания сгрудилось сотни три велосипедов. Тент слева укрывал от солнца мотоциклы. на площадке у главного входа, посыпанной желтым песком, сверкали на солнце разноцветные автомобили.

Бенедиктов вышел из машины первым. Пока он ждал Карлова, к нему подошли директор школы и пять мальчиков. Директор почтительно надел послу на шею тяжелую гирлянду из ярко-оранжевых и темно-вишневых цветов. Мальчики — все в форме школы, держали наготове такие же гирлянды. директор сказал им что-то вполголоса и они церемонно стали навешивать тяжелые связки цветов на Бенедиктова и Карлова. Директор спросил, приятной ли была их поездка от посольства до школы. «Весьма, весьма», — улыбался Бенедиктов. Еще два-три подобных вопроса и не менее содержательных ответа — и, передав гирлянды шоферу, гости в сопровождении хозяев вошли в здание.

Бенедиктов знал, что школа эта — частная, что плата за обучение 400–500 рупий в месяц. «Да, здесь могут учиться лишь сыновья очень состоятельных родителей, — думал Иван Алесандрович. Каждый второй индиец мыслитель и философ, каждый третий — нищий. И не захочешь, да помянешь Британию черным словцом!»…

Шли уроки. Директор водил гостей из класса в класс. Гордился («И не зря», — отметил про себя Бенедиктов) чистотой, порядком, дисциплиной. Мальчики, все, как один, словно сошли с реклам: волосы набриолинены и аккуратно причесаны, костюмчики выутюжены. Манеры впечатляюще отточены, приветствия отрепетированы. «Всем бы такое детство», — мелькнула у посла мысль. Родительский совет всячески поддерживал участие школьников в международных конкурсах для детей — на лучший рисунок, на лучшее сочинение. Тактично и умело культивировался лозунг Неру: «Дружба через нейтралитет, взаимопонимание через неприсоединение». Карлов рассказывал, как полгода назад он побывал здесь на фестивале «Песни и пляски народов мира». Мальчики и девочки из многих посольств приняли участие в концерте самодеятельности. Когда наш хор исполнял «Подмосковные вечера», подпевал весь зал. И как подпевал!

— А не могли бы мы заглянуть в библиотеку? — спросил посол директора. И вот он уже переходит от полки к полке, листает книги, знакомится с авторами, названиями.

— Ни одной книги Ленина, ни одной книги о Ленине? — натянуто улыбаясь, Иван Александрович поворачивается к директору.

— Помилуйте, здесь же учатся дети! — с такой же натянутой улыбкой восклицает тот.

— Дети — в пятнадцать-семнадцать лет? — задает вопрос Бенедиктов, на сей раз — без улыбки. И тут же продолжает: Допустим, дети. Допустим… Тогда как объяснить вот это, и это, и это, — на стол перед директором ложатся книги американских и английских советологов, кремленологов.

— Эту литературу мы не приобретали, это преподнесено в дар школе! говорит, смешавшись, директор.

Он показывает Бенедиктову и Карлову титульные листы. на каждой надпись: «Подарено ЮСИС. Роберт Дайлинг».

— Хорошо, это подарки. А если вам преподнесут «Майн Кампф», вы ее тоже поставите на полки в библиотеке для детей?

— Что вы, что вы! — вновь смущается директор. — Хотя я вряд ли стал бы сравнивать труды Бжезинского с «Майн Кампф»…

— Скажите, — сухо спрашивает Бенедиктов, показывая на полку, указатель на которой гласит: «Книги об СССР», — это тоже преподнесено в дар?

Директор смотрит прямо в глаза послу, говорит негромко, спокойно:

— Нет, это не дар. Я знаю, эти учебники составляли не очень большие друзья вашей страны. Знаю, что в них много неточностей, искажений, просто лжи, наконец. Но других у нас нет. И в магазинах Дели и Бомбея нет. Помогите получить хорошие книги об СССР для разных возрастных категорий учащихся вам скажут, я полагаю, спасибо во многих странах. Пусть для начала они будут на главных европейских языках, хотя бы на английском.

Перевод на местные диалекты — дело времени…

Пора идти в актовый зал на встречу с учащимися школы.

— Я задам вам три вопроса, — весело говорит собравшимся Бенедиктов. Обычно задают вопросы оратору, а мы на этот раз сделаем наоборот. Согласны?

Мальчики смеются. Мальчики галдят. Вскакивают со своих мест, переговариваются, перемигиваются. Им явно пришелся по душе этот русский.

— Вопрос первый. Знает ли кто-либо из вас, кто такие были Пушкин, Лермонтов, Блок?

Зал постепенно успокаивается, затихает, замирает. Преподаватели смущенно переглядываются.

— Великие русские поэты. Вопрос второй — кому принадлежат слова: «Наверняка, Индия не могла бы продолжать культурное существование на протяжении многих тысячелетий, если бы она не обладала чем-то чрезвычайно жизнеспособным и живучим, чем-то весьма и весьма ценным». Что же это?

Зал по-прежнему молчал.

— Слова эти принадлежат премьер-министру Джавахарлалу Неру, — сказал Бенедиктов.

Через минуту сотни мальчишек громко скандировали:

— «Неру сла-ва! Не-ру сла-ва!»

Когда зал успокоился, Бенедиктов спросил:

— Так как бы вы ответили на вопрос премьера?

Сначала робко, потом смелее, громче из разных концов зала послышались выкрики: «Сила! Упорство! Красота! Талант! Богатство!»…

Дождавшись, пока выкрики смолкли, Бенедиктов посмотрел на Карлова, сказал в микрофон:

— Я вижу, советник нашего посольства хочет что-то добавить.

— Хочу, — сказал Карлов. — Очень немногое, но очень важное. А именно то, что сказал Неру — «Доброта и мудрость».

— Ну, что же, друзья, — продолжал Бенедиктов. — Как видно, многое вы знаете, но многое вам еще предстоит узнать — и о мире, и о своем собственном доме…

Провожать Бенедиктова и Карлова вышли все пятьсот мальчиков, все сто преподавателей.

Из дневника посла:

«Сегодня в 17.00 по приглашению Министерства культуры Индии открыл выставку картин художника Святослава Рериха, младшего сына великого Николая Рериха. Святослав Николаевич уже тридцать лет живет и работает на юге Индии. Продолжает традиции своего отца».

Иван Александрович долго стоял перед полотном, на котором были изображены горы. Кругом сновали люди, от разговоров даже вполголоса в зале стоял легкий гул. Изредка появлялись официанты, обносили присутствующих шампанским. Рядом с Бенедиктовым находился молчаливый Святослав Рерих. Бенедиктова всегда восхищали картины Рериха: первозданное могущество природы и кажущаяся ничтожность человека — таковы были неизменные впечатления при поверхностном знакомстве с его полотнами. Однако вскоре становилось ясно, что вся беспредельность природы как бы концентрируется, вращается вокруг едва приметной точки, символизирующей разумное начало жизни.

Медленно обходя выставочные залы, Иван Александрович то и дело останавливается, чтобы накоротке поговорить то с дипломатом, то с художником, то с правительственным чиновником. Беседуя с известным художественным критиком, который добивался от посла согласия обстоятельно процитировать его впечатления от выставки, бенедиктов заметил, что у входа на выставку возникло необычное оживление. Вдоль коридора расположилась охрана в штатском. И почти тотчас в галерею вошел вице-президент Индии доктор Сарвапалли Радхакришнан. Вошел — и быстро стал переходить от одной картины к другой, то и дело задавая вопросы сопровождавшему его теперь Рериху, здороваясь с художниками, которых отлично знал, так как был почетным патроном Академии Изящных Искусств.

Довольный согласием посла, критик заспешил в бар, и Бенедиктов на какое-то время остался один. Делая вид, что рассматривает картины, он наблюдал за Радхакришнаном. «Сколько у него талантов: политик, поэт, философ. И — честолюбив безмерно. Подумать только, не успел Неру слегка прихворнуть, как Радхакришнан попытался учинить дворцовый переворот. Потом три часа на коленях вымаливал у Неру прощение. Неру тоже поэт и философ. но он и реалист, и воин, и политик — великий вождь великой нации. А Радхакришнан — мечтатель, наделенный, к тому же, коварством…»

— Ваше превосходительство! — радостно воскликнул Радхакришнан. — Как я рад, что застал вас здесь! Мне так нужно переговорить с вами по одному вопросу. У вас найдется несколько свободных минут?

— Разумеется, ваше превосходительство, — улыбнулся Иван Александрович. Подумал: «Делает вид, что якобы не знал, что я обязательно буду здесь. Да, кроме всего прочего, и актер превосходный». Вслух добавил: — Может быть, досмотрим выставку и тогда…

— Да-да, конечно, — поспешно согласился вице-президент.

— Как вам нравятся новые работы господина Рериха? спросил Бенедиктов, когда они, шаг за шагом, продвигались по выставке.

— О, ваш и наш Святослав бесподобен, как всегда! — Радхакришнан обнял художника и держал его в объятиях, пока не вспыхнули блитцы. — Хотя, повторю, может быть, в стотысячный раз: я — адепт беспредметной живописи. Абсолютная абстракция — высшее проявление свободы духа!

— Ваше превосходительство, — Рерих печально смотрел на Радхакришнана, — когда будете на Юге, загляните ко мне на часок. Девика Рани и я будем счастливы принять такого гостя. Там я покажу вам более полусотни полотен абсолютной абстракции, хотя и считаю их своими слабыми работами и никогда не выставлю. Думаю, что беспредметность — не высшее проявление свободы духа, а, скорее, его упадок…

— Какая разница — упадок, взлет? — Радхакришнан нахмурился. — Разве можно предписать художнику пребывать в том или ином состоянии? По-моему, важно свободное выражение души художника!

Рерих молчал.

Вскоре посол и вице-президент остались наедине. Все другие почетные гости провозглашали в баре тосты «за взаимопонимание и взаимоуважение искусств великой Индии и великого Советского Союза, откуда все Рерихи родом».

— Иван, вчера я получил из Москвы русскую верстку книги моих избранных работ. Тебе принадлежит и идея самой книги, ты же был и ее редактором-составителем. Так вот, однотомнику предпослана вступительная статья. И из нее следует, что автор книги — самый что ни на есть правовернейший марксист.

Бенедиктов молчал. И Радхакришнан, заметно нервничая, продолжал:

— Пикантность ситуации заключается в том, что почти одновременно эта же книга выходит в Оксфорде, Чикаго и Мельбурне.

— Я вижу, тебе моя идея понравилась, — усмехнулся Бенедиктов.

— Понравилась, — согласился Радхакришнан. И тут же добавил: — Теперь представь радость моих врагов, когда они сопоставят западные и ваше предисловиия.

— Выход?

— Простейший — все издания печатать без предисловий. Однако сложнее всего мне будет объясниться с московским издательством.

— Сарвапалли, обещаю тебе уладить это дело с максимальным тактом…

Радхакришнан пожал локоть Бенедиктова. В молчании они сидели минуты полторы-две. Нарушил его индиец:

— Нет, решительно отказываюсь понимать Рериха: «Беспредметность упадок духа». Удивительно примитивное мышление.

— Позволь, Сарвапалли, с тобой не согласиться. Собирая искусство вот уже более тридцати лет, искренно интересуясь им, я пришел к выводу, который разделяют многие искусствоведы Европы, Азии, Африки и обеих Америк: несомненное большинство абстракционистов — шарлатаны. Сознательные или бессознательные.

— Я не могу включить себя в число этих твоих искусствоведов! Надеюсь, ты не подвергаешь сомнению мою честность?

— Нет, разумеется. Так же, впрочем, как и неспособность абстракциониста написать реалистический портрет.

— Но зато эмоции! Какие мгновенные эмоции и неземные ощущения способны вызвать их линии, хаотические взрывы цвета! Ты помнишь, Иван, тогда в мой первый приезд в Москву…

— Я помню, Сарвапалли! Тогда, в Москве, ты просил меня помочь тебе устроить на учебу в докторантуру нескольких ученых-сельскохозяйственников из Индии. Их учеба не была предусмотрена культурным соглашением.

— Ну и переходы у тебя, Иван — от высот духа до навозных куч! Помню, как не помнить. И что же?

— Только не говори, что у вас возникли при этом трудности.

— Вот именно, дорогой Сарвапалли. МИД Индии твердит: «Квота»* (* Установленное количество дипломатов того или иного иностранного представительства). И хоть ты лопни — не хотят даже первые шаги предпринять.

— Я думаю, если ради кого и нужно обойти квоту, так это ради вашего советника по сельскому хозяйству! Обещаю попробовать, Иван.

— Благодарю. Но это не все. Я хочу просить разрешения вашего правительства открыть в Дели наш культурный центр, а на Юге советскую библиотеку.

— Этот вопрос совсем недавно обсуждался на заседании кабинета и было решено повременить…

— Именно поэтому я и хотел бы привлечь к нему еще раз, в приватном порядке, твое внимание, Сарвапалли. В Индии действует шесть американских культурных центров и пятнадцать библиотек. А когда мы ставим вопрос об открытии одного (одного!) советского центра и одной (одной!) библиотеки, нам отвечают: «Решено повременить»…

— Мой тебе добрый совет, Иван: поговори при случае с Джавахарлалом. Когда принималось решение, он был в отъезде, я — в госпитале…

Из дневника посла:

«Сегодня в 19.00 дал ужин в честь делегации Комитета Советских Женщин, прибывших в Дели, для участия во Всемирном Женском Конгрессе, который открывается здесь завтра. С индийской стороны на ужине присутствовали дочь премьера Неру, секретарь правящей партии г-жа Индира Ганди, руководители женских организаций. Состоялся обстоятельный обмен мнениями о налаживании более тесного сотрудничества между нашими странами в области женского движения. Борьба за равноправие женщин — одна из острейших проблем в строительстве новой Индии».

Индира Ганди сидела к нему в профиль, и он невольно исподтишка любовался ею. «Глядя на нее, нетрудно поверить легенде о божественном происхождении индийцев, — Бенедиктов поправил галстук. — Орлиный нос, большие — чуть навыкате карие глаза, четко очерченные губы. Великим резцом Природы отсечено все лишнее. И это гордое умение царственно нести голову. Нежные женственные линии легко угадываются под вроде бы небрежно наброшенным бледно-розовым сари. Чтобы научиться такой нарочитой небрежности, понадобились века… Да, века! А чтобы научиться так виртуозно разбираться в головоломных хитросплетениях не только национальной, но и глобальной политики, и не только разбираться, но и принимать единственно верные решения чрезвычайной важности для судеб сотен миллионов людей — для всего этого не хватит ни веков, ни тысячелетий. Ибо — я убежден — этому научиться нельзя. Нет, для этого нужен врожденный политический гений… Гений, который Индира унаследовала от отца. Воистину, добрые боги этой страны благословили Индию таким отцом и такой дочерью. Добрые боги!»

Словно почувствовав его взгляд, Ганди повернулась. Ее улыбка — улыбка доброго и щедрого сердцем человека — всегда ошеломляла Ивана Александровича своей искренностью. Бенедиктов улыбнулся ей в ответ.

— Ваше превосходительство, — заговорила она тихим голосом, — за последние несколько недель я очень устала и мне, говоря по правде, не хотелось ехать ни на какую встречу. теперь я могу сказать, что нисколько не жалею о том, что приняла ваше приглашение!

В гостиной резиденции посла собралось человек пятнадцать. Разбившись на группки по двое, по трое, гости беседовали, пили соки, аперитив. К Бенедиктову и Ганди подсела Зоя Голубина, глава советской делегации.

— Не жалею потому, — продолжала Индира, обнимая Голубину, — что встретила Зою. Я же не знала, что ты будешь здесь. Мы как сестры, — она мягким движением головы откинула локон со лба. — Мы ведь знаем друг друга сто лет!

— Да, целый век, — Зоя засмеялась. Ее короткая стрижка, большие, весело блестевшие серые глаза, вздернтутый нос, худенькая фигурка делали ее похожей на мальчишку-забияку. И лишь складки у рта выдавали возраст.

Бенедиктов знал Голубину не первый год. Знал как человека безграничной храбрости. Во время войны, в сорок первом, когда немцы были на подступах к Москве, она с ножом и гранатой ходила с разведгруппой по ближним немецким тылам.

— Когда я воевала с немцами, — сказала Голубина, словно прочитав его мысли, — Индира боролась за свободу Индии с англичанами. В тюрьме не раз сидела.

— Теперь воюете за равноправие женщин, — сказал Бенедиктов, наливая Ганди сок, Голубиной — сотерн, себе — водку. — У меня иногда такое ощущение, — добавил он, — что наши женщины более чем равноправны! Когда я говорю так, — продолжал Иван Александрович, — я имею в виду обратный э ф ф е к т, который феминизация имеет для наших мужчин. Они постепенно перестают быть джентльменами. При таком понимании равноправия женщина иногда закабаляется хуже, чем в средние века. До сих пор у нас все еще семья именно та сфера, где более всего сказывается неравноправие женщины и мужчины.

— Наша женщина, — глаза Индиры становятся гневными, — и по сей день предмет почти открытой купли и продажи. Ее первую увольняют, ей платят половину заработной платы. Она — раба мужа, раба обычаев, раба предрассудков и невежества. Она безропотный объект безжалостной эксплуатации. Она может даже стать главой государства, но по-прежнему будет чувствовать на себе проклятие неравноправия. Столетний гнет чужестранцев можно сбросить в один героический день. Чтобы уничтожить гнет женского рабства, нужны десятилетия…

Ганди повернулась к Голубиной:

— Зоя, мы не виделись с тобой целых два года.

Бенедиктов извинился, отошел к другим гостям.

После легкого ужина известная таджикская танцовщица, член делегации, исполняла танцы народов мира. Во время одного из них, передавая Ганди вазочку с мороженым и бокал шербета, бенедиктов негромко сказал:

— Мне приятно исполнить возложенную на меня миссию и передать вам приглашение моего правительства посетить в удобное для вас время Советский Союз.

Ганди склонила голову:

— Я благодарю ваше правительство и вас, господин Бенедиктов, за столь высокое внимание к моей весьма скромной персоне. Вы знаете, мне довелось уже побывать в СССР во время визита отца. Не скрою — есть вещи, которые мне у вас не нравятся. Некоторые — очень. Но в главном, в основном, — в том, что он дает простому человеку — мне ваш социальный эксперимент импонирует. Импонируют его масштабы, смелость, с которой он осуществляется, и главное его результаты. Я обязательно воспользуюсь вашим любезным приглашением — и, по возможности, — в ближайшее время.

Несмотря на слабые протесты Голубиной («Неудобно! Не хочу тебя стеснять!»), Индира настояла на том, чтобы Зоя остановилась у нее. Они отпустили машину почти у самых ворот резиденции Неру. Ганди жила с отцом. Женщины долго шли по парку. В воздухе стоял густой запах жасмина, еще каких-то не знакомых Голубиной цветов.

— Отцу нравится ваш Бенедиктов, — неожиданно проговорила Индира. — Он считает его лучшим послом во всем дипломатическом корпусе.

— А тебе он нравится? — спросила Голубина.

— Что я? Я не премьер-министр. Хотя, если хочешь, я отвечу на твой вопрос. Мне нравится, что за все годы, что мы знаем друг друга, так или иначе общаемся, он ни разу не только не солгал, поверишь ли — не покривил душой. Я не потому это тебе говорю, что он — твой соотечественник. Мы достаточно знаем и доверяем друг другу, ведь так?

Голубина ответила легким пожатием локтя Индиры.

— Все же, знаешь, дипломат! — продолжала та. — Я на них столько насмотрелась…

Опять долго шли молча.

— Зоя, помнишь, я тебе как-то рассказывала о своей учебе в Швейцарии, Англии?

— Помню, конечно!

— Я еще тогда интересовалась вашей Средней Азией. Всю доступную мне литературу проштудировала. А когда мы с отцом приехали в Узбекистан, поездили по республике, посмотрели на все своими глазами, повстречались с сотнями людей, поговорили с ними — мне так вдруг стало стыдно за авторов всех тех книг!.. Я отцу сказала об этом, он смеется: «Ты политикой чуть не с пеленок занимаешься, пора бы и попривыкнуть». «Но ты ведь всегда правду говоришь!», — возразила я ему. На что он мне с горечью ответил: «Да, дочь моя, я всегда говорю правду. именно поэтому у меня почти нет друзей и вдесятеро больше, чем нужно, врагов. И, тем не менее, тебе я завещаю правду, только правду и ничего кроме правды».

«Надо быть дочерью великого Неру, чтобы последовать его завету, думала Голубина. — такой дочерью, как Индира»…

Из дневника посла:

«Сегодня в 21.00 по приглашению Общества дружбы „Индия — СССР“ принял участие в открытии Недели Советских фильмов, которое состоялось в крупнейшем столичном кинотеатре „Маджестик“. В зале, украшенном государственными флагами обоих государств, были исполнены советский и индийский гимны. Присутствовали премьер-министр Неру, министры, представители общественности, деловых кругов, пресса. Зрители тепло приветствовали представительную советскую киноделегацию. На открытии были работники всех советских учреждений в Дели, члены их семей».

Показ фильмов открывала совместная советско-индийская документальная лента: «Независимость — годы и свершения».

На экране — бойницы башен Красного Форта. несмотря на жаркое утреннее солнце, сотни тысяч людей терпеливо ждут уже который час на площади. Ждут вердикта истории. Фермеры, лавочники, купцы, рабочие, чиновники, военные все расы Индии. наконец с крепостных стен ударили пушки. Появился молодой Неру — вдохновенный, энергичный, смеющийся. Люди перестали говорить, двигаться. Люди затаили дыхание.

— Я объявляю великую, многострадальную, свободную Индию независимой республикой — отныне и навсегда!

Исторические кадры сменяются пейзажами огромной страны. Голос диктора звучал негромко и торжественно: «Сейчас я процитирую отрывок из недавней книги премьер-министра Неру: „Когда я думаю об Индии, я словно вижу мою Родину с борта космического корабля, находящегося в орбитальном полете. Сверкающие серебром пики могучих гор, коричневые ленты полноводных рек и голубые глаза озер; зеленые пояса джунглей и массивы цветущих полей; и моря, моря, бирюзовым разливом окаймляющие страну… Я вижу отдельных людей — и всю нацию. Храмы искусств и заводы-автоматы, небоскребы и атомные реакторы, архисовременнейшие лаборатории и воистину массовые университеты — это лишь некоторые контуры Индии, которая грядет. В ней не будет места болезням и нищете, зависти и корыстолюбию, голоду и страданиям. В ней везде — на Севере и Юге, западе и Востоке естественным и привычным человеческим состоянием будет состояние счастья“…»

В зале раздались аплодисменты. К.П.С. Менон, президент общества дружбы, зашептал Бенедиктову: «Господин Неру — северянин, вы знаете. Но эти его слова приемлет вся Индия, в них не забыт никто».

Даже на индийском политическом небосклоне, богатом яркими и крупными звездами, К.П.С. Менон выделялся как суперзвезда первой величины. И дело было даже не в его талантливости. И даже не в неизменном благосклонном покровительстве сильных мира сего, что само по себе уже могло — и при отсутствии таланта, и при не самой удачливой судьбе — обеспечить богатство и положение в индийском обществе. Как говорил еще отец Неру Мотилал, сердце К.П.С. Менона вмещало столько доброты, что он сам весь как бы светился ею изнутри. Он долго был послом Индии в Москве и теперь, помимо всего прочего, являлся главным советником премьера Неру по русским делам.

На экране одни за другими появлялись плотины, дамбы, заводы — храмы новой Индии. И, конечно, наибольшее количество метров пленки было отведено Бхилаи. Нищая деревня, буйволы в луже прямо на дороге. Приезд первых советских специалистов лозунги на русском и хинди; геологи и геодезисты обеих стран работают на площадке, очищенной от джунглей. Строители закладывают фундамент заводской электростанции — Неру орудует мастерком, говорит что-то веселое окружившим его людям, все смеются.

— Господин премьер-министр, — Бенедиктов склонился к Неру, тихо сказал: — Я читал о том, что вы бывали раньше в Бхилаи. Но что вы крестный отец завода — об этом я узнаю впервые!

— И горжусь этим! — сказал Неру. — Вроде бы вчера утверждался проект. И вот уже пора собираться на открытие первой очереди. Один из главных богов Индии — Великий Воин и Созидатель Кришна. Мой народ убежден, что Великий Созидатель благословляет Бхилаи.

— Но, кажется, Великий Каратель и здесь пытается противостоять Великому Созидателю!

Бенедиктов сделал паузу. Неру терпеливо ждал.

— Или до меня дошли всего лишь пустые кривотолки? Я слышал, что якобы сорок девять процентов акций Бхилаи будут распроданы…

Премьер молчал, смотрел на экран. Посол уже решил, что, наверное, зря он затеял разговор об акциях, что Неру не станет говорить на эту тему, тем более здесь. «Ошибка, какая досадная ошибка этот мой разговор с премьером!», — Бенедиктов поморщился. И вдруг услышал тихий, одному ему предназначавшийся ответ:

— Министр финансов Морарджи Десаи и все, кто за ним стоит (а их совсем немало), носятся с этой идеей. Недавно кабинет отверг ее как не отвечающую интересам нации. не далее как сегодня парламентские лобби всех правых партий приступили к обкатке мнений парламентариев на этот счет. Десаи заявил мне, что он и его фракция в парламенте — вопреки партийной дисциплине и этике — будут голосовать за законопроект о продаже акций. Важное, если не решающее, значение будут иметь голоса независимых. Вы понимаете, откуда ветер дует. Это не тайфун, не смерч и не ураган. Но борьба с ним отнимет много сил, которые так нужны для другого! И которых, к сожалению, остается не так уж много…

Неру вздохнул, слабо улыбнулся:

— Совсем немного.

После показа фильма «Белое солнце пустыни» в фойе бельэтажа состоялся небольшой банкет для особо важных гостей, актеров, активистов общества. Как почти всегда на таких банкетах, было весело, уютно, непринужденно. Неру с небольшой свитой ходил по фойе, пил свой любимый шербет («Алкогольных напитков не пил, не пью и вам советую бросить!»), шутил, охотно фотографировался. Молодая, хорошенькая киргизка, талантливая киноактриса и преданная поклонница современного танца, пригласила премьера на «шейк». Неру так его исполнил, что вспыхнула овация. Свита премьера онемела — никто из них никогда не видел, чтобы он танцевал. Отплясывали и Бенедиктов и Менон. Когда они подошли к Неру, он уже собирался уезжать. Посмотрел на часы, нахмурился — стрелки показывали без пяти минут полночь. «Еще час-полтора придется бумаги читать, — подумал он покорно, зная, что это неизбежно, что есть срочные дела, которые может и должен решать только премьер-министр. — Значит, на сон опять остается четыре часа». Повернулся к Бенедиктову.

— Господин посол, во сколько вы встаете по утрам?

— В семь.

— Вы теряете целый час жизни, дорогой Иван Александрович. Следовательно, в год — пятнадцать с лишним суток. В десятилетие — полгода. Не слишком ли расточительно, ваше превосходительство?

И вдруг серьезно:

— Господа, мы смогли создать совместный документальный фильм неплохо для начала. Почему бы не подумать теперь о том, чтобы снять совместный художественный фильм?

— И главную женскую роль поручить, — К. П. С. Менон поискал глазами кого-то, радостно взмахнул рукой, — нашей прелестной танцовщице из Киргизии!

Пока Менон произносил заключительный тост за дружбу двух культур, Неру задумчиво смотрел в пол. Когда отзвенели бокалы, он сказал, ни к кому не обращаясь:

— Я иногда задумываюсь, откуда у наших стран столько общего? не в частностях — в главном. И отвечаю — общность эта исходит из самых глубин древней народной мудрости. И мудрость эта вот в чем — нет на свете ничего важнее и дороже, чем человек. Человек и его свобода. Человек и его душа. Мудрость эта порождена любовью.

Нет и нет — не ненавистью, любовью зачат этот мир!..

Глава 29

Вечный ритм

Схватки у Рейчел продолжались уже шесть часов подряд с небольшими перерывами. Джерри все это время стоял в ногах постели и не отрываясь смотрел на жену. Халат как-то странно тянул правое плечо, он он не хотел даже на минуту отлучиться из палаты из боязни пропустить самый миг рождения ребенка. Джерри не спрашивал у врачей — их было три — когда начнутся собственно роды. Он знал, что это — бесполезно, что ответить на этот вопрос мог лишь сам господь Бог. Рейчел, казалось, не смотрела ни на кого. Ее тяжкий взгляд был устремлен в потолок. «Господи, она и думать-то сейчас не может ни о чем», не то с сожалением, не то с осуждением подумал Джерри. Он ошибался. Рейчел думала в этот момент о нем. «Думала», — если можно было назвать клочковатые, отрывчатые, скомканные мысли, вихрем проносившиеся через ее сознание, этим словом. «Джерри, Джерри, Джерри, — любимый Джерри вдохнул в меня всю эту нечеловеческую, всю эту адскую боль. Вот эта боль затопляет, захватывает, замуровывает меня всю в себе, всю в себе! И источник ее, этой боли — он, Джерри. У меня будет от него ребенок, я буду любить, любить, Люби-и-ить этого ребенка, как я люблю отца. Как противоестественно, что самое дорогое рождается в звериных муках. И причина их — Джерри. Мой Джерри, мой любимый, будь ты проклят во веки веков, любимый! Легче умереть, чем терпеть эти муки. легче умереть… Ах, если бы сейчас умереть и не ощущать больше этих страданий. Умереть! Но… Как же ребенок, как же Джерри? Они будут без меня. Меня не будет. Все будут и все будет, а меня не будет. зачем же мне проходить через пытки нечеловеческие, чтобы потом уйти в небытие? оставить маленького Джерри, его отца и моего сына, в наследство будущей жизни — вот зачем. И это — счастье? И это счастье, счастье, сча-а-а-стье! Больно, ох, как больно. И что за противное лицо расплылось кровавым мясистым пятном, прямо напротив меня? И что за бесформенные губы урода. Что за зубы вампира! Что за уши дегенерата! Господи, да это же Джерри, мой любимый Джерри, мой ненавистный Джерри. Ему хоть тысячную долю моих теперешних страданий! Он не просто любил бы, он бы обожал нашего сына, который грядет в моих муках, слезах, поте и крови. Сын мой, приди, приди скорее, избавь свою мать от болей нелюдских!»

Схватки продолжались. «Подумать никогда не мог бы, что вид обнаженной женской сути не будет вызывать у меня желания, — думал Джерри. — Или все же вызывает? Сколько все же скотского в человеке. Хотя… хотя скот чище и лучше нас и создан и организован. У нас ни периодов, определенных природой, ни сдерживающих центров. Все можно, все дозволено мерзостно извращенным умом и воображением человеческим. Все. А она сейчас не женщина. Она — Мать, продолжательница рода».

Схватки на какое-то время прекратились. Рейчел заплакала от облегчения. «Джерри, извини меня, любимый, — беззвучно молила она и сквозь слезы видела не мужа, не его лицо, фигуру, а расплывчатый, бесформенный белый комок. — Прости за то, что помутившийся от боли разум вдруг мог пожелать смерть тебе. Это был не разум, не разум, а черная дыра без раздумья. Да и вообще, желать смерти человек не смеет даже своему злейшему врагу. А самому дорогому, самому близкому существу на свете? Абсурд, абсурд совершенный и необъяснимый, хотя… видно, боль может начисто лишить человека рассудка, лишить его облика и понятия человеческого, Джерри, жизнь моя. Человек, вдохнувший жизнь в мое дитя». Смеясь тихо, почти неслышно, Рейчел протянула Джерри руку. Он осторожно взял ее своей большой, сильной ладонью. недолгое это телесное прикосновение принесло благодатное успокоение истерзанной мучениями душе женщины. Она затихла, задремала даже. И улыбалась сквозь слезы. И вспоминала, как вскоре после свадьбы они путешествовали с Джерри по Европе. Почему-то Кипр поразил ее. Скорее всего своим гордым спокойствием, дикой красотой, горькой мудростью веков. И остался в памяти на всю жизнь, подарив Рейчел эпизод, поразивший ее равно и своей фатальной неожиданностью и своей необычайностью. После ленивых купаний в нежащем летнем море, вечерних — во время заката — ничегонеделаний в шезлонге, с книжкой в руке, после блаженно-скучных двух-трех дней в этом крохотном, удаленном от всех туристских троп, дорог и специальных маршрутов городке они решили с Джерри совершить конную прогулку в горы. В поездке по Европе Парселов сопровождали Маркетти, Ларссон и два телохранителя. Дик договорился с владельцем гостиницы обо всем необходимом для прогулки. Правда, Ларссон выразил сомнение, что Джерри и Рейчел стоит отпускать далеко вперед одних с проводником, как на том настаивала миссис Парсел. Маркетти согласился с доводами Ларссона — Южная Европа переживала эпидемию похищений с целью получения достойного выкупа. Они решили, не говоря о том Парселам, держаться к ним максимально близко, не попадая в то же время в их поле зрения. Лошадки оказались маленькие, жилистые, проворные. А как только они ступили на тропу, довольно круто забиравшую вверх, Джерри поощрительно воскликнул, обращаясь к жене:

— Это же прирожденный горец! — и ласково потрепал своего конька по густой и довольно длинной гриве.

— И моя кобылка просто очарование! — вторила ему Рейчел.

Проводник, придурковатого вида грек лет сорока пяти с лицом, заросшим щетиной до самых глаз, постоянно улыбался. По-английски он понимал лишь «иес» и «ноу», И Джерри сразу же стал над ним беззлобно подтрунивать. «Теперь налево?» спрашивал он, и грек радостно кивал головой, медленно и почтительно говорил: «Йес, маэстра». «Ну почему же маэстра?» — допытывался Джерри. Грек активно мотал головой, повторял: «Йес, маэстра, йес». Рейчел молчала, улыбалась. Ей нравилось то, что у мужа хорошее настроение. Грека она в глубине души побаивалась: весь заросший, какой-то дикий, непонятный. Все непонятное всегда вызывало у нее недоумение и страх: в детстве — бури и грозы, приведения, позднее — странные люди, вещие предсказания, необъяснимые совпадения предчувствий и событий. Минут через пятнадцать они поднялись уже довольно высоко. С одной из просторных площадок, словно бы искусственно окаймленной высоким ярко-зеленым кустарником с белыми маленькими цветками, их взорам предстало во всем своем великолепии море. Спокойное, безбрежное, оно, казалось, отдыхало после недавнего неистового, коварного шторма. Небо было белесо-голубое, и потому вода у далекого горизонта казалась совсем темной. Они спешились и теперь стояли у края обрыва. Держась за одинокое деревце, Рейчел заглянула вниз. Там, ярдах в трехстах, белыми всплесками вскипала волна, дробилась об острые угрюмые скалы, едва выступавшие из воды. Рейчел отпрянула от края, приникла всем телом к деревцу. Джерри спросил задумчиво: «Что-то вспомнилось неприятное?». «Нет, дорогой, — словно удивляясь, проговорила Рейчел, не открывая глаз, — голова закружилась. на миг я представила, что лечу туда, на эти страшные скалы и…» Джерри обнял ее рукой за талию, прижал к себе. Им вдруг овладел безудержный приступ желания. Проводник отправился дальше, лошади нежадно пощипывали высокую траву, их поводки были захлестнуты за ветвь деревца. Джерри схватил жену на руки, упал на теплый мягкий сплошной зеленый ковер. Рейчел притворно взвизгнула, обняла его за шею, нашла губами его губы. раскрыв глаза, она смотрела прямо в зрачки мужа. они ширились, ширились, ширились, и вот уже поглотили ее целиком. Вернувшись в этот мир, она какое-то время смотрела в абсолютно пустынное ни облачка, ни птицы, ни самолета — небо. Потом повернулась к Джерри, стала медленно целовать его лицо. Он тихо улыбался, подложив руки под голову на мягкую подушку из моха и травы. Теплый воздух застыл, недвижим. Рейчел казалось, что остановилось время. Она встала, прошлась, напевая еле слышно какую-то песенку, по полянке. Потрепала по шее свою кобылку. Та ласково потерлась о бедро Рейчел теплой мордой. эти белые цветы, как они сладко пахнут, как дурманят. Словно во сне Рейчел почувствовала, как ее ноги мягко-мягко скользят по траве. вот подогнулись колени, и она падает в траву, в эту пушистую, роскошную постель, такую широкую, такую шелковистую. Вот уже и самый край, дальше бездна, там, внизу, далеко-далеко и скалы, и море. И смерть. Рейчел ухватилась за довольно плотный куст, ноги ее соскользнули с края площадки и она повисла над пропастью. Все произошло так нелепо и внезапно, она и вскрикнуть-то не успела, лишь издала сдавленный негромкий стон. Но было в нем что-то от предсмертного зова о помощи. И он подбросил Джерри словно пружина. «Держись!» страшно прохрипел он. В следующее мгновение он обхватил пальцами левой руки ее запястье. Правой он вцепился в деревце почти у самой земли. И когда ему уже казалось, что он вот-вот вытащит Рейчел на площадку, он вдруг почувствовал, как его ноги еле заметно заскользили к пропасти. Он стиснул зубы и, собрав все силы, рванулся назад. В это время деревце надсадно хрустнуло и стало подаваться от веса двух тел. Почувствовав это слабое, но явное движение, Рейчел прошептала, зажмурив глаза: «Отпусти меня, Джерри!». «Молчи, дура!» — вновь прохрипел он, еще крепче стиснув ее запястье. И тут подоспели Маркетти и Ларссон. Спустя два-три часа Парсел, рассказывая об этом происшествии владельцу гостиницы, добавлял, что он мог бы продержаться еще хоть час. «Пожалуй, это серьезное преувеличение, — беззлобно усмехался про себя Ларссон. — Еще бы пятнадцать, ну, в лучшем случае двадцать секунд и… купание мистера и миссис Парсел вряд ли доставило бы им хоть малейшее удовольствие». «Джерри мог совершенно спокойно разжать пальцы, — много раз позднее размышляла Рейчел. — Значит, не хотел. Значит, стоит жить на этом свете». Джерри об этом случае не вспоминал. Но то, что его и Рейчел спасал Дик Маркетти, было ему неприятно. не Ларссон, нет — Маркетти. А Рейчел об этом знала и незло подтрунивала над Джерри. Он неизменно не на шутку заводился, но виду не показывал…

Схватки продолжались. И вместе с ними — мучения. Когда было не особенно больно, Рейчел испытывала не то чтобы чувство стыда, а, скорее, мучительной неловкости. Джерри, ее муж, ее возлюбленный, отец ее грядущего вот-вот ребенка видит ее беспомощной, бесстыдно распластанной на этом вселенском ложе рожениц. Как это должно быть неэстетично, неприятно, может быть, даже отталкивающе. А ведь она хочет, чтобы он ее любил, чтобы он любовался ею, чтобы она всегда оставалась для него желанной. Кто, скажите на милость, люди, кто придумал пускать мужей в помещение, где вершится сокровенное таинство появления на свет детеныша человеческого? Ведь еще целая жизнь супружеская впереди, а для него нет больше во мне тайны. А ведь любовь — это тайна, и в этом ее прелесть и красота. Эти крики, эти слезы, эти стоны, это вывороченное наружу естество какая уж тут красота. Но схватки начинались вновь, и все мысли исчезали, все, кроме одной — скорее бы все это так или иначе кончилось. И смерть не казалась ей худшим исходом.

Когда прошло восемь часов бессильного ожидания, Джерри вышел в комнату дежурного врача, связался по телефону с первым вице-президентом своей головной компании и сообщил ему, что он может отсутствовать и сутки, и двое, и более. Основные распоряжения его были лаконичны, строги, точны. Он собирался в очередной вояж по Латинской Америке и хотел приобрести акции ведущих местных компаний миллионов на двадцать пять-тридцать. Местных. Американских хватало с избытком. Легче было налаживать контакты с новыми президентами, хунтами, диктаторами. Легче было поддерживать со старыми. Горькая, но безошибочная логика.

Дела, дела… Он вспомнил свою недавнюю поездку в Бразилию. Для всех это была рутинная деловая поездка американского миллиардера в тот регион мира, в котором в какой-то, скажем, незначительной степени концентрировался его деловой интерес. Однако для самого Парсела эта поездка была весьма значительным предприятием. На беззаботный, веселый уикэнд, который падал на бесшабашный, безудержный, бескрайний ежегодный фестиваль, в Рио-де-Жанейро были приглашены американские послы практически из всех стран Южной и Латинской Америки. Но это не было региональным совещанием, осуществлявшимся по плану и под эгидой Государственного Департамента. Все послы были гостями Джерри Парсела.

На одной из тихих окраин Рио, на просторном участке земли стоял большой трехэтажный особняк. В нем было около сорока пяти комнат, несколько холлов, большая библиотека, кинозал, на каждом этаже — бар и небольшая столовая. Дом был построен четверть века назад. Его владельцы предполагали разместить в нем гостиницу. Почему-то план их не осуществился, и доверенный Джерри в один прекрасный день приобрел этот дом с аукциона за сущий пустяк. Джерри тогда даже поблагодарил посредника за удачную покупку. Приезжая в Рио-де-Жанейро, Парсел неизменно заглядывал в свое «Бразильское имение». Но останавливался всегда в одном из небольших, дорогих отелей в северной части города. Теперь же особняк оказался как нельзя более кстати. Несколько человек, отправленных из Нью-Йорка Ларссоном за неделю до намеченного уикэнда привели все помещения особняка в порядок в соответствии с личными инструкциями Джерри. В субботу, когда небо над Рио вспыхнуло разноцветными гирляндами фейерверков, когда взрывы петард сотрясали стекла в небоскребах и лачугах, когда улицы превратились в сплошное море бушующего веселья, и конфетти, и серпантины вываливались тонами, в особняке Джерри Парсела вспыхнул свет во всех комнатах и холлах. Любопытным, а таковых, по предположению и Парсела и Ларссона, могло оказаться не так уж мало, и при обостренном зрении и утонченном слухе — даже при помощи современнейшей электроннной аппаратуры — вряд ли удалось бы что-либо увидеть или услышать. Особняк стоял в самом центре участка, огороженного с трех сторон трехметровой каменной стеной. Со стороны же широкой авениды возвышался на такую же высоту причудливого литья чугунный забор. От любой точки ограды до здания было не менее полумили. Кроме того, дом был со всех сторон обсажен деревьями, которые закрывали его от постороннего взгляда густой зеленой ширмой.

Джерри не нравилось, как Государственный Департамент ведет работу в странах Южной Америки. «И дело даже не в том, размышлял Джерри, когда его самолет начал спускаться к аэродрому Рио, — что у меня в разных здешних державах, уважаемых, мало уважаемых и совсем неуважаемых, вложено более трехсот миллионов долларов. Хотя, что касается лично меня, это далеко не пустяк. Дело в том, что если события будут и дальше так развиваться, Бог свидетель, скоро мы не только свои миллионы, а вместе с ними и всю Южную Америку — мы свои головы потеряем. А это как-никак самое дорогое, что у меня есть». Джерри недобро усмехнулся. Выходит, за доллары нужно драться, как за жизнь. Как это говорят в подобных случаях коммунисты? Они говорят: «Такая вот диалектика получается». Джерри еще раз усмехнулся, закрыл глаза. В этом году он начал скверно себя чувствовать при посадках, и это раздражало, даже бесило его. Но, увы, ничего не поделаешь, годы. Никто еще не научился заставить их бежать вспять. Парсел стиснул зубы, готовясь к неприятным болезненным ощущениям.

Когда он подъехал к своему особняку, было около девяти часов вечера. За большим черным лимузином Джерри захлопнулись могучие створки механических ворот, и он вздохнул с облегчением. Хмельное веселье хмельного города — Боже мой, куда ушли те времена, те блаженные, легкомысленные, буйные годы, когда он, не задумываясь, бросался в водоворот такого вот фестиваля? Подобного рода мысли были своеобразным внутренним кокетством, и Джерри сознавал это. Просто он устал, устал чертовски. И — надо работать. «Черта с два имел бы я то, что имею, не работая, как буйвол, как слон, как верблюд». Особенно понравилась Джерри его мысленная аналогия с верблюдом.

У подъезда его встречали несколько человек. «Вот и начинается работа. И, прошу заметить, ведется она без суббот и воскресений, без фиест и фестивалей».

Перебросившись несколькими фразами с Бжезинским и Сейкером, отдав на ходу два-три коротких распоряжения Маркетти, энергично и приветливо поздоровавшись с несколькими малознакомыми ему послами, Джерри взял под руку семенившего рядом с ним тщедушного, седого джентльмена и увлек его за дальний столик в баре первого этажа.

— Ну что же, мой дорогой генерал, — холодно улыбнулся Парсел, пригубив стакан с «мартини», — так и будем отдавать «красным» кусок за куском, милю за милей, поселок за поселком, город за городом, страну за страной?

— По-моему, в том государстве, где я представляю наши интересы, порядок не хуже, чем в моем родном Техасе, — слегка пришепетывая, спокойно ответил собеседник Парсела. И потом долго, мелкими глотками пил из высокого стакана виски с содовой. Когда стакан опустел, он осторожно поставил его на стол, приветливо кивнул бармену и только тогда взглянул Парселу в глаза устало и внимательно.

— Еще бы был беспорядок там, куда мы послали генерала Хайуотера! Сесиль Хайуотер мудр и надежен, как старый гризли.

— Это вы точно заметили, мистер Парсел — как старый гризли.

— И удачлив, как самый удачливый искатель на Клондайке в разгар Лихорадки.

— Не спугните, мистер Парсел. Удача — капризная дева.

— Капризная, — согласился Парсел. — Изменила нам в Никарагуа, еще кое-где. Не знаешь, где ждать следующей измены.

— Я могу точно ответить на ваш вопрос, — Сесиль Хайуотер вновь стал пить виски. — Там, где мы ослабляем свои усилия на один цент, русские увеличивают свои на доллар.

— Значит, во имя господа, не сбавлять усилия? — Парсел задумчиво смотрел в выцветшие зрачки генерала.

— Вы мою точку зрения на весь этот процесс отлично знаете, неожиданно жестко сказал Хайуотер. — Я бы их выбомбил к чертовой матери с лица планеты. Если надо — планету расколол бы пополам. Сам бы в небытие умчался, но и с ними бы покончил. Это же так просто, — генерал энергично всплеснул руками, добродушно улыбнулся, снова принялся за виски.

«Тебе просто, старый козел, — подумал, довольный своим этим сравнением Джерри. — тебе просто в твои восемьдесят лет. А тем, кому еще пожить охота — каково? И всем тем, кто еще не пришел, но придет в этот мир — им совсем не просто. Выбомбить! Я бы первый отдал такую команду. Да только ведь это значит и себя выбомбить и к той же самой матери. Козел!»

— Вот кого я действительно рад видеть, так это тебя, старина Грег Рудзатске, — Джерри обнял высокого, плечистого атлета неопределенного возраста.

— Каждую встречу с вами, мистер Парсел, почитаю за подарок судьбы, серьезно, улыбнувшись одними глазами, ответил тот.

— Когда-то ты звал меня просто по имени, Грег.

— Спасибо, Джерри. Я буду счастлив обращаться к тебе по-прежнему, как тридцать лет назад.

Начался разговор о соучениках по колледжу, о том, как у кого сложилась судьба. Не забыли и «беднягу Дайлинга». Минут через пять-семь, когда воспоминания грозили перейти в интимно-лирические, Джерри как бы между прочим обронил:

— Ты ведь опытный работник ЦРУ, Грег. В твоем активе не одно дело во имя защиты наших интересов. Чем ты можешь объяснить, что в той стране, где ты сейчас работаешь, левые значительно активизировались?

— Они там никогда не дремали, — быстро ответил Рудзатске. — Впрочем, они меня мало волнуют. Они раздроблены, а потому слабы. Кубы я боюсь.

— Вот! ты смотришь в самую суть, — оживленно отозвался Джерри. — Как бы этот наш просчет с Кубой не оказался роковым.

— Я часто думаю, — не спеша Рудзатске поднес ко рту рюмку водки, опрокинул ее в себя, долго чмокал довольно губами, — какой у нас есть, кроме драки с русскими, выход.

— Считай, что я не зря приехал сюда из Нью-Йорка, воскликнул Джерри. — Клянусь головами ста хайуотеров, я услышу сейчас нечто дельное и разумное.

— Пожалуй, — согласился Рудзатске. — На мой взгляд, есть два пути. Первый — сломать русских гонкой вооружения, загнать их, как загоняют лошадей.

— Просто и мило, — заметил Парсел. Тут же подумал: «Вполне совпадает с моими планами».

— А второй путь?

— Второй, — на сей раз широко улыбнулся Рудзатске, заключается в том, чтобы дать русским бой в области мирного экономического соревнования.

— Что ты имеешь конкретно в виду? — спросил Парсел.

— Попытаюсь разъяснить. Иногда мы используем экономику в борьбе против коммунизма. Возьми, например, «План Маршалла». Это был классический образец того, как наша экономическая мощь помогла целому контингенту противостоять марксистской заразе.

— Как ты видишь возможность применения этой твоей теории к странам данного региона?

— Только пусть тебе не покажется крамолой то, что я буду сейчас говорить, — Рудзатске устало провел ладонью по лбу, словно пытаясь этим жестом влить в себя бодрость и энергию. Надо всем этим я очень долго размышлял и пришел к выводу, что наибольшие успехи русских падают как раз на те периоды, когда наше военное противостояние с ними доходило до критической точки.

— Допустим, ты прав, — хмуро произнес Парсел. — Усиление военной конфронтации вряд ли способно принести позитивные плоды.

— Вот именно! — воскликнул Рудзатске. — наиболее верный способ использовать наш экономический потенциал — это свести к нулю ту политическую и социальную несправедливость, которая порождает повстанческие движения в отдельных странах. Сделать это должны мы прежде, чем это сделают «красные». Нужно посадить у власти верных нам, но не скомпрометировавших себя людей, провести пару умеренных социальных реформ. И обязательно измазать дегтем «левых».

— Хм, — произнес Джерри, — для этого потребуются вложения. И немалые. Однако игра может вполне стоить свеч. Может…

«Что-то есть в словах Грега Рудзатске, — размышлял Джерри, переходя от одного гостя к другому, ведя беседы более или менее способствовавшие выяснению истины, ради которой он и прибыл в Рио. — Истина — в сдерживании, нет — в отбрасывании коммунизма. Выходит, и в ЦРУ есть разумные ребята».

Выступая на следующий день перед своими гостями, Джерри преподнес им идеи как Хайуотера, так и Рудзатске — разумеется, не называя фамилии их авторов. Существует в бюрократическом языке такой оборот: «Есть мнение…» его и использовал в данном случае Парсел. Реакция аудитории была противоречивой. «Конечно, сколько голов, столько и мнений, — думал Джерри. но на то и существуют мудрые головы, чтобы формулировать мудрые мнения». Ему все более и более привлекательной казалась альтернатива Грега.

В воскресенье вечером в холле третьего этажа, самом большом в особняке, был устроен банкет. Чествовали посла Киссинджера, «везунчика Генри», которому удалось несколько недель назад провести в его стране удачный, давно планировавшийся и готовившийся переворот. Сто семьдест девятый или стовосьмидесятый за историю многострадальной страны.

_Из тоста Джерри Парсела на банкете:. «Нашего общего любимца „везунчика Генри“ я знаю давно. Он работает без осечки. Именно поэтому мы все дружно провозглашаем здравицу в его честь, хотя подобной зравицы, Бог свидетель, достойны и Хайуотер, и Рудзатске, и многие другие. Однако, господа, я хотел бы подчеркнуть здесь следующее обстоятельство. Пусть лучше поводом для наших банкетов будут другие события: день рождения, свадьба, любовь. Ведь переворот с нашей помощью фиксирует печальный и тревожный факт, что ему предшествовал переворот, направленный против нас. А это значит недосмотр, это плохая работа. Это не по-американски. За хорошую работу, господа послы. да поможет нам Всевышний!»

Совещанием послов Джерри остался доволен. С тремя, которые были на содержании его концернов уже много лет, он окончательно обговорил условия покупки в их странах нефтеносных земель. Сделки эти готовились тщательно, и инструкции Парсела вносили лишь сиюминутные конъюнктурные уточнения. И это был уже не просто морально-психологический итог совещания. это был итог финансово-экономический.

В понедельник послы разъехались, а Джерри остался в особняке вдвоем с Грегом. Парсел хотел поподробнее и наедине обсудить «теорию Рудзатске». Вечерами Джерри возил посла к мадам Розите, заведение которой он хорошо знал вот уже в течение нескольких лет.

— Какие девочки у этой мадам Розиты! — негромко похохатывал Грег, когда они прощались в аэропорту Рио.

— Недурны, — сдержанно ответил Джерри. — Но сервис не н уровне. Вот если будем вместе в Лондоне, я свожу тебя к мадам Генриетте. У нее и девочки и сервис.

Одно ничтожное событие омрачало воспоминание об этой поездке в Рио-де-Жанейро. Кто-то из послов (Джерри даже не помнил, кто именно) обыграл его в бильярд, положив при этом в карман довольно приличную сумму. Джерри Парсел не любил проигрывать. Утешением ему служило то, что выигравший был всего-навсего каким-то послом, вынужденным коротать свою жизнь в далеких, глухих провинциях мира. «Как шар бильярдный закатывается в свою лузу, так человек находит свою судьбу…»

Вернувшись в палату, Джерри занял свое, ставшее за эти часы привычным, место. Новый приступ схваток медлил, и Рейчел, собираясь с силами, готовилась к нему. Раньше ей было совершенно безразлично, царит ли вокруг нее тишина или стоит ад кромешный. теперь каждый лишний звук, даже шорох отдавались резкой болью в голове. Она попробовала закрыть уши ладонями. И услышала оглушающее биение своего собственного пульса. Это было невыносимо, подобно буханию огромных близких колоколов. Она положила руки на постель, попыталась улыбнуться врачам, акушерке, мужу. Вдруг появилось новое ощущение — ей было больно смотреть. Она закрыла глаза. наступил покой, такой желанный, такой необходимый. Она ни о чем не думала, просто лежала и радовалась такой долгой передышке между страданиями. Внезапно до ее слуха долетели какие-то далекие, приглушенные расстоянием шумы, крики, возгласы. она вздрогнула, раскрыла глаза, обвела взглядом всех присутствовавших в палате. И поняла, что никто здесь не произнес ни звука. «Неужели галлюцинации?» — с тоской подумала она. Пожалуй, один Джерри понял ее немой вопрос. Пожав плечами, он кивнул головой на окно, сказал: «Тебе не послышалось, дорогая. Это по улице мимо здания идут какие-то люди, чего-то кричат, чего-то требуют».

Рейчел вновь закрыла глаза, а Джерри исподлобья через оконное стекло стал рассматривать участников шествия. Объявив Рейчел, что это «какие-то» люди, что они «чего-то» требуют, Джерри сказал неправду. Еще накануне помощник Кеннеди сообщил ему по телефону из Вашингтона о то, что в Нью-Йорке вскоре почти наверняка состоится невиданная по своим масштабам антивоенная демонстрация. И вот они шли, сотни тысяч американцев, решивших объявить всему миру у стен штаб-квартиры ООН о своем нежелании превратиться вдруг и неизвестно почему и зачем в радиоактивную пыль. С высоты третьего этажа хорошо были видны и лица, и одежды, и тексты на транспарантах. Толпа была многонациональна, многоцветна, многовозрастна. Шли юноши и девушки, женщины и старики, мужчины несли на плечах детей, взрослые катили перед собой детские коляски. Лозунги гласили: «Пусть умирает тот, кто хочет умереть!», «Заморозьте вооружение!», «Убьем бомбу!». Лица были отнюдь не свирепыми и мрачными. Напротив, люди шутили, некоторые даже смеялись. Но эта решимость в их глазах, откуда она? И что их всех соединяет? Не могут же они и впрямь быть все подкуплены «красными» активистами. Подобное объяснение годится для дремучего обывателя, а не для тонкого аналитика, каким считал себя и каким был Джерри Парсел. Самым удивительным было то, что рядом с плохо одетыми, неряшливыми, бедно выглядевшими, шли те самые средние американцы, которые составляли основу нации. «Да, я, пожалуй, плохо знаю своих милых соотечественников. Дистанция между мною и ними с годами стала слишком велика. Это очень плохо, но это правда. И откуда только появляются на свет Божий все эти Комитеты, Ассоциации, Лиги?»

Джерри, в который уже раз в жизни, хитрил сам с собой. Он отлично знал эту механику, сам в молодости был «левым». Гостиная частного дома, улица, профсоюзный комитет — вот где варится американский «общественный суп». Да еще, пожалуй, в массовых клубах и районах национальных поселений. «Женщины, хотим мы того или нет, именно они ведут за собою зачастую наше „молчаливое большинство“. Да еще вечно „взрывоопасные“ студенты. И цветные, чтобы их всех прибрал к рукам в одночасье их, такой же как они сами, несчастный и такой же цветной Бог!»

В это время в комнате раздался звук, которого Парсел не слышал дотоле никогда в жизни. Он нахмурился, медленно повернулся на этот звук. У всех медиков были просветленные, радостные лица. Старшая акушерка, долговязая, некрасивая женщина, вся светилась материнской нежностью. Лицо ее разгладилось, разрумянилось, она даже выпрямила обычно сгорбленную спину. «Феноменальная метаморфоза, — подумал Джерри, — наверно, эта бабенка в молодости была совсем недурна». И тут только он заметил в ее руках неприятно кровавого цвета комочек. Главный врач, рослый блондин со смазливым лицом, подошел к Джерри, устало вытирая пот со лба:

— Поздравляю с мальчиком, господин Парсел.

Джерри продолжал внимательно рассматривать комочек в руках старшей акушерки. А она взяла его левой рукой за обе ножки, опустила вниз головой и дважды слегка пришлепнула по попке. В комнате вновь раздался звук, минуту назад так поразивший Джерри. Старшая акушерка, держа ребенка на руках, как в люльке, поднесла его к Джерри. Парсел с удивлением и поначалу с легким чувством брезгливости разглядывал новорожденного. Вскоре незаметно для него самого это чувство ушло. Его сменила жалость к беспомощному крохотному существу, которому он, Джерри Парсел, и его жена Рейчел дали жизнь. Джерри смотрел на сморщенное личико, а видел лицо красивого, молодого парня, мужественного, сильного — идеального мужчину. Он был чем-то похож и на молодого Роберта Дайлинга, и на Джона Кеннеди, и на Гарри Купера, и на Тони Кэртиса. Джерри хотел что-то сказать Рейчел, но один из врачей умоляюще приложил палец к губам, прошептав: «Чуть позже, сэр».

Теперь Джерри смотрел на Рейчел. Лицо ее было покрыто потом, на щеках и на лбу расплылись незнакомые ему лилово-красные пятна. Глаза были закрыты, ресницы изредка вздрагивали. Тело было расслаблено, поза, как показалось ему, неестественна. Она часто дышала, медленно сжимая пальцы в кулаки и так же медленно их разжимая. Парсел вопросительно посмотрел на главного врача, кивнул на жену. Тот ответил одним взглядом: «Все идет своим чередом».

«Как непостижимо просто и вместе с тем предельно сложно организована живая материя на земле, — думал Джерри. — И как могуч, как неистребимо могуч инстинкт продолжения рода. Человек бесконечно слаб и вместе с тем непобедимо могуч, ибо бессмертен в потомстве своем, в вечной смене поколений. И следующее в чем-то, иногда незаметно на первый взгляд, совершеннее предыдущего. Конечно же, совершеннее. Человек, растение, животное — все у них организовано совершенно различно, но есть у них и великая общность. Она заключается в неистребимом стремлении к совершенству. Господи, сколько книг и научных трактатов посвящено разработке — с самых различных сторон — проблемы отцов и детей. А ведь это же так просто: они, будущие, совершеннее нас, их предшественников. Отсюда и все конфликты. То, что я понимаю, образно говоря, на сто восемьдесят градусов, мой сын будет понимать на сто восемьдесят один. Разница всего лишь в какой-то градус. Но именно в нем все дело. Без этой разницы не было бы движения вперед, не было бы прогресса. Не было бы самой жизни».

Ребенка собирались уносить, и старшая акушерка дала Джерри подержать его. Парсел ощутил мягкое прикосновение пеленки, ощутил вес сына.

— Богатырь, мистер Парсел, — захлебывалась она. — Почти двенадцать фунтов — без двух унций.

Теперь Джерри любовался младенцем, хотя и не признался бы в этом даже самому себе. Для посторонних взгляд его был строг, даже суров. «Впрочем, что мне эти люди? — думал он. регистраторы чужого счастья. Браво, мистер Джерри Парсел! Ты стал отцом великолепного парня. Больше того, ты стал родителем американца. Пришел в жизнь ее властелин, мистер Человек! Но он больше того, значительнее того, возвышеннее того. Он мой наследник, Джерри Парсел-младший. Наследник дела и главное — жизни. Дела и жизни! Миллионы рядовых рождаются ежегодно. И все это армия моих, а теперь и его ассистентов, безвестных и верных, в бессмертном деле — разумной жизни. Генералиссимусы этой разумной жизни рождаются два-три раза в столетие. Не событие ли это само по себе? С рождением вас, мистер Генералиссимус Жизни!»

— Какой он красивый! — говорила старшая акушерка, принимая ребенка от Джерри. — Нос прямой, волосики черные, густые! Очаровашка! И такой длинненький. Ох, и спортивный будет парень. Девки за ним будут бежать табуном!

Она улыбалась и, как показалось Джерри, внимательно разглядывала его, отца — его нос, его волосы, его фигуру. И вновь смотрела на младенца сравнивала. Джерри спокойно вышел из палаты, тихонько прикрыл дверь. Из кресла в коридоре тотчас поднялся Дик Маркетти, выжидающе смотрел на босса.

— Мальчик, сын, без малого двенадцать фунтов, — машинально проговорил Джерри, глядя на итальянца. Джерри Парсел улыбался. Еще бы, он был счастлив, как только может быть счастлив человек в этом мире. лишь мелко дрожавшие ноги и чрезмерно сузившиеся глаза могли выдать душившую его злобу. Увы, при всей его наблюдательности, Дик Маркетти не понял состояние Парсела. «Ну конечно, и волосы его, и черты лица и длинные ноги — все! Джерри со скрытой ненавистью разглядывал своего секретаря. — Берегись, Ричард Маркетти! Это сказал я, Джерри Парсел». Еще раз улыбнувшись, Парсел произнес, направляясь к выходу:

— Богатырь и очаровашка родился! девчонки будут бегать за ним табуном.

Что же ты наделала, старая акушерка? Ты, конечно, не знала о том, как патологически ревнив мистер Парсел и как страшен он в своей мести. И его секретаря-итальянца ты видела мельком и вряд ли запомнила. Но ты сказала такие слова, которые хуже всякого дела.

А разве вам, дорогой читатель, никогда не приходилось встречаться с наивной, несведущей добротой, которая убивает вернее мудрой, змеиной ненависти?

Глава 30

Утраты, обретения

Высоко в небе — красавец-самолет «Боинг-707». Он принадлежит авиакомпании «Пан Америкэн». Он летит над Тихим, Великим океаном. Маршрут: Дели — Нью-Йорк. Тихо, покойно в салоне первого класса. бесплатные крепкие напитки. бесплатные ослепительные улыбки стюардессы. «Сэр желает „Балантайн“? „Мартель“? „Мартини“? „Контру“? „Лайф“? „Нью-Йоркер“? Сэр может даже потрепать по щечке молоденькую стюардессу. И пусть сэр не стесняется: это включено в сервис.»

В салоне лишь один пассажир: Джерри Парсел. Вот он как раз только что, так сказать, приветил стюардессу («Ваше имя, милая?» — «Рейчел, сэр!») и вновь углубился в чтение бумаг. Парсел на минуту задерживает невидящий взгляд на иллюминаторе. Иногда он включает карманный диктофон и что-то быстро и долго говорит. Сначала следуют слова — поток слов. заготовки для нового романа. Потом — цифры, цифры, цифры, сплошной поток цифр. Наброски отчета о поездке в Индию.

«Вообще-то, — думает Парсел, — цифры — вещь сухая, как пятилетней давности галеты. Но в определенных сочетаниях они способны вызывать взрыв высоких человеческих чувств. Например, весьма радужное сочетание: „Годовой доход в один миллиард двести тридцать четыре миллиона долларов“. И пессимистическое: „Подоходный налог в размере двухсот семидесяти одного миллиона долларов“. Парсел улыбается. Вздыхает. Или неприятные сочетания: „1 мая“ и „7 ноября“… Он хмурится, отпивает глоток из рюмки. Или страшное — „Третья Мировая Война“… Он мрачнеет. Покачивает головой. Или бодрящее: „Седьмой американский флот“. Он смотрит вниз, на поверхность океана, словно ищет там корабли этого флота. Словно он забыл, что в настоящий момент эти корабли наносят визит „вежливости“ Индии, а потом отправятся на свою базу на Диего-Гарсиа. Или досадное: „Семь миллионов безработных“. Или комическое: „Шестнадцать миллионеров и один водопроводчик“. Парсел беззвучно хохочет, вспоминая состав одной из предыдущих администраций США. Или раздражающее: „Тридцать новых африканских государств“. Он захвачен вихрем цифр…»

Парсел захлопнул диктофон, вызвал стюардессу и попросил ее приготовить постель. Из-под полуприкрытых век он внимательно следил за движениями девушки. И вовсе не потому, что она ему приглянулась. Конечно, Рейчел отнюдь не была «страшна, как Третья Мировая Войн», вспомнил он фразу, сказанную как-то Дайлингом об одной их общей знакомой. Восемь с половиной при двенадцатибалльной системе — в лучшем случае. Плюс молодость. Но он запомнил эту Рейчел еще там, в Дели, на праздновании Дня Республики. Он видел ее в стайке стюардесс, а запомнил по наивной манере держать отвернутой полу плаща ножку напоказ!

Сейчас, когда Рейчел нагнулась, чтобы взбить подушку, Парсел не удержался и легонько шлепнул девушку ладонью по крепкому заду. Звук получился неожиданно звонким. быстро выпрямившись, девушка несколько секунд молча рассматривала Парсела, словно раздумывая — стоит ли на него сердиться. И вдруг расхохоталась. И глаза е, и смех ясно говорили: «Смешной старикашка! неужели ты еще на что-нибудь годишься?»

Парсел вначале немного растерялся. Признаться, этого он не ожидал. Однако тут же решил принять вызов и засмеялся сам. Спустя несколько минут он уже записывал ее имя и нью-йоркский номер телефона в записную книжку специальным шифром, которым были записаны координаты всех его знакомых особ прелестного пола.

Уже на подлете к Лос-Анджелесу он получил радиограмму: «Кеннеди примет Вас завтра на борту своей яхты во Фриско…»

И вот Джерри Парсел сидит в плетеной качалке на уютной палубе «Конкурера». И тянет свой «мартини». Утро. Тихое, солнечное, ласковое утро. Вокруг, насколько хватает глаз, — океан.

Кеннеди стоит у самого борта и смотрит вдаль. Высокого роста, плечистый, подтянутый, в белоснежной тенниске и брюках, он похож на спортивную звезду. Или на знаменитого киноактера на отдыхе.

Парсел щурится, достает из кармана яркой, не по годам, рубашки темные очки, надевает их и внимательно смотрит на Кеннеди. «Многое у тебя есть, мой мальчик, — думает он. — И простота, и трезвость мысли, и разумный расчет. И еще молодость, энергия, задор. Вот почему я и поставил на тебя в свое время. Увы, жестоко ошибся. Ошибся, как никогда. Главного у тебя не оказалось — силы. И решимости любой ценой победить. Любой ценой обеспечить Америке ее место в мире».

— А вы знаете, Джерри, Чертовски занятная штука — жизнь! — Кеннеди улыбается, морщины на высоком лбу разглаживаются, глаза искрятся совсем по-мальчишески. — Только что слушал последние известия. В Африке дикари слопали немецкого посла. А русские в тот же день запустили спутник. Воистину, заключительный век нашего тысячелетия построен на контрастах. И на конфликтах. Теперь, я бы сказал, на конфликте. Мы или они. Свобода или тоталитарность!..

«Америке нужен сильный, решительный, достойный лидер в этом конфликте», — вздыхает Джерри.

Кеннеди подходит к буфетному столику, заставленному бутылками. Наливает стакан виноградного сока, бросает в него несколько кубиков льда. Сев в качалку рядом с Парселом, отпивает сок маленькими глотками.

— Тебе удалось просмотреть мою записку о поездке в Индию? спрашивает Джерри.

— Удалось, — односложно отвечает Кеннеди.

— Ну и как записка? — спрашивает пьющий «мартини», сделав большой глоток.

— Любопытная, — глядя вдаль, отвечает пьющий виноградный сок. Любопытная. Но спорная.

— В чем же?

— Взять хотя бы вопрос об индийском социализме. такой ли уж он в действительности бумажный, словесный? Если да — тогда почему господин Джерри Парсел — бизнесмен трезвый, опытный и, следовательно, в меру рискующий — не вложил до сих пор в Индию ни гроша?

Или такой вопрос — металлургический завод в Бхилаи. Что, это действительно нужнее индийцам, чем наша пшеница? И что лучше работает пропагандистски — сталь, чугун или хлеб, похлебка? И, кстати, раз уж речь зашла о пропаганде, правильно ли мы делаем, перенеся свои усилия на проникновение в индийскую печать, в то время как русские заняты массовым выпуском своих печатных изданий?

Слушая Кеннеди, Джерри думал: «Скажем, у тебя есть сын, Джон. И ему пора становиться на ноги. Станешь ты кидать ему подачки, пусть даже щедрые, царские? Или постараешься дать ему профессию, которая прокормит и его и всю его семью во все времена. А ведь по сути то же самое и здесь — наше продовольствие и заводы русских. То же самое, Джон». Но об этом внутреннем монологе Кеннеди так никогда и не узнал.

Кеннеди внезапно смолкает, словно опасаясь, что Парсел забудет все, о чем он его спрашивал. Барабанит нетерпеливо пальцами правой руки по подлокотнику кресла, по книге, лежащей у него на коленях.

— Видишь ли, Джон… — обдумывая ответ, Парсел тянет время. — Я вынужден был изменить взгляд на ряд явлений после этой поездки в Индию. Например, по вопросу о вложении моих денег в эту страну. Конечно, опасность представляют даже разговоры о социализме. И на самых верхних ступеньках государственной иерархической лестницы. Однако после встреч с рядом разумных деловых людей я решил подписать — и уже подписал контракты с четырьмя фирмами Индии на сумму в сорок восемь миллионов долларов. Ситуация на тамошнем рынке необычайно благоприятна — огромная нехватка капитала и завидно высокий процент прибыли. По статистике, каждая вложенная единица валюты возвращается через несколько лет утроенной. Пока, во всяком случае…

— А преемник Неру. Кто после него?

— Это — задача с очень многими неизвестными. Есть по меньшей мере десятка два вариантов. По числу ведущих группировок. Претендентов еще больше. Не исключено, что к власти придет темная лошадка… Теперь о заводе в Бхилаи. Да, он очень важен. стальной слиток, конечно, на хлеб не намажешь. Но русские так умело и настойчиво трезвонят об этом заводе, что нет индийца старше десяти лет, который не знал бы, что это такое. Однако здесь начинается пропаганда. Здесь был бы весьма кстати мой давний приятель Роберт Дайлинг…

— Читал, читал его книги.

— А нашу пшеницу или рис индиец ест, зачастую не зная, откуда они берутся и как. Да и до того ли ему? У него одна забота — выжить. В этом плане Бхилаи являет собой пример, видимо, более разумного вклада. Он дает какую-то занятость населению. Его не съешь, как лепешку. Не выкинешь на свалку, если он не нравится. Он коптит небо своими трубами, хочешь ты того или нет. И продукцию его уже сейчас заказывают и в Англии, и в Японии. Единственное, что с ним можно сделать, так это купить его на корню, изъять из-под контроля государства, смыть с него красноватый оттенок. Но это лишь в том случае, если парламент утвердит законопроект о выпуске акций завода в свободную продажу. Судя по всему, ближайшая сессия парламента такой законопроект провалит. Что будет дальше — увидим…

— Какова психология индийца? — Кеннеди смотрит искоса на Парсела, говорит тихо, постукивая кончиками пальцев по своим великолепным зубам.

— Я отвечу на вопрос вопросом, Джон. Какова психология человека, длительность жизни которого сорок пять лет? У которого кроме набедренной повязки и глинобитной лачуги ничего нет? Который бывает сыт лишь двенадцать раз в году — в день зарплаты или три раза в году — после уборки урожая? Который невежествен, суеверен и развращен подачками бывших колонизаторов? Которого окружают болезни и хищники? Который производит на свет детей столько, сколько жена может и успеет нарожать?

— Джерри, ты упрощаешь! Ох, как ты упрощаешь! — Кеннеди смеется. — А духовное наследие великих цивилизаций прошлого? А религии, завоевавшие полмира? А замечательные памятники древней культуры?

— Это все есть. Но у меня порою возникало смутное ощущение, что все это — плоды другой, ушедшей, исчезнувшей навсегда цивилизации.

— А тот же Бхилаи?

— Это — Россия, — а не Индия.

— Да ты индоненавистник!

— Напротив. Мне эта страна нравится. Но что поделаешь, если у нее поистине великое прошлое, неясное настоящее и туманное будущее?..

— Прошлое и настоящее — да. С определением будущего я не согласен…

Кеннеди вспоминает лаконично-сухие данные разведки. беседы с регулярно гастролирующими в США индийскими министрами. Восторженно-горькие рассказы жены, недавно вернувшейся из полуофициальной поездки по Индии. Фантастически богатая и удручающе нищая страна была ключом ко всему огромному континенту. Потеряй ее — завтра весь континент проглотят коммунисты. Нет, за Индию надо во что бы то ни стало бороться. И они будут бороться всем, чем возможно: деньгами, людьми, идеями. И, если необходимо оружием. Кеннеди так и сказал сейчас Парселу: «И оружием». Джерри промолчал. «Болтун, — неприязненно подумал он. — Если дело дойдет до оружия, ты первый прыгнешь в кусты, мой мальчик. Уж я-то знаю».

Когда солнце стало припекать, Кеннеди и Парсел перешли под тент. Каждые пять-десять минут бесшумно появлялся молчаливый секретарь, пожилой негр, франтовато одетый. Передавал президенту папку с телеграммами. Ждал, пока тот просмотрит их. Так же бесшумно исчезал. некоторые телеграммы Кеннеди передавал Парселу, тут же их комментируя:

— Опять эти ослы вытаскивают на свет божий трижды дохлую кошку (о новой попытке республиканских оппонентов Кеннеди поднять в прессе шумиху о его личных миллионных акциях, с которых он якобы не платит подоходный налог);

— Я всегда говорил, что с уходом Черчилля англичане утратили чувство реальности и трезвой перспективы (об очередных попытках Англии вмешаться в африканские дела);

— Запросите немедленно из библиотеки Конгресса нынешнюю общую цифру мощности всех русских гидроэлектростанций (о пуске электростанции в Сибири);

— Мерзавцы, расстреливающие престиж нации (об убийстве американским младшим офицером шофера японского такси);

— Так и есть! Скоро там не останется ни одного «вакантного генерала» (об очередном военном перевороте в южноамериканской республике, о возможностях которого он знал еще неделю назад);

— И недоучившихся сопляков приходится ныне уговаривать, что политика дядюшки Сэма не глупа, а мудра (о волнениях студентов в американских университетах). Уточните сроки моего лекционного тура;

— Когда требуют только хлеба, это не страшно (о всеобщей забастовке в Италии);

— Наследник, которому вряд ли придется править страной. Подготовьте приветственную телеграмму (о рождении царственного сына в азиатском королевстве)…

Незадолго до ленча секретарь принес краткую телеграмму. Джон долго сидел над ней, понурив голову. Молча передал ее Парселу, тихонько взял его за локоть. Парсел, прежде чем читать, глотнул из стакана, закурил. На зеленом яхтенном бланке с якорем значилось: «Сегодня тринадцать ноль восемь сердечного приступа скончалась Маргарет Парсел тчк Ждем инструкций тчк Беатрисе сообщено тчк Генри».

Джерри прочитал эту телеграмму, как и все предыдущие машинально, не вникая в ее суть. И так же машинально повернулся к Кеннеди, ожидая его очередных замечаний. Джон молчал. И до Парсела вдруг дошел смысл телеграммы. Он зачем-то достал очки, и не надев, сунул их обратно в карман. Растерянная улыбка появилась на его лице.

— Вот и моя Мардж присоединилась к большинству, — сказал он неестественно весело хриплым голосом. — она ведь немало пожила, как ты знаешь — семьдесят с лишним…

И с той же улыбкой он пошел к себе в каюту. Там он лег на кровать и еще, и еще раз перечитал телеграмму, приговаривая при этом: «Мардж, эх, Мардж!» с такой интонацией, словно укорял ее в каком-то непозволительном поступке. И ему страстно захотелось одиночества. Покоя.

Когда потом Парсел летел на вертолете в Сан-Франциско, а оттуда на своем самолете в Нью-Йорк, его раздражал самый звук чьего-либо голоса, мелькание фигур экипажа, участливые взгляды и досадные заботы о его питании.

Он закрывал глаза, представляя мертвую Маргарет. «Все суета сует, Господи. И всяческая суета, — спокойно думал он. — Все там будем».

Нью-йоркский особняк Парсела, старомодный семиэтажный дом на Парк-авеню, и снаружи и внутри был похож на все дома, которые постигает горе. Окна затянуты темными шторами. Говорят шепотом. Ходят на цыпочках. На лицах даже тех, кто не имеет прямого отношения к покойной, постное выражение. Сплетни, наговоры, упреки начнутся после похорон. Сейчас же все плакальщики. Платные и бесплатные. несчастье везде одинаково — и в очень бедных, и в очень богатых семьях — разнится лишь способ его внешнего выражения.

Сделав необходимые распоряжения, Парсел поднялся на второй этаж, в спальню Маргарет. При его появлении какие-то старухи в траурных платьях фасонов конца девятнадцатого века поспешно удалились. Маргарет лежала на своей широкой кровати. В комнате — полумрак. Пахло туберозами, еще чем-то неживым.

Привыкнув к темноте, Парсел посмотрел на жену. Лицо ее осунулось. Стали более явственными морщины на щеках и шее. На лице — выражение обиды, словно она собиралась вот-вот разрыдаться. Парсел попытался выпрямить холодные, окостеневшие, сжатые в кулачки руки. Они не поддавались. Он долго стоял возле кровати. И постепенно ощущение гнетущей пустоты заполнило все его существо. не было ни сил, ни желания о чем-нибудь думать. Да и о чем бы мог он думать? Что вспоминать? Ее бесконечные упреки, они начались чуть ли не в свадебную ночь, — упреки в том, что он ей неверен? Что он женился на ее деньгах? Но ведь она не могла не знать этого. Он никогда не клялся ей в любви. В шутку не раз говорил ей, что она в самый раз сгодилась бы ему в матери. Какая уж тут любовь! А она и вправду норовила ухаживать за ним, как за ребенком. особенно первые годы после замужества. И нанимала частных детективов, которые выслеживали его многочисленных любовниц. Сначала она мучилась. не спала ночи. Плакала. Устраивала сцены. Потом махнула рукой. «Раз их много, этих девок, — утешала она себя, — значит, это не серьезно. лишь бы не одна». Внешне все выглядело пристойно — они бывали на приемах, раутах, коктейлях. Часто принимали у себя. У них росла дочь. Маргарет организовала Парселу предложение баллотироваться в Конгресс от демократов. Он легко победил на выборах. Даже слишком легко; он не знал, что она внесла крупную сумму на текущий счет республиканцев его избирательного округа за эту победу. Затем появилась статейка в одной из желтых газет о его донжуанских похождениях — злая, настораживающая. Его предупредил лидер демократов. И Парсел стал образцовым мужем и семьянином. В Штатах. Он перенес свои развлечения за рубеж. Чтобы как-то оправдать частые поездки за границу, он всерьез занялся изучением международного рынка. Ему повезло раз, два, много раз. теперь он полгода, а то и больше проводил то в Европе, то в Южной Америке.

«Любила» не то слово, — Маргарет обожествляла мужа. Выклянчив у него ласку, она оказывалась такой и целомудренной, и страстной, что он на эти мгновения забывал, что с ним в постели старая женщина. Но вспыхивал свет. И он с удивлением разглядывал ее морщины, против которых было бессильно даже искусство мадам Рубинштейн. И неизменно эти нечастые и недолгие встречи с женой вызывали у Джерри чувство брезгливой жалости.

Маргарет все это понимала и невыносимо страдала, проклинала в душе свой возраст, бездарность косметичек. В такие именно минуты увольнялась безо всякого повода подвернувшаяся под руку прислуга, бились старинные саксонские сервизы, щедро угощались пинками любимые пудели и шпицы.

Она изыскивала малейшую возможность по-своему заботиться о нем, проявлять знаки внимания, постоянно напоминать о себе. Бывало, сидит он в роскошном номере женевского отеля в компании двух-трех крепко захмелевших бизнесменов и такого же количества полуголых, полупьяных девиц. Как вдруг открывается дверь и вносят огромную корзину его любимых гвоздик — белых, розовых, красных, бордовых. В корзине визитная карточка с инициалами «М.П.» — Маргарет Парсел. На карточке надпись ее старательным, каллиграфическим почерком: «Опять ты забыл, мой непутевый дурачок, о своем дне рождения». И подпись «твоя любящая Мардж»…

Или вдруг она присылала ему куда-нибудь в южноамериканское захолустье полдюжины белых рубашек. И всегда кстати — то прачки бастуют, то принесут из магазина такую залежалую дрянь, что в Штатах и уборщик не использует ее как половую тряпку.

Или телеграфировала: «Беатриса перешла в следующий класс с высшими баллами по всем предметам тчк Пришли ей поздравление». И подпись: «твоя любящая Мардж».

Раза два или три она выезжала в Европу, когда там находился Парсел. Но она всегда держалась на расстоянии от тех мест, где он жил. Не навязывала себя. Поиграв немного в Монте-Карло (рулетка), или в Лондоне (скачки), или в Барселоне (карты), она возвращалась в Нью-Йорк…

Так что же за чувство к Маргарет жило все эти годы в душе у Парсела? Любви не было. Благодарность? Но ее миллионы были только началом. Все свое теперешнее состояние Джерри сделал сам, своими руками. Он был уверен, что если бы ее денег и вовсе не было, он все равно стал бы тем, чем был сегодня: Джерри Парселом.

Признательность за любовь? Но он был более признателен какой-нибудь лиссабонской шлюхе или потаскухе из Амстердама за их быстротечные, покупные ласки, чем Мардж за ее бескорыстную, двадцатилетнюю страсть.

Не было, значит, и признательности. Но, может быть, была привязанность, привычка?

Парсел не пытался сейчас анализировать свои чувства. Он стоял у изголовья мертвой Мардж, глядел на нее и чувство суеверной тоски, безграничной, давно забытой жалости к ней, к себе, ко всем людям неожиданно охватило его.

«Как мало, в сущности, выпадает радости, счастья на долю человека, думал он. Мизерно мало!.. Муки начинаются с рождения. Человек идет в школу — и появляются маленькие обязанности — перед родными, товарищами, обществом. С годами они растут. В зависимости от положения, характера, воспитания обязанности могут быть большими или меньшими, но они уже не оставляют человека до самого конца. Счастье? Но оно ведь возможно лишь на мгновение. А потом — извечный, унизительный, неотступный страх небытия. И вот Мардж ушла, а все осталось на своих местах. То же будет и после меня. зачем тогда я? Она? Мы?»

Парсел вышел из спальни, осторожно прикрыл за собой дверь. Спустившись на первый этаж, он миновал кухню, разыскал черный ход и очутился на улице. Накрапывал мелкий, назойливый дождь. редкие прохожие, закутанные в дождевики, бросали из-под зонтов удивленные взгляды на пожилого чудака, который отважился в такую погоду выйти из дома в обычном костюме. С непокрытой головой! А он не замечал ни дождя, ни прохожих, ни брызг, летевших из-под колес проносившихся мимо машин.

Очнулся он, прошагав добрых четыре мили. Ботинки его промокли насквозь. Пиджак и брюки прилипли к телу. Глаза заливали струйкой дождевой воды. Сел в такси, неопределенно махнул рукой: «Прямо».

— Все-таки, куда? — шофер повернулся к нему, но, увидев глаза Парсела — остекленевшие глаза человека, которому безразлично все на свете, включил счетчик и почти с места дал полный газ.

Часов в семь Парсел вернулся домой. Первой, кого он увидел, как только вошел в нижний вестибюль, была Беатриса. Сжавшись в комочек, она сидела на низеньком диванчике.

— Беатриса! — негромко сказал Джерри, словно не позвал дочь, а констатировал факт ее присутствия.

— Папочка! — закрыв лицо руками, Беатриса зарыдала. Парсел стоял возле нее, гладил светлые волосы дочери.

Через два дня были похороны. По завещанию Маргарет, ее похоронили в фамильном склепе ее родителей. Всю дорогу домой с кладбища отец и дочь молчали.

Вечером, когда Парсел зашел в комнату Беатрисы, она сидела за столом в дорогом костюме, что-то писала. Посредине комнаты стояли два закрытых чемодана.

— Папа, — Беатриса подошла к Парселу, заглянула ему в глаза, погладила по щеке. — Я хотела сама к тебе только что зайти. Проститься. Я улетаю через час назад в Индию, в Дели. Не могу здесь. Сейчас не могу. Сейчас… — она не договорила, слезы душили ее.

Парсел молча смотрел на дочь. Она вызвала горничную, поцеловала отца несколько раз, крепко, и, схватив один чемодан, выбежала из комнаты.

Всю эту ночь Парсел не мог заснуть. Ворочался с боку на бок, вставал, ходил из комнаты в комнату. Дважды принял сильную дозу снотворного. Сквозь занавеси просочился рассвет. Джерри лежал поверх одеяла, запахнувшись в теплый шерстяной халат; смотрел на стрелки огромных старинных напольных часов — башня, солдаты — ружья наизготовку. Когда часы били, солдаты делали нехитрые перестроения. Перед этим выкатывалась пушка, ее выстрелы и отсчитывали часы. «Так и человек, — думал Джерри. — Ать, два! Ать, два! не успеешь оглянуться, как время, тебе отведенное, уже и истекло. Почему истекло? Ать, два! Ать, два! Никто не знает. Как истекло? Ать, два! Ать, два! И все забыли».

Около половины одиннадцатого он, пересиливая себя, поднялся, надел несвежую рубашку, первый попавшийся под руку костюм, какой-то галстук, носки, пыльные ботинки. Впервые за много-много лет он не побрился и, наскоро позавтракав, дал указание секретарю созвать совет директоров компаний на три часа пополудни. Махнув ожидаемому шоферу рукой «Свободен», — сам сел за руль, осторожно, бочком вывел громоздкую машину на улицу, влился в непрерывный поток других. Доехав до окружного моста, он, глядя на воду, задремал на какие-то секунды. пришел в себя от легкого толчка: машина несильно ударилась о парапет. Он тут же услышал донесшийся сзади сигнал полицейских мотоциклов. Нажав на гашетку газа, он помчался вперед, нарушая все правила и ограничения скорости. Вылетев за город на столичное шоссе, Парсел ехал теперь на юго-Запад безо всякого плана или мысли о каком-то определенном пункте, куда ему хотелось бы попасть. Лишь бы не стоять на месте. Лишь бы двигаться. Куда? Какая забота!.. Крашеная блондинка, рискованно обойдя его слева на повороте, сердито что-то крикнула, показала ему язык; какой-то оригинал закинул ноги на ветровое стекло открытого «линкольна», демонстрируя встречным водителям подметки своих ботинок и некоторые сомнительные преимущества кнопочного управления; нахал с междугородней автобусной линии небрежно швырял неуклюжую сорокатонную махину из стороны в сторону: «Разойдись, легковая шушера, а не то так шмякну — где ваши шины, где ваши стекла, где ваши души!»; а вот парень с девчонкой — обнявшись, целуются, он одной рукой крутит баранку, из окна несется непрерывный звук джаза включен автомобильный чейнджер; а вот глупый, грозный «коп» красная рожа, злые глаза, сигарета на губе, кулачища в кожаных перчатках, его «харлей» готов ринуться в любую погоню за подвыпившим ли нарушителем правил езды, за беглым ли гангстером.

Прошло много времени, прежде чем Парселу захотелось выпить чего-нибудь горячительного. Съехав с хайвея, он остановил машину у придорожного ресторанчика. В ресторанчике было тихо, прохладно, полутемно уютно. Джерри прошел в бар, тихо заказал: «Кофе, коньяк, апельсины». Через минуту бармен поставил все заказанное на стойку. Парсел выпил рюмку, вторую, третью. Взглянул на часы: «Три без трех». Некоторое время он пытался вспомнить, где и что он должен был делать сегодня в это время. Но так и не вспомнил. Махнув рукой, налил еще рюмку.

«Вообще-то все это ерунда, — благодушно думал он, сосредоточенно глядя на кофейную чашечку. — Жизнь, смерть, счастье, горе. Меня вытолкнули в жизнь, не спрашивая, желаю я этого или нет. Конечно, сто раз можно было бы и уйти. И на это также не нужно спрашивать чьего-либо разрешения. Но то ли сила инерции бытия такова, то ли жизнь в принципе сильнее смерти. Ну, конечно же, сильнее — все, что дышит, растет существует»…

— Джерри!

Парсел поднял глаза. перед ним стоял Роберт Дайлинг. Моложавый. Дышащий энергией, бодростью. ослепительно элегантный. В белом, отлично сидевшем на нем костюме. От него слабо пахло мужским одеколоном. Из-за его плеча улыбалась Лаура. Милая, нежная, стройная. В летнем, светлом, европейском платье.

— А, это вы! — сказал приветливо Парсел и жестом пригласил их к стойке.

«Джерри — здесь? Один? В это время? В таком виде? Небритый, неряшливо одетый?!» — недоуменно отметил про себя Дайлинг.

— Ну, что у вас новенького? — спросил Парсел, не сводя глаз с Роберта.

— Да вот, несколько часов тому назад прилетели из Дели. Отчет, затем отдых. Хочу Лауре наши Штаты показать, — блеск цивилизации продемонстрировать!..

— Отлично! — Парсел вымученно улыбнулся.

— Как Маргарет?

— Похоронил я Мардж вчера, Роберт. Призвал ее к себе Господь.

Потянулась тяжелая, неловкая пауза.

— Ты извини меня, Джерри. Я не знал, — проговорил Дайлинг. — Мы только что с самолета. — И, помолчав немного, добавил:

— Самые искренние от Лауры и меня соболезнования…

— Да, да, конечно, друзья, — отсутствующим голосом произнес Парсел. И от того, как это было сказано, Роберту стало не по себе.

Парсел вдруг усмехнулся, с неприязнью глядя на Дайлинга, и проговорил размеренно, словно учитель, диктующий классу контрольный текст:

— Роберт! Ты знаешь, что это была единственная женщина из всех наших общих знакомых, которая предпочла меня тебе? Которая никогда не чувствовала желания отдаться тебе? Вообще никому. Кроме меня. И еще, она безумно любила гвоздики…

Только теперь Роберт и Лаура заметили, что вдоль всех стойки стоят вазы с букетиками разноцветных махровых гвоздик. Парсел встал, вдел в петлицу пиджака белый с розоватым отливом цветок и, не сказав ни слова, даже не кивнув им на прощание, вышел из бара. Снаружи взревел мотор, взвизгнули шины. И все смолкло…

— Совсем другой мистер Парсел! — прошептала Лаура.

— Да-а, — ответ то ли на ее слова, то ли на свои мысли выдавил из себя Дайлинг. «Никогда в жизни Джерри не был актером, — думал он. — Значит, что-то в нем сломалось. Джерри Парсел сломался? Из-за смерти своей постылой жены?!» Но ведь он же видел Парсела только что. Своими глазами. И Лаура видела. И даже она, знавшая его какой-нибудь месяц, общавшаяся с ним только за ленчами, коктейлями, на приемах, даже она тотчас заметила перемену. А Роберт, приятель Джерри в течение десятков лет, наблюдавший и изучавший его в самых разнообразных жизненных ситуациях, выпивший с ним вместе не один бочонок виски, джина и коньяка, — он увидел, понял, почувствовал: Джерри Парсел сломался. Он не знал, надолго ли. И не насовсем ли…

Парсел, вернувшись домой и выслушав доклад секретаря о том, что директора компаний прождали его впустую четыре часа, зло отчеканил:

— Для них только полезно лишний раз протрясти брюхо. Назначьте заседание вновь, на завтра.

— Да, мистер Парсел. В какое время, мистер Парсел? Завтра суббота, мистер Парсел.

— Восемь часов сорок минут утра.

Вечером Парселу стало невыносимо тоскливо одному в огромном доме. Среди стольких темных комнат. Вблизи от ее комнаты. Машинально листая записные книжки, он внезапно натолкнулся на имя, которое никак не мог расшифровать. Наконец вспомнил: оно принадлежит стюардессе с делийской линии Рейчел. Он набрал номер и — о, удача! — она оказалась дома.

Через час они уже сидели в одном из многочисленных нью-йоркских ресторанов, где и кухня, и убранство, и мебель, и манера обслуживания, и сама обслуга носили космополитический характер. Если спросить человека, посетившего такой ресторан, что в нем самое характерное, он ответит: «Самое характерное — отсутствие чего-либо характерного».

Парсел и Рейчел попали именно в такой ресторан. Попали, потому что ему было совершенно безразлично, где и как убивать проклятое, тягучее, как планерная стартовая резина, время. А она была в этом ресторане, «В таком ресторане!», впервые в жизни. У Парсела и мысли не было о том, что могут наплести злые языки по поводу его посещения ресторана на второй день после похорон жены. Да еще с девицей. Впрочем, шансы, что он встретит здесь кого-либо из знакомых своего круга, были ничтожны.

Ему забавно было смотреть на чересчур яркий блеск дешевеньких фальшивых драгоценностей Рейчел, видеть искренне восхищенные и горделивые взгляды, которыми она окидывала все вокруг и то, как она любовалась ресторанным поддельным хрусталем, с каким удовольствием пила скверное французское вино, с каким аппетитом ела дрянной гамбургский бифштекс. И слышать — не вслушиваясь — шумные излияния ее восторгов: «Ах. мистер Парсел — это! Ах, мистер Парсел — то!» Чужая болтовня, когда она не слишком назойлива и не требует вашего активного в ней участия (а на свете — о, Господи! — сколько же еще болтунов), помогает думать. И Парсел думал. О том, как относительно все на свете. Да и самый свет. О том, что если бы кто-нибудь рассматривал и изучал Землю и ее обитателей под микроскопом, как мы изучаем под микроскопом жизнь в капле воды, — боже мой, сколь же глубоко погрязшими в грехах представились бы ему крошечные существа, именующие себя людьми! Сколь мелочными, ничтожными выглядели бы их страстишки и пороки, ссоры и драки, печали и радости. Сколь чудовищным сгустком нужды и боли, вражды и предрассудков, дикарства и невежества, страдания и отчаяния выглядела бы эта капля — Земля!..

Существа, копошащиеся в ней, рождаются, вырастают, трудятся, живут и гибнут — миллиардами. Из поколения в поколение, из жизни в жизнь передают то, от чего человечеству необходимо избавиться, если оно желает истинного очищения. Если оно жаждет выжить, как одна из в общем-то разумных цивилизаций Вселенной. Как имеющая от рождения право (как все разумное и живое) и могущая стать цивилизацией радости и счастья.

Глава 31

Спасите, спасайтесь

Джон Кеннеди не хотел ехать в этот город на юге. «Гнусный штат Техас, гнусный город Даллас», — соглашалась с ним Джекки. Но в определении своих маршрутов Кеннеди не был волен. Через год предстояли президентские выборы, в ходе которых Кеннеди хотел баллотироваться на второй срок. Но у техасских демократов произошел скандальный раскол и главной целью поездки было этот раскол ликвидировать. Накануне поездки Джон просидел два дня за письменным столом, готовясь к выступлениям. Он попросил Джерри, который в эти дни находился в Нью-Йорке, приехать в Вашингтон. Телефонный звонок застал Джерри в палате Рейчел.

— О, Боже милостивый, я ошалел от счастья, Джон, — негромко говорил в трубку Джерри, сидя в кресле рядом с постелью Рейчел.

_ Еще бы, родить такого Гаргантюа! — смеясь ответил Кеннеди. — Как наша милая роженица?

— Держится молодцом. Завтра перевожу ее с малышом в наше гнездо.

— Прекрасно. Завтра же, Джерри, жду тебя здесь. Надо посоветоваться по нескольким проблемам. Не смог бы ты принять участие в операции «В пасть дракона»? Я имею в виду поездку на юг.

— С удовольствием, — заметил Джерри, наклоняясь и целуя Рейчел в щеку. — У меня давно чешутся кулаки набить морды этим южанам.

— Я очень рад. Передай на минуту трубку Рейчел, будь так любезен. Рейчел? Удивительно приятно слышать голос прекрасной американки, достойно выполнившей свой материнский долг. Я не спрашиваю, как здоровье твое и малыша, мне подробно рассказал об этом Джерри. Чур, я буду крестным отцом вашего — как вы его назвали?

— Джерри-младший, — пролепетала счастливая Рейчел.

— О-о-о! Дай Бог ему быть таким же великолепным американцем, как сам Джерри-старший. А пока я хочу похитить вашего мужа на несколько дней. Нам предстоит важное предвыборное путешествие.

— Разумеется, — согласилась Рейчел. — А я тем временем приду в себя.

— Джекки шлет вам свои поздравления. Говорит, что на собственном опыте дважды познала, как это трудно — стать матерью. И как бесконечно прекрасно!

Джерри просмотрел все тексты речей, внес кое-какие коррективы. «Резонно, резонно, — пробормотал Кеннеди, просмотрев замечания Парсела. Сразу видно, ты знаешь этих бестий намного лучше меня».

Президентский самолет был великолепно оборудован. В течение всего полета Джерри находился в салоне Кеннеди. тут же была и Беатриса. Она работала в предвыборном штабе и должна была лететь во втором самолете. Но Джекки не отпустила ее от себя. Вся Америка знала, что Джекки Кеннеди обожает две вещи — туалеты и косметику. Некоторые ее платья и костюмы были баснословно дороги. На одном из дипломатических приемов прошел слушок, что костюм, в котором она была в тот вечер, стоил пятнадцать тысяч долларов. несколько великовозрастных шалунов специально подходили к ней поближе, чтобы иметь возможность коснуться этого костюма рукой. Отходили довольные, подмигивали друг другу: «Только что мы имели счастье получить в дар бесплатно пятнадцатитысячное прикосновение».

— У нас почти два часа до посадки, — сказала Джекки Беатрисе. — Не будем терять ни минуты, займемся делом. «Дело» заключалось в подборе наиболее подходящего костюма для предстоявшего в тот же день гражданского приема, и женщины самозабвенно занялись им во втором отсеке салона. В первом Джон и Джерри еще раз обсуждали детали первой речи. То и дело секретарь президента, пожилой негр, приносил ему для просмотра телеграммы. Кеннеди скользил по ним взглядом, тут же возвращал. Лишь однажды он сердито хмыкнул, протянул Джерри свой именной бланк. Джерри прочитал: «Советы вновь планируют выступить на предстоящей сессии ООН с предложением заморозить все виды ядерных вооружений».

— Ты же понимаешь, что они это сделают накануне выборов? — дробно барабаня пальцами по столику, воскликнул он.

— И я на их месте сделал бы то же самое, — спокойно ответил Парсел на нервное замечание Кеннеди.

— Но если мы не среагируем на этот возможный ход Кремля, обязательно среагируют наши противники.

— Святой Петр свидетель, это может стоить миллиона-другого голосов, в раздумье протянул Джерри. — ты знаешь человека из ЦРУ по фамилии Рудзатске?

— Рудзатске, Рудзатске, — несколько раз повторил Кеннеди. — нет, не помню. Где он и что он?

— Он — посол в одной из южноамериканских стран, — ответил Джерри. — Я встретил его во время поездки в Рио на моей персональной конференции наших послов региона.

— Да, да, знаю, — теперь уже с интересом смотрел на Парсела Кеннеди. — И что же он?

— Этот Рудзатске — толковый парень. Он изложил мне довольно любопытную теорию возможной внутренней и внешней политики США по отношению к Москве, а также к нашим союзникам.

И Джерри пересказал Кеннеди суть своих бесед с Рудзатске.

— неглуп, неглуп этот твой парень из ЦРУ, — быстро проговорил Кеннеди. — Теперь я запомню его фамилию. Но его идея требует существенной разработки и доработки. А мне надо упредить русских, чтобы не потерять те миллионы голосов, о которых ты говорил. И упредить не только русских, но и политических конкурентов.

— Что же, ты хочешь их упредить сегодня же? Сам выдвинешь предложение о замораживании? — Джерри с любопытством смотрел на Кеннеди. — Решишься и на такой шаг, только бы победить на выборах?

— А что посоветуешь ты, Джерри?

— Что бы я ни посоветовал, в вопросах столь кардинальных ты же всегда поступаешь по-своему, — негромко засмеялся Джерри.

— Это так, — улыбнулся Кеннеди. Меньше всего в жизни меня могла бы устроить роль марионетки.

«Наш мальчик очень самостоятелен, — подумал Джерри. Самостоятельно в поддавки с Кремлем играть хочет. Черта с два я дам ему это сделать. Пока я жив, клянусь святым Иосифом, с Кремлем в Америке никто не будет играть в поддавки».

Один из двух наших собеседников в салоне Кеннеди (им был не хозяин салона) знал досконально все, о чем писали газеты города — цели их путешествия — в течение последних двух месяцев. Это была не просто разрозненная атака на Кеннеди, но хорошо спланированная травля. Травля, рассчитанная на то, чтобы соответствующим образом настроить обывателя, вызвать у него к моменту приезда в город президента не просто неприязнь к нему, а ярую ненависть. В передовицах и комментариях Джона Кеннеди называли «настоящим левым», «опасным проходимцем», «хитрым вором», «прокоммунистическим Иудой», «пятидесятикратным болваном».

Если бы президент прочитал хотя бы десятую часть пасквилей, появившихся в прессе города накануне его приезда, он почти наверняка отменил бы свой визит. Но он их не читал, ни одного из них. И когда 22 ноября, в одиннадцать часов 37 минут его «боинг» остановился у главного здания аэропорта Далласа, он сошел на землю с трапа под руку с ослепительно прелестной Джекки, улыбаясь так, как только может улыбаться человек, уже проживший сто счастливых лет и собирающийся прожить еще так же и столько же. В теплых солнечных лучах празднично вспыхнули трубы оркестра. Грянул торжественный марш, который вскоре сменили хаотичные рукоплескания. Семилетний сын и пятилетняя дочь мэра города в одежде переселенцев восемнадцатого века преподнесли Джону и Джекки Кеннеди огромные букеты бордовых и белых роз. Небольшой хор, состоявший из юношей и девушек, исполнил старинную песню приветствия. Беспрестанно щелкали затворы фотоаппаратов, приглушенно жужжали моторы кинокамер, телевизионные мониторы разных компаний сталкивались, мешая друг другу. «Кажется, у нашего Джона заметно улучшилось настроение, — подумал, глядя на Кеннеди, Парсел. — Ну что ж, сейчас еще предстоит торжественная встреча в самом городе». По протоколу встречи Джерри полагалось ехать в девятой машине кортежа. Когда они уже сидели на заднем сидении новенького «кадиллака», Беатриса спросила отца:

— Папа, я что-то не вижу Дика Маркетти. разве он тебя на сей раз не сопровождает?

— На сей раз я не взял никого из секретарей, — после паузы ответил Джерри. — Здесь они мне не нужны. Достаточно телохранителей, — он кивнул на переднее сидение, где разместились двое высоких парней. — что же касается дика Маркетти…

— Пренеприятная личность, — перебила отца Беатриса.

— что касается Дика Маркетти, — повторил Парсел, с явным неудовольствием посмотрев на дочь, — то он попросил недельный отпуск и вчера вылетел в Калифорнию. У него там какие-то неприятности с родственниками.

— Папка, — Беатриса ткнулась лицом в плечо Парсела, как давно мы вот так с тобой не ездили вдвоем.

— Давно, — согласился он. — И, пожалуй, не по моей вине. ты с этим своим смуглолицым все рыскаешь по Штатам в поисках несуществующего заговора против своего кумира — Джона Кеннеди.

— И твоего друга, — тут же добавила Беатриса. Джерри погладил руку дочери, проговорил, загадочно улыбаясь:

— На выборах, конечно, надеетесь победить?

— С таким лидером, как Джон — и не победить? Это было бы непростительно. А каков твой прогноз?

— О, Боже всемогущий! — Джерри воздел руки кверху, состроил постную мину. — Уж кто-кто, а ты-то распрекрасно осведомлена о том, что твой отец вне политики. Мое дело — чистый бизнес. Политика — бррр…

Беатриса посмотрела на отца, улыбнулась необидной улыбкой взрослого, который молчаливо обвиняет в заведомой неправде завзятого озорника. «Уж я-то знаю, — заметила она про себя при этом, — что ни одна мало-мальски заметная интрига на уровне национальной политики не обходится без тебя, мой любимый дэдди[7]».

Кортеж меж тем продолжал двигаться к центру города. Джекки стояла в машине рядом с мужем, держась за специально приделанный поручень правой рукой, левой приветствуя толпу. Автомобиль, огромный фаэтон-«линкольн», двигался по запруженным улицам, словно сильная яхта по морю. Скорость была невелика, и Джекки с удовольствием разглядывала лица. она ступила на землю этого города с корочкой льда на сердце, с повышенной настороженностью, причиной которой были характеристики людей и традиций этого город, услышанные ею от мужа. Эта корочка льда растаяла. Не только потому, что стояла невыносимая, почти тропическая жара. Джекки любила жару. Ее пленило радушие людей, взрывы аплодисментов, волны симпатий, которые плыли по улицам и площадям города вместе с их автомобилем. Из динамиков вырывались звуки бравурной музыки. Гирлянды трехцветных флажков, таких обычных и вместе с тем таких дорогих сердцу «Звезд и Полос», радовали глаз. На какое-то мгновение ее вдруг отгородили от улицы трое охранников, разместившихся на откидных креслах. «Тебе показалось, — буркнул пожилой, седоусый. — Я тоже смотрел на это окно». «Я уже перекрестился», весело, спокойно ответил молодящийся толстяк, машинально скользнув рукой по карману брюк, в который он переложил пистолет.

И вновь перед Джекки сверкала, гудела, ликовала толпа. Огромный верзила в белой майке (крупная надпись поперек гласила «Джон — любовь») с коротенькими рукавами подбрасывал вверх мальчугана лет пяти. Мальчуган хохотал, размахивая маленьким флажком. Две седовласые леди, обнявшись, раскачивались из стороны в сторону и не то пели, не то кричали что-то. Лица их были загорелые, под очками искрились добрые глаза. Несколько девушек в светлых платьях бросали в машину цветы. Более двухсот детей — какая-нибудь частная школа — дружно скандировали: «Джон Кен-не-ди! Джон Кен-не-ди!». Долговязый кинолюбитель пытался увековечить визит, приникнув глазом к своей старомодной камере. По обе стороны от него стояли полицейские, их лица были благостны, видимо, и их захватило настроение улиц. Все эти люди казались Джекки такими милыми, такими родными. она была особенно приятно поражена, когда группа молодых людей довольно слаженно стала выкрикивать: «Джекки-хай! Джекки-хай! Джекки-хай!». Джекки даже прослезилась: «Какие они славные, эти студенты!». Почему-то она решила, что это были студенты какого-нибудь местного колледжа или университета. Джон бросил ласковый взгляд на жену. «Как хорошо, что Джекки со мной!». Услышав, что в толпе выкрикивают имя жены Кеннеди, Беатриса подумала: «Правильно было решено не сообщать Джону о настроении прессы в городе. Ведь этот прием пока лучший за все его президентство. И Джекки молодчина. Своими туалетами, своей красотой, своим обаянием она добавит нам не один десяток тысяч голосов».

— Пожалуй, это смахивает на триумфальное шествие, — в раздумье протянул Джерри.

— Похоже, тебе это не нравится, — удивилась Беатриса. Джерри что-то ответил, но слова его потонули в очередном взрыве приветствий.

У Джона Кеннеди заметно улучшилось настроение. Он ожидал, что прием будет если не холодным, то уж во всяком случае весьма сдержанным. То, что происходило теперь, превосходило все самые оптимистические прогнозы его помощников и экспертов. Джон улыбался, кивал головой, беспрестанно говорил: «Спасибо, спасибо». Джекки слышала эти его слова, думала: «Смешной Джон. Они же ничего не слышат в этом рёве. Смешной… Нет, не смешной, конечно. Воспитанность, уважение к другим — вот что это такое. Пожалуй, это можно и привить, но у Джона все хорошее, доброе — от Бога»…

Ричард Маркетти приехал в этот город два дня назад. Ког- да в Нью-Йорке через связного «Коза ностра» ему передали, что вскоре Кеннеди по предвыборным делам будет в Далласе и что, таким образом, представляется удобный случай осуществить план руководства организации, он обратился к Парселу с просьбой предоставить недельный отпуск.

— не слишком ли рано вы устали, Дик? — добродушно осведомился Джерри. — Я сам, например, отдыхаю лишь через два года на третий.

— У меня очень важное дело, мистер Парсел, — твердо проговорил Маркетти, выдержав взгляд босса, в котором сквозила едва замаскированная насмешка. — Личные обстоятельства. В Лос-Анджелесе умирает тетушка. Она хочет, чтобы я приехал немедленно.

— Что, большое наследство? — с любопытством спросил Джерри.

— Трудно сказать, — неопределенно ответил Маркетти. Тетушка жила скромно, однако по особо торжественным случаям носила бриллиантовое колье, которое, говорят, одно стоило четверть миллиона долларов.

— Что ж, Бог свидетель, не хотел я вас отпускать, да получается, что обстоятельства сильнее нас. Признаться, право, и я бы заспешил на зов такой тетушки. Итак, неделя?

— Неделя, сэр.

Откуда было знать Дику Маркетти, что за час до его разговора с Парселом Джерри позвонил один из главарей «Коза ностры».

— Как вы считаете, господин Парсел, — почтительно проговорил он, — не наступил ли удобный час для осуществления операции «раскрепощение орла»?

— Что вы имеете в виду под удобным часом? — спросил Джерри, отхлебывая из стакана «мартини».

— Его предстоящую поездку в Техас на следующей неделе.

Джерри руководил составлением плана операции «раскрепощенный орел». Целью ее было убийство Джона Кеннеди. Убийцей, по предложению «Коза ностры», должен был стать Маркетти, который в плане операции именовался «Оракулом». Разговор шел по телефонам, которые не прослушивались. Тем не менее, Джерри ощутил вдруг легкий озноб от одной мысли, что содержание этого разговора когда-нибудь может стать достоянием гласности. «Видит Бог, я не хотел этого, — подумал Джерри, мысленно обращаясь к Кеннеди. — Но, мой мальчик, сейчас волею судеб на карту поставлена судьба Америки. Моей Америки. И на твоем месте нам нужен человек с железной волей и безо всяких химер. Прости, но у тебя нет такой воли. Зато твоих химер хватило бы на целый полк. Прощай, мой мальчик, и да простит тебя Бог».

— Вы уверены, что «Оракул» — парень не промах? — уходя от ответа на вопрос, спросил Джерри. Его собеседник понял, что Парсел не хочет говорить открыто. Понял он и его каламбур.

— Промах исключается, — сказал он. — У него железная рука и соколиный глаз.

«Глаз на чужих жен, — желчно подумал Парсел. — Ну ничего, недолгую жизнь уготовил тебе Господь Бог, Соколиный Глаз».

В трубку Джерри сказал:

— Но, я надеюсь, вы все же не забыли об «Утешителе»?

«Утешителем» в плане именовался второй стрелок.

— Ни в коем случае, — заявил собеседник. — Квалификация и опыт у него даже несколько выше, чем у «Оракула»…

«Квалификация, — хмыкнул про себя Парсел. — Если бы вы знали, какая квалификация у „Апостола“». Джерри улыбнулся, прищурил левый глаз. «Апостол» был третьим стрелком, о котором знали лишь Парсел и представитель Совета Двухсот, невидимого всемирного правительства.

Для Маркетти Даллас был совершенно не знаком. Он не только никогда не был там, но не видел о нем ни единого туристского или какого-либо иного документального фильма, даже не просматривал красочные туристские проспекты, имевшиеся на каждой бензоколонке. прилетев туда вечерним самолетом, он взял в отделении фирмы «Герц» в аэропорту напрокат так любимый им спортивный «фиат» и не спеша направился в город. рядом с ним на сидении лежала развернутая подробная карта. Однако он почти в нее не заглядывал — настолько хорошо он изучил по ней весь Даллас еще в Нью-Йорке. Он даже испытывал подобие радости, проезжая несколько кварталов, делая три-четыре поворота и только потом читая название улиц и обнаруживая, что он едет безошибочно. «Вот чудеса, — думал Дик. — Никогда не был в жизни в этом городе, а ощущение такое, что я являюсь его коренным жителем. И будто видел я уже тысячу раз эти вывески и эти рекламы, дома, скверы. Я знаю, почему это так. Этот город близок мне по духу. Его азарт, его агрессивность, его богатство. Кажется, протяни руку — и хватай все, что в витринах и банках, столах и сейфах. Город — авантюрист, такой же, как и я». Придя к этому заключению — а основанием для него, кроме чисто визуальных впечатлений, было все, прочитанное им об этом городе, — Дик включил автомобильное радио и под звуки джазовых мелодий и хриплых напевов Дина Мартина трижды проехал вокруг центральной площади. Миновав Лас-Колинас и самый центр города, он выбрался на Вторую авеню, пересекавшую город с северо-запада на юго-восток, выехал за город и помчался по сто семьдесят пятому хайвею. Минут через двадцать он съехал на одну из боковых шоссейных дорог и вскоре запарковался возле небольшого двухэтажного коттеджа, который спрятался в уютной роще довольно высоких деревьев. Найдя в кармане тощую связку ключей, одним из них Дик открыл входную дверь, включил свет. Вскоре он обошел весь дом и спустился в подвал, где был оборудован сносный тир. Как и полагалось, в доме не было ни души. Поупражнявшись с полчаса в стрельбе, Дик поднялся в кухню. В ней стояло два больших холодильника. Оба были забиты продуктами. Но даже при тщательном осмотре Маркетти не нашел почти ничего на свой вкус. Правда, была пицца, но… «Когда ее засунули в рефрижератор — вчера? Неделю тому назад? Год?». Дик набрал номер пригородного ресторана «Золотой дракон» и попросил позвать к телефону Энрике Паскуалино. Тотчас же, словно он только и ждал этого телефонного звонка, Энрике зарокотал в трубке басом:

— Говорите, я здесь и весь внимание.

— Мама миа, я счастлив слышать твой голос, — с нарочитой веселостью прокричал в трубку Маркетти. — Представь себе, эти три толстобрюхих бездельника, эти три доминиканских монаха опять просятся ко мне на ночлег.

Это было паролем. Энрике ответил сразу же точным отзывом:

— Вера диктует гостеприимство.

— Я голоден и хотел бы поужинать, — сказал Маркетти. И после небольшой паузы добавил: — Вместе.

— Жду. Я буду у стойки, на третьем табурете от двери.

Давно уже Ричард Маркетти не проводил таких бурных вечеров. Они договорились с Энрике перенести все деловые разговоры на следующий день. Однако нечто весьма существенное было все же сделано в первые пять минут свидания. Энрике пометил на карте Дика четким крестиком здание, в котором Маркетти предстояло занять боевую позицию в день приезда в город Джона Кеннеди. «Я проезжал мимо этого неказистого строения, — с удовлетворением подумал Маркетти. — Обзор из окон должен быть там удовлетворительным. Но не слишком ли этот дом у всех на виду? Слева и сзади пустырь, справа — ярдах в тридцати от него — улица. Впрочем, стоит ли гадать? Осмотрюсь завтра на месте». В баре они выпили по шесть двойных рюмок водки. С какой стати Энрике вздумалось заказывать эту страшную жидкость, да еще на голодный желудок? В такую жару впору пить холодное пиво, наполовину разбавленное лимонадом — шэнди. И освежает, и не пьянеешь. А тут — водка! С вычурными китайскими блюдами они пили молодое калифорнийское белое. Отличное вино, спору нет. Только ведь они выпили по четыре бутылки. И это бы ничего. Но Энрике завел Дика в какую-то полутемную заднюю комнатку, где они без закуски и без содовой довольно быстро прикончили бутылку двенадцатилетнего шотландского виски.

На машине Энрике ринулись в полумрак трущоб. И минут пятнадцать спустя вошли в большой дом, миновали какие-то мрачные переходы и коридоры и попали в довольно шикарно и безвкусно обставленную большую комнату. Пока они ждали, что кто-то выйдет к ним навстречу, Энрике прошептал Дику в самое ухо:

— Одно из респектабельных заведений города, дружище. Девочки — только иностранки. И не старше шестнадцати лет. Тысячу баксов за ночь, а? Каково? Да ты не вздрагивай. За все я плачу. Сегодня ты — мой гость. А мы здесь, в великом Техасе, пьем и гуляем, как нигде в Америке.

«Угощают, как осужденного на смертную казнь, — усмехнулся про себя Маркетти. — Черта с два, господа! Я и дело сделаю, и поживу этак годков сто двадцать. Хороните других. Хороните мертвых».

Вошла в комнату девушка. Тоненькая, худенькая, изящная. «Вылитая Дюймовочка, — умилился про себя Маркетти. — наверное, в недавнем мультфильме с нее художники героиню рисовали».

— Ах ты, моя плоскодоночка! — Энрике облапил девушку, однако тут же и отпустил ее. — Нам бы чего-нибудь посущественнее, детка.

Девушка поманила их за собой пальчиком. Они прошли две небольшие полутемные комнаты и оказались на своеобразном внутреннем балконе, с которого вниз сбегали полукругом две лестницы. Они вели в довольно широкий зал, в котором тут и там были в хаотическом порядке разбросаны причудливые кресла и кушетки. Каких только в этом зале девушек не было! Высокие и низенькие, полные и худощавые, блондинки, брюнетки и шатенки, рыжие и «седые», они лежали и сидели, стояли и бродили. У многих в руках были рюмки, сигареты. Окинув зал беглым взглядом, Энрике издал горлом призывной клич и ринулся вниз по лестнице. Затем, вдруг передумав, поднялся наверх и спустился в зал, усевшись верхом на перила. Девочки издали одобрительные вопли. Последнее, что помнил Маркетти, была розовая комната — и подле него на широкой, жестковатой постели четыре голеньких неземных создания…

Проснувшись, Дик сел на кровати и застонал. Ощущение было такое, что кто-то ударил его со всего размаха по голове дубовой дубиной. Часы показывали час сорок. В комнате было сумрачно, Дик никак не мог понять, где он находится. Он вышел, сжимая виски ладонями, в соседнюю комнату, прошел дальше — в холл. Наконец он понял, что это тот самый «его» загородный коттедж. Натыкаясь на двери, стулья, столики, он добрел до кухни, нащупал в холодильнике две банки пива и рухнул на низенький белый стул. «Боже, если бы не было пива, жизнь на этом свете была бы совершенно невыносима». Маркетти достал из холодильника третью банку, но осилить смог лишь половину. Голова все еще болела нещадно, но ее уже хоть как-то можно было поднимать, поворачивать, двигать.

На столе лежала записка. Она гласила: «Сэр! Жду вас в том же месте, чтобы иметь удовольствие вкусить поздний ленч. Ваш верный и преданный собутыльник». Вот, значит, как он попал сюда! Маркетти слабо улыбнулся. Вернувшись в спальню, он осторожно присел на кровать. «Особенно тяжело будет бриться, — обреченно подумал Маркетти. — Но это одна из тех условностей, без которых никак не обойтись. особенно нам, южанам». Он оказался прав: сейчас монотонное гудение его новенького «филипса» было гораздо страшнее, чем при обычных обстоятельствах душераздирающий стон самой древней бормашины. Так и не добрившись как следует, он выключил бритву и встал под холодный душ. После получасового «испытания водой», как окрестил этот душ Маркетти, он почувствовал себя намного лучше.

Встретившись во вчерашнем ресторане с Энрике, Дик наотрез отказался пить что-либо крепкое. «Да и вино я, пожалуй, сегодня даже не пригублю, добавил он негромко, серьезно. У меня еще никогда в жизни не дрожали руки, но перед завтрашним „дебютом“ я предпочел бы не искушать дьявола».

После ленча они подъехали к зданию, помеченному крестиком на карте Дика. Он сам вел машину и нашел дом быстро и безошибочно. Остановившись ярдах в двухстах, они не спеша вышли из «фиата» и фланирующей походкой приблизились к зданию. Подняться на лифте на третий этаж было делом минуты. Из коридора они заглянули в одну из дверей. В комнате, которая была каким-то офисом, никого не было.

— Это была твоя комната, — с ударением на слове «твоя» сказал Энрике, когда они спускались в лифте. — Уютненько тебе будет в ней одному в воскресенье. Ха-ха! Ключи от входной двери в здание и комнаты привезу завтра. Винтовку — тоже.

И точно в назначенный день, час и минуту — двенадцать тридцать пополудни в воскресенье Ричард Маркетти сидел у окна в «своей» комнате и держал винтовку с оптическим прицелом так, как держат их морские пехотинцы перед началом боевых упражнений на стрельбище. С третьего этажа было хорошо видно всю улицу, ликующих людей, негустые цепочки полицейских. Маркетти смотрел вниз «на всех этих беснующихся чиканос, черных и белых» и вспоминал напутственные слова, сказанные ему одним из лидеров «Коза ностры»:

— Да поможет вам Бог!

Он усмехнулся, осторожно погладил винтовку, ласково, словно уговаривал капризную любовницу, сказал вполголоса:

— Сегодня ты мой бог. Ведь ты меня не подведешь, не так ли?

Где-то, пока еще за много кварталов от Маркетти, уличный шум уже нарастал, ширился, могучим валом катился в направлении дома, который был помечен на карте Дика крестиком и в котором он теперь был один — и наедине со смертью, послушной ему.

О том, что должно было произойти в течение ближайших минут, во всем городе, кроме Маркетти, знал, пожалуй, лишь один Джерри Парсел. Он шутил с Беатрисой, осторожно пытался выяснить что-либо о ее теперешних отношениях с Раджаном, несколько раз вспомнил вслух о Рейчел и Джерри-младшем. В то же время в тайных глубинах его сознания — с различными вариациями звучал внутренний монолог. Джерри вновь и вновь словно пытался успокоить собственную совесть: «Ты славный парень, Джон Кеннеди, пожалуй, славнее парня и не найти. И ты умный парень, очень. Но что ж поделать, если ты не выдержал испытания властью. Ты чересчур мягок, подчас нерешителен, излишне интеллектуален. И если не считать Карибского кризиса — слишком миндальничаешь с русскими. А нам сегодня нужна не кисейная барышня, а мужчина, который верхом на коне руководил бы народом. И еще одно — и это одно, может быть, важнее всего другого: ты, Джон, увы — слишком джентльмен. Я не сказал бы, что нам не нужен джентльмен, но когда он слишком… Я думаю, мы можем уничтожить Россию. Но ты ведь никогда не решишься на это. Вот сенатор Сейкер, тот решится, а ты — нет. Ты — мой друг, милый, славный, умный Джон. Но истина дороже. тебе лучше уйти сейчас, пока еще не поздно. Не поздно для нас. Не поздно для Америки. Это трудно и больно, но такова жизнь. Большую политику делать всегда трудно и больно. Хвала Всевышнему, три кандидата на твое место мы уже присмотрели. Я еще не знаю, кому из троих отдать предпочтение. Но тебе очень скоро это будет абсолютно безразлично…»

Охрана внимательно наблюдала за толпой. Телохранители то и дело перебрасывались короткими фразами по радиотелефону: «Я — „Мираж“. Как дела, „Тайфун“? „Все спокойно“. „Хризантема“, что у вас нового?». «„Испытатель“, я „Хризантема“. Все идет по плану. Все идет по плану. Опаздываем против графика на одну минуту…»

Джон Кеннеди знал, что в этом городе у него нет ни знакомых, ни друзей. И все же он вглядывался в лица людей так, как если бы он в каждом видел приятеля или единомышленника. Черный священник пел в микрофон какие-то псалмы. Ему подтягивали несколько юношей. Огромный самодельный плакат радостно призывал: «Джекки! Приезжайте к нам кататься на водных лыжах». Конечно, Джон, обладавший завидной наблюдательностью, заметил, что население города словно разделилось на два лагеря: все, кто вышел на улицы — а их были десятки тысяч — искренне и бурно проявляли свою радость и доброжелательство; все же, кто смотрел из окон контор и банков (благодаря их центральному расположению, из них наблюдать движение кортежа было лучше и люди пришли, несмотря на воскресенье), были холодно-враждебны, — ни улыбки, приветствия рукой. «Ну и дьявол с ними, — добродушно думал Кеннеди. — И без вас, господа, встреча, как мне кажется, получилась вполне достойной». Над автомобилем взлетел большой букет пунцовых роз и, описав короткую дугу, упал прямо в руки президента. Охрана охнула. Джон Кеннеди улыбался, кивал головой: «Спасибо».

Почему-то ему вспомнилась Мерилин Монро. Он встретил ее на одном из артистических приемов в Гринич-Вилледже. Изящна, очаровательна, прелестна все эти слова не могут передать и сотой доли того, какой в действительности была Мерилин Монро. У Ф.Д.Р. была светлая и сумасшедшая любовь один-единственный раз, когда он был уже женат. Такая же светлая и сумасшедшая любовь случилась у Джона Кеннеди. У них было три встречи, ради каждой из которых можно было, не задумываясь, отдать жизнь. Были, конечно, и другие (Кеннеди славились своей любвеобильностью). Но другой такой, как незабвенная Мерилинка, — нееет, другой такой не было. Джон смотрел на приветствовавших его людей, на украшенные флагами и транспарантами дома и видел сверкающее своей естественной и неповторимой красотой лицо Мерилин. «Будь счастлив, любимый! Будь вечно счастлив!» — произнесла она. И взгляд ее был печально-нежен.

Кортеж проезжал мимо мрачного здания, все окна которого, кроме одного, были закрыты. На это единственное окно случайно упал взгляд Джона Кеннеди. Он увидел в нем лицо человека, — серьезное, сосредоточенное лицо. «Откуда я его знаю? подумал Джон. — Но ведь знаю же. Первое знакомое лицо среди всех этих тысяч. Чье же оно?».

«Линкольн» поравнялся с мрачным зданием. Кеннеди еще раз бросил взгляд на открытое окно в третьем этаже. «Вспомнил! мысленно обрадовался он. — Маркетти, секретарь Джерри». Сверкнула на солнце линза оптического прицела, и Кеннеди увидел черное отверстие дула, которое смотрело прямо на него. Он был мужественный солдат, он не раз смотрел смерти в глаза. Но тогда там были враги. А здесь, сейчас? неужели этот парень собирается стрелять в своего соотечественника? Своего президента?

Кеннеди закрыл лицо рукой, словно защищаясь от возможного удара. И грянул выстрел. За ним второй. И третий. И Кеннеди стал медленно падать на пол автомобиля. Охранники вскочили на ноги за секунду до его падения. «Что это было?» — спросил один. «По-моему, взрывы двух петард», — ответил второй. «Нет, постой, — трех». «А мне показалось, будто лопнули шины. И не две, не три, а четыре». Только теперь они увидели кровь. Кровь была повсюду — на платье Джекки, на стенках и полу автомобиля, на их костюмах и лицах. С неестественно широко раскрытыми глазами Джекки смотрела какое-то время на упавшего на нее мужа, затем слабо охнула и опустилась на колени. теперь она держала на руках голову Джона и с ужасом видела, что от черепа отвалились две большие розовые кости.

— Убили! — негромко выдохнула Джекки. И закричала так, что услышали многие, бежавшие и стоявшие вокруг: — Моего мужа убили! Убили Джона Кеннеди!

— Немедленно в госпиталь! — закричал шоферу высокий охранник. Тот включил сирену. Машина резко рванулась, стала набирать скорость. «Я „Хризантема“, я — „Хризантема“, — возбужденно говорил высокий в радиотелефон, — ранен президент. Повторяю — ранен Джон Кеннеди. Следуем в госпиталь. Сообщите им, чтобы было готово все для немедленной операции».

Постепенно ликование толпы угасало. Слух о том, что ранили Джона Кеннеди, как лесной пожар распространился по городу. Смех перешел в плач, радость — в недоумение, недоумение в уныние. Многие злорадствовали: «Так ему и надо. Побольше будет миндальничать с красными, они еще не то ему и всем нам устроят!». Уже через две минуты после покушения корреспондент одного из американских агентств, сопровождавший Джона Кеннеди в его поездке, передал в свою штаб-квартиру краткую телеграмму: «Только что по кортежу Джона Кеннеди было произведено несколько выстрелов. Президент ранен».

Джон Кеннеди был убит первой же пулей. Он лежал на руках у своей жены, которая теперь сидела, не видя ни лужи крови у себя под ногами, ни суетливых усилий охранников неизвестно что предпринять и неизвестно чем помочь, не видя ничего. Кроме залитого кровью и скорчившегося в страдальческой гримасе такого любимого, такого родного лица Джона.

— Муж мой, любовь моя! — причитала она сквозь рыдания, укачивая его как ребенка. — не умирай, не уходи, не оставляй меня одну. Я не хочу жить без тебя! не хочу жить!

Кортеж, в котором произошло временное замешательство, теперь мчался вслед за «линкольном» к городскому госпиталю. Во многих машинах люди не знали, что произошло. Одни говорили, что ранили только Джона. Другие утверждали, что пули попали также в Джекки и в губернатора штата Джона Коннали. Третьи высказывали опасение, что выстрелами убиты несколько человек, но кто именно — сказать трудно. Через пять минут после того, как были сделаны выстрелы, о покушении на Джона Кеннеди уже было известно во всех столицах мира. Спустя полчаса было передано сообщение о том, что он скончался на пути в госпиталь. Еще позднее планета узнала о том, что в Джона Кеннеди стреляли сразу якобы два убийцы. И что ни один из них не промахнулся. И лишь один был пойман. Ли Харвей Освальд. Похоже — агент КГБ…

Беатриса вместе с другими сотрудниками штаб-квартиры по предвыборной кампании Кеннеди стояла возле госпитальной операционной, когда из нее вышел Джерри Парсел. Все уже знали, что Джон скончался. Беатриса подошла к отцу, взяла его под руку.

— Что теперь будет? Боже, что теперь будет? — спросила она, и на ее глазах вновь появились слезы.

Джерри пристально посмотрел на опухшие веки дочери, на болезненный румянец на ее щеках, сказал: «Мне только что звонили из Нью-Йорка. Там опасаются паники на бирже. Я срочно возвращаюсь домой». Вытерев слезы, Беатриса смотрела на отца и поражалась его спокойствию, хладнокровию, выдержке. «Как он только может так держать себя в руках, — с невольным уважением, смешанным со столь же невольным недоумением, вопрошала она себя. — Пусть он не считает Джона Кеннеди — как это делаю я и многие другие — выдающимся государственным мужем. Но ведь он же был его другом! Никогда раньше не замечала, что мой отец может быть таким бессердечным, чуть ли не жестоким».

— Страшная для всех нас утрата, — словно прочитав мысли Беатрисы, спохватился Парсел. — Во всей этой тяжкой трагедии будем надеяться, девочка моя, лишь на одно утешение: мерзавцев, убивших нашего незабвенного Джона, настигнет огненный меч нашего правосудия. И да покарает их Бог!

В тот же вечер Раджан, который выписался накануне из госпиталя, передал в «Индепендент Геральд» обстоятельный комментарий. Он внимательно изучил содержание всех пресс- бюллетеней, не пропустил ни единого информационного выпуска радио и телевидения, проинтервьюировал полтора десятка интересных людей. Комментарий завершался субъективным выводом автора:

«Всеобщее недоверие вызывает здесь гипотеза, с которой выступили обозреватели телекомпаний Юга. Они утверждают, что Джон Кеннеди пал жертвой коммунистического заговора. Эти утверждения заведомо высосаны из пальца, но в сегодняшней Америке они более приемлемы, чем любые другие. У меня лично складывается впечатление, что президент Кеннеди был убит в результате широко разветвленного заговора. Его убрали потому, что он недостаточно энергично выполнял интересы тех кругов, которые сегодня правят этой страной. Есть надежда, хотя она мне кажется в силу целого ряда обстоятельств весьма призрачной, что в ходе уже назначенного расследования будут обнаружены следы тех, кто стоял за заговором.

Америка! Сегодня ты убила одного из талантливейших и преданнейших своих сыновей. Что завтра?»

Глава 32

Недавняя акция

Много деловых тайн было у Джерри Парсела. Таких, о которых не подозревала и не догадывалась ни одна служба экономического шпионажа обеих Америк, Европы и Азии. Помимо профессиональных факторов, сохранению этих тайн способствовало то, что Джерри мог оплачивать по едва ли не самым высоким тарифам разветвленную сеть своей контрразведки. Она же отвечала и за сохранность личных интересов Парсела.

Среди подобного рода секретов Парсела был и такой, о котором не знал даже Роберт Дайлинг. В Женеве на имя мадемуазель Кув де Лярош был куплен пять лет назад особняк. Окнами фасада он выходил в парк Мон Репо.

Здесь, в уединении с Софи Кув де Лярош Парсел ежегодно проводил две недели. «Имею же я, в конце концов, право на двухнедельный отпуск в году?» — говорил он накануне отъезда Маргарет. И исчезал — словно в небытие. Многочисленные его помощники различных чинов и рангов имели инструкции на все случаи жизни — землетрясение, революция, война. «Миллионом больше, миллионом меньше, — разве две недели наедине со счастьем и покоем не стоят небольшого риска?» — думал обычно Парсел, глядя в иллюминатор снижавшегося над Женевой самолета.

Софи была двадцатидвухлетней парижанкой, — невысокое, худенькое создание, личико которого природа наградила всем чуть-чуть в избытке: глаза чуть побольше, чем у рафаэлевских мадонн, носик — чуть длиннее, чем у Марии Антуанетты, губы чуть крупнее, чем у Джины Лолобриджиды. При классически правильных чертах лица она выглядела бы заурядной красоткой. Однако все «неправильности» лица Софи соединялись столь гармонично и естественно, что мужчины при виде ее немели от восторга.

Когда Парсел познакомился с ней в одном из дешевых ресторанчиков в центре Парижа, ей было семнадцать лет. Она уже успела вконец разочароваться в жизни и была близка к тому, чтобы идти на панель.

Парсел увез Софи в Женеву. Чтобы она не особенно скучала в пятьдесять недель, которые он отсутствовал, он купил ей салон мод. Он никогда не требовал от нее никаких отчетов. Приезжал на свои «две недели счастья» и пропадал до следующего года. Ни писем, ни звонков. И вот Парсел приехал к ней снова, нарушив им же самим установленные неписанные правил: появился у Софи вторично за год. В ее особняке он намеревался принять необычного делового гостя.

До ленча оставалось полтора часа. Парсел не спеша шел по парку. После смерти Маргарет он неожиданно погрузился в мистические настроения. В какой бы город теперь он ни приезжал, он непременно посещал там храмы, выстаивал и высиживал службы, терпеливо выслушивал проповеди. Хотя он и был баптистом, но с равным чувством душевного успокоения бывал и в католических соборах, и в синагогах, и в православных церквах, и в мечетях. Вот и теперь он возвращался с утренней службы в новом методистском соборе. «Слова Христа о рае люди воспринимают по-разному, — думал он. — Одни считают, что он говорил о рае в этой жизни, здесь, на земле. Другие, что слова Учителя следует понимать так: достижение рая возможно как на земле, так и на небесах. Третьи утверждают, что Христос считал рай достижимым лишь на том свете, после сведения человеком всех счетов с этой грешной землей»…

Сам Парсел скорее согласен с третьими. Приступив к работе над новым романом, Парсел-Уайред отдал дань мистике. Построение романа было сложным: картины раннего христианства перемежались с пространными описаниями второго пришествия мессии в 2000 году. В центре повествования был образ юноши, прошедшего за два тысячелетия много перевоплощений. Мрак может восторжествовать, если человек не будет помогать Богу, внимать Богу, подчиняться Богу, — такова была философская концепция романа. Великий Бог созидал все сущее, а рядом — его преданный раб, помогающий воздвигать храм разума и доброты человек…

Обычно вояж в Швейцарию был для Парсела увеселительной прогулкой. А тут в первый же вечер неприятная неожиданность для обоих: Софи не влекла его больше как женщина. В объятиях очаровательной француженки Парсел вдруг вспомнил Рейчел, простушку Рейчел, почти дурнушку Рейчел. И это лишило Парсела сна на всю ночь. Софи, которая была благодарна ему за то, что он вернул ее к жизни, привыкла к нему, даже, вероятно, по-своему любила его, не на шутку встревожилась…

Парсел был ярдах в ста от особняка, когда к центральному его подъезду мягко подкатил большой, стального цвета «ягуар». Из него вышли шесть высоких, плечистых парней в белых восточных одеждах. Затем появился среднего роста мужчина лет шестидесяти. На нем был кремовый костюм европейского покроя, летняя соломенная шляпа. Большие темные очки почти наполовину закрывали лицо. Он посмотрел по сторонам и увидел Парсела.

— господин Парсел?

— Господин Раджан?

Индиец снял очки, обменялся рукопожатием с американцем.

— Я думаю, часа на полтора вы могли бы отпустить своих молодцов, Парсел улыбнулся.

— Разумеется! — воскликнул Раджан-старший и едва заметно кивнул парням. Те сели в машину и через минуту шум двигателя растаял за деревьями.

— Тихо здесь! — глядя на лежавший перед его глазами парк, заметил индиец. Американец распахнул дверь, пропуская гостя.

Когда Парсел перед отъездом из Индии побывал в Бхилаи, он, разумеется, провел там почти все время в обществе Рамасингха. Они знали друг друга чуть ли не четверть века — познакомились еще в Штатах, когда Рамасингх учился в Массачусетсе. во время осмотра строившихся цехов завода, а потом коктейля в его, Парсела, честь он и узнал от Рамасингха о планах Раджана-старшего относительно завода в Бхилаи. Однако к тому времени предприимчивый индийский толстосум отправился в длительную деловую поездку за рубеж. Парсел передал Рамасингху свое расписание на полгода и поручил ему организовать его встречу с Раджаном-старшим в наиболее удобном для обоих месте. Таким местом оказалась Женева.

Обычно индийцы сдержанны, скромны, застенчивы. Но Раджан-старший, в нарушение всех правил сложного, устоявшегося тысячелетиями этикета Индии, не сводил глаз с хозяйки дома. Это было в высшей степени странным для него самого: после смерти жены, вот уже много лет он не замечал женщин. Лишь однажды, в своем новом роскошном дворце близ Дели, он предался безумной многодневной оргии, о которой и сейчас вспоминать ему было горько и стыдно. Парсел незаметно следил за индийцем, внутренне добродушно посмеивался.

Софи встретила Парсела и Раджана-старшего в гостиной. Перед ними предстала индуска в нежно-голубом с золотом сари, в золотых открытых туфельках. На обнаженных руках едва слышно позвякивали браслеты. Над левой ноздрей сверкал искрящейся каплей алмаз. На лбу краснела ритуальная точка. Даже глаза у нее изменились: из огромных, светло-карих, словно зрелые лесные орехи, с помощью умело нанесенной краски они стали томно светящимися светло-изумрудными миндалинами. Софи и двигалась и держалась как урожденная индуска: степенно, размеренно, плавно. И, главное, — со скромным и гордым достоинством.

— Долго вы задержитесь в Женеве? — Парсел передал индийцу коньяк.

Они сидели в широких креслах старинной работы. Софи извинилась — вышла дать указания повару. Прислуживала пожилая горничная.

— Еще три дня, — Раджан-старший, закрыв глаза, смаковал золотистую жидкость.

— Частенько приходилось здесь бывать?

— Всего два раза.

_ Вам не нравится этот город?

— Просто не было нужды. У меня здесь большая международная контора.

Горничная снова наполнила рюмки, предложила закуски.

— Знаете, — сказал с улыбкой Парсел, — я ведь знаком с вашим сыном.

Раджан-старший, разумеется, этого не знал. «А мне казалось, — подумал он, — что мой наследник все больше знается с „левыми“ да „красными“.»

— Во время моей поездки в Бхилаи, — продолжал Парсел, любезный Рамасингх показал мне подборку статей вашего сына, напечатанных в одной из газет Дели. Забыл сейчас ее название.

— «Индепендент геральд», — подсказал Раджан-старший.

— Кажется, так. очень, знаете ли, любопытный материал. И написан с обезоруживающим энтузиазмом. Увы, не всегда за ним можно скрыть отсутствие профессионального знания предмета и, что еще важнее, инфантилизм мысли. Отличный парень ваш сын, но…

— Совершенно верно, инфантилизм мысли! — оживился гость. Смехотворна главная, так сказать, концепция этих статей: будущее Индии за государственным сектором. Да если хотите знать, частная инициатива в крови каждого индийца! Посмотрите на наших бедняков. Только одна миллионная их часть — самые отъявленные бездельники и горлопаны — мечтает об «экспроприации экспроприаторов». Остальные сами жаждут разбогатеть. Инфантилизм — вернее не скажешь. Остается надеяться лишь на то, что с возрастом это пройдет…

Появилась Софи, пригласила мужчин перейти в столовую. Однако сама сесть за стол отказалась и вышла, сославшись на необходимость «направлять усилия повара». «Совсем индийскую обстановку создает для господина Раджана-старшего», — усмехнулся про себя Парсел, хорошо изучивший француженку.

— Одному Богу известно, что будет с течением времени, задумчиво говорил Парсел уже за столом.

— Но ведь надо же действовать! — почти шепотом проговорил индиец. Он покраснел, салфетка упала с колен на пол. Спасение в действии!.. Я читал и Ленина, и «Капитал», и многое другое. Мне они не доказали, что за ними будущее, нет! Но они доказали вот что: для нас гибельно сидеть сложа руки и уповая на богов. Боги помогают энергичным и предприимчивым.

— А мы действуем, — так же тихо, почти бесстрастно ответил Парсел. Понюхал вино, взял на язык, еще раз понюхал. — И вы это знаете не хуже меня. Действуем долларами, бомбами. Если бы мы не действовали…

— Значит, надо больше долларов и больше бомб! — прервал его Раджан-старший.

— Ведь нашли же мы время, — Парсела забавляла ярость его гостя, чтобы встретиться за тысячи миль от вашего и моего дома, встретиться именно для того, чтобы действовать!..

Они перешли за небольшой столик. Горничная подала сыр. Индиец медленно крошил рокфор крохотным ножичком, слушал.

— Я не люблю грубую силу, — Парсел поморщился, — все эти «подвиги» в духе рыцарей «плаща и шпаги». Все должно быть в рамках закона. нашего закона. Что мне понравилось в вашем плане, как его кратко изложил Рамасингх? Гениально простая идея. Ни саботажа, ни насилия. Хотелось бы в двух словах услышать ее из ваших собственных уст.

— Извольте. Русские вкладывают в строительство металлургического завода в Бхилаи — я говорю условно — девяносто пять миллиардов рупий.

— Немалая сумма! — заметил Парсел, хотя и знал эту цифру.

— Но и ставка, в случае успеха, немалая: серьезное укрепление позиций госсектора и, следовательно — русского влияния в стране.

«Боится, как бы не проснуться однажды нищим, — думал Парсел, наблюдая за гостем. — Все боятся! Святой Яков свидетель, и я боюсь. Даже я. Все»…

— Сорок девять процентов акций, — продолжал Раджан-старший, — будут проданы инженерам и рабочим завода, включая строительных, после того, как он вступает в строй. Стоимость их составит приблизительно 16–18 миллиардов рупий. Через сеть моих агентов акции можно будет перекупить в течение одного-полутора месяцев. Дополнительные расходы составят примерно 9 миллиардов. Сюда я включаю максимальную стоимость комиссионных — до двадцати пяти процентов от номинальной цены акции — владельцам и столько же — перекупщикам.

— Имея сорок девять процентов акций, можно активно влиять на политику, — Парсел задумался. — Можно и при меньшем проценте… А с точки зрения юридической — законна ли такая массовая скупка?

— Мои юристы занимались этим вопросом, — ответил Раджан-старший. И улыбнулся — впервые за всю встречу. — С точки зрения закона нет никаких ограничений и препятствий. Контингент владельцев — инженеры и рабочие завода — определяется лишь при первоначальной продаже акций. После этого акции превращаются в столь же обезличенные финансовые знаки, что и банковские билеты. И будут котироваться на биржах страны, как все другие акции.

— М-да… Все это слишком хорошо, чтобы быть правдой. Сейчас завод в госсекторе. И для осуществления вашего плана не хватает сущего пустяка приватизировать Бхилаи. Мои люди зондировали через Морарджи Десаи возможность провести соответствующий закон через Лок Сабха. Его позиция и прогноз обнадеживают.

Помолчав довольно продолжительное время, Парсел резко спросил:

— А что могут придумать русские?

— Ровным счетом ничего. Это — чисто индийское дело.

— Итак, остается один человек, — Парсел встал, прошелся по столовой.

— Кого вы имеете в виду? — раздраженно спросил Раджан-старший.

— Кого я имею в виду? — переспросил Парсел. «Этот индиец не хочет принимать во внимание все факторы. Чересчур самонадеян, видит Бог, — думал он. — Самонадеян — потому что крупно не проигрывал». — Премьера Неру, сказал он.

— Допустим, — согласился Раджан-старший. И по тому, как он это сказал, Парсел понял — его гость всерьез не обдумывал такого поворота событий. — Допустим, — продолжал индиец, — он захочет провести ограничивающий законопроект через парламент. Но упреждающего действия он не сумеет предпринять — слишком мало мы ему дадим времени. Если же он вознамерится поступить так постфактум, это может привести к правительственному кризису. У нас, знаете ли, есть немало друзей в парламенте — и очень верных!..

— Знаю, — сказал Парсел. — Только вряд ли их голосов будет достаточно, чтобы поставить на голосование вопрос о вотуме доверия правительству. Увы, маловато у вас этих очень верных, господин Раджан-старший!

Подумал: «И у нас их маловато. М-да…».

— Второе, что теоретически мог бы предпринять Неру, продолжал индиец, — это если ваш план осуществится — денационализировать завод. Сделать его таким же, как, скажем, заводы Таты. Но этого он уже не сможет сделать по весьма простой причине — в казне нет денег. Даже для того, чтобы взять в госсектор контрольный пакет акций завода, Неру вынужден был сделать кабальный заем у швейцарских банков. Других вариантов у него нет!..

— Есть, — резко возразил Парсел. И Раджан-старший поразился перемене, происшедшей в нем: из хмельного, благодушного хозяина он мгновенно превратился в трезвого финансиста с мертвой хваткой.

— Есть, — повторил Парсел. — Например, предложить русским создать смешанное предприятие, то есть углубить их внедрение в экономику Индии.

— Но ведь такого у нас еще никогда не бывало, — сказал встревоженный индиец.

— Все когда-то начинается, — Парсел снова добродушно улыбался. — Мне очень нравится ваша идея, дорогой коллега. И я, пожалуй, войду с вами в пай, рискну своими долларами. Но я привык, прежде чем рисковать, досконально изучить и степень прибыльности предприятия, и степень риска. Я понимаю так — у нас есть какое-то время, чтобы обдумать вопрос всесторонне.

— Есть, но очень небольшое, — предостерегающе произнес Раджан-старший. — К такой внушительной сделке и подготовиться следует всесторонне.

— Прелестно, клянусь Всевышним! — воскликнул Парсел, передавая гостю чашечку кофе. Тот умоляюще сложил руки на груди: «Чай». В столовую вошла Софи, поставила перед индийцем чашку крепкого чая. Гость млел, глядя на сидевшую напротив него француженку.

Глава 33

Фунт лиха

Виктор и Аня возвращались из Лос-Анджелеса, где они присутствовали на официальном открытии выставки «Советский спорт в фотографиях». Машина торопко бежала по шоссе. Встречных и попутных было немного. По радио в записи передавался концерт Эллы Фитцджеральд.

Еще перед выездом из Вашингтона Картеневы договорились о четком распределении обязанностей: Виктор пилот-командор пробега; Аня — штурман, второй пилот, стюардесса и пр. и пр. и пр. Удобно устроившись в своем кресле-видении, она или читала, или дремала, или рассматривала пейзаж, когда он был не удручающе монотонным. Как «штурман», она была обязана следить за тем, чтобы они невзначай не выскочили на непредусмотренную маршрутом дорогу. раза два это с ними все же случилось, и тогда Картенев деланно сердился, ворчал: «Салага! Охота была из-за твоего головотяпского разгильдяйства получать представления от Госдепа. Малюсенькие заботы, и те не может осилить! А еще кричит: „Да я, да мы эту самую Америку запросто из конца в конец без единого срыва проедем!“. А на деле и время теряем, и бензин впустую жжем, и на неприятности напрашиваемся».

— Умоляю, мистер командор, сделайте милость — прервитесь на мгновение, — спокойно проговорила Аня, сняв темные очки и внимательно рассматривая дорожную карту. И вдруг по-военному лихо отрапортовала: Разрешите доложить обстановку. Движение на трассе слабое. температура воздуха 104 градуса по Фаренгейту в тени. Ветер умеренный — 4,7 метра в секунду. привал через 79 миль. Ночной бивак, в соответствии с планом — в столице штата Аризона, стольном граде Фениксе. Докладывает штурман автопробега Анюта Бравая.

— Благодарю за службу, вахтенный, — рявкнул Виктор. Аня подскочила от неожиданности на своем сидении так, что ремень безопасности напрягся до предела.

— Служу Советскому Союзу, товарищ командор! — выпалила она совсем по-армейски.

Выставка, на открытии которой они только что были, оформлена была с большим вкусом. Представитель мэра сказал в своем выступлении несколько общих фраз об американском гостеприимстве и затем заметил:

— Мы, американцы, понимаем, что эта выставка является своеобразным приглашением посетить предстоящие Московские Олимпийские Игры. Вот тут-то и возникает целый ряд вопросов, поскольку это первый игры за «железным занавесом». Смогут ли Советы принять всех туристов, которые пожелают приехать в Москву, Ленинград, Киев, Минск и Таллин, а главное — смогут ли они сделать так, чтобы эти туристы чувствовали себя как дома? Я имею в виду проблему гостиниц, проблему питания, проблему обслуживания — словом, все то, о чем так много и так критически писалось в нашей прессе. Успеют ли русские завершить подготовку всех стадионов, площадок, дорожек, треков? Сумеют ли они обеспечить соответствующую безопасность как спортсменов, так и туристов? А то, знаете ли, некоторых гложет сомнение: «Приедешь в Москву, повеселишься на Играх, а потом невзначай окажешься во Льдах и Мраке Сибири». Оратор демонстративно подмигнул кому-то в зале, словно говоря: «От этих, мол, русских всего можно ожидать».

— На вопрос о том, будут ли готовы в срок все Олимпийские спортивные объекты, — сказал в своем ответном слове Виктор, — уже было соответствующее разъяснение президента МОК лорда Киланина. Он только что лично их осматривал и сказал, что Игры можно проводить хоть сейчас. Могу заверить через присутствующих здесь представителей прессы — всех американцев, что мы постараемся предоставить максимум комфорта гостям Олимпиады.

Теперь вопрос действительно по существу, — Картенев отыскал взглядом представителя мэра, так же демонстративно подмигнул ему, как тот несколько минут назад кому-то в зале, — «сумеют ли несчастные туристы вырваться из медвежьих объятий большевиков и добраться до благословенного судьбой и любимого собственного очага?». Что Сибирь! Наши научно-проектные организации занимаются обсчетом и просчетом проекта, по которому всех предполагаемых триста тысяч иностранных туристов, включая женщин и детей, планируется прямехонько со стадионов отправить на урановые рудники.

В зале раздался смех, люди переговаривались друг с другом, корреспонденты делали пометки в блокнотах.

— Я хотел бы закончить словами из русской классической комедии, написанной полтораста лет тому назад. Я обращаю эти слова, разумеется, не к высокочтимому представителю многоуважаемого мэра, а к тем, кто, исполняя чью-то злую волю, сочиняет небылицы о «советской военной угрозе», глобальных притязаниях России и иные подобные им басни и побасенки. Вот эти слова: «Послушай, ври, да знай же меру!».

Здесь говорилось об американском гостеприимстве. Я испытываю его на себе и сердечно признателен всем моим американским друзьям. Надеюсь, столь же широко известно и о русском гостеприимстве. Наша хлеб-соль вошла в поговорку. Приведу еще слова из той же комедии: «Открыта дверь для званных и незванных, особенно из иностранных». так было, так есть, так будет во веки веков. Как и тысячу лет назад, на Руси великой всегда радушно привечают далеких гостей, приезжающих к нам с ласкою. Добро пожаловать на Московские Игры, дорогие иностранцы!

Виктор усмехнулся, вспомнив, что одна херстовская газета все-таки не удержалась от соблазна подогреть антисоветскую истерию, использовав его выступление. По самому верху первой полосы она дала крупный заголовок: «Русские хотят загнать всех иностранных туристов на Олимпийских Играх в сибирские урановые рудники». Что ж, мели, Емеля…

Час пролетел незаметно. Виктор свернул на боковую дорогу и вскоре они приехали в небольшой зеленый городок. Без особого труда разыскали на его северо-западной окраине ресторанчик «Огни Бангкока». Сначала они увидели необычной формы крышу, покрытую красной черепицей. Она едва возвышалась над кронами высоких деревьев.

— Пагода не пагода, — произнесла Аня, рассматривая ее. Купол не купол.

Столь же странным оказалось и само здание. Вернее, это были два небольших здания, соединенных между собой коротким крутым переходом. Одно было круглое, с окнами-иллюминаторами. Второе — ломаный многоугольник, высокие стены которого были одним сплошным окном, застекленным дымчатым стеклом. Прямо у входа их встретил изысканно-галантный метрдотель, пожилой таиландец.

— Если господа желают отведать блюда восточной кухни, покорнейше прошу сюда, — он показал на вход слева. — Если западной — сюда, — тем же почтительным жестом он показал на правую дверь.

Ленч им обоим запомнился куриным кари. Курица была на редкость нежная, промаринованная в неведомом им соусе. Рис был рассыпчатый, соус ароматный и острый. Такой острый, что они каждый глоток запивали водой. Аня пригласила к столу метрдотеля и стала расспрашивать о секретах приготовления кари. Таиландец обрадовался, как ребенок, тому, что гости остались довольны.

— Все дело в соусе, мадам. И пар должен быть от живого огня. Не от электричества, — он кланялся, сложив руки на животе. исчез и тут же объявился вновь:

— Это от нашего ресторана вам небольшой сувенир.

Аня разглядывала невысокую яркую коробку, на которой со всех четырех сторон красовалось одно слово: «Кари». Виктор принес из машины бутылку водки, вручил ее таиландцу. К столику подошел владелец ресторана, американец лет сорока трех. Лысый, толстый, он шумно дышал, улыбался маленькими острыми серыми глазками:

— Этот порошок «кари» — наш фирменный секрет. После приготовления вашего первого блюда напишите, пожалуйста. Нам будет очень приятно.

— А вы нам напишите, — заметил Виктор, — после того, как выпьете первую рюмку нашей водки.

— О! Водка — это хорошо, — американец поцокал языком. Вы первый русский дипломат, посетивший наш ресторан. Мы очень рады. Мы простые люди, живем в провинции, но мы тоже кое-что значим. Мой отец воевал с немцами. Тогда мы были вместе Россия и Америка. Я не верю, что русские хотят на нас напасть. так думаю я. Так думает средний американец, на котором эта страна держится. А болтуны из Вашингтона… — Он махнул рукой, хохотнул. — Они приходят сегодня, чтобы завтра уйти. от них много шуму, а пользы — ни на единый цент.

Картеневы уже сидели в машине, когда к владельцу ресторана подошла его жена. Худющая, длинноногая, в синих шортиках и маечке-тельняшке, она, казалось, вся была усыпана золотистыми веснушками. Даже ее маленькие ушки светились желто-оранжевыми фонариками. На лоб была надвинута забавная — как поварский колпак — кепочка с длиннейшим козырьком.

— А я вас по телевизору видела, — сказала она, обращаясь к Виктору. Про вашу шутку об урановых рудниках на следующий день весь наш город говорил. Вот мы с Чарли обязательно поедем к вам на Игры. И двоих наших мальчишек возьмем. Верно я говорю, Чарли?

Вернее не бывает, Фрида, — ответил толстяк, обнимая жену.

— Для наших мальчиков эти «высокие медные каски» из Пентагона готовят «завидную» судьбу — гореть в ядерном огне. А ради чего? Ради карьеры и благополучия этих самых чертовых касок? Тьфу им, вот что я скажу. От имени всех матерей Америки — от Новой Англии до Калифорнии — тысячу раз тьфу! осточертела их постылая риторика о войне и кровожадных русских. Время говорить о мире. Ведь верно, Чарли?

Он не успел ей ответить. Подбежал мальчуган лет семи, весь в слезах, и начал жаловаться на брата: «Фил опять дерется, ма. Он предлагает играть в индейцев, а я не хочу-у-у! Он опять будет скальп с меня сдирать. А-а-а!».

— Опять насмотрелись этой телевизионной дряни, — всплеснула руками женщина и повела мальчика внутрь дома.

— Дети есть дети, — вздохнул Чарли. — Пусть в этом мире будут только их ребячьи войны. Я согласен…

В Феникс Картеневы приехали затемно. Приняв душ, они разделились, как сказала Аня, «на группы по интересам». Сама она отправилась смотреть вечернее телешоу о ежегодном «Параде мод» в Майами. Виктор зашел в бар и с наслаждением долго цедил из коньячной рюмки старый «ларсен». «Рюмка обязательно должна быть большая и особой формы, — объяснил ему когда-то француз-эксперт по коньякам. — Ведь в ней создается особый, необъяснимо прелестный микроклимат из концентрации винограда и солнца!».

Лицо человека, присевшего на табуретку у стойки рядом с Картеневым, показалось ему знакомым. Раза два он незаметно бросил взгляд на своего соседа. «Ложный аврал, — тут же спокойно подумал он. — Слава Богу, я не заболел еще манией преследования». Решив прогуляться, он вышел на улицу и пошел по направлению к центру. беспечно рассматривая витрины магазинов, лица прохожих, причудливые гирлянды световых реклам, он думал т том, что, в сущности, судьба была к нему весьма благосклонна. Он еще молод, счастливо женат, объехал полсвета, а еще полсвета наверняка объедет до выхода на пенсию.

Бары, рестораны, кинотеатры, закусочные — все эти и подобные им заведения тянулись сплошной чередой по обеим сторонам улицы. У загадочных дверей стояли загадочные девицы, загадочно улыбались. Раза два зазывалы осторожно брали Виктора за рукав, вполголоса интимно предлагали: «Есть девочки — закачаешься. От десяти до ста баксов. Черненькие, беленькие, желтенькие, а? Сэр, развлечемся по всем правилам Дикого Запада». Виктор ухмылялся, молча делал неопределенный знак рукой — мол, настроения нет. И шел дальше, дальше. Огней становилось меньше, и светили они как-то тусклее, чем в центре, который он уже миновал. редкие прохожие жались к стенам домов, даже поспешно переходили при виде Картенева на другую сторону улицы. «Э, черт, — добродушно воскликнул про себя Виктор, вечно я забываю, что я не в Москве. Поворачивай оглобли назад к гостинице, мистер пресс-атташе — и живее».

Но повернуть назад он не успел. Бесшумно подкатила к тротуару машина, открылась задняя дверца, из нее выскочили двое мужчин. Ловко, профессионально они схватили Виктора под руки, протолкнули в дверцу. Все это заняло три, от силы четыре секунды. Ни крика, ни шума, лишь сдавленный стон Картенева, когда ему заломили руки за спину. Машина мягко тронулась и исчезла в ночи…

Хотя было темно, Виктор пытался разглядеть лица сидевших по бокам от него. Правый был явно незнаком. «Левого я где-то видел, — подумал Виктор. На мгновение салон осветился фарами встречного автомобиля. — Так и есть. Это же мой недавний сосед по бару. Значит, я не ошибался. Значит, слежка за мной идет давно».

— Что вам надо, господа? — стараясь сдержать дрожь в голосе и вместе с тем требовательно задал вопрос Картенев. Видимо, здесь какая-то ошибка. Я — советский дипломат.

И тот, что сидел за рулем, и те, что находились рядом с Картеневым, молчали.

— Я протестую, черт возьми! — раздраженно и громко проговорил Виктор. — Что вы играете в дурацкую молчанку? Я требую объяснений.

Вновь ответом ему был молчание. Он попытался освободить руки, но не смог даже пошевельнуть ими.

— Хорошо, — Виктор улыбнулся, что далось ему с трудом. Я буду кричать. Помогите! По-мо-ги-те!

Сидевший справа вынул правой рукой из кармана свинчатку, беззлобно коротко ударил Виктора по голове. Картенев потерял сознание.

Очнулся он от мерзкого запаха. Кто-то водил перед его носом куском смоченной в чем-то ваты. Открыв глаза, Виктор увидел близко наклоненное к нему лицо. «Пришел в себя», констатировало лицо. Виктор застонал негромко, сел.

— Болит голова? — участливо спросил хозяин лица, невысокий худощавый человек, в годах. с длинными густыми седыми волосами. Картенев молчал, и человек продолжал: — Варвары, которые привезли вас сюда — просто мерзкие скоты. Как вы думаете? Их надо отправить к ядреной старушке-бабушке.

Только теперь Виктор понял, что длинноволосый говорит по-русски.

— Я заявляю решительный протест, заявляю его вторично, негромко, резко произнес Картенев. — Я советский дипломат и требую, чтобы мне немедленно предоставили свободу и дали возможность связаться с представителями моего посольства.

— Конечно, вне сомнения, — тотчас же согласился длинноволосый. Пустячная формальность. Раз, два — дело в картузе. Ха-ха-ха! Почему оно должно быть обязательно в шляпе?

— Надеюсь, вы не для того меня сюда приволокли, чтобы предложить мне совместное упражнение в этимологии русских слов? — холодно заметил Виктор. — Какую формальность вы имеете в виду? И кто вы такой, чтобы выяснять со мной какие-то вопросы столь «своеобычным образом»?

— Я представитель местных властей, — длинноволосый доверительно улыбнулся. — Ваш друг, понимаете? Еще раз прошу извинить за грубость этих мужиканов. Они получат свое возмездие.

— Как ваша фамилия?

— А вот это излишне, — осклабился длинноволосый. — Совсем, знаете ли, излишне. Я не актер, паблисити не люблю. А вот вашу фамилию я знаю. Картенев, ведь так? Ведь так, а?

Виктор молчал. «Скверная ситуация, братишка, — подумал он. — На гангстеров не похоже. Да и не будут гангстеры связываться с иностранным дипломатом. Значит, самое худшее. Значит, спецслужбы. Как там Анка? Что с нею?».

— Вы хотите знать, какая формальность? — не дожидаясь вторичного вопроса Виктора, с готовностью проговорил длинноволосый. — Все проще пареной тыквы. Я, знаете ли, вырастил на своей ферме лет двадцать назад тыкву, которая стала чемпионом нашего штата. Да, так вот, дело в том, что вы дважды — во время этой поездки — изменили маршрут. И прокатились с ветерочком по нашим запретным зонам.

«Конечно, это спецслужбы. Вот мы и влипли с тобой в историю, мой дорогой штурман, — растерянно подумал Виктор. Кто знает, есть там секретные объекты, или нет. Нарушение есть нарушение».

— Мы понимаем, что «путь очень далек лежал», так, кажется, поется у вас в песне? — слышал Виктор слова длинноволосого. «Но ведь мы сбились с пути где-то в самом начале, миль за двести от Вашингтона? Ведь зачем-то им надо было ждать, чтобы мы благополучно добрались до Лос-Анджелеса и после открытия выставки и встреч с прессой отправились в обратный путь? Зачем? Да, вероятно, — думал Картенев, — они ждали, чтобы мы оказались в самой глуши, вне мгновенной досягаемости нашего посольства».

— Пустяковенькая формальность, — деловито проговорил длинноволосый, поднимая со стола и протягивая Виктору лист бумаги с напечатанным на нем текстом. — Поставьте вон там, внизу, свою подпись — и мы разойдемся, как в море пароходы. Так? Я верно сказал? нет, вы ответьте — верно?

Виктор стал читать текст:

«Я, Картенев Виктор Андреевич, первый секретарь и пресс-атташе Советского посольства в Вашингтоне, обращаюсь к правительству Соединенных Штатов Америки с просьбой о предоставлении мне политического убежища. Эту свою просьбу я мотивирую нижеследующим: а) Я уже давно не согласен с политикой моего правительства и не считаю возможным дольше скрывать это; б) Я не могу работать в посольстве, где все — кроме нескольких человек — являются агентами КГБ; с) Меня приводит в ужас мысль о том, что я могу вновь оказаться за „железным занавесом“, в условиях абсолютной несвободы, нищеты и бесправия.

Я делаю это заявление в здравом уме и полном сознании того, что святая правда превыше всего».

— Вы что мне подсовываете? — срывающимся голосом едва не закричал Картенев. Но тут же взял себя в руки и внешне спокойно продолжал: — По всей видимости, вы ошиблись адресом так у нас говорят.

— Ах, извините, мистер Картенев, — ласково улыбаясь, произнес длинноволосый, даже не посмотрев на брошенный Картеневым на стол лист бумаги. — Чуть-чуть недоразумение произошло, слава Богу. Я хотел дать вам вот это.

Виктор взял в руки протянутый ему новый лист бумаги. на сей раз текст иного содержания: «Я, первый секретарь и пресс-атташе Советского посольства в Вашингтоне Виктор Андреевич Картенев, настоящим удостоверяю, что в течение всего пребывания в Соединенных Штатах занимался шпионской деятельностью против правительства и народа США. Последним проявлением этой моей деятельности, не совместимой со статусом дипломата, явилась поездка в Лос-Анджелес, в ходе которой я дважды изменял маршрут и оказывался в непосредственной близости от совершенно секретных объектов (фотоснимки прилагаются).

Я сознаю всю ответственность за мою недозволенную деятельность и даю слово впредь не заниматься ею, пока я нахожусь на территории Соединенных Штатов Америки».

— Пустая формальность, дорогой мистер Картенев, — щебетал длинноволосый. — Единственный прочерк пера — так, кажется, у вас говорят? и все будет забыто. никакой огласки в прессе, никаких нот со стороны Госдепартамента. на лад идет?

— Мне еще в детстве бабушка говорила: «Не держи, внучек, всех других за дураков. Иначе очень часто плакать в жизни придется». Что вы думаете по этому поводу? — Картенев с нескрываемым интересом смотрел на своего собеседника. Тот сделал несколько затяжек, элегантно держа сигарету кончиками двух пальцев, устало сказал внезапно севшим голосом:

— Отсюда, мистер Картенев, вы выйдете живым лишь в том случае, если подпишете одну из этих двух бумаг. Вы меня поняли?

Он нажал на столе звонок, и в комнату вошли двое. Виктор узнал своих похитителей.

— Призываю в свидетельство Бога, — с печальным вздохом сказал длинноволосый, — я очень хотел, чтобы все прошлось без крови и стонов. Но вы бранитесь, а время не ждет.

И, обращаясь к вошедшим, по-английски приказал: «Даю вам пятнадцать минут». Сосед по бару молча предложил Виктору жестом следовать за ними. «Похоже, что это подвал, — думал Виктор, разглядывая помещение, по которому они проходили. — Нет ни единого окна, нет вентиляции. Нет мебели, кроме нескольких стульев, и те ободранные. И вода, откуда здесь эта вода на полу?». Наконец они вошли в небольшую комнату, сырую, узкую. Она была тускло освещена одной маленькой лампочкой, затянутой паутиной. Со стен сочилась вода. Один из сопровождающих резко повернулся к Виктору, без размаха ударил тяжелым кулаком под ложечку. Потеряв дыхание, Виктор упал на колени. Заломив ему руки за спину, ударивший защелкнул на них наручники. Размахнувшись, он хотел нанести удар в лицо, но второй мягко удержал его руку:

— Не троньте этого сопляка, Карл. испустит дух невзначай — хлопот не оберешься. Вот сейчас мы ему вгоним укольчик-другой для расслабления воли и посмотрим, как он после них попрыгает. Все подпишет — даже декларацию о том, что он собирался увезти в Москву в тайнике своего паршивого чемоданчика нашу несравненную Статую Свободы.

В тишине слышалось сосредоточенное сопение, хруст ломающихся головок ампул. Уколы были болезненные, нестерпимо болезненные. «Не поддамся, ни за что не поддамся, — Виктор стиснул зубы, не проронил ни звука. — Скорее сдохну, сволочи, чем подпишу хоть одну из ваших подметных бумаг». Прошло еще несколько секунд, и он почувствовал внезапно наступившую слабость. перед глазами все завертелось, запрыгало. Потом эти ощущения прошли, и ему стало дышаться легко и радостно. «Так, должно быть, чувствует себя человек в состоянии невесомости». Он обвел взглядом комнату и не узнал ее. Все сияло и искрилось, лица конвоиров и мучителей казались симпатичными, доброжелательными. Бывший сосед по бару, улыбаясь, заглянул ему в глаза, заботливо сказал: «Как чувствуете себя, дорогой Виктор? Мы ваши друзья». «Мы хотим вам только добра, — подморгнул второй. — Поставьте свою подпись вот тут, будьте славным парнем. И вам неплохо, и нам хорошо».

— С радостью! — медленно произнес Виктор. Сосед по бару вложил в его плохо слушающиеся пальцы ручку, показал на место под текстом: — Вот здесь, пожалуйста.

— Да, Да, — Виктор склонился над листом. И он уже было коснулся его пером, но вдруг медленно поднял голову, тяжелым взглядом уперся в стенку, выронил ручку. Он почувствовал непонятную и вместе с тем тягостную тревогу, которая пришла из какого-то самого дальнего уголка сознания, одиноко сопротивлявшегося действию могучего наркотика. Тревога эта росла, ширилась. Вот она уже раздирала все его сознание, подымала клетки на борьбу с черной бездной, в которую проваливался мозг и которая убивала волю. «Что я делаю? Зачем я здесь? Кто эти люди?» — эти мысли, пусть примитивные и инфантильные, тревожно забились в его сознании. «Что я хочу сделать? Этого ни в коем случае нельзя делать! Нельзя делать! нельзя делать!». И он держал эту воспретительную фразу, которая — он подсознательно это знал — была его единственным оружием, которое могло помочь ему остаться человеком. Временами перед его мысленным взором плыли какие-то розовые, синие, зеленые круги, рвались молнии и рассыпались в прах целые миры. Временами он чувствовал, что плачет, как ребенок, от боли и обиды. Временами ему было так хорошо, как не было никогда в жизни. Но одна мысль, за которую цепко ухватилось все его сознание, весь остаток его, беспрерывно стучала в мозгу спасительным метрономом: «Нель-зя! Нель-зя! Дер-жись! Дер-жись!».

Потом он увидел лицо мамы. Она смотрела на него широко раскрытыми глазами и по щекам ее текли слезы. Он утирал их и говорил: «Ну что ты, мамочка! Я держусь, держусь. Я помню твои письма, каждое слово в каждом из них. Или я не твой сын?». И она улыбалась и гладила его руки…

Идею провести операцию «Прощупать мину» подал Джерри Парсел. На следующий день после встречи с Картеневым он позвонил начальнику ЦРУ и сказал: «Вчера я имел счастье общаться с русским пресс-атташе. Мне он показался чересчур правоверным. Из таких, которые чересчур, вырастали со временим добротные перебежчики. Может, твои парни понаблюдают за ним повнимательнее? Да и в прошлом его было бы неплохо разобраться. В Индии он много лет работал». «Сейчас, Джерри, я возьму Дипломатический список, посмотрю, что есть такое русский прессатташе в Вашингтоне. Так, Уругвай… Уганда… Ю Эс Эс Ар… Кажется, нашел. Да, точно — Картенев Виктор Андреевич, первый секретарь. Спасибо за подсказку. Мы обязательно займемся разработкой этого человека. Я даже не могу придумать, чем я и мое ведомство могли бы тебя отблагодарить. Деньги? Но это даже не смешно…». «Почему же, — посерьезнел Джерри. — Лишняя сотня долларов никогда не помешает. Но раз уж ты засомневался, то Бог с ними, с деньгами. Назови лучше эту операцию так, как я предложу». «С удовольствием, Джерри. Давай варианты». «Вариант один — „Прощупывание мины“. Видишь ли, я принял во внимание, что эта акция может быть обоюдоострой, ведь он все-таки дипломат». «Принято. Я всегда преклонялся не только перед твоим состоянием, но и перед твоим умом. И никогда не боялся признаться в этом». Польщенный Джерри довольно хмыкнул — лесть и царям, и миллиардерам приятна. Даже тогда, когда она сущая неправда.

Детали операции «Прощупывание мины» разрабатывали ответственные сотрудники ЦРУ и Госдепартамента. Один из них, опытный разведчик, заметил как-то:

— Отменную характеристику Картеневу дает главный редактор популярной индийской газеты «Хир энд дер» правой ориентации господин Раттак. Вот что он писал в одной из своих информаций: «Виктор Картенев в работе с местными журналистами активен, напорист, изобретателен. В аргументации своих позиций прямолинеен и ортодоксален. Пьет умеренно. Выпив, легко возбуждается, с удовольствием вступает в спор по любой проблеме. Самоконтроль ослабляется. Без возражений выслушивает любые антисоветские анекдоты. Становится откровенен даже с не очень хорошо знакомыми. Отношение к женщинам проверить пока не представлялось возможным».

— Да, кое-что есть для размышлений, — задумчиво протянул сотрудник Госдепартамента. И посмотрел на представителя ЦРУ: — Но это уже по вашей части. Для нас главное в том, чтобы мы не нарвались на ответную мину в Москве. Поэтому надо подобрать таких парней, которые сработали бы хорошо и чисто.

И вот парни работали…

Аня была спокойна до тех пор, пока не кончилось телешоу. «Пусть наш командор, — снисходительно подумала она, — пропустит в баре рюмку-другую. После такого напряженного сидения за рулем можно и слегка расслабиться». Когда же на экране цифрами «23–45» обозначилось местное время, ее охватило беспокойство. По мере того, как шло время, беспокойство ее росло. Наконец, она не выдержала зловещего одиночества и спустилась в бар. В баре Виктора не было. Аня вышла на улицу. она была пустынна. Картенева вернулась в номер и решила: «Жду еще час и звоню в посольство». Назойливо одолевали дурные предчувствия, а она в них верила. Тайно, никому не признаваясь — верила фанатично, неудержимо.

«В этой стране с любым может случиться что угодно. Могут просто убить. Могут ограбить и убить. Могут украсть, чтобы получить выкуп. мы уже больше года здесь. Ездили много по стране. И никогда Виктор не пропадал так надолго». Прошел час, долгий, тяжелый, смятенный. Аня сняла трубку.

— Хэллоу, — услышала она низкий голос операторши. И потом сонно, сквозь зевок: — Да?

— Дайте мне Вашингтон, пожалуйста, — и Аня назвала номер дежурного по посольству.

— Конечно, мадам. Сию минуту, — чуть бодрее ответил голос. и через какое-то время: — Ваш номер не отвечает, мадам. — И снова явственный зевок.

— Этого не может быть, — возбужденно возразила Аня. Этот номер отвечает круглые сутки, все двадцать четыре часа.

— Попробуем еще раз, мадам, — теперь операторша молчала минуты три. Наконец все тем же сонным, вялым голосом произнесла: — Ничем не могу помочь, мадам. Ваш абонент в Вашингтоне молчит.

Аня схватила свою сумочку, вытряхнула из нее всю мелочь. Слава Богу, ее оказалось вполне достаточно, чтобы позвонить в Вашингтон с любого автомата. Быстро добежав до лифта, она спустилась в первый этаж, пересекла пустынный холл, быстро подошла к автомату, который был слева от входа в гостиницу. Дрожащей рукой она сняла трубку, заложила в аппарат необходимое количество монет. И вдруг увидела, что провод перерезан. Аня в изумлении ощупала его концы. «Фантастика! — пронеслось у нее в голове. — Даже рядом со школами с неважной репутацией, даже в самых худших трущобах я никогда не видела здесь неисправного автомата». Она пробежала два квартала, обрадовалась, увидев еще один телефон-автомат. И неожиданно вся внутренне напружинилась, попятилась назад. Навстречу ей двигались трое мужчин здоровенный негр и два белых. Они хохотали, кричали что-то, были явно навеселе. Увидев Аню, негр заорал на всю улицу: «Ты искал себе забаву на ночь, Джек Латанное Ухо. Вот она и вышагивает сама тебе навстречу!». Он раскинул в стороны свои ручищи и двинулся прямо на нее. В уличной темноте жутким овалом лоснилось его черное лицо с рваными провалами белков. На улице не было видно ни души. Аня повернулась, быстро пошла назад к гостинице. Трое ускорили шаги. Уже входя во вращающуюся дверь, она услышала слова, брошенные ей вдогонку метров стрех: «И не тоскливо тебе одной в кровати, малютка? Оставайся с нами. То-то будет весело!». Бледная, встревоженная до глубины души, Аня подошла к дежурному администратору, который дремал за конторкой в кресле. При виде подходившей к конторке Картеневой он вскочил на ноги, машинально пригладил рукой волосы, как-то смято улыбнулся.

— Помогите мне дозвониться до Вашингтона, сэр! — Аня старалась говорить как можно сдержаннее, ровнее.

— Простите, вы из… Ага, ну, разумеется, из девятьсот седьмого номера. Сейчас, мадам, будет вам Вашингтон. там какой номер? Ага, ну, конечно, русское посольство.

По внутреннему переговорному устройству он вызвал дежурную операторшу: «Бетси, радость моя, сделайте нам, пожалуйста, в Вашингтоне русское посольство. Да, да, именно этот номер». Он улыбнулся Ане, успокаивающе сказал вполголоса: «Сейчас все будет в порядке». Однако через то же переговорное устройство спустя минуту и администратор и Аня услышали голос сонной, сладко зевнувшей Бетси: «Номер не отвечает, Дональд». Администратор вздохнул, сокрушенно развел руками:

— Вы можете отложить разговор с Вашингтоном до утра?

— Нет, — отрывисто возразила Аня. — Мне нужен Вашингтон немедленно. Не могли бы вы пройти со мной к уличному автомату и подождать, пока я буду звонить?

— Но, мадам, — администратор сделал страдальческое лицо, — вы же слышали, что только что сказала операторша. вы что, ей не верите? И потом, я никак не могу покинуть место своего дежурства. Ведь сейчас ночь и подменить меня некому. Кроме того, — он понизил голос, доверительно сообщил: — В нашем районе орудует банда гангстеров. Позавчера ночью прямо напротив нашей гостиницы убили молодую женщину. Не пощадили и ее ребенка, двухлетнего мальчика. Так что выходить на улицу в эту пору — это, — он замялся на секунду, — это… безумие, я, конечно, извиняюсь, мадам.

Вернувшись в номер, Аня упала на кровать и разрыдалась:

— Витька! В-и-т-ю-ша! Дорогой мой, где ты? Что с тобой? Дай же о себе хоть как-нибудь знать.

Постепенно успокоившись, она подсела к журнальному столику, вынула из сумочки ручку, записала в своем блокноте: «Мэр. Начальник полиции. Адвокат». И долго сидела в кресле, задумавшись. Задремала.

Ей виделся мэр — высокий, авантажный, радушный.

Мэр города: Дорогая миссис Картенева! В нашем городе человек не может пропасть бесследно. Не убивайтесь, мы доставим вашего мужа в целости и сохранности. Ведь он же настоящий мужчина. Почему вы не допускаете мысли, что он выпил немного лишнего с друзьми, заговорился или что-то в этом роде?

Аня: Но он дал бы мне знать о том, что задерживается.

Мэр города: Ах, пустяки! Какие могут быть счеты между супругами? Умение прощать слабости другого — именно в том и заключается, на мой взгляд, истинная любовь.

Начальник полиции был похож скорее на голливудскую кинозвезду. Амплуа — добрый пионер-следопыт.

Начальник полиции: Мы отыщем след вашего мужа среди тысячи других, мадам. Мы вызволим его из любой беды. Поверьте мне, это говорю вам я, Питер Бун.

Аня: Значит, вы думаете, что он попал в беду?

Начальник полиции: Всякий, у кого есть собственная хижина и кто не вернулся в нее к назначенному сроку — в беде. Но эта беда — не беда. Мы доставим вам вашего мужа в целости и сохранности.

Адвокат был низеньким бодрячком со шкиперскими баками и бородкой и голой, как девичье колено, головой.

Адвокат: Путанное дело, мадам, очень путанное. если вы хотите, чтобы я за него взялся, вы должны мне ответить на один вопрос. Только говорите правду, всю правду, одну лишь правду.

Аня: Я всегда говорю правду, сэр. Клянусь!

Адвокат: Вы любите своего мужа?

Аня: Обожаю.

Адвокат: В таком случае я берусь вести ваше дело. И даю вам слово, мы доставим вам вашего мужа в целости и сохранности.

Потом видения исчезли и Аня словно провалилась в черное ничто…

Виктор открыл глаза и сразу же почувствовал озноб. Он сел, осмотрелся. В комнате никого не было. На белом стуле возле него лежала небольшая металлическая коробка. В ней валялись пустые и полные ампулы, два шприца. Единственная дверь была полуоткрыта, луч яркого света из другой комнаты падал на колченогий стол. Картенев неслышно подошел к нему, увидел оба листа с текстами. Его подписи не было ни на одном. «Значит, не сломали, гады, мою волю. Хотя и применили один из самых запрещенных приемов. Берегитесь, мистеры-твистеры! Иду на „вы“. Я покажу вам, что такое русский, если его по-настоящему разозлить». В соседней комнате раздались шаги, громкие голоса. Виктор осторожно поставил металлическую коробку на стол, взял в руки табуретку, стал справа от двери.

Вошел длинноволосый, всматриваясь в угол, где еще пять минут назад на ворохе тряпья валялся Картенев, радостно произнес:

— Как самочувствие нашего го…

— Полундра! — выкрикнул Картенев, и со всей силой обрушил на него табуретку. Длинноволосый упал на пол и остался лежать неподвижно. Следующим был сосед по бару. Кулаком правой руки Картенев нанес ему удар под дых, и когда тот согнулся пополам, резко и сильно опустил обе сцепленные руки ему на шею. Теперь на полу лежали двое. Третий вошел в комнату, держа у живота «кольт», коротко приказал: «Руки!». Виктор сделал вид, что поднимает руки и вдруг резко ударил ногой по руке третьего. Раздался выстрел, «кольт», описав дугу, шлепнулся звонко об пол в противоположном углу комнаты. В следующий момент Виктор и третий, вцепившись друг в друга мертвой хваткой, рухнули на цементный пол. Дым, заполнивший комнату, слепил глаза. Упал стол, из коробки вылетели осколки ампул, рассыпались повсюду. Чувствуя, что слабеет, Виктор невероятным усилием завел руку третьего за спину. Раздался душераздирающий стон. И тут же пришедший в себя минутой раньше длинноволосый нанес удар в лицо Виктору кастетом. «Ма-ма!..»

«Как славно припекает солнце! Какое оно животворное, доброе!» лениво потянувшись, Виктор чуть приоткрыл глаза. Он сидел на соломенном стуле, опершись спиной о стенку, на веранде маленького ресторанчика, который располагался прямо напротив гостиницы. В витрине ювелирного магазина наискосок через улицу часы показывали ровно шесть. Ласковые лучи утреннего солнца падали на пустынную улицу, припаркованные к бровкам тротуаров автомобили, витрины, деревья. «Что это было кошмар? Сон?». Виктор попробовал встать, это ему удалось с трудом. Все тело болело, ныло. Медленно прошла мимо юная мексиканка, официантка ресторанчика, на веранде которого он оказался. Она сдержанно засмеялась, сказала, открывая двери внутреннего помещения ресторана:

— Доброе утро, сэр. Как видно, ночка у вас была буйная.

Перестав смеяться, она пристально посмотрела на лицо Картенева. Он подошел к окну, посмотрелся в него, как в зеркало. Через лоб и левый висок тянулся жирный, кровавый рубец.

— Последний удар был мастерский, — негромко сказал Виктор, дотронувшись до рубца пальцами, и тут же их отдернул. Что ж, трое на одного, да еще вооруженные… Однако и они, я думаю, получили свое сполна.

Когда в четверть седьмого в дверь номера Картеневых раздался негромкий стук, Аня, выпрыгнув из постели, тревожно, быстро спросила по-английски: «Кто там?».

— По-русски уже и говорить разучилась? — раздался добродушный голос Виктора. Торопливо Аня открыла один за другим три замка, распахнула дверь, выдохнула:

— Витька! Где тебя черти… — и застыла на полуфразе.

Виктор вошел в комнату, увлекая ее за собой. «Было тут одно приключеньице любопытное». Молча Аня достала антисептическую мазь, наложила на лоб и висок пластырь.

— Не надо, Витюша, ничего сейчас говорить, — она подвела его к постели, уложила как ребенка, легла рядом, обняла. Тебе надо полежать, отдохнуть, прийти в себя.

Он поцеловал ее несколько раз и закрыл глаза и, казалось, заснул. А она нежно гладила его щеки, голову, руки. И беззвучно плакала. Тихо, словно убаюкивая, говорила:

— Как я люблю тебя, мой братишечка, мой дорогой Викушенька! Как люблю!..

«Поездки вроде этой выпадают как редкая награда… Награда!.. Виктор коснулся лбом подушки, застонал. — А вернемся в Вашингтон — и начнется монотонная, изнурительная своей напряженностью рутина. Справки, информации, письма, обзоры. Летучки, пятиминутки, совещания. Ежедневный бюллетень для прессы. Читка газет, журналов, книг — до боли в висках, до ряби в глазах. Рабочие коктейли, ленчи, приемы.

Как я мечтал, что смогу хоть немного развеяться в этой поездке…

До отпуска, до России еще пять месяцев! Целая вечность. Вечность…»

Из донесения агента ЦРУ: «Операция „Прощупать мину“ была проведена в соответствии с вашим указанием в городе Феникс, штат Аризона. К сожалению, вторая ступень убеждения не принесла конкретных результатов. Поэтому, в соответствии с планом операции, параграф седьмой, был применен запасной вариант вывода объекта из контакта».

Глава 34

Бхилаи — I

Старик сидел на пороге храма, поджав под себя ноги. Был жаркий вечер. В косых лучах дымчато-лилового солнца, медленно тонувшего в темно-зеленых волнах бесконечных джунглей, огромный храм выглядел изваянным из цельного куска синего мрамора. Справа и слева от него замерли в неподвижности пальмовые рощи.

Тем, кто смотрел на храм со стороны океана, казалось, что за ним кончается Вселенная — за его задней стеной площадка, на которой он был воздвигнут две с половиной тысячи лет назад, резко обрывалась: там, глубоко внизу, медленно катила свои коричневые воды Священная река. За рекой. насколько хватало глаз, отсвечивали в последних лучах солнца неровные квадраты и треугольники заливных рисовых полей — словно осколки упавшего с неба на землю гигантского зеркала. Глядевшим на храм из речной долины вершина его представлялась одной из опор небес…

«Годы бегут, как волны. О-хо, как волны!.. Только круги на стволе пальмы Кальхи наплывают один на другой… — старик выплюнул бетель, взглянул на одинокую пальму, росшую слева от входа. — Мой прадед был жрецом этого храма. О-хо, великим жрецом он был! И дед был жрецом. И отец. И я…»

Старик медленно встал, привычным движением оправил свои белые одежды, пошел вокруг храма. Он шел не спеша, с трудом передвигая ноги в сандалиях, бездумно скользя взглядом по древним стенам храма.

Храм был высечен в скале. Триста лет тысячи каменотесов трудились день и ночь, создавая святилище всемогущему богу Начала Начал и Конца Концов. В давние времена храм процветал. Десятки жрецов беспрерывно читали мантры-молитвы при неистово пляшущем на ветру пламени светильников. Тысячи верующих из столицы могучего царства, расположенной в трех милях от храма, наводняли его каждый день. По праздникам толпы пилигримов собирались со всех концов царства. искуснейшие танцовщицы приводили в экстаз молящихся…

Шли века. Под натиском коварных соседей пало некогда великое царство. Торговые пути переместились далеко на юг. Постепенно храм терял свое былое величие. Ныне же и самые древние жители окрестных сел не помнили, чтобы в храме читали молитвы несколько жрецов. Всегда был один жрец — старик. И до него был один жрец — его отец. И еще раньше тоже, кажется, был всего один жрец. так говорили люди. так помнил и старик. И танцовщиц в храме никто больше не видел. И люди собирались в нем два-три раза в году — по самым большим праздникам.

Старик остановился у края площадки. Внизу, в долине было уже темным-темно. Сквозь полузакрытые веки он скорее угадывал, чем видел, несколько тусклых огоньков, мерцавших в отдаленной деревне. Минуты тянулись, как века. Минуты раздумий. Вдруг он широко открыл глаза: голубые всполохи то вспыхивали, то исчезали далеко за рекой.

«О-хо, — думал старик. — Грозная беда пришла в наши места. Чужеземцы строят огнедышащее чудовище, — оно поглотит и поля, и жилища, и души наши. О-хо, наши души!..»

Старик подошел к пальме, погладил ее шершавый ствол.

«Человек выходит из земли, — думал он, — и в землю уходит. Рожденные среди дерев, трав и зверей, и жизнь свою мы должны провести среди них, разделить с ними. Города, заводы, машины — зло, суета сует. Среди них, с ними человек становится ничтожной букашкой, человек теряет себя!..»

Сегодня вспышки бесовского огня были особенно ярки. И старик, каждый вечер приходивший посмотреть со скалы на далекое зарево, отвернулся, шепча проклятья, и тихо побрел вокруг храма.

«Говорят, завод дает пищу многим семьям. А сколько семей он разрушает? — думал с горечью старик. — Люди предаются пороку пьянства, бросают детей и жен, заново пытают свою судьбу, предначертанную богами. О-хо, богами!»

Обойдя храм, старик вошел в свою хижину, устало опустился на глиняный пол. Прохлада нежила уставшее от дневного зноя тело, развевала горечь дум. Старик любил эти вечерние минуты покоя, когда можно было отдаться думам о былом величии храма, о его грядущем, как он твердо верил, воскрешении.

Возле хижины послышался едва уловимый звон.

«Джайна! — спокойно отметил про себя старик. — Сегодня я скажу ей о своем решении. До праздника осталось семь дней…»

У порога хижины появилась девушка. Сняв с головы кувшин с водой, она вошла в хижину, и на старика повеяло вечерней свежестью реки. Бесшумно ступая по полу, — только колокольчики на браслетах тихо роняли свой ласковый звон, — она зажгла два маленьких светильника. Потом поставила миску с водой на очаг возле хижины. Языки пламени лениво лизали тощие лепешки кизяка. Когда вода в миске закипела, девушка бросила в нее две пригоршни рису, немного соли.

Старик сидел, молча наблюдая за плавными движениями и легкой походкой девушки. Молчал он и во время ужина. Схватывая дрожащими пальцами щепотку риса, отправлял ее в рот. Долго жевал искрошившимися зубами.

Поев, он вышел на улицу и сел на землю невдалеке от хижины, поджав под себя ноги. Запрокинув голову, смотрел на звезды. затем тихонько позвал:

— Дочь Лейлы, я хочу с тобой говорить.

Девушка поспешно подошла, покорно опустилась на землю подле старика-отца.

— Скоро большой праздник, дочь Лейлы. Много, очень много людей придет в храм. Но я хочу, чтобы не раз и не два в год к храму приходили люди. Пусть каждый день будет праздником!.. Я велел глашатаям объявить в округе на сотни миль, что на этот раз в храме вновь будет служить Великому Богу танцовщица. Той танцовщицей будешь ты. Приготовься сама и приведи в порядок одежды. Я все сказал, дочь Лейлы.

И старик, и девушка знали: перечить старшим — святотатство. Так записано в древних молитвенных свитках, так ведется испокон веков. И все же старый жрец сидел несколько минут, пристально вглядываясь в опущенную, поникшую голову дочери. Словно пытался проникнуть в скрытые ее мысли. Словно хотел разгадать, что у нее на сердце.

Джайна молчала. Старик, кряхтя, поднялся, и через минуту она услышала, как он задул светильники в хижине и лег.

От людей Джайна не раз слышала о храмовых танцовщицах. О том, какие они красивые, искусные, бесстыжие. О том, что каждый мужчина за деньги — за большие деньги! — мог купить их ласку. О том, что относились к ним, как к уличным девкам. О том, что относились к ним, как к уличным девкам. О том, что восхищались ими лишь в те мгновения, когда они, повинуясь высшей воле, танцем своим прославляли богов…

Ее тоже учили танцам. Учили с трех лет. И все учителя в один голос твердили, что при ее красоте и таланте она могла бы стать великой танцовщицей. Но ее мать, Лейла, и слышать о том не хотела: «Моя Джайне будет петь и танцевать лишь для мужа». И впрямь, пристало ли девушке из древнего, пусть обнищавшего рода жрецов уподобляться продажной танцовщице, услаждать то пресытившегося всем богача-купца, то сладострастного старика-князя, то похотливого министра…

Но матери уже нет в живых. И старик решил, чтобы вернуть храму былую славу, пожертвовать молодостью дочери, ее честью, может быть даже жизнью.

Джайна подошла к Кальхе, обняла ее одной рукой, прикоснулась к ней щекой, приникла всем телом. Она беззвучно плакала, не утирая слез, и они катились по ее щекам, падали на обнаженную грудь. Налетел порывом теплый вечер. Кальха ласково зашелестела узкими листьями, успокаивала…

Надолго ли хватит девичьих слез, если ты молода, здорова и если несчастье еще не случилось, а может быть, и не случится? И потом, танцевать в храме вовсе не значит отдаваться каждому, кто захочет. Да и отец не допустит этого! И разве так уж плохо на виду у тысячной толпы исполнять танец во имя Бога Начала Начал? Люди окаменеют: мужчины — от наслаждения, женщины — от зависти. Еще бы! Ты, вся в золоте и серебре, вздрагиваешь замираешь в такт барабанам, плывешь по воздуху. За твоей спиной громадный божественный фаллос. И — сам Бог! Он благословляет тебя, зовет, требует, приказывает. Еще мгновение — и нет тебя. ты растворилась: твоя душа — в Его душе, твое тело — в Его теле. Тебя нет. есть только Он. И ты — в Нем.

Джайна уже улыбалась. А какой-то вкрадчивый голос шептал ей о том, что ей уже семнадцать, а она еще не знает радостей и утех любви, о которых повествуют древние скульптурные группы украшающие внешние стены храма.

Уже входя в хижину, Джайна обернулась. За храмом всходила невидимая луна. Храм призывно простер к небу свои башни. Яркие огни за Священной рекой, огни завода, наполнили душу девушки смятением, страхом: «Что там? Зачем? Что-то новое грядет, неведомое. Добрые боги! Оградите очаг наш, жизни наши от напастей и бед!»…

Весь день к храму шли люди. В одиночку, парами, семьями. Сверху долина Священной реки была похожа на муравейник, в котором движение устремлено в одном направлении — к храму.

В конце дня перед его входом, у его стен сдержанно гудела праздничная возбужденная многотысячная толпа. расположившись на площадке вокруг храма, люди ели, отдыхали, читали молитвы.

Старик был в том редком, сладостном состоянии экстаза, которое на грани нервного припадка. В первые час-два праздника на него напало странное оцепенение. Сказалось напряжение долгих недель и месяцев, нестерпимо томительное ожидание чуда, казавшегося почти таким же невозможным, как восход солнца на западе. Проведи он покрепче рукой по глазам, протри их, думалось ему, и все эти неисчислимые толпы людей растают без следа, как утренний туман в бездождные месяцы года над Священной рекой. Но люди все шли и шли. И старик понял: чудо свершилось! Словно в забытьи он вспомнил свое детство. Его дед был прославленным жрецом, искусным и бедным. да и откуда быть богатству, если во всей округе лишь три-четыре деревни? Впрочем, он и не думал о богатстве. Дед хорошо знал одну из основных заповедей великого Бога Начала Начал:

«И слава прах — да, прах,

И власть прах — да, прах,

И богатство прах — да, прах

Не прах лишь Светлый, щедрый,

Всемогущий и бессмертный

Разум Человека»…

Знал эту заповедь и верил в нее. И всю жизнь мечтал о всенародном празднике в этом храме, когда на поклонение Великому Богу придут тысячи тысяч людей. Он передал эту мечту своему сыну, отцу старика. Умирая, он тихо и безутешно плакал. не потому, что ему страшно было уходить из этой жизни ведь ему предстояли еще тысячи лет жизни, тысячи воплощений в муравья или полководца, корову или банкира, графа или политика. Чего же страшиться перейти из жалкой временной каморки в сияющий дворец бессмертия? Нет, горевал он лишь потому, что в землю вместе с прахом его уйдет и его несбывшаяся мечта…

В сопровождении двух младших жрецов, которых старик пригласил из главного храма ближайшего города, он начал, наконец, обряд приношения. Он стоял в главном зале — обиталище Бога Начала Начал, рядом с его двенадцатиметровым каменным изваянием. В колеблющемся пламени установленных под куполом светильников возникали фантастические тени, то вытягиваясь во весь пол, то прыгая по стенам…

Люди несли в бамбуковых корзиночках, на тарелках, а то и просто в руках кокосовые орехи, бананы, лепестки роз, листья бетеля, пепел сожженного буйволиного кизяка. Старик на мгновение прикладывал пепел к одной из шести ног или к одной из шести рук изваяния, затем проводил им полосы на лице, руках, груди верующих. Взяв кокос, он передавал его одному из младших жрецов и тот острым, сильно изогнутым ножом одним взмахом рассекал орех пополам. Старик клал приношения к ногам изваяния.

Закрыв глаза, мерно покачиваясь то вправо, то влево, высоко воздев руки, он получитал-полупел молитвы на древнеиндийском языке. Вряд ли нашлось хотя бы полдюжины среди всех, побывавших в ту ночь в храме, кто понимал смысл молитв. Но разве не в силу именно этого — таинственного, непознаваемого, высшего и всемогущего, возникшего в древние времена, — не остывал в веках пыл молитв, возносимых в величественном ли Соборе Святого Петра в Риме или в жалкой молельне нищей деревеньки где-нибудь на Борнео или в джунглях Бразилии?

Старик брал в руки лепестки роз и сыпал на головы, на плечи склонявшихся перед ним людей. Часа в четыре утра, отслужив в зале жены Бога Начала Начал, в зале его старшего сына, среднего сына, младшего сына и единственной дочери, и вновь вернувшись в главный зал, старик уступил свое место младшему жрецу, а сам отправился посмотреть, готова ли Джайна к священному танцу. Первый удар барабанов должен раздаться как раз в ту минуту, когда первый луч восходящего солнца коснется купола главной башни храма.

Джайна сидела на новых циновках в одной из подсобных комнат храма в окружении десятка женщин. густо насурмленные брови и ресницы, нарумяненные щеки, напудренный нос сделали ее сразу старше лет на десять. Ей дали выпить чашку холодного настоя — опиум, смешанный с сушеными травами. Настой был густой, темный, терпкий. Через минуту он парализовал ноги и руки Джайны. Женщины начали массировать ее тело. Эти полчаса, пока ее гладили, шлепали, выгибали, выкручивали, она почти ничего не чувствовала, хотя голова оставалась светлой, мысли ясными.

«Скоро, очень скоро выйду я в центр главного зала, и тысячи людей замрут, глядя на меня, — думала она. — Пусть будет так, что среди них окажется принц — молодой и прекрасный. Он приедет из далекого царства, чтобы посмотреть, как я танцую. И полюбит меня. И увезет с собой. На убранном по-царски белом слоне»…

Закончился массаж и вместе сним действие наркотика на тело, но он начал действовать на мозг. Она видела теперь все в какой-то мутной пелене, потом исчезли окружавшие ее люди и предметы. перед глазами бешено крутился огненный вихрь. И вся она переполнилась одним желанием — раствориться в этом вихре, слиться с ним в радостном смерче движения…

— Бум, бум! Бум, бум! — эхо мерных ударов в большие храмовые барабаны рванулось под купол. не найдя там выхода, обрушилось громом вниз.

Толпа наиболее именитых верующих, уплативших немалые деньги за лучшие места в храме (В тайнике, в каменной шкатулке старика уже покоились в аккуратных стопках сто тысяч рупий) охнула, подалась вперед, отхлынула и замерла. В зале появилась Джайна.

Старик, стоявший вместе с младшими жрецами впереди всех, сначала не узнал дочь. И, не узнав, обрадовался.

«Она воистину прекрасна, — думал он, напевая слова молитвы в такт барабанам, в такт начавшемуся танцу. — Она и впрямь не похожа на дочь нищего жреца. Эти камни, браслеты, золото! Надменное лицо всесильной владычицы! Движения, полные… Но что это? Что она делает?»

Вместо танца сладострастия Джайна исполняла танец целомудрия. Испуганный взгляд, как если бы из-за плеча матери назад, спряталась. Мать впервые вывела дочь на люди. Боязно и любопытно. Как обычно у женщины, любопытство побеждает боязнь. Девушка смотрит на мир доверчивыми глазами ребенка: все добры, все счастливы, все братья и сестры. Повстречался ей юноша, другой, третий. Все не то — не единственный. А ей не к спеху порхает, кружится, смеется — юность! На секунду она замирает — ей кажется, сердце подсказывает: «Он!» Он ли? Они вдвоем. Одни! На заросшем цветами лугу. Вот он тянется к ней губами. Она отталкивает его, убегает, хохочет. Ей нравится эта невинная игра. Ритм барабанов учащается, переходит в почти непрерывную дробь. Она бежит, быстрее, еще быстрее. Он нагоняет ее. Но в глазах, движениях — ни тени страха. И, действительно, догнав девушку, юноша смотрит на нее в смущении, не смеет прикоснуться. «Видели? Видели! — ликует девушка. Как хорошо жить в этом прекрасном мире! нет ни зла, ни горя, ни зависти, ни предательства».

Танец целомудрия…

Толпа с каждым движением девушки возбуждалась все больше и больше. Люди не знали этого танца, толковали его по-своему. Видели в нем не то, что в нем было, а то, что они хотели, что жаждали увидеть. Толпа пришла в экстатическое движение. Пение молитвы превратилось в бессвязный гул. Стоны и причитания слышались со всех сторон…

В начале танца старик был ошеломлен. Он бросил взгляд на одного младшего жреца, на другого. Лица их были бесстрастны. Старик стал исподволь наблюдать за людьми, заполнившими храм. Он хорошо знал танец целомудрия. И тем сильнее был потрясен невежеством толпы.

«О боги!» — мысленно восклицал он, и старческие слезы, слезы бессилия, огорчения и стыда за всех этих людей текли по его щекам. — «Видно, правда, пришло время обрушить вашу святую кару на этих скотов, готовых в угоду своей похоти сожрать друг друга, как дикие звери в джунглях! Не нужны мне их деньги, самый вид этих людей мне тяжек»…

Он забыл, что сам хотел довести их до экстаза, что дочь поступила вопреки его воле. Он помнил лишь одно: танец целомудрия, почитавшегося богами Индии как высшая святыня, вызвал у этих людей животные инстинкты. И старик считал это худшим из всех возможных святотатств. И он запел одну из самых почитаемых в Индии молитв о всеприсутствии Бога Начала Начал и о всепочитании его. Сначала никто не слушал старика. Но вот его поддержали два младших жреца, затем некоторые из молящихся. И вот уже почти все, стоя на коленях, отрезвев, очнувшись от охватившего их было безумия, пели молитву, повернувшись лицом к изваянию.

На следующий день еще большие толпы верующих продолжали благоговейно штурмовать храм. Старик заметно сдал. Он появлялся в храме лишь через каждые пять-шесть часов и, пробыв там час-другой, возвращался в хижину, отдыхал. Раза три он заходил в боковую пристройку к храму проведать Джайну. Но она спала, не просыпаясь, вот уже более полусуток. И постепенно гнев на дочь остывал в его душе.

«Все-таки чудо свершилось, — думал он, лежа в хижине на циновке. — И только благодаря ей — дочери Лейлы. О-хо, дочери Лейлы… А за ослушание я ее накажу — отдам в услужение Каррату. Очень уж он просит. И деньги большие предлагает. Пойдут ей в приданое… Отпущу ее на полгода — до следующего праздника Великого Бога»…

Джайна очнулась поздно вечером. В комнате было темно, и она долго лежала, глядела на чуть заметный квадрат окошка у самого потолка. В голове была блаженная пустота — ни мыслей, ни воспоминаний.

За окном послышался трубный рев. «Слонов привели, — подумала Джайна. — Для торжественной процессии в третий день праздника»… Она встала с циновок, ощупью нашла свои одежды, накинула их на себя и, открыв дверь, вышла из храма. Накрапывал мелкий дождь. То тут, то там черное полотно неба вспарывали кинжалы молний. Издали докатился первый удар в небесный барабан. неожиданно поднялся сильный ветер.

Джайна не без труда добралась до своей хижины. Она хотела уж было войти, как вдруг услышала чьи-то голоса сквозь неплотно прикрытые двери. Заглянув в щель, девушка увидела отца и незнакомого ей человека.

— Ты богатый купец, Каррат, — говорил отец. — Что ты торгуешься, как мелкий лавочник?

— Ты просишь слишком много, достопочтенный жрец, слишком много… В конце концов, твоя дочь — не принцесса, — отвечал незнакомец.

— Она тебе будет чай подавать в постель. И массаж делать. И танцевать для тебя будет… Ты видел, чтобы еще кто-нибудь так танцевал в наших местах?

— Так что — сделка? — купец протянул старику жирную короткопалую руку.

— Я от своей цены не отступлю, — мотая головой, бормотал старик. — Ты же должен понять — я отдаю тебе самое дорогое, что у меня есть на свете. На полгода лишаюсь любимой дочери!..

— Придется накинуть на твои родительские чувства! — со злой издевкой проговорил Каррат. — наживаетесь вы на мне, достопочтенный жрец!.. Ну да ладно, — чего не сделаешь из уважения к служителю Великого Бога!

И широкая ладонь купца будто всосала в себя сухонькую пятерню старика.

— Сделка! — сказал Каррат.

— Сделка, — вздохнул старик и уставился на двери невидящим взглядом.

«Сделка! — ужаснулась Джайна и метнулась прочь от хижины. — Продал! Отец продал! — бормотала она. — Продал! Продал! Продал!» Ноги сами несли ее мимо храма, вниз по тропинке, к Священной реке.

Не удержавшись на ногах, Джайна скатилась вниз по скользкой тропинке. Поднялась, вытерла грязь с лица и, спотыкаясь, падая, двинулась вперед, в темноту бурной ночи — куда-нибудь, куда угодно! Лишь бы подальше от того места горя и страха, где она чуть было не стала рабыней какого-то неизвестного ей человека…

Взобравшись на невысокий бугор, девушка начала было спускаться с него, как вдруг земля под ней словно бы расступилась, и она куда-то провалилась. Она не ушиблась. вскрикнула от испуга. Ноги ее тонули в густой траве. Над головой не видно было неба. Низинка, в которой очутилась Джайна, была вся покрыта кроной старого баньяна. Девушка стояла не дыша, боясь пошевелиться. Раздался слабый, сухой щелчок, и при показавшемся ей ослепительном огоньке спички Джайна увидела испуганное лицо молодого парня. Спичка погасла.

— Ты — дочь жреца? — спросил из темноты после некоторого молчания изумленно-восторженный голос.

— А ты кто — бродячий саньяси? Святой?

— Святой! — парень насмешливо присвистнул. — Я — рабочий с завода.

— Зажги еще спичку.

Снова вспыхнул огонек. теперь он не казался ей таким ярким, при его свете она успела разглядеть парня. У него было доброе лицо. След полосок на лбу, почти смытых дождем, подсказал ей, что он побывал в храме.

— Что ты здесь делаешь? — спросила она.

— То же, что и ты, — весело ответил парень, — прячусь от дождя!.. А танец твой я не забуду — никогда я не видел такого. И все, кто был в храме, не видели.

Джайна молчала, но бесхитростная похвала парня была ей приятна.

— Ты давно учишься танцевать-то? — спросил он.

— С трех лет…

— Сча-стли-вая! — восхищенно протянул парень и замолчал, подумав, что в его семье, да и во всех семьях подобных ему бедняков, замученных жизнью, никто никогда не танцевал.

Мертвенно-голубым копьем вонзилась в землю молния. Джайна в страхе приникла к парню. И тут же отпрянула, подумав: «Кого больше боюсь — его или молнию?»

— Ты чего, напугалась? — сочувственно спросил он.

— Напугалась, — прошептала она. — А ты?

— Я не трус, нет. Но… молний-то все боятся…

Гроза тем временем утихла. В просветах между тучами высоко засветились одинокие звезды. Постепенно ночь заполнялась привычными звуками: из далеких джунглей донеслось победное рычание тигра; где-то близко тяжело проползла змея — словно кто скомкал бумажный лист; несмело застрекотала цикада, за ней другая, третья. В их нестройный хор вплелся надрывный плач шакала, крик кем-то потревоженной птицы. Началась обычная ночная симфония джунглей. Как сто, как тысячу лет назад…

— Пойдешь домой? — спросил парень.

— Нет, — тихо проговорила Джайна.

— А куда же?

— Не знаю…

— Отчего не домой?

Джайна молчала, разглядывала парня при тусклом свете луны, едва сочившемся сквозь тучи. Высок, строен, плечист. Глаза большие, доверчивые, улыбка открытая, добрая. И руки сильные и ласковые. Это она почувствовала, когда в страхе прижалась к нему. Такому можно верить…

— Отец хочет продать меня купцу, — негромко сказала она. И замолчала, опустив голову.

— Вот что, пойдем со мной, — сказал парень. — на завод пойдем. там люди нужны…

Джайна продолжала молчать.

— Ты не бойся. Я тебя в обиду не дам! Как сестру…

Она подала ему руку, осторожно, трепетно, сложив пальцы доверчивой щепоткой. Он бережно взял ее руку в свою. Ее пальцы были холодными, дрожали.

И они пошли в ночь. Что ждет их? Но парень сейчас не думал об этом. Он вообще ни о чем сейчас не думал. Просто ему хорошо было идти вот так рука в руке — с этой девушкой навстречу утру. Все было для него так необычно. таинственно. Торжественно. И праздник в храме. И ее танец. И гроза. И их встреча. И ее согласие идти с ним. И вот эта ее маленькая рука, которую он теперь бережно держал в своей.

А Джайна думала о том, что отец не хватится ее до утра. Она правильно поступила, уйдя из дома. И вовремя. Лучше делать самую черную работу, чем дать над собою надругаться. Этот незнакомый парень сильный. И добрый.

Шли двое в ночи. Шли, взявшись за руки. Каждый со своими думами и заботами. И так было всегда. Сто. тысячу лет назад. И вокруг было все так же. Только огни завода, тревожно мерцавшие в темноте где-то у горизонта, за Священной рекой, нарушали единение прошедшего с настоящим…

Поставив у ног пустую корзину, в которой она носила землю, Джайна смахнула с лица пот. Прикрыла глаза рукой. отсюда, со дна котлована — его рыли под фундамент третьей доменной печи — едва угадывались контуры высоких труб коксохимического цеха, похожие издали на минареты мечетей, которые она видела на картинке в детстве.

У края котлована показался парень, обнаженный по пояс. Его шоколадный торс, грудь, руки казались литым сгустком мускулов. Джайна залюбовалась им. Как юный индийский бог! А парень, отыскав ее взглядом среди многих сотен людей, махнул ей рукой. Крикнул что-то. Улыбнулся. Ветер унес его слова в сторону, и Джайна ничего не разобрала. Но она тоже улыбнулась ему. Ответно помахала рукой. Парень исчез.

Землекоп наполнил корзину Джайны землей, она с трудом водрузила ее на голову. Двинулась по доскам наверх. тысячи женщин молча плелись нескончаемой вереницей. Вверх с корзинами, наполненными землей. Вниз — с пустыми. Вверх — вниз. Вверх — вниз. День за днем. Месяц за месяцем.

Маленькие дети — а они были у большинства женщин — копошились в грязи где-нибудь тут же, предоставленные самим себе. Плакали, просили есть. Матери не слушали их плача. Они и без того знали, что дети их голодны.

Прозвучал гонг. Наступило время получасового обеденного перерыва. Женщины подобрали детей, уселись на землю. Развязали тощие узелки. В усталом, тупом молчании вяло жевали сухие, постные лепешки, плохо очищенный рис. запивали мутной, тепловатой водой из заводского водопровода. Молчали, уставившись в землю, не видя ни тенистых молодых деревьев у цеховых зданий, ни необъятной небесной голубизны. Ни величественных контуров завода, контуров новой Индии.

Джайна сидела одна, в стороне от всех. Думала она о парне. О том, как славно, что она его встретила. О том, что в следующий праздник Великого Бога Начала Начал они поженятся. И она подарит своему мужу сына. И он будет такой же, как его отец. Прекрасный. Сильный. Добрый…

Кирилл шел к автобусу, чтобы ехать в столовую. Он работал на строительстве Бхилаи уже год. Глядя на его ссутулившуюся спину, на его некрупную фигуру, на раньше времени иссеченное морщинами лицо и поседевшие виски и усы, трудно было представить, что этот пятидесятилетний украинский рабочий-строитель заканчивает здесь, в Бхилаи, свою тридцатую в жизни домну. Много поездил на своем веку Кирилл. Он много строил. И на Украине. И на Урале. И в Кузбассе. И в Казахстане. Семья его — жена и три дочери постоянно жили в Днепропетровске. Сыновья, двое старшеньких — те разлетелись по белу свету кто куда. Дочери же были еще маленькими. Изредка они навещали его. Гостили две-три недели. И снова он оставался один. Сюда же, в Индию, жена и думать не хотела ехать.

Сегодня утром он встретился с Раджаном. Встретился, как со старым знакомым, хотя со Дня Республики, когда они познакомились, минуло едва ли более полумесяца. В разговоре помогала им Рита, переводчица главного инженера строительства Голдина.

— Вот, значит, и свиделись еще раз, — радушно приветствовал Кирилл Раджана. — Теперь не на параде. Теперь, значит, на работе. Переведи-ка ему, Рита, что я рад видеть его.

Девушка бойко затараторила на хинди. Раджан ответил. Завязался вежливо-пустой разговор. Журналист Индии смотрел на рабочего России. И чувствовал, что перед ним — загадка. Явление, которое он был пока не в силах постичь. Ведь это же не инженер, не техник. Рабочий!..

— Что вы любите больше всего на свете? — спросил Раджан.

— Ну что ж, отвечу. Свою семью. Свою землю.

— Как вы понимаете свободу?

— Свободу? — Кирилл помолчал с полминуты. — Это, во-первых, труд по душе. Если я делаю то, что хочу и так, как хочу, а не ради куска хлеба и крыши над головой, считай — я свободен. Это, во-первых, когда никто на другого спину не гнет. если у одного, к примеру, земля и заводы, а у других — ничего, какая же это свобода? Свобода продавать себя и детей своих? Наконец, свобода — это когда я могу делать людям добро.

— То есть, быть меценатом, благотворителем? — уточнил Раджан.

— Совсем не то, — отрезал Кирилл. — Я не о подачках говорю. Человек свободен, когда он всего себя людям отдает. И умение свое, и знания, и сердце. Только тот по земле не зря ходил, кто людям дарил счастье. Пусть хоть самую малость его, — Кирилл улыбнулся. — Вот, значит, как я понимаю свободу, господин Раджан. А так ведь, к примеру, и птица, и рыба свободны. Плыви, лети куда вздумается.

Раджан слушал ответы Кирилла. Думал: «Если бы эти же вопросы задать любому нашему рабочему-индийцу? Вот их тут тысячи вокруг. Что бы они ответили?» И он вынужден был признаться самому себе: «Не знаю. Знаю одно: ответили бы не так, как этот русский рабочий…» Наконец, он задал тот самый вопрос, ради которого он нашел сейчас Кирилла: «Почему вы здесь?».

Кирилл медленно повернулся к детям рабочих. Сказал:

— Мне горько думать, что всю жизнь они будут вот так — в грязи, в нищете.

— Но ведь у вас у самих немало проблем! — воскликнул Раджан.

— Это так, — ответил Кирилл. — Тем более цени. — И, подумав, добавил: — Ты знаешь, журналист, что бывает, когда двое рабочих берутся за руки? А если тысячи? А если миллион?

Раджан молчал. Он отлично знал лозунг о единении рабочих. Молча глядел на Кирилла.

— То-то!..

Спустя час, проходя мимо сидевших на земле женщин, Кирилл невольно задержался взглядом на одиноко сидевшей Джайне. Залюбовался ее красотою.

Он увидел, как к девушке направился знакомый ему грузный подрядчик с мясистым носом, толстыми губами. С этим подрядчиком Кириллу уже доводилось иметь дело по ходу работы.

Толстяк наклонился к девушке и, улыбаясь, стал что-то быстро говорить, размахивать перед ее лицом бумажками. девушка отвернулась от него, закрыв лицо руками. тогда контрактор схватил ее за руки, за плечи. Чуть поодаль Кирилл увидел молодого парня. Бледный, сжав руки в кулаки, он все видел, но не решался подойти к девушке и пристававшему к ней тучному наглецу. В одну минуту Кирилл оказался возле них.

— Не тронь девку, подрядчик! Ну, — тихо, угрожающе проговорил он. Крепко взял подрядчика за плечо. Тот оглянулся, недоумевающе посмотрел кто посмел перечить ему? Но, увидев Кирилла, заискивающе заулыбался. Что-то быстро заговорил.

— Будет болтать! — Кирилл с гневом смотрел в спину поспешно ретировавшегося подрядчика.

«А ведь какой-нибудь наемный писака мог бы сейчас, пожалуй, растрезвонить на весь белый свет, что я „вмешиваюсь“, „нарушаю обычаи“, угрюмо подумал тут же Кирилл. — Но разве можно было стерпеть такое?!»

Кирилл повернулся, чтобы идти дальше, и столкнулся лицом к лицу с парнем. С минуту, а то и больше, они смотрели друг другу в глаза. Ни Кирилл, ни парень не знали языка, ничего не могли сказать друг другу. Парень крепко пожал руку Кириллу. И, глядя в глаза парня, читая в них сдержанную, строгую, а потому более весомую благодарность, ощутив силу его пожатия, Кирилл понял: он ошибался, полагая, что парень не вступился за девушку по слабосилию. «Деньга проклятущая спину гнет. И душу!..»

Так они и разошлись. Не сказав друг другу ни слова.

Джайна с сильно бьющимся сердцем наблюдала за ними. Поняла их молчаливый обмен взглядами. Радость охватила ее.

После работы, вечером, вдвоем с парнем она пошла на их любимую полянку — меж камышей, у небольшой реки, огибавшей завод. Она расспрашивала его про русского, но парень ничего не мог ей сказать. Он даже не знал, как того зовут.

По небу плыли облака. Но вот выглянула луна. Было тепло, тихо. Слышался несвязный шепот. То ли камышей. То ли влюбленных. И — неумолчное дыхание завода. С его домнами и мартенами. Электростанциями и батареями. Прокатными станами и блюмингами. Автокарами и паровозами…

Джипы мчались наперегонки вдоль прокатного стана. Горячий ветер гудел, ошалело посвистывал в ушах, вышибал слезу. Одну машину вел Раджан, другую — Виктор. Строители разошлись на обеденный перерыв, не видно было ни души.

Вылетев на пустырь сквозь гигантский проем, который через несколько недель затянет тыльная стенка стана, джипы разом остановились как вкопанные. Водители взглянули друг на друга и громко рассмеялись.

Виктор спрыгнул на землю, подошел к краю котлована, в нескольких метрах от которого они затормозили. Вскоре к нему присоединился Раджан. Они отирали пот с лица, молча разглядывали котлован, сверкавшую справа за ним серебряную громаду коксохимического цеха.

— Это роют под фундамент домны? — Виктор взглядом показал на котлован.

— Да, — Раджан кивнул. И тут же уточнил: — Третьей.

— Потрясающе! — воскликнул Виктор. — Все потрясающе: и размеры завода, и размах строительства…

— И новизна технологии, — подхватил Раджан. — Я уже не говорю об отношении твоих соотечественников к моим. Это особая, я бы сказал, великая тема. Впрочем, ты об этом услышиль не раз.

— Ты ведь знаешь, браток, я впервые в Бхилаи, как я ни рвался сюда с первых дней, — сказал Виктор. — Однако я успел побывать на фабричках и заводиках в северных и западных штатах. Я не хочу сравнивать — это было бы некорректно. Но вот ощущение… ощущение такое, словно из знойной безжизненной пустыни попадаешь внезапно в оазис созидания, труда… — Он помолчал. Потом торопливо добавил: — Говорю это вовсе не потому, что Бхилаи строится с помощью Советского Союза. Просто…

— Я этого и не подумал вовсе, — с улыбкой отозвался Раджан. Существует на свете такая штука, как объективная истина. Нет, мне другое вспомнилось: как-то Неру сказал, что новостройки свободной Индии современные храмы нашей страны. Его сравнение мне кажется более точным.

— Тем более, что его можно неплохо обыграть в прессе, подхватил Виктор.

— Например?

— Ну, хотя бы так: «Безбожники-большевики усердно помогают возводить новые храмы набожной Индии».

— Пять рупий за идею! — воскликнул Раджан, записывая слова Виктора в блокнот. При этом он в который уже раз за эти дни подумал, что правильно сделал, согласившись на совместную с Картеневым поездку в Бхилаи. Разумеется, правая пресса могла бы без труда «сыграть» на подобного рода альянсе: «красный» дипломат нагло обхаживает буржуазного индийского журналиста. Но когда он рассказал о своих опасениях Маяку, тот оторвался от еще влажной полосы газеты, жестко сказал: «Главное — это то, что у вас чистая совесть, Раджан. Чьи-то возможные сплетни, даже — допустим печатные? Собака лает, а караван идет».

Примерно о том же думал и Виктор Картенев. Когда он рассказал Бенедиктову о своем желании отправиться в Бхилаи вместе с Раджаном, посол его поддержал. «Судя по его репортажам из Бхилаи, опубликованным в „Индепендент геральд“, господин Раджан-младший — честный человек и объективный журналист. Многое в нашей психологии, в нашем советском характере понять ему трудно, это чувствуется. Здесь вы ему сможете помочь. В свою очередь, он знает на заводе все и всех. Так что поездка обещает быть взаимовыгодной». Завершая разговор, сказал: «Желаю успеха в этой вашей первой самостоятельной командировке. Я напишу два письма — главному инженеру Голдину и доменщику Кириллу. Вам их утром передаст дежурный»…

Прозвучал гудок, недолгий и негромкий. Раджан посмотрел на часы, вопросительно взглянул на Виктора:

— Ты не забыл, что сегодня генеральный директор сразу же после обеденного перерыва ждет нас к себе на ленч?

— Отлично! — воскликнул Виктор. — Ты напомнил мне, что я голоден, как шакал.

Теперь джипы едва ползли между цехами, котлованами, пакгаузами, временными административными домиками. Люди были на самом дне котлованов и на крышах высоченных, недостроенных еще зданий цехов, на стенах, на трубах, на дорогах — повсюду женщины с детьми, примостившимися у них на бедре, подростки с лицами взрослых, мужчины, седые, сгорбленные в 35–40 лет.

«Сыновья небес!» — вспомнил Виктор сказанные как-то Неру слова о тех, кто находится на самой низшей ступеньке социальной лестницы Индии. Бронзовые, черные, коричневые, почти белые, они приехали сюда со всех концов страны, говорили на десятках языков и наречий, поклонялись Христу, Будде, Магомету, мудрым богам и прелестным богиням. Но было, было нечто такое, что единило всех этих людей, столь непохожих, столь разных стройка, завод Бхилаи. Юноши и девушки, а их было много, выделялись среди других задорно блестевшими глазами, белозубыми улыбками, громкими, незатейливыми шутками.

Виктор ехал следом за Раджаном. «Десятки и десятки тысяч, — не переставал удивляться он. — Как же низка должна быть здесь производительность труда. Зато занятость, занятость велика. И пусть заработок ничтожен, она не дает умереть с голоду сотням тысяч людей. А сколько понадобится десятков лет, чтобы обеспечить всем индийцам безбедную жизнь. Но ведь этот завод — ступенька к такой жизни».

Люди несли на головах, везли на тачках, тащили волоком корзины с землей, кули с цементом, доски, бревна, инструменты, трубы, листовое железо, рулоны проволоки, передавали по цепочке, длиною чуть не в милю, кирпичи. И сквозь это людское месиво ухитрялись протискиваться караваны ослов и верблюдов, грузовики, автобусы, нескончаемые товарные составы. В воздухе висел неумолчный гул. Лязг металла, людской говор, крик животных, гудки машин сливались в единый мощный голос стройки. И день и ночь над Бхилаи висело мутно-серое облако дыма, пыли и пара…

Генеральный директор государственной корпорации «Индиа стил лимитед» Рамасингх встретил гостей в вестибюле своего обширного особняка. Окна в нем были плотно закрыты тяжелыми шторами. И хотя обычного шума кондиционеров не было слышно, приятно поражала устойчивая прохлада.

По древнеиндийскому обычаю Рамасингх поднес правую руку ко лбу, склонил голову, развел обе руки широко в стороны: «Все, что есть у меня ваше, гости дорогие!». Тотчас двое слуг подали Виктору и Раджану на маленьких подносах небольшие мохнатые полотенца. Они были такие холодные, словно их только что сняли со льда. «Какое блаженство! — Виктор зажмурился, вытирая голову, руки, шею. — Райская благодать в самом эпицентре убийственной, удушающей, адской жары!»

Рамасингх дважды — слева и справа — обнял Раджана, на мгновение прижался к его лицу одной, затем другой щекой; с Виктором же поздоровался едва заметным кивком. И заспешил в глубь дома, показывая путь.

Из вестибюля они попали в малую гостиную, обставленную изысканной мебелью из розового дерева. В нескольких хрустальных вазах едва тлели ароматические палочки и по комнате плыл сладкий, дурманящий запах. Несколько картин голубели, розовели на стенах бледной окраски. Следующим был «Зимний сад». Здесь не видно было ни стен, ни потолка, ни пола: все затянуто покровом зелени. Причудливые тропические растения, деревья, кустарники. В северной половине сада находился бассейн — десятиметровый квадрат, облицованный голубым, «лунным» мрамором. «Бассейн-то проточный, изумлялся Виктор. — Даром что полон, — вон из разинутого львиного зева над дальней стеной бьет струя». Вслух спросил:

— Почему вы называете этот сад зимним? Разве в Бхилаи бывает зима?

— Нет, конечно, — вежливо улыбнулся хозяин. — Но в нашей пыльной, сухой жаре вся эта пышная зелень моментально увяла бы.

Наконец остановились в главной гостиной, в просторном, полутемном с высоким потолком зале, в котором почти не было мебели. Полы застилали старинной работы ковры со строгими узорами. Повсюду были разбросаны разных размеров подушки, обтянутые цветной кожей и тканями ручной работы. Рамасингх сказал что-то старшему слуге — сухому, мрачному старику в красной феске, с седой козлиной бородкой и пушистыми черными бровями, который тенью скользил за ним. И через мгновение в зал были внесены три широких низких кресла. Слева от каждого из них появился столик с легкими закусками.

Теперь, привыкнув к полумраку, Виктор мог как следует разглядеть хозяина. Сухощавый человек среднего роста. На вид ему можно было дать лет шестьдесят. Темный в белую полоску парижский костюм-тройка. Жидкие волосы, выкрашенные хной, расчесаны на прямой пробор. Ни бороды, ни усов, черты лица мелкие, незначительные. Тем сильнее поражали мощный с глубокой ямкой подбородок и крепкие белые зубы. Бледно-серые, умные, усталые глаза. «Вот он какой, — этот директор…»

— Значит, вы находите, что изменения на заводе значительные? спросил Рамасингх Раджана, принимая бокал с ледяным шербетом из рук старшего слуги.

— Значительны? Они попросту феноменальны! — воскликнул Раджан. — Если подобные темпы сохранятся, пуск первой очереди произойдет точно в соответствии с фантастическим планом русских! — И добавил, обращаясь к Виктору: — Для вас, русских, возможно, это явление обычное. Здесь же неслыханное чудо.

— Я учился в Англии, работал в Америке, бывал подолгу в Японии, спокойно сказал Рамасингх. — Смею вас заверить, таких темпов на Западе не знают.

— Вы в этом доме впервые, не так ли? — продолжал Рамасингх, обращаясь к Раджану. И тут же повернулся к Виктору. Еще год назад на этом месте, где мы сидим, резвились обезьяны, охотились тигры, сотнями гнездились змеи. А теперь…

— Господин Рамасингх, я давно хотел вас спросить вот о чем — когда завод заработает на полную мощность, найдем ли мы применение всей его продукции? — проговорил Раджан.

— Иными словами, господин Раджан, нужен ли такой мощный завод Индии?

«Вот это да! Как сказал бы наш боцман Гаврилыч — Карамба! — подумал Виктор. — Мне даже и в голову прийти подобное не могло».

«Старый коршун прикинется сейчас вегетарианцем, — зло усмехнулся Раджан. — Дальновидностью завидной щеголять будет. Понимает, что Картенев сообщит об этом разговоре, самое позднее через две недели, в Москву».

— Вопрос правомерен. Мы — развивающаяся демократия, едва ли не самая крупная в мире. И едва ли не самая молодая. А стране нашей сотни веков. основа основ ее — деревня и соха. для деревенской страны и сотой части продукции Бхилаи предовольно. Однако научно-техническая революция способна трансформировать даже Индию — и, полагаю, в короткие, сравнительно короткие сроки — в промышленного гиганта. Тогда и ста Бхилаи будет мало.

— Вы словно чего-то недоговариваете. Словно все это проблематично, заметил Раджан.

— Проблема тут одна, — Рамасингх подождал, когда старший слуга налил ему еще стакан шербета, взял горсть фисташек. Каким социальным путем пойдет развитие нашего общества? И что в нем возобладает: частная или, скажем так — общественная инициатива?

— И что же, позвольте полюбопытствовать, зависит от решения этого вопроса в ту или иную сторону? — спросил Виктор.

— При частной инициативе нам потребуется сто Бхилаи. Их будет даже мало. При общественной много даже одного. Мы до того нищи, что и один такой завод являет собою непомерное бремя для нашей экономики. Требуются гигантские капиталовложения, которых у государства нет. Они есть у частного сектора, есть за границей. Парадокс, увы!.. Но не из парадоксов ли соткана вся наша жизнь?

— В октябре 1917 года Россия тоже была нищей. Сегодня она помогает вам возводить Бхилаи, — сказал Виктор.

— Сегодня не семнадцатый год, — задумчиво парировал Рамасингх. — И Индия — не Россия. По моему глубокому убеждению, ни ваш путь, ни ваш опыт у нас неприемлемы.

— Путей может быть много, — сказал Виктор, волнуясь, главное, чтобы целью было счастье человека!

— Именно эту цель мы и ставим перед собою, — обезоруживающе дружелюбно улыбнулся хозяин русскому. — Именно эту цель. Она записана в наших древних ведах, которые священны для каждого истинного индийца. не так ли, господин Раджан?

Перешли в столовую. Буфет, посудные шкафы, большой овальный стол, резные стулья — все из черного дерева — придавали ей угрюмый вид. резко выделялось на темном фоне серебро с позолотой.

— Сегодня у меня были англичане и японцы, — Рамасингх расправил на груди салфетку, попробовал суп-пюре из спаржи. Основательно знакомятся с заводом. Приезжают не в первый раз. Хотят, знаете ли, сталь нашу покупать. Вот ведь как — до первых плавок еще сотни часов, а мы уже заказчиков в очередь выстраиваем. Западных! Про соседей я и не говорю.

— Эти заказчики, видимо, потому сюда спешат, что знают качество русской стали, — сказал Раджан.

— Может быть, может быть, — меланхолично ответствовал хозяин. И, посмотрев на Раджана, продолжал так, словно он вспомнил нечто такое, о чем все время собирался рассказать, но что неизменно ускользало из его памяти: — Да, господин Раджан, здесь гостил три дня назад ваш достопочтенный отец, господин Раджан-старший. Он, собственно, и поведал мне, что вы вот-вот приедете со своим русским другом…

Рамасингх продолжал еще что-то говорить, но Раджан уже не слушал его. «Отец знакомится с Бхилаи?! Он ведь и шагу зря не ступит. Значит, он правду говорил тогда в ресторане в Дели? Значит, задумал что-то предпринять здесь, в Бхилаи…»

— Недель шесть назад случилось страшное, — говорил Кирилл Раджану и Виктору. Разговор происходил на верхней площадке второй домны, где со своей бригадой работал Кирилл.

— Рабочий-индиец упал почти вот отсюда, — Кирилл посмотрел вниз. От лесов, на которых они сидели, до земли было метров двадцать пять. — Раз — и насмерть. Был человек — и нет его, словно и не было.

— Не знаете, пособие его семье дали? — спросил Виктор, нарушив довольно долгое молчание.

— Пособие? Семье? — переспросил Кирилл. — Даже хоронить беднягу некому было. Сиротой оказался.

— Плохо, значит, техника безопасности организована, сказал Раджан, делая пометки в блокноте.

— Ерунда! С техникой безопасности все в норме!

— Тогда в чем же дело?

— Ты про рабочую спайку, ну, солидарность, слышал, журналист?

Виктор перевел слово в слово. Раджан улыбнулся.

— Слышал.

— Ни хрена ты, парень, не слышал! — Кирилл в сердцах сплюнул. — А было так. Я поскользнулся и, падая, протянул руку к оголенному кабелю. А в нем напряжение 360 вольт. Еще бы чуток — и крышка мне. А Кришна как увидел, схватил доску, перебил кабель. Меня-то спас. А сам потерял равновесие и… Вот и вся техника безопасности.

— Я слышал, на прошлой неделе погиб русский инженер, сказал Раджан, сорвалась арматура с крана. Это, по-вашему, тоже не имело отношения к технике безопасности?

— Инженер Новиченко прошел через двадцать больших строект, — ответил Кирилл. — Эта была его двадцать первой. И каждый раз словно в бой идешь уж я-то знаю, навоевался досыта. Ну и какой же солдат знает, когда и где его смерть настигнет? Нет, не знает того ни один солдат…

Лиловое солнце растеклось по тугим, мрачным тучам. такие закаты повторялись уже месяц, но дождей все не было. Строителям это было на руку. Случись тропические ливни, они не просто сорвали бы график работ. Малые реки, полуиссохшие ручьи тотчас переполнялись, свирепели, вырывались из своего привычного русла. Через несколько часов разрозненные потоки сливались воедино, сметали все на своем пути.

Сейчас джип, мчавшийся по прямым улицам Бхилаи, вздымал тучи пыли. Кирилл, Раджан и Виктор прикрывали глаза ладонями, старались дышать через нос. Поселок, по которому они проезжали, возник на месте, отвоеванном человеком у джунглей. Крохотные уютные коттеджи для рабочих тянулись ровной цепочкой с севера на юг и с востока на запад. Голые детишки играли прямо на дороге перед своими домами. тут же возлежали буйволы, собаки. Однако жилищ не хватало. За границами поселка возникали хаотичные скопища глинобитных лачуг. там-то порою и вспыхивали эпидемии холеры и тифа.

— Вот ты меня в Дели на празднике — и еще раз, позднее уже здесь, спросил, почему я сюда приехал, — впервые за всю дорогу с завода заговорил Кирилл. — Моему ответу ты не очень-то поверил, я же видел, видел!.. Тогда я, мил человек, с другого конца зайду, задам тебе вопрос, а ты над ним очень даже крепко подумай. Ты, наверно, так полагаешь, что Советы строят с вами здесь такой современный завод потому, что у них у самих таких заводов сколько хочешь. По технологии, по автоматике, по главным показателям нету у нас ни одного такого завода на всю нашу огромную страну. Это говорю тебе я, рабочий, построивший более тридцати домен — на юге, на севере, и еще кое-где. Вот об этом подумай, покумекай на досуге!

— А чтобы тебе легче было думать-кумекать, — переведя слова Кирилла Раджану, сказал Виктор, — я тебе задам такой наводящий вопрос: может ли быть по-настоящему нравственно здоров и счастлив человек, если рядом с ним столько страданий, лишений и невзгод? Может ли он сладко пить и сытно есть, когда по соседству с ним люди вынуждены класть зубы на полку? Хочу повторить мысль Кирилла: здесь есть над чем подумать.

Здание гостиницы, в которой находилось общежитие советских строителей, возникло внезапно. Скрытое небольшим холмом, оно взметнулось вдруг ввысь всеми своими пятнадцатью этажами, гостеприимно засверкало широкими окнами.

«Каким блаженством может быть обыкновенный душ, даже не прохладный, даже тепловатый, — думал Виктор, растирая тело намыленной губкой. — А три-четыре года назад!.. Палатки, бездорожье, звери и змеи. Ни нормального питания, ни света. А теперь вот — комфорт в нескольких минутах езды от каменного века, от этих нищих деревушек…»

Закутавшись в голубую махровую простыню, он подошел к окну. темнело. Кондиционер гудел монотонно, устойчиво. Далеко-далеко, где-то за Священной рекой, едва затеплились разрозненные огоньки.

«Что там горит: лучина, свеча, факел? Какой светильник минувших веков, канувших в Лету тысячелетий? Боже мой, как тяжко вытащить человека из топких столетий предыстории в сегодняшний день!.. Тяга к земле пересиливает разум, страх оказывается сильнее любопытства. Тяга к земле… Откуда она в человеке? Сколько еще пройдет времени, прежде чем отомрут собственнические инстинкты, границы и межи? Говорят, где-то совсем рядом, за Священной рекой на скале стоит один из древних храмов Индии. Индийцы убеждены, что там наверняка найдешь ключ к решению всех проблем, бальзам от всех недугов, заклинание от всех проклятий. Ой ли…»

Час спустя Виктор, Раджан и Кирилл встретились, как и договорились, в фойе первого этажа.

— Ну что, заглянем к Голдину? — предложил Кирилл. Он раскраснелся, глаза блестели. Бледно-лимонная рубашка — безрукавка с открытым воротом, отлично отглаженные белые брюки, легкие светло-серые ботинки — все это молодило его.

В этот момент к Кириллу подошел дежурный по гостинице, почтительно сказал:

— Вас мужчина с девушкой спрашивают.

— Кто бы это мог быть? — удивился Кирилл.

— Понятия не имею, — ответил дежурный. — Индийцы.

— Гм… ну что ж, — Кирилл помедлил, махнул рукой, — зови!

Через минуту дежурный подвел к Кириллу посетителей. Мужчине было лет сорок. Плотный крепыш с бритой наголо головой, в белых шароварах и белой же рубахе навыпуск. В руках он держал белую шапочку. Девушка, несмотря на просторно спадавшие широкие складки белого с золотом сари, казалась маленькой и хрупкой.

— Ахмад! — радостно воскликнул Кирилл. — Что случилось? Почему такой нарядный? И кто девушка?

Последовал двойной перевод — Виктор говорил Раджану по-английски, а тот переводил Ахмаду на хинди. Начал говорить Ахмад — все повторилось, но в обратном порядке.

— Вчера меня заводская комиссия признала рабочим высшей квалификации, слава богам!

— Конечно! И мы отметим это событие всей бригадой. Устроим чай царский.

— Но закон моих предков велит мне особо отблагодарить благодетеля. Ты, господин Кирилл, мой высший благодетель. Ты научил меня работать, спас от голодной смерти всю мою семью.

— Ахмад, как тебе не стыдно? Ты сам всему научился, сам стал кузнецом своего счастья. Я только чуть-чуть помог. Не стоит об этом вспоминать!

— Великий Созидатель запрещает мне забывать сделанное другими добро. Ибо как же тогда станешь отличать добро от зла?

— Ну, ладно, ладно… Что ты хочешь-то?

— У меня нет денег купить тебе дорогой подарок. Но у меня есть красавица-дочь. Ты здесь сейчас одинок. твоя семья далеко. тебе неуютно, тоскливо. Я решил так — пока не приедет твоя жена, пусть моя дочь будет с тобой. она будет служить тебе, подчиняться тебе во всем. Она будет твоей покорной рабой. И она будет счастлива — верно ли я говорю, Буйя?

Девушка испуганно улыбнулась, поклонилась Кириллу.

— Ахмад! Как ты только мог такое придумать!

— Моя Буйя тебе не нравится? О, добрые боги, зачем я дожил до этого дня?

— Твоя дочь завидная невеста. У нее счастье впереди, любовь впереди. А ты вон что! Лучшая мне награда видеть, как трудовой человек спину распрямляет.

— Тебе не нравится моя дочь!.. Горе мне, что же я могу поделать? Больше у меня ничего нет. Не позорь меня.

— Встань сей же момент! Мне нравится твоя дочь, Ахмад. Очень нравится. Пусть она будет и мне дочерью. Пусть приезжает ко мне на Украину, будет сестрой моим детям.

— Не хочешь — не надо. Я тебе год половину своей зарплаты отдавать буду.

— Ахмад, дружище! Успокойся, совсем ничего мне от тебя не надо. Я знаю, тебе стало лучше жить на этом свете — и мне хорошо.

— Горе мне! Дочь не хочешь, деньги не хочешь.

Ахмад ушел, сгорбившись и бормоча себе что-то под нос. За ним последовала Буйя, закрыв лицо концом сари.

— Если у всех рабочих вашей бригады есть дочери-красавицы, можно открывать гарем, — нарушил, наконец, молчание Раджан. Он улыбался, но улыбка была грустной.

— Грешно смеяться над горем! — со вздохом сказал Кирилл.

— Я не смеюсь над горем, — возразил Раджан. — Моя улыбка рождена горем. Горем бессилия…

— Сейчас самое время набирать вам силу, — горячо вмешался в разговор Виктор. — Именно сейчас.

— Если бы вы только знали, как тяжко, как невероятно тяжко набирать эту силу, — негромко сказал Раджан. — Сколько препятствий, сколько противодействий, сколько враждебных сил!..

Голдин жил на втором этаже. Они быстро поднялись по центральной лестнице и пошли по длинному коридору. по путавшимся под ногами детишкам, по обрывкам фраз, долетавшим из-за неплотно прикрытых кое-где дверей, по доносившимся оттуда устойчивым запахам кушаний чувствовалось, что люди обосновались здесь надолго. И, хотя условия для жизни у них были, пожалуй, далеки от идеальных, повсюду слышались смех, громкие веселые голоса.

— Эх, хлопцы, — говорил Кирилл, бросая веселые взгляды на поспевавших за ним Раджана и Виктора, — а чем нас сейчас главный инженер угощать будет? То-то, не знаете. А я знаю. Его старшая дочь письмо прислала. И он обещал его прочитать. А в письме рассказ про конкурсна наикращую песню в Киеве. О, пришли!

И с этими словами он постучал в дверь комнаты. Тотчас послышался низкий, с хрипотцой голос:

— Милости прошу!

Хозяин сидел на диване, держа в руках небольшой раскрытый томик. Очки он сдвинул на лог и приветливо смотрел на входивших.

— Наши газеты пишут, что русские в Бхилаи работают дни и ночи, чтобы пустить первую очередь завода в срок, — Раджан засмеялся.

— А то, что вы видите здесь, увы, не соответствует подобным репортажам. Ну, скажите, не соответствует? — спросил Голдин. Он встал, положил книгу на диван и пожал руки гостям.

— Не знаю, — неуверенно ответил Раджан.

— Голдин достал из буфета бутылку, четыре рюмки.

— Садитесь за стол, друзья. Только что получил от жены в посылке «Цинандали». Славное вино!

Кирилл откупорил бутылку, разлил по рюмкам. Сказал:

— За то, чтобы хорошим людям наконец стало хорошо, а плохим наконец-то плохо!

— Это первый свободный вечер за полгода, — сказал Голдин, смакуя вино. — Да, точно, за полгода. Не ахти какая доблесть, конечно, при обычных условиях… Только проходит ли хоть одна крупна стройка в обычных условиях? Нет таких строек нигде в целом мире!

— Верно — нет, — подтвердил Кирилл.

— Одних лихорадит с поставками оборудования и стройматериалов, других — из-за нехватки или избытка рабочей силы. Не хватает электроэнергии, слишком удалены сырьевые базы. Да чего только не бывает, продолжал Голдин. — Иной раз от отчаяния некоторые готовы хоть в петлю лезть…

— А вы? — Раджан с интересом разглядывал главного инженера. Голдин был в синем шерстяном тренировочном костюме, в мягких открытых туфлях весь домашний, уютный. Светло-синие глаза на бронзовом от загара лице, широкие скулы, льняные, выгоревшие волосы.

— А мы? — переспросил он, посмотрел на Кирилла, рассмеялся беззаботно, от души. — А мы другой породы!.. — Помолчав, продолжал: Бывало, не спали по трое-четверо суток, не ели по пятеро. На металле в мороз лоскуты кожи оставляли. И в рукопашную ходили. И к пушкам становились…

— Ваша главная проблема сегодня в Бхилаи? — спросил Раджан.

— В первой серии своих очерков о Бхилаи вы уже писали о некоторых наших проблемах… Писали и о том, что мы предложили всего лишь 2,5 % годовых при погашении задолженности по кредитам и тем самым сбили кабальные условия западных фирм. Писали об искусственно сдерживаемой нами самими механизации работ. Действительно, посмотрит непосвященный на всю эту армию землекопов и кули, и подумает: «Ну и проект русские подготовили! Как во времена Рамзеса П — все вручную».

— Я видел своими глазами первоначальный проект, — сказал Раджан. Почти все работы были механизированы. Более того, почти все оборудование для этого было получено. Вон оно, ржавеет под дождями, — он махнул рукой в сторону открытых складских площадок. — На ходу, по нашей же просьбе, проект максимально «упростили», переделали — чтобы увеличить занятость, не дать умереть десяткам тысяч семей…

— Что делать, разумом понимаешь: в век НТР вручную переворачивать десятки тысяч кубометров грунта — технический вандализм. А сердце приказывает — Бог с ними, с техническими нормами, надо спасать голодающих, если их можно спасти. Наше участие в стройке четко определено межправительственным соглашением, — Голдин встал, прошелся вдоль стола, разлил вино по опустевшим рюмкам. — Разработка проекта, поставка оборудования, присылка специалистов для монтажных работ. И здесь проблем, как мне представляется, нет. Собственно строительные работы — дело индийской стороны. И хотя завод является собственностью «Индиа стил лимитед», все проблемы мы рассматриваем как свои собственные.

Но проблема проблем — кадры. Построить хижину — и то уменье нужно. Построить завод заводов невозможно без строителей высшей квалификации. Их нет…

— Где же выход?

— Я не буду распространяться о подготовке инженерных кадров в СССР вы знаете, что в наших технических вузах учатся сотни индийцев. И заметьте — от друзей у нас никаких секретов нет. Все, что знаем сами, передаем вам. Но это инженеры, можете возразить вы. А рабочие, что делать с рабочими? Готовить их на месте. Это мы и делаем. Курсы, школы. Но лучшая, на мой взгляд, учеба — это практика. Каждый советский мастер должен подготовить десять индийских мастеров. Вот Кирилл Степанович — он уже подготовил двадцать пять человек…

Виктор слушал диалог Голдина с Раджаном. И думал о том, как неустроенно живет главный инженер. Одна комната — она же спальня, и столовая, и гостиная. Мебель — стол, стулья, диванчик, кровать. Был, правда, еще маленький холодильник.

— А как трогательно-благодарны умеют быть вши соотечественники, господин Раджан! Совсем недавно один парень из бригады Кирилла предложил ему свой месячный заработок.

— Другой прислал дочь, чтоб спала со мной, — вставил Кирилл.

— Верно, — подхватил главный инженер. — Какая красавица! И совсем девочка — лет тринадцать-четырнадцать.

— Только что эти истории повторились! — воскликнул Виктор. И поведал о визите Ахмада и Буйи.

— Веками на моей родине англичане отучали людей быть людьми, — глядя Голдину в глаза, говорил Раджан. — И мои соплеменники знали лишь два самых надежных вида благодарности: деньги и живой товар. Вы не просто строите завод и учите строить. Вы принесли мораль, неслыханную и непонятную. Бьюсь об заклад: и тот, кто предложил вам деньги, господин Кирилл, и тот, кто прислал дочь, и Ахмад и Буйя до сих пор недоумевают — почему вы отказались. Ведь у нас это так же естественно, как оплата труда врача или юриста.

Голдин хотел что-то возразить, но Кирилл его опередил:

— Зачем считать всех дурнями? Они меня поняли как надо. Рабочий рабочего всегда поймет, я знаю, что говорю!

Виктор смотрел на синий тренировочный костюм Голдина и вспоминал, как они с Раджаном впервые увидели главного инженера дня два-три тому назад днем на заводе. В защитной каске, в сером ладном костюме, он шагал размашисто и твердо по заводскому двору, направляясь к первой домне. За ним шли десятка три инженеров-строителей, подрядчиков, администраторов. На ходу он коротко и властно отдавал приказания. Скупым жестом указывал на недоделки — и туда тотчас устремлялся один из его помощников, чтобы довести, исправить, переделать. «Маршал-строитель», — подумал тогда Виктор.

— А мы ведь к тебе на письмо пришли, — сказал Кирилл, — когда главный инженер кончил отвечать на очередной вопрос Раджана. — И на песню!

— Письмо? — Голдин вдруг будто осунулся, посуровел. Будь у него в гостях один Кирилл, он рассказал бы, что жена второй месяц лежит в онкологической клинике — подозрение на рак. При малознакомых же говорить об этом не хотел.

— Письмо как письмо… Отнюдь не шедевр эпистолярного жанра. Впрочем, если хотите, могу прочесть вот отсюда несколько строк. Он взял с дивана книгу, которую листал перед их приходом. — Есенин… Только на чужбине я понял, какой это пронзительно-русский поэт… 3Спит ковыль. Равнина дорогая 3И свинцовой свежести полынь. 3Никакая родина другая 3Не вольет мне в грудь мою теплынь… 3Знать у всех у нас такая участь, 3И, пожалуй, всякого спроси, 3Радуясь, свирепствуя и мучась 3Хорошо живется на Руси. 3Свет луны, таинственный и длинный, 3Плачут вербы, щепчут тополя. 3Но никто под окрик журавлиный 3Не разлюбит отчие поля…

Виктор попытался было переводить. Но, посмотрев на восторженные глаза Раджана, завороженно следившего за губами Голдина, так и не дерзнул произнести ни слова…

Через два дня Виктор Картенев и Раджан поездом возвращались в Дели. В купе вагона первого класса, вместительном и прохладном, было тихо, чисто.

— Ты видел, что творится в других вагонах? — раздраженно произнес Виктор, когда они расположились на широких, мягких диванах. — Теснота, жарища, вонь!

— У вас в России тоже разные классы на железной дороге, — невозмутимо заметил Раджан.

— Я не в укор Индии! — смутился Виктор. — Просто стыдно ехать вот так, — он повел рукой вокруг, — когда тут же рядом не то чтобы удобств, мест самых паршивых не хватает. Это везде одинаково скверно!

— Поскольку унижает достоинство человека, — добавил Раджан. — Любое, пусть малейшее, ущемление прав унижает человеческое достоинство. Ты знаешь, Виктор, иной раз хочется каплю за каплей всю кровь свою отдать, только бы наступила она, эра всеобщего равноправия. А схлынут эмоции и вдруг начинаешь понимать, что это все из области утопической фантазии. Красивой кто же спорит…

— Я! — раздался громкий веселый голос и в купе вошел плечистый мужчина лет пятидесяти, румяный, кареглазый. Все в нем, казалось, излучало энергию, задор, здоровье — от темных, без проседи, волос и губ цвета спелой клюквы до нарядного коричневого костюма, под которым угадывались могучие мускулы.

— И спорить буду не с тем, что красивая, а с тем, что утопическая фантазия! — продолжал он.

— Постойте, — проговорил Виктор, — мы же с вами на совещании у главного инженера Голдина встречались. Инженер-энергетик Иван Левченко из Днепродзержинска?

— Он, — улыбался тот, крепко пожимая руки Виктору и Раджану. Обосновался в соседнем купе. Догоняю семью, которую отправил домой. Месячишко поплескаюсь в море в Ялте. Благодать!

— А потом? — спросил Раджан.

— А потом снова воплощать в жизнь «утопическую фантазию»!

— Где же, если не секрет?

— Конечно, секрет. Но вам скажу — в Египте.

— А до Бхилаи вы где-нибудь были? Я имею в виду, как строитель.

— Был, конечно.

— Где же, если не секрет?

— Конечно, секрет. Но вам скажу — в Китае, на Кубе, в Ираке, в Бирме, в Румынии, во Вьетнаме.

— И… не надоело вам мотаться по свету? — удивился Раджан. — Жить без семьи, где придется, есть что попало, спать по три часа в сутки?

— Нет, нисколько.

— Не понимаю! Или какая-то мистика, или бравада, или… извините, неправда.

— Ни то, ни другое, ни третье. «Утопическую фантазию» нужно строить рабочими мозолистыми руками.

— Пожалуй, я знаю, как я назову новую серию статей из Бхилаи, — сказал Раджан. — «Иваны, строящие „Утопическую фантазию“».

— Не слишком ли выспренно, браток? — спросил Виктор.

— Может быть, — задумчиво ответил Раджан. — Может быть… Зато точно!

Поезд, набирая скорость, бежал теперь по невысокому плато. Вот он плавно пошел по дуге и вскоре огромная россыпь огней заполнила все окно купе. Раджан поднялся с дивана, стал смотреть на эти огни. Завод жил, дышал, строился, рос. «Утопическая фантазия»! — думал Раджан.

Глава 35

Прием

Из дневника Виктора Картенева:

«… Мы вернулись в зал. Он все еще был похож на пчелиный улей. Но уже на улей, готовящийся к зимней спячке. Через минуту Карлов подвел меня к молодому парню:

— Господин Наградж, журналист. Виктор Картенев, пресс-атташе нашего посольства. Третий секретарь.

Меня очень заинтересовала ваша статья в одном из воскресных приложений к „Индепендент геральд“ об американском „Корпусе мира“ вообще и в Индии — в частности, — говорю я. Здесь я ничуть не покривил душой, ибо, независимо от задания посла, давно уже интересуюсь этим вопросом. — В том же номере была еще одна статья на ту же тему, написанная господином Раджаном, — добавил я.

— Да-да, — с доброй улыбкой подтвердил Наградж. И продолжал: — Видите ли. „Корпус Мира“, на мой взгляд, — это очень сложный, даже, я бы сказал, запутанный конгломерат. Я, правда, писал об этом полунамеками, но убежден на каждую пару чистых там имеется пара нечистых. Для баланса, что ли. Или чтобы люди все время помнили: „Есть американцы красивые, а есть и некрасивые“. Выбирай, кому что нравится…

Внезапно за моей спиной раздался голос Раджана:

— Разрешите, господин пресс-атташе, засвидетельствовать самое искреннее к вам почтение!

Мы обнялись. Раджан включился в наш разговор. К нам подошел и Карлов со своей собеседницей, сказал, обращаясь ко мне:

— Вот, Виктор, ты хотел поговорить с живым представителем „Корпуса Мира“ в Индии. Прошу любить и жаловать — Беатриса Парсел. Только что из самой глуши джунглей!

Беатриса — совсем молоденькая девушка. Молоденькая и прехорошенькая. Она уже немного навеселе. Не обратив ни малейшего внимания на Раджана и Награджа, она хватает меня под руку и тащит по направлению к круглой комнате. Я оборачиваюсь, машу рукой Раджану: „Пойдем с нами“. Но он напряженно улыбается, кивает головой. Индийцы в знак согласия поводят головой из стороны в сторону, в знак отрицания — кивают. Видно, обиделся парень на бесцеремонность американки. А она ничего вроде бы не замечает. Усевшись на диванчик, говорит:

— А вы мне нравитесь, господин Картенев. — Она снова громко, еще громче прежнего, смеется. — Загадочная славянская душа. Вы знаете, я очень люблю Достоевского. Он пытался раскрыть миру сокровенные секреты русской психологии. Выдать более важную тайну, чем любая военная. Наверно, поэтому он был у вас так долго под запретом. Ну, признайтесь!

— Я считаю Достоевского одним из величайших психологов всех времен. Его гений раскрыл миру секреты общечеловеческой психологии. Хотя его творчество, естественно, уходит всеми корнями в русскую почву. И никто его не запрещал. Конечно, как любой писатель, кому-то он более близок, понятен, кому-то менее. Я, например, могу читать наизусть большие отрывки из его романов…

— Ха-ха-ха! Ну, Бог с ним, с Достоевским. А то вы сейчас начнете цитировать любимых в России Джека Лондона, Теодора Драйзера, Эрнеста Хемингуэя. Ведь правда, вы их считаете самыми американскими писателями? Ах, что я болтаю! Все это пустяки…

Голос ее задрожал, и я подумал, что она вот-вот расплачется. С чего бы это? Подозвав официанта, я хотел дать ей стакан мангового сока.

— Ну нет, господин Картенев, — возразила она живо, быстро овладев собой. — Коль скоро я в русском посольстве, я пью только водку. А не пустяки вот что: вы скверно рисуете нас, американцев, в своей прессе. А местные „комми“ вам, естественно, подражают. Например, как это вы пишете о „Корпусе Мира“?

Она наморщила лоб, словно пытаясь вспомнить что-то.

— А, да — вот: „Это троянский конь американского империализма“. Ну, посмотрите на меня хорошенько, господин Картенев. Разве я похожа на лошадь?

Нет, черт возьми, она была даже красива, эта подвыпившая американка. И уж никак не похожа на лошадь!.. Хотя, может быть, если моя жена еще полгода посидит в Москве, мне любая женщина покажется красавицей.

— За объективность в оценках, — продолжает она. — Дно кверху! Между прочим, как вы смотрите, господин Картенев, на проблему Анастасии? Действительно ли та женщина, которая много-много лет судилась с гамбургским судом, — единственная чудом уцелевшая дочь последнего русского царя? Или она — отважная авантюристка типа княжны Таракановой?

— А вы неплохо знаете русскую историю!

— А вы плохо уходите от ответа!

Тут подошел к нам какой-то хлюст, длинный, прилизанный, представился:

— Тэдди Ласт, корреспондент „Нью-Йорк Таймс“ в Дели!

И, обратившись к моей собеседнице, дружески-развязным тоном сказал: Беатриса, я думаю, нам пора ехать. О'кей?

— Тэд, а господин Картенев тоже любит Достоевского. Только он боится в этом признаться. Русская нация — нация сфинксов. Вот индийцы, — она бросила неприязненный взгляд по направлению к залу, — у них все, как на ладони. Простодушные дети природы!

Ласт мягко взял ее под руку, повел к выходу.

Странная девица, не правда ли? В моих познаниях о „Корпусе Мира“ от этой встречи мало что прибавилось. Разве что они знакомы с нашей историей? С Достоевским? Или с русской водкой? Но кто с ней не знаком?!

Когда остались одни наши, посол по традиции предложил выпить „посошок“ за отбыващего советника. И мне вдруг снова так захотелось домой, так захотелось зачерпнуть пригоршню снега на Арбате, пробежаться на лыжах в брянском или тамбовском лесу, наконец, просто молча постоять у обочины любой российской дороги — с ее ухабами и рытвинами, с деревенькой в стороне, с церковкой на горке и леском речкой под, с нашим солнцем, с нашими звездами над ней. Вдохнуть своего воздуха, напоенного нашей песнью, нашей удалью, нашей радостью и нашей печалью»…

В описанный Виктором вечер, после приема, произошло еще одно событие, о котором не знал Картенев. У подъезда Раджан столкнулся с Беатрисой. Он попытался было пройти мимо, но она окликнула его:

— Господин Раджан, сделайте милость, подвезите меня домой!

И не дожидаясь ответа Раджана, взяла его под руку и вышла с ним на улицу.

Где-то позади них недоуменно бубнил Тэдди. Раджан и Беатриса почти бегом достигли стоянки такси. Мгновение — и маленький «фиат» уже мчал их по засыпающему Дели.

Раджан обнял девушку. Сказал:

— Мне столько надо…

— Не надо, — она положила ему на губы пальцы. — Помолчим.

— Почему? — тревожным шепотом спросил он.

Беатриса снова положила пальцы на его губы. И он поцеловал пальцы. И глаза. И щеки. И губы. Все лицо.

Уже у него дома Беатриса сквозь слезы сказала:

— Ну что я за несчастная? Ты знаешь, я должна завтра лететь в Бангкок, догонять отца.

— Как же жить? — обреченно произнес Раджан. С жалкой улыбкой вглядывался в ее глаза. — Как, ну как нам жить друг без друга?..

Глава 36

Бхилаи — II

За четыре дня до пуска первой очереди завода в Бхилаи в Дели прибыла советская правительственная делегация.

Начались переговоры, конфиденциальные беседы. Протокольные визиты. Ленчи. Обеды.

Посольство, как всегда в дни приезда особо важных делегаций, походило на понятую по тревоге пожарную команду. Раздавались непрерывные телефонные звонки. то звонили из редакций, уточняли биографические данные, правильность написания имен и фамилий, время пресс-конференций. То МИД Индии просил на десять минут отсрочить визит к президенту. Или на пятнадцать минут сократить поездку по достопримечательным местам. То торопили с почтой. То вызывали с докладом кого-то из советников. То просто давали нахлобучку дежурному коменданту за то, что сразу не подошел к телефону.

Совещания — утренние, дневные и ночные — следовали одно за другим. На самых разных уровнях. У подъездов стояло полдюжины машин, готовых в любую минуту сорваться с места. И мчаться, куда угодно. Куда прикажут. Нарочные из дворца и во дворец, связные от делегации и ней проносились каждые десять-пятнадцать минут. Канцелярия работала с отчаянной нагрузкой. Могло показаться, что кое-где есть излишняя суета. Ненужная спешка. Слабая взаимосвязь отдельных звеньев. Но так могло показаться лишь человеку, который не видел весь механизм во всех его деталях. Каждый, выполнявший свои обязанности, знал, что есть единый план, в выполнении которого его усилия тоже кое-что значат.

Человеком, у которого сходились все нити, который в любой момент мог видеть и частности, и целое, и главное направление, и ответвления от него, который двигал в тот или иной момент одному ему известные и послушные рычаги, был Бенедиктов. Окружавшие его меньше всего думали (а некоторые и не представляли вовсе), что каждый такой визит был своего рода экзаменом на прочность и пригодность для Бенедиктова-руководителя, Бенедиктова-организатора, Бенедиктова-политика. Проверкой его умения выложить в течение нескольких суток такой запас энергии и знаний, понимания и такта, изворотливости и мудрости, что он потом неделю-другую не мог войти в обычную повседневную колею. Что многое, очень многое, но — увы! — далеко не все зависело от его прежних взаимоотношений с приезжими, с главными или главным из них.

Как было решено ранее, за три дня до пуска первой очереди завода в Бхилаи выехали Раздеев и Картенев. К ним Бенедиктов решил подключить Карлова и стажера Митеньку…

… За окном вагона Виктор, как и в первый приезд, увидел сначала шлейф дыма, потом трубы завода. Отсюда они казались маленькими. Как карандаши, расставленные у горизонта. Вскоре потянулись станционные склады. Неразгруженные еще и уже загруженные составы на запасных путях. Железнодорожные мастерские. Пристанционные домики, утонувшие в зарослях баньянов.

От вокзала до заводского городка было миль десять. Встретивший посольских Голдин сам сидел за рулем. Неторопливо вел старенький, разбитый, но вместительный «понтиак». Деловито показывал и рассказывал тоном гида, которому до смерти надоели все туристы на свете:

— Здесь, где мы сейчас проезжаем, пять лет тому назад были непроходимые джунгли…

Машина въехала на одну из окраинных улиц городка, ровную, широкую. С аккуратными одноэтажными особнячками, весело глядевшими на шоссе окнами, задернутыми изнутри затейливо раскрашенными занавесками.

— Тогда здесь была лишь грязная деревушка в десять-двенадцать дворов. Сейчас — город, в котором живет более ста тысяч человек. Город, где есть школы и гостиницы, кинотеатры и больницы, магазины и рестораны…

Чем ближе они подъезжали к заводу, тем более явственно чувствовалось его дыхание, пульс. Трубы уже казались гигантскими столбами. Домны горами. Здание проектного стана обиталищем гигантов. И Виктор невольно ощутил ничтожность человека перед этой скрежещущей, дышащей огнем и дымом громадиной. И — величие человека. Ибо все это было творением его разума. Его рук.

Разместили их в новой гостинице. В полутора милях от завода. Под стать ему и гостиница была огромна — двенадцать этажей. Около девятисот комнат.

Виктору со стажером Митенькой отвели двухместный номер. Из его окна, насколько хватало глаз, были видны джунгли. И, глядя на нетронутые, первозданные чащобы, трудно было поверить, что по другую сторону отеля, здесь, в самом сердце целинной Индии люди вызвали к жизни металлургический завод. Завод, равного которому нет ни в Питсбурге, ни в Манчестере, ни в Запорожье, ни в Дюссельдорфе.

На другой день утром Митенька отправился в номер Карлова, куда уже был приглашен Голдин. Втроем они стали дорабатывать проект завтрашней речи главы делегации на общезаводском митинге. Слово за словом. Строка за строкой. Ожесточенно спорили. Все дымили сигаретами. У окна отчаянно тарахтела машинка. Переводчица Голдина Рита тут же перепечатывала готовые странички. Два заводских переводчика, примостившись на диване, переводили готовый текст на английский и на хиндустани. Дверь была закрыта на замок. На телефонные звонки решено было не отвечать. Не отвлекаться. Кончить подготовку речи как можно быстрее. Через полтора часа делегация прибывала в Бхилаи. Раздался особенно продолжительный, настойчивый звонок. Трубку нехотя взял Голдин.

— Да, я. Ну, что тебе, Толя? Что?! Прошу потише, товарищи. Да не тарахти ты, Рита!

Молча, угрюмо слушал, что ему говорил какой-то Толя. Прежде чем положить трубку, спросил:

— Делегация прибывает вовремя? Та-ак… Им сообщено? Ну, ладно. Сейчас буду!

— Звонил помощник представителя генерального поставщика, — сказал он. — На следующей неделе, в связи с окончанием первой очереди, дирекция завода решила уволить тридцать тысяч строительных рабочих. Объявлено им об этом было вчера утром. Только что на заводе вспыхнула забастовка протеста.

— Ой ты, мама родная! — охнула Рита и прикрыла рот руками.

Голдин укоризненно посмотрел на нее. Обращаясь к Карлову, сказал:

— Мне надо срочно на завод. Рита, закончишь печатать не уходи. Можешь понадобиться. И вы, братцы-толмачи, тоже.

— Мы едем с вами, — проговорил Карлов.

Через пять минут дежурный джип мчал Голдина, Карлова и Митеньку на завод…

Раздеев и Картенев меж тем подготовили обзор местной прессы. Едва успев вычитать его после машинистки, сразу же направились в ресторан отеля. Они торопились к ленчу. На этот ленч Виктор еще неделю тому назад по телефону из Дели пригласил несколько журналистов Бхилаи во главе с президентом их ассоциации и чиновника по связям с прессой из аппарата генерального директора завода. Внизу, при выходе из кабины лифта, они столкнулись нос к носу с Робертом Дайлингом. Американец сделал вид, что он не знаком ни с Раздеевым, ни с Картеневым.

Когда Дайлинга унес лифт, Раздеев и Виктор удивленно посмотрели друг на друга.

— Директор ЮСИС — в Бхилаи? Именно сегодня?! — тревожно проговорил Раздеев.

— И притворился, что не узнал. А ведь недавно у нас на приеме был, сказал Виктор.

— Чудеса в решете! — воскликнул Раздеев.

Он быстро подошел к дежурному администратору, что-то спросил. Кивнул.

— Так вот, дорогой мой Виктор Андреевич, — говорил Раздеев, пока они шли к ресторану, — первый секретарь американского посольства и директор ЮСИС в Индии господин Роберт Дайлинг прибыл в Бхилаи вчера и через час отбывает в Дели…

Да, это действительно был Дайлинг. Он по-прежнему делал все, что от него требовалось. И делал, как всегда, хорошо. Получив от своего посла поручение, он тотчас выехал в Бхилаи. там встретился с одним из завербованных лидеров правых профсоюзов завода. Они детально обсудили, как лучше организовать забастовку. Обсудили, что необходимо для этого предпринять. Дайлинг передал лидеру миллион рупий. И вот забастовка началась. За полтора часа до прибытия Неру. И главы русской правительственной делегации Никиты Хрущева.

Ни сам Дайлинг, и никто другой еще не знают, что через день после возвращения Роберта в Дели из Бхилаи с ним произойдет длительный тяжелый припадок. Он перестанет узнавать даже хорошо знакомых ему людей. Беспрестанно перепрятывая вырванный из иллюстрированного журнала лист с рекламой только что отчеканенных монетным ведомством США юбилейных долларов, он будет с опаской бормотать при этом: «Всюду воры!.. Я сам доложу обо всем Джону Кеннеди».

Под присмотром двух младших дипломатов Дайлинга отправят в Штаты, где за ним захлопнутся двери частной клиники для душевнобольных. Журналисты Дели будут теряться в догадках о причинах столь внезапного умственного расстройства шефа ЮСИС. В конце концов восторжествует ловко подброшенная Тэдди Ластом в пресс-клубе версия «о непомерных в последнее время возлияниях мистера Дайлинга»…

В ресторане никого из ожидавшихся журналистов не оказалось. Раздеев и Виктор обсуждали, почему могли опоздать приглашенные. Прошло двадцать минут. Тридцать. А журналисты все не появлялись. Раздеев заметно нервничал. Ел неохотно.

«Черт бы их побрал! — зло думал он. — Только не хватает, чтобы сорвалась пресс-конференция. не лежала душа к этой поездке… Сидел бы, уточнял план культурного обмена. нет, сам напросился!..»

Неслышно подошел официант. Протянул Раздееву на подносе записку:

«Срочно приезжайте с Картеневым на завод. Мы в конторе третьей доменной. Карлов».

«Загадочки загадывает, — хмыкнул про себя Семен Гаврилович. Ребусами забавляется, позвонить не может!».

Мрачные думы Раздеева прервал знакомый бас:

— господин советник, господин пресс-атташе, счастлив засвидетельствовать свое глубокое почтение в самой, так сказать, колыбели индийско-советской любви и братства на металлургической основе!

Перед Раздеевым стоял, посмеиваясь, Раттак. наклонившись к Картеневу и понизив голос, он доверительно прошептал:

— Прибыл на главную церемонию. По рекомендации высших сил!

Воздев руки к потолку, он постоял так несколько секунд, закрыв глаза. Улыбнулся и, направляясь к выходу, сообщил дружелюбно:

— Скоро увидимся!

— Веление времени! — торжественно произнес Раздеев, глядя вслед Раттаку. — Даже такие, как этот, меняются. Радикально!

Виктор промолчал.

Раздеев и Виктор ехали в машине к заводу. В ушах свистел жаркий ветер. перед въездом на завод возвышалось мрачное, серое здание. В нем размещалась дирекция. Раздеев послал туда Виктора — на связь, на всякий случай. Сам же направился к домне.

А кортеж машин Неру и Хрущева приближался к Бхилаи. О забастовке им было уже известно. Правда, были неясны подробности, столь необходимые для того, чтобы решить, что же делать дальше.

Неру распорядился сделать остановку в последнем перед Бхилаи уездном центре: перекусить, уточнить обстановку. Напряженность висела в воздухе. О ней свитедельствовали поминутные появления и исчезновения в центральном холле правительственного гестхауза адъютантов и секретрей премьера Индии. И беспрестанные телефонные звонки в соседних комнатах. И сурово-выжидательный взгляд Неру. И решительные жесты готового к любому развитию событий Хрущева.

Появился Бенедиктов. Подошел к столику, за которым сидели Неру с Хрущевым и переводчик.

— Я думаю, лучше всего мне отправиться вперед и с завода связаться с вами, — предложил посол.

Неру пожал плечами:

— Согласен. Может быть, послать кого-нибудь из моих людей? Хотя там уже находится министр строительства…

— Если господин премьер не имеет возражений, пусть едут двое Бенедиктов и глава ГКЭС Сергеев, — предложил Хрущев.

— И господин Маяк со своим помощником тоже, — сказал, помедлив, Неру. После ухода Маяка и Раджана с двумя русскими он стал еще сумрачнее. Молчал. Думал: «Людей я понимаю строителей. Для них — это жизнь или смерть… Но руководство „Индиа стил лимитед“?! Ведут дешевую политическую игру. Тоже хотят поссорить нас с русскими. Ведь могли же объявить об увольнении не вчера, а завтра…»

Подъехали к заводоуправлению. К машине быстро подошел Виктор.

— Что профсоюзные боссы? — прерывисто дыша, словно он долго и быстро бежал, спросил Бенедиктов.

— Все на заводе, Иван Александрович.

— А директора?

— Тоже здесь.

— Тогда сделаем так. Ты, Сергеев, идешь к администрации. И господин Маяк тоже. Я еду к профсоюзникам. Вы, — взгляд на Виктора, — со мной!

— Ваше превосходительство, мы — тоже с вами, — твердо сказал Маяк.

Машина с Бенедиктовым, Виктором, Маяком и Раджаном рванулась было к центральному въезду на завод. Но охрана отказалась их пропустить: нельзя, забросают камнями, машину разнесут вдребезги.

— Давай в объезд! — крикнул Бенедиктов. И шофер-индиец, словно он понял сказанное русским, помчался к боковым воротам…

В обеденный перерыв Кирилл зашел в контору. есть ему не хотелось. И он решил не ездить в заводскую столовую. Напившись охлажденной воды из бойлера, уселся в кресло, вытянул ноги и задремал.

Сквозь дремоту он слышал чьи-то голоса, шаги. Звонил телефон. Кто-то кричал: «Едем в заводоуправление. Сюда подъедет советник Раздеев!..» Затем все смолкло…

Кирилл открыл глаза. В конторе никого. В окно ярко светило солнце. Снаружи доносился какой-то странный смутный гул. Он нарастал, словно волна цунами. Дверь конторы распахнулась. Вбежал человек. Кирилл узнал Раздеева.

— Громят завод! — крикнул Раздеев. — Могут убить! Что делать? Что делать?!

— Погодь паниковать, сов-ветник! — Кирилл поднялся, легко отстранил Раздеева. Вышел из конторы.

Огромный заводской двор был запружен рабочими. Людская волна неудержимо двигалась к домне. Искаженные злобой и ненавистью лица. руки, сжатые в кулаки. У многих в руках — палки, железные прутья. Распахнутые, забрызганные маслом и мазутом робы. Молодые парни и девушки. Пожилые люди. Женщины с детьми на руках.

«Сила! рабочий класс поднялся! — с гордостью, перехватившей горло, подумал Кирилл. И — с горечью: — Да не туда! Не против того поднялся! Не ломать-то надо. Эх, ма!..»

И он пошел, вскинув голову, навстречу толпе. Шел, медленно передвигая ставшие вдруг свинцовыми ноги, сунув руки в карманы спецовки. Он не думал о том, что это чужая страна и он не имеет права ни во что здесь вмешиваться. Как не думал об этом и тогда, когда оградил Джайну от приставаний подрядчика. Он знал, что в этих несчастных людей обманули, знал, что с вводом в строй первой очереди тридцать тысяч строительных рабочих будут вышвырнуты на улицу. И он ненавидел всех тех, кто рабочего человека ни в грош не ставил.

«Разве завод виноват?! Эх, темнота!..»

Неожиданно из-за угла конторы появилась машина. Из нее вышли Бенедиктов, Виктор, Маяк и Раджан. Увидев Кирилла, подбежали к нему. Взяли под руки.

Раздеев, в нерешительности стоявший у конторы, увидел посла и Виктора, тихонько охнул, будто собрался голышом прыгнуть в прорубь. И, подбежав к ним, ухватился рукой за Виктора. Теперь шли шестеро. Русские и индийцы. Шли вперед. Шли, не видя перед собой отдельных лиц. Видели одно огромное лицо, искаженное яростью, болью.

Еще пять-шесть шагов и они были бы смяты, растоптаны толпой. Как вдруг глаза Кирилла встретились с глазами того, кто шел впереди всех.

Тот самый парень. И рядом с ним — та девушка! Кирилл высвободил руки и встал впереди своих товарищей. Парень поднял над головой увесистый металлический стержень. Что-то крикнул. остановились передние ряды. За ними — другие. и скоро остановилась вся толпа. Затихал гул голосов.

Они стояли — друг против друга. Два рабочих. Русский и индиец. Смотрели друг другу в глаза. Молчал Кирилл. Молчал парень.

Минута.

Полторы.

Две…

Что-то дрогнуло в ожесточенном лице молодого парня словно он вдруг понял что-то. Да, он понял: они делают не то. Не так. так делать нельзя!

Он шагнул в сторону, подошел к молодой женщине с грудным младенцем. Спросил громко, чтобы далеко было слышно:

— Ты можешь убить своего ребенка?

Женщина испуганно молчала, прижимая к груди малыша, закутанного в тряпье.

— А мы убиваем! Убиваем то, что создано вот этими руками!

Парень бросил на землю металлический стержень, схватил за руки двух рабочих, поднял руки вверх.

— А они нас убивают! — послышался злой, хриплый крик из толпы.

— Они — нас, а мы — завод?! Пошли к заводоуправлению!..

Парень крикнул еще что-то. И поднял над головой сторупиевый банкнот, свой полумесячный заработок. Медленно, словно через силу, разорвал драгоценную бумажку на мелкие клочки. Вспоминая, как получил тайком эти деньги от профсоюзника. Как радовался, что купит Джайне новый наряд. И сохранит себе работу, ведь профсоюзник утверждал: если они разнесут завод, они же будут и заново его отстраивать. Врал, подлый шакал: завод — это жизнь, а разрушение — смерть. Иначе эти шесть человек не отважились бы выйти навстречу многотысячной толпе!

Парень повернулся, быстро пошел к заводским воротам. За ним потянулась глухо шумевшая толпа.

Маяк опустился прямо на землю, поджал под себя ноги.

— Однажды в жизни, еще в детстве, я видел огромный цунами. То, что было сегодня — страшнее.

— Если бы не Кирилл, не знаю, были бы мы теперь живы, сказал тихо Раджан. «Неужели за всем этим стоит, может стоять мой отец? — подумал он. Отец…»

Картенев улыбнулся, подошел к нахохлившемуся Раджану, обнял:

— теперь-то уж точно мы на гонорар за твой репортаж о празднике в Бхилаи не только выпьем, но и закусим.

— Все зависит от того, сколько рупий прикажет выплатить главный, пересиливая себя, ответил тощей улыбкой Раджан.

Маяк, казалось, не слышал их разговор, весь ушел в свои думы…

Машина Бенедиктова с развевающимся красным флажком мчалась навстречу кортежу Джавахарлала Неру и Никиты Хрущева. Устало сгорбившись на заднем сидении, Бендиктов дремал. Что ж, главное, самое главное сделано: пуск первой очереди сегодня состоится. Бхилаи даст свою сталь.

Тишину разорвал заводской гудок — мощный, радостный, торжественный. Иван Александрович раскрыл глаза, посмотрел в окно. Поселок остался в стороне, исчезли из вида заводские постройки. Вплотную к дороге подступили непроходимые джунгли. Через какое-то время поредели, сменились низкорослым кустарником. И вот уже потянулись поля, поля, поля — клиньями, квадратами, полосами. Владения бедноты, едва способные прокормить своих нищих хозяев. Теперь гудок был слышен слабее. И уже казалось неправдоподобным, что тишину девственных джунглей, вековой сон тощих полей может что-то разбудить.

Бенедиктов осмотрел в другое окно. Машина взбиралась на невысокое плато, и он увидел в отдалении, на горизонте светло-желтые, оранжевые, серебристые контуры цехов Бхилаи. «Неужели это не мираж, который вскоре растает?» — подумал Иван Александрович. И тут же улыбнулся в ответ на свои мысли: ветер вновь донес до него далекий, но мощный голос новорожденного титана.

Глава 37

Хрущев

«…И вдунул в лице его дыхание жизни, и стал человек душею живою»

Хрущев впервые в жизни выступал перед живой аудиторией в полтора миллиона человек. Чуть правее него и сзади стоял Неру, и Хрущев краем глаза видел, как великий индус одобрительно кивал, внимательно прислушиваясь к словам переводчика. Щедро грело зимнее делийское солнце и Хрущев то и дело привычно отирал платком покрывавшуюся бисеринами пота лысину. Эту поездку на Восток — Индия, Бирма, Индонезия — он предпринял с целью доказать всему свету могущественное влияние «идей ленинизьма» на судьбы и умы сотен миллионов людей в огромном, просыпающемся от векового прозябания и сна регионе планеты. Показать Кеннеди и прочим ту самую «Кузькину мать», взять реванш за все козни и происки Запада против СССР, оплота мира и социализьма, верного друга порабощенных и угнетенных. Вместе с тем, это был и весьма красноречивый жест в пику Пекину, с которым Москва была на грани объявления «холодной войны». Все началось с развенчания культа Сталина, а привело к «Открытому письму ЦК КПСС китайскому руководству».

Беседуя с умным, дальновидным, многоопытным наследником Махатмы Ганди, Хрущев поражался многообразию путей, которыми лидеры разных стран стремятся вести свои народы к светлому будущему. Строить социализм при господстве капиталистических монополий и крупных латифундий? Хреновина какая-то, как говорит наш придворный философ Эл Эф Ильичев — «полуграмотная антимарксистская абракадабра». Во как! А в остальном сам Неру мужик достойный.

Отдыхая в роскошных покоях президентского дворца «Раштрапати бхаван», Хрущев уносился мыслями домой. XX съезд был, несомненно, эпохальным событием. развенчать культ личности, отомстить усатому тирану за старшего сына Леонида было делом чести. И Молотову и прочим славного пинка под дряблый зад дали. Чтоб другим неповадно было. И Георгия Победоносца, нашего новоявленного Бонапарта, вовремя на место поставили, удалили от неодолимых соблазнов власти…

Как же все в нашей жизни перепуталось. Антикультовый съезд и кровавая баня в Венгрии, и то и другое в одном и том же пятьдесят шестом. «Частенько кажется — а не слишком ли я отпустил вожжи? Свобода свободой, а контрреволюция контрреволюцией. Сразу ведь забродили интеллигентики писатели. художники, актеры. Пасквилянты, щелкоперы, хулители — им дай палец, они норовят всю руку отхватить. тут держи, хлопче, ухо востро. И заокеанские супостаты не дремлют. Ох, не дремлют!» Он и тут, в Индии, получал ежедневные сводки из ведомства сыска крамолы, в которых Шелепин кратко и четко доносил о поимке закордонных соглядатаев и доморощенных смутьянов. «Оттепель» — верное название придумал Эренбург для своей повести. Суслов читал, говорит — неплохо настрочил сталинский любимчик. Только оттепель оттепели рознь. При одной снежок тает постепенно, ручейки бегут весело и безопасно; при другой такое наводнение может случиться, что обернется черным бедствием. Так что при любой оттепели надо смотреть в оба. С шалой водой, как и с огнем, шутки плохи.

Хрущев подошел к окну, долго смотрел на изумрудный, ухоженный газон, пышные клумбы с яркими цветами. «Выезжаешь из дворца и по обе стороны улиц страшная нищета, фанерные лачуги размером с собачью будку, прокаженные, спокойно думал он. А когда Неру к нам приезжал, наверняка с Западом сравнивал; небось, не в нашу пользу сравнение. И то — города. А деревня? Я и сам в Калиновке сто лет не был. Ходоков не шлют, а самому где же время взять? Тут не до братания с мужичками. С одними членами Политбюро разобраться нужно семь пядей во лбу иметь, и хватку бульдожью, и нервы железные. Одного ублажишь, трое других уже волком смотрят. И аппарат, аппарат — могучая сила и эту силу надо постоянно держать в самой жесткой узде. И двух волкодавов — армию и органы. Этим намордник и короткий поводок в самый раз. Какой-то француз, вчера Эл Эф рассказал, говорил: Любой народ — это стадо, которому нужен зоркий пастух с добрым хлыстом. Очень метко сказано. Вон как ловко управляется мудрый Неру со своими пенджабцами, тамилами, бенгальцами, марат… маратх… э, сам черт язык сломит… как их там… Нацменов не меньше, чем у нас, и голов и ртов поболее, свыше полумиллиарда. Да, своих проблем у него хватает. С одной стороны Пакистан, с другой Китай. Верно говорит Эл Эф, эти две карты нам здесь в самую масть. А то у Мао гегемонистские вожделения слишком уж разыгрались».

Хрущев злорадно усмехнулся — тоже мне преемник щербатого кавказца нашелся, делить сферы влияния задумал. Когда после Кэмп-Дэвида они встретились в Пекине, Мао сказал: «Берите на себя Европу, Азию оставьте нам». Хрущев, подогретый американцами, которых не на шутку встревожили слова «Русский с китайцем братья навек» и которые жаждали совсем других песен (ну, хотя бы, скажем, «Во саду ли, в огороде поймали китайца…»), идя на откровенную конфронтацию, ответил:

— Нам никто не поручал смотреть за Европой. Кто поручил Вам смотреть за Азией?

В доверительной беседе он рассказал об этом Неру. Великий брахман скромно улыбнулся, быстро заметил:

— Мы знали об этом по нашим разведданным. Однако нам особо ценна именно Ваша доверительность.

Два переводчика — Суходрев и Кауль — состязались в творческой передаче сокровенных государственных тайн.

— Полагаю, и в ваших церквах и в наших храмах священники и жрецы благословляют дружбу наших народов, — на безукоризненном русском передал Кауль предположение Индиры Ганди. Хрущев с живой симпатией посмотрел на миловидную, пожалуй даже хрупкую индианку. Молодец Неру, готовит себе достойную смену. Даром, что она выглядит таким нежным цветочком. Она председатель партии «Индийский национальный конгресс» уже много лет и нередко в политических баталиях эта роза показывает жалящие шипы. Вот у меня достойного наследника нет. Сергей не годится. Ленька — тот бы мог, и остер был, и неглуп, и сдачи умел давать, как тому майору в куйбышевском ресторане. Нет Леньки. Сгубил Усатый. Конечно, есть Алеша, — Хрущев нашел взглядом Аджубея. — Хотя… хотя его еще растить и растить. Успею ли? Чуть что, соратники по Политбюро тут же голову и отгрызут.

— Нам, госпожа Индира, откровенно говоря, на всех служителей культа насрать!

Отец и дочь с интересом вслушивались в резкие звуки чужого языка. Кауль покраснел, потупился. Суходрев привычно, не моргнув глазом, сглаживал острые углы. из его перевода следовало, что хотя мы и атеисты, но все же…

Он хорошо помнил, как во время одного из праздничных приемов Хрущев подошел к патриарху Алексию и громко, так чтобы слышали стоявшие кругом, вопросил: «Ты, поп, долго будешь морочить голову народу?» Патриарх Алексий, наместник Бога на земле, интеллигентнейший, образованнейший, мудрейший из смертных, с высоты своего могучего роста посмотрел на пигмея-обидчика, сдержал свой гнев, заставил себя улыбнуться. Повторил мысленно несколько раз: «не ведают, что творят». «Что он сказал?» — поинтересовался американский посол. Пока Суходрев обдумывал, как бы удачнее выйти из положения, перевод сделал посол Великобритании. И добавил:

— Кроме того, не так давно господин Первый секретарь лично обещал народу показать по телевидению последнего попа. Anger is a short madness. I wonder why he hates his clergy so mach.

У Хрущева на то были свои причины. В детстве он с мальчишками совершал набеги на сады богатеев. Попался на яблони священника. Батюшка собственноручно выпорол — по всем правилам, зрелой лозой — юного злоумышленника. При этом размеренно, четко приговаривал:

— Красть — грех, тяжкий грех. Не моги нарушать ни единой из десяти заповедей. Не моги!

После экзекуции отрок отлеживался долго. На всю жизнь воспылал ненавистью ко всем, кто в рясе и с крестом. Но, пожалуй, главным мотивом, вызывавшим периодические приступы бешеного атеизма у зрелого Хрущева, было то, что интуитивно он чувствовал: вождь партии и страны воинствующих безбожников, недоучившийся тифлисский семинарист, в глубине души верит в Бога. И хохол поддерживал самые дикие, самые нелепые планы и проекты богоборцев. Взорвать Храм Христа Спасителя, уничтожить Храм Василия Блаженного, вообще ликвидировать все эти «никчемные молельни, где дурят нищих духом и убогих». разошелся вовсю он, когда стал «нашим дорогим Никитой Сергеевичем». закрывались церковные приходы, монастыри, семинарии. Тысячи верующих за свои убеждения, за поклонение святым мощам бросались в лагеря. Осуществилась, наконец, его давняя мечта — была закрыта для миллионов паломников одна из древних православных святынь — Киево-Печерская Лавра. Наконец, священников избивают, на Патриарха совершается покушение.

— Что, по вашему мнению, означает смещение Карпова и назначение Куроедова? — задал теперь на том же приеме вопрос английский посол американскому.

— Карпов был человек Сталина, — ответил всезнающий янки при дворе короля Никиты. — И сам, по некоторым данным, в душе держал Бога. Потому у церкви своя оттепель была. А Куроедов, — он поджал уголки губ, глаза стали холодными, колючими, откровенный еретик.

— Сталин понимал, что русское православие — становой хребет России, британец сказал это с явным неодобрением. Помолчал с минуту, доверительно произнес: — разрушая его, этот мужик работает на нас.

Островитянин скосил глаза на стоявших невдалеке рослых парней в новеньких стандартных костюмчиках.

— Это пусть подслушивают, — заметив взгляд собеседника, успокоил его американец. — Отношение Хрущева к религии никогда не изменится. Как он недавно сам сказал в одной из своих многочисленных речей, «Горбатого могила исправит». А его утверждение насчет показа последнего попа по телевидению так же сбыточно, как и утверждение построить пресловутый коммунизм к восьмидесятому году.

— Если нам когда-нибудь и удастся разгромить их социальную систему, с безнадежной тоской в голосе произнес британец, — русское православие, попомните мое слово, останется вечным и неодолимым врагом Запада. И пока оно у них есть, русские останутся русскими…

Отдохнув после обеда с лидерами Индии, Хрущев вызвал Ильичева и Аджубея.

— Вот шифровка из Берлина от нашего посла в ГДР, — он бросил на стол несколько листков, прижал их кулаком. — Американцы удвоили свой военный контингент в Западном Берлине.

— Увеличили военный бюджет на шесть миллиардов долларов, — подсказал Эл Эф.

— Призвали четверть миллиона резервистов, — добавил Аджубей.

— Мы войны не хотим, но если они нам ее навяжут, — Хрущев пробежался по комнате, резко остановился перед Ильичевым, посмотрел ему грозно в глаза, — если нам ее навяжут, она будет!

— А что, если нам установить ядерные ракеты на Кубе? как бы между прочим подкинул идею Ильичев.

— Действительно, — поддержал Аджубей, — чем отличаются их ракеты в Турции от наших близ Флориды?

Хрущев молча быстро заходил вокруг стола. Наконец сел в кресло, улыбнулся:

— А что? В этом что-то есть. Подготовьте телеграмму в Москву. пусть военные все просчитают. Эта идея мне нравится.

Пришел посол Бенедиктов с докладом о готовящихся к подписанию документах. Сталинский выдвиженец дворянских кровей пришелся аристократическому Неру по душе. Он мастерски владел ситуацией, независимый нрав его вызывал уважение даже у взрывного кукурузника.

— Целая лавина приглашений со всех концов субконтинента, — сказал он, когда закончилось недолгое обсуждение, — документы были отработаны безукоризненно.

— Я здесь не на прогулке, — отрезал Хрущев. Почти тут же, смягчившись, спросил: — По-вашему, что-то заслуживает особого внимания?

— Керала, — сообщил Бенедиктов. — Единственный штат, где у власти находится коммунистическое правительство.

— Любопытно, — у Хрущева загорелись глаза. — Впервые слышу.

Он с укоризной посмотрел в сторону Ильичева и Аджубея, которые, пристроившись тут же в сторонке, сочиняли порученную депешу в Москву. Ильичев не стал разуверять шефа, не желая вызывать еще большее раздражение (на самом деле среди нескольких дюжин информационно-аналитических бумаг, подготовленных МИДом к визиту, была отдельная справка о «красной» Керале). Будучи искусным психологом и наторелым царедворцем, он почел за благо уйти от целого в детали.

— Керала, — удивительный штат! — воскликнул он, отрываясь от писания. — В Тривандруме был похоронен Васко да Гама. Правда, впоследствии его прах перевезли в Лиссабон. И еще по преданию одно из двенадцати еврейских племен, изгнанных из Палестины, пришло в Индию и осело в Керале. Там сохранилась одна из старейших в Азии синагог.

— Информация в самый раз для Лазаря Кагановича, — фыркнул Хрущев. Был бы он в нашей делегации, мы его туда с удовольствием бы направили.

Неприязнь между двумя лидерами была давняя. Началась она после того, как Хрущев принял у Кагановича, чьим выдвиженцем он был, московскую партийную организацию в тридцать пятом. Он находил ущербность во всем, что делал предшественник, а тот, в свою очередь, хаял исподтишка все действия «новой метлы». И, разумеется, оба публично, громогласно объявляли о своей нерушимой дружбе и о своих верноподданнических чувствах к вождю вождей.

— Батько Сталин! — клятвенно клялся Хрущев в конце тридцатых во время одного из ночных застолий на ближней даче кремлевского владыки в Кунцево. Мы готовы жизнь отдать за тебя, всех уничтожим!

Каганович, обладавший даром краснобайства в гораздо меньшей степени, пытался брать фантасмагорическими проектами. Так, во второй половине сороковых он носился с бредовой идеей переименовать Москву в Сталин, которую сам генералиссимус зло высмеял и отверг. Отношения между двумя сталинскими клевретами особенно испортились после того, как «батько», правда, на непродолжительное время, — послал на подмогу «своего еврея» на Украину, подчинив ему «своего хохла»: — «Кто-кто, а Лазарь сумеет заставить Никиту петь Лазаря».

Однако сейчас воспоминание о Кагановиче не испортило настроения Хрущеву. Напротив, он благодушествовал — поверженный недруг бессилен, в лучшем случае может вызвать брезгливую жалость, небрежную насмешку.

— Именно! — подхватил Ильичев, чутко улавливавший нюансы настроения шефа.

— У этих местных евреев своя автономия? — Хрущев с интересом ждал ответа.

— Нет, Никита Сергеевич, — ответил не уловивший никакого двойного дна в этом вопросе Ильичев. — Их и было-то всего тысяч десять. И потом они почти все уехали в Израиль.

— Автономии, значит, не было, — удовлетворенно констатировал Хрущев. А у нас они в Биробиджан что-то не очень спешат. Хотя сбором подписей под письмом-обращением к Сталину о депортации всех евреев Союза на Дальний Восток занимался лично наш Лазарь. Хотели создать в Крыму еврейское государство. А что это было бы за государство? Это был бы американский плацдарм на юге нашей страны. Я был против этой идеи и полностью соглашался в этом вопросе со Сталиным. Нельзя идти на поводу у даллесов, которые не прочь бы создать плацдарм против нас.

За полчаса до следующей плановой встречи Хрущев прилег отдохнуть. Предстояла беседа с вице-президентом Сарвапалли Радхакришной, ученым, философом. Хрущев пробежал глазами краткую биографию высокопоставленного саньяси, изложение его основных трудов. Мудреные, наукообразные термины, понятия, силлогизмы. Индус тоже готовился к этой встрече, консультировался у посла Индии в Москве К.П.С.Менона (которого в шутку называли КПСС Менон), образованнейшего, талантливейшего, добрейшего.

— Я как студент перед экзаменом, — смеялся вице-президент. — Знаю и о шараханьях Хрущева в экономике, и об указе о тунеядцах и паразитах, и о новом лозунге Кремля «Коммунизм есть Советская власть плюс электрификация плюс химизация всей страны», и о задаче «Догнать и перегнать Америку к семидесятому году».

И он забавно выговаривал русские слова: совнархоз, ВСНХ, кукуруза, целина, за-ку-поч-ные цены.

Разговор начался без взаимных прощупываний, с места в карьер.

Хрущев: Мы уже обсуждали вопросы сотрудничества в экономической, культурной, военной сферах. Бхилаи, Бокаро, Нейвели, Ришикеш, Суратгарх. По населению ваша страна вторая в мире после Китая. Меня очень интересует, чем живет простой индус, каков его жизненный стержень, какова сфера его интересов (Суходрев вспомнит об этой повышенной любознательности Хрущева спустя два года, когда произойдет кровавый расстрел мирной демонстрации рабочих, их жен и детей в Новочеркасске. Интересовался бы так жизненным стержнем своих сограждан Первый секретарь!).

Радхакришнан: Граждане этой страны — индийцы. Индусы это те, кто исповедует индуизм. Вторая по количеству верующих религия — ислам. Потом буддизм. Есть христиане, конфуцианцы. Стержень — религия.

Хрущев: Хм, руки рабочего, крепостного, раба — вот что во все времена являлось стержнем.

Радхакришнан: Вы знаете, слон — очень хороший работник, добросовестный, трудолюбивый. Однако слоны не сумели построить разумную цивилизацию.

Хрущев: Аксиома нашего учения гласит, что материя первична, а сознание вторично. Надеюсь, вы не будете это отрицать?

Радхакришнан: Видимо, существуют различные точки зрения даже на самые кардинальные проблемы мироздания и бытия. Сознание, иными словами дух, в моем понимании есть именно первоначало, первооснова мира. Вселенский дух, самопроизвольно дробящийся на мириады индивидуальных духов — человека ли, дерева ли, камня ли — проявляет себя и как панлогизм, и как пантеизм, и как теизм. В вашем учении верховенствующим является мышление, у ваших абсолютных оппонентов — надсознательные субстанции: воля, чувства, интуиция.

Хрущев: Надо же столько мусора накопить в голове! Тоже мне филозов Хома Брут.

Радхакришнан: Что, что сказал его превосходительство?

Суходрев: Он заявил, что с уважением относится к любому философскому течению, будь то материалистическая или идеалистическая концепция.

Радхакришнан: терпимость — весьма похвальное качество политика. Тем более ценное, что встречается не часто. Возвращаясь к вопросу его превосходительства о стержне. Стержень санкара, перевоплощение душ. Главный регулятор, судья, вершитель — карма, закон воздаяния за белые или черные дела. Поклонение богам тождественно прощению или непрощению.

Хрущев: Лихо закручена поповщина! Не хуже, чем у нас, православных. Только похоже у них тут многобожие.

Радхакришнан: Вишну, верховный всемогущий Бог, ему поклоняются главным образом в северных областях Бхарата; Шива, не менее верховный и не менее всемогущий бог, ему поклоняются в южных и восточных штатах.

Хрущев: А иконы, спроси-ка, есть ли у них иконы?

Радхакришнан: У нас свои иконы. И подвижные — любая корова, змея; и неподвижные — изваяния богов, лотос, Шивалингам (фаллос божества для шиваистов).

Хрущев: Что, они молятся члену? Вот это самая подходящая вера для молодых бабенок. Это не переводи… Ладно бы они только кланялись хрен знает чему. Они еще всех поделили на эти… как их… ну, Суходрев, ты знаешь. Точно — касты. Это же крайний консерватизм. И никто не выступил против, не боролся за свои человечьи права?

Радхакришнан: Было бы неверно утверждать, что система каст предполагает бесправие. Члены каждой касты имеют свои права. Между брахманами и «неприкасаемыми» с точки зрения индуистских канонов совсем не та дистанция (пропасть, бездна), о которой говорят западные моралисты. Совсем не та. К тому же есть закон, он принят в пятидесятом, о юридическом полноправии «неприкасаемых». А вообще каст и подкаст более трех тысяч.

Хрущев: Наши рабы в средние века восставали и не раз. А в семнадцатом сбросили кровавое ярмо царизьма, которое обрыдло и осточертело.

Радхакришнан: У нас тоже в средние века возникло и развилось мощное сектантское движение «бхакти». Наряду с тем, что утверждалась универсальность верховного божества, было провозглашено полное равенство всех людей перед богом. Отвергались касты, что для тех веков было неслыханной дерзостью. И смелостью. Что касается кровавого ярма, то мы положили конец владычеству Британии в сорок седьмом.

Суходрев: Никита Сергеевич, вы просили напомнить вам о реинкарнации.

Хрущев: Ты мне эти иностранные словечки брось. Говори по-русски.

Суходрев: Перевоплощение душ, Никита Сергеевич.

Хрущев: А-а, вот это ясно. давай спроси его, кем мы были в прошлой жизни, он и я.

Радхакришнан: Вы были свиньей, очень породистой, а я коброй, но не королевской, черной, а обычной, серой.

Хрущев (со смехом): А он (жест в сторону Суходрева)?

Радхакришнан: Майским жуком.

Хрущев: Будущее он тоже может предвидеть?

Радхакришнан: В будущей жизни вы, ваше превосходительство, будете раком-отшельником.

Хрущев: А он (жест в сторону Суходрева)?

Радхакришнан: Альбатросом. — После паузы: — Вас не интересует, кем буду я?

Хрущев: Интересует.

Радхакришнан: Ежом.

«А хоть бы дикобразом, — подумал Хрущев, прощаясь с вице-президентом. — В смысле будущего, если, конечно, переселение душ явление реальное, хоть на сотую процента, меня по-настоящему интересуют двое: Сталин и Берия. Эх, жаль на этой беседе не было Аджубея и Ильичева. Любопытно было бы узнать прошлое и настоящее и про зятька и про его дружка придворного Талейрана… Или, может, лучше не знать?»

Оставшись один в огромных президентских апартаментах, Хрущев полулежал в кресле. блеск и суета приемов, постоянное напряжение переговоров и аудиенций изрядно выматывали. Небось, не мальчик, к семидесяти дело идет. Нет, он не жаловался ни на здоровье, ни на излишне быструю утомляемость. По энергии, работоспособности, фонтану идей (от которых зачастую и соратников и помощников бросало и в дрожь, и в холодный пот) он мог заткнуть за пояс любого молодого. Но с течением времени, особенно в последние годы, он все чаще и острее ощущал одиночество. Раньше семья была той благотворной отдушиной, той палочкой-выручалочкой, которая в немногие свободные часы и минуты была усладой души. Нина, Рада, Сергей, Юля — и, конечно же, Алексей Аджубей. Так было до марта пятьдесят третьего. Потом все полетело кувырком, ни часов, ни даже минут свободных не стало. А если они вдруг каким-то чудом и выпадали, он стремился уединиться, остаться наедине с собой. И в Москве, и вне Москвы. «Он, Усатый Дьявол, достает меня и из своей могилы, — мрачно размышлял Хрущев. — При жизни донимал своими ночными пьянками, после смерти обрек на противное моему сердцу отчуждение от людей, боязнь их, недоверие к самым казалось бы преданным — преданным хотя бы уже по одному тому, что я вытащил их на самый верх. Брежнев, Капитонов, Шепилов, Серов, Семичастный, Шелепин, Мухитдинов, Фурцева несть им числа». Он не понимал, что верховная власть неизбежно обрекает на одиночество. Слабый бежит от него на люди, гонит волну суматошных общений, захлебывается в поездках, конференциях, митингах. Сильный углубляется в духовное обновление, в постижение тайного и непознанного, в раскрытие тончайших оттенков движущих сил злого и доброго гения. Преимущественно злого.

Хрущев позвонил по внутреннему, недовольно, зло спросил секретаря: «Почему такой разрыв в мероприятиях — полтора часа? Я что, прохлаждаться сюда прикатил, за эти чертовы Три Моря?»

— План пребывания был вами утвержден, — осторожно напомнил секретарь.

— План, план, — пробурчал Хрущев. — Сами должны дорожить каждой минутой моего времени. Ладно, никого не пускать, ни с кем не соединять.

Он сидел бездумно в кресле, глядя в одну точку на замысловатом узоре тяжелой шторы — птица не птица, зверь не зверь. На голое темя села муха, ему было лень двинуть головой или махнуть рукой, чтобы согнать ее. По всему телу разлилась истома, было горячо, приятно, дремотно. Темнело. И углы округлились, и все вещи в комнате стали удлиняться, и вдруг тронулись с места, закрутились волчком, потом замерли на мгновение — и поплыли, влекомые невидимыми волнами и неслышными ветрами. И вместе с ними поплыл и он в своем кресле, покачиваясь плавно и размеренно. «Э, — подумал он, — тут не только прошлое и будущее читают, тут и похлеще чудеса вершат. Вон смотри, смотри, портьеры и не портьеры вовсе, а паруса, и кресло мое на палубе огромной трехмачтовой океанской шхуны. Молодцеватый капитан лихо крутит штурвал и бравые матросы радостно исполняют четкие команды. За капитаном стоят адмирал и вахтенный офицер». Хрущев присмотрелся и, холодея и немея от ужаса, узнал в них Жукова, Сталина и Берию. Жуков передал штурвал помощнику и жестом пригласил Хрущева вниз в кают-компанию. Сверкают хрусталь и фарфор, золото приборов и звездочки героев. Неспешно все рассаживаются за столом, и Хрущев, оглянувшись вокруг, видит, что это столовая в кунцевской даче. во главе стола хозяин, он сам рядом с Берией, жуков, Молотов и Каганович — напротив.

— Итак, друзья, — говорит Сталин, разливая по фужерам коньяк («Неверно это! — хочет крикнуть Хрущев. — Коньяк не разливал. Водку — да, но не коньяк!» И чувствует, что не может шевельнуть языком), наш дорогой Никита Сергеевич хочет отчитаться о своей великолепной деятельности за последние, ну, скажем, семь лет.

— Доклад, доклад на двадцать седьмом съезде не я готовил, — кричит Хрущев. — Это все Поспелов, все он.

И со страхом сознает, что он лишь раскрывает рот — беззвучно, как рыба, выброшенная на берег.

— Не молчи, лысая сволочь, — с улыбкой наклоняется к нему Берия. Сейчас я позову Кобулова, и ты у нас заговоришь в два счета.

— Лаврентий, мы же были с тобой самыми близкими друзьями! Не я придумал тебя арестовать и судить. Это все авантюра Маленкова. он спровоцировал меня, — беззвучно вопит Хрущев. Он, все он, женоподобный скопец!

— Молчит, — задумчиво говорит Сталин. — Нашкодил, нагадил, предал — и молчит. Начал необратимый процесс разрушения партии, страны, социалистического содружества, всего, что было свято миллионам павших в гражданскую, Великую Отечественную — и молчит. А ведь все эти годы такой говорливый был.

— Разрешите, товарищ Сталин, — говорит Жуков, — тут в соседней комнате Москаленко с офицерами, мы этого двурушника мигом закуем в кандалы и поставим на правеж. Долги-то его похлеще денежных будут.

— Ге-ор-гий… — рыдает беззвучно Хрущев. — Твой бонапартизм придумал Суслов, а идея о твоем снятии принадлежит лично Малиновскому.

— Господи, — наконец, не выдержав, возвысил голос Сталин. — Какую мерзкую змею грел я на своей груди столько лет!

— Пощадите! — рухнул на колени Хрущев, и это было первое и единственное слово, которое он смог произнести вслух. — Каюсь. искуплю.

Но голос опять пропал.

— Кобулов! — гаркнул Берия. — Время!

И вдруг все окутала спасительная мгла.

Хрущев раскрыл глаза и увидел склонившихся над ним Суходрева и секретаря.

— Пора ехать в парламент, — чуть не в унисон сказали оба, показывая на часы. — Ваше выступление через четверть часа.

Хрущев внимательно посмотрел на кресло, на стол, на портьеры и, успокоенный, молча пошел к двери.

Выступать перед законодателями Хрущеву не стать привыкать: что перед всемирной ООН с могучим «Скороходом» в пламенной длани, что перед скромной народной ассамблеей карликового азиатского государства. Индийский парламент многонационален, красочен, экспансивен. Заморских гостей принимают обычно тепло. Мир многообразен, любопытно — где, что и как. Но и особо близко к сердцу принимать их проблемы было бы смешно — чужаки. нам бы их заботы, да у нас своих полон рот. Вот аплодисментов не жалко, тем более, что этот забавный русский премьер (или как его там по-ихнему) клянется в вечной дружбе и мире.

Председатель нижней палаты Лок Сабхи дружелюбный, обходительный Хукум Сингх ведет Хрущева после выступления в свой офис, угощает гранатовым шербетом, индийскими сладостями с перцем и тростниковым сиропом, фруктами, мороженым.

— Я дважды бывал в вашей великой стране, — говорит он, приглаживая седые усы и поправляя фиолетовый тюрбан. — Многое мне нравится — и система образования, и здравоохранения, и бесплатно предоставляемое жилье, и отсутствие безработицы и нищих и бездомных, и забота о матери и ребенке.

— А что не понравилось господину Сингху? — Хрущев, зажмурившись от удовольствия, пьет холодный шербет.

— Видите ли… — Хукум Сингх мнется, смущенно улыбается.

— Скажи ему, — Хрущев поворачивается к Суходреву, потом долго прицеливается взглядом к конфетине поаппетитнее. — Скажи ему, что тот, кто в глаза правду-матку режет, тот мне друг любезный.

— Я никак не могу уразуметь, — решается, наконец, парламентарий, тайну ваших выборов. Если всего лишь один кандидат, то почему это называется «выборы»?

— Ни хрена нет никакой тайны, — Хрущев знал, что этот «индус, индиец или сикх — сам черт не разберет, как его называть» — не понимает простейших вещей. — Выбор очень даже есть — ты голосуешь либо за, либо против. Это ли не высшая форма демократии?

Хукум Сингх трясет тюрбаном, по-прежнему смущенно улыбается.

— Я имел беседу с двумя архиепископами православной церкви, они жаловались, что многие храмы закрываются, священников преследуют. В моей стране такое никак невозможно.

— Ты вот что ему передай: Его страна — это его страна, а моя страна это моя страна. И в чужой монастырь со своим уставом не лезут. так? Хрущев в сердцах бросил на стол недоеденную конфету, сердито посмотрел на тюрбан Сингха — тоже, мол, мне вырядился, чучело гороховое. — Мы поповские догмы, проповеди, нравоучения напрочь отвергаем. Они хуже опиума. Конечно, многое из того, что мы делаем, не нравится. очень многое и очень многим, и в международных делах, и во внутренних. Вот такой казалось бы простой простой вопрос — передача Крыма от России Украине. Вроде дело ясное — и у Украины и Крыма и общность экономики, и территории рядом, и хозяйственные и культурные связи теснейшие. Нет, шипят москали аки змии-горынычи: Хрущев украинский националист, он совершает страшное преступление против русского народа, он проводит курс на дерусификацию, закрывает русские школы и факультеты. Больше того, обвиняют в негласном насаждении сионизма на том основании, что я ограничиваю действия антисемитов. Любое новшество принимают в штыки. При малейшем дуновении ветерка перемен раздаются вопли: «От этого урагана не то что грипп, страна схватит воспаление легких. Крупозное!» А он говорит — архиепископы ему жаловались! Засранцы они последние, если со своими жалобами к иностранцам идут.

Все, поехали во дворец.

Спасибо этому дому.

На вечернем концерте, который Хрущев посетил с большой неохотой, через великую силу, поддавшись настойчивым уговорам помощников, Аджубея и Ильичева («Никита Сергеевич, премьер ждет, весь дипкорпус прикатит, подумают. что черная кошка между Хрущевым и Неру пробежала»), он откровенно скучал, пока на сцене не появилась великая Индрани Рехман. Заметались по сцене могучие человеческие страсти: любовь, ревность, ненависть. бездонность страданий сменялась приступами наслаждения, жадность и скаредность — добротой и щедростью, преданность — изменой, рыдания и слезы — улыбками и смехом. Все это передавалось искусными движениями головы, рук, ног, всего тела. Пластика, ритмичность, необычайная выразительность движений пальцев, собранных в цветок лотоса, развернутых в голову змеи или птицы, заставляли затаить дыхание, сжаться в комок радости и трепета от восприятия чуда. А танцовщица волшебством чудодейственных пантомим завораживала, гипнотизировала. И зрители плакали и смеялись, ощущали себя то Богом, червем, в одно мгновение умирали, а в следующее вновь являлись на свет.

Концерт шел в открытом театре. И хотя февральские вечера в Дели довольно прохладны, Хрущев расстегнул ворот рубашки, ослабил галстук. захваченный танцем, который разбудил, всколыхнул дремавшие уже много лет, почти забытые эмоции, он не знал, что по щекам его медленно сползали две непрошенные слезы. их не будет даже тогда, когда друзья-соратники дружно отрешат его от власти, лишат всего, чего он добился в жизни, пройдя через великие страхи, испытания, мытарства и предательства, выкинут с высокого царского трона в зябкую тишь пенсионного небытия. даже тогда.

Сидевший рядом со всемогущим советским Первым секретарем Джавахарлал Неру был единственным, кто увидел эти слезы. «Благословенна сила искусства, — подумал вершитель полумиллиарда человеческих судеб, — если она и из прожженных политиков, закаленных всеми жизненными передрягами циников высекает искры сопричастия. Божественные искры!»

На сцене продолжала гениальное безумство танца бесподобная Индрани Рехман.

Глава 38

Прощальный обед

Предположения Джерри подтвердились: в связи с убийством Кеннеди нью-йоркская биржа несколько дней была охвачена паникой. Упали в цене акции строительных, железнодорожных и текстильных компаний; поползли вверх показатели концернов, работающих на войну. На заседании правления компаний Парсела первый вице-президент сообщил о том, что игра на бирже в течение трех дней принесла четырнадцать с половиной миллионов долларов. «Самодовольный боров, — желчно улыбаясь, подумал Джерри, молча рассматривая грузную фигуру докладчика. — нашел чем похваляться. При той благоприятной ситуации, которая сложилась на бирже и царила там семьдесят два часа, можно было сделать в пять, в десять раз больше». Ларри Салливан, по-своему истолковав улыбку Парсела, с гордостью заметил, что «во всем городе никто так славно не потрудился, как мы». Джерри пригласил Салливана на ленч в свой клуб.

— Я предлагаю, — возвышенно произнес Ларри, — бокалом этого старого французского вина отметить наш очередной биржевой успех. Я всегда с симпатией относился к Джону Кеннеди, но если его смерть способствовала хоть в какой-то мере процветанию нашего общего дела, я не вижу особых причин для глубокого траура. Король умер. Да здравствует король!

— Иисус Христос свидетель, Кеннеди был моим другом, сухо обрезал Салливана Джерри. — Над будущим королем, которому ты так преждевременно и легкомысленно кричишь здравицу, еще придется поломать и голову и копья. Теперь о главном. Мне не нравится, что ты сравниваешь нас с кем бы то ни было в этом городе. Я считаю, что четырнадцать с половиной миллионов долларов, о которых ты говорил на заседании правления — это не победа, а поражение.

— Почему? — простодушно удивился Салливан. — Пока тебя не было, я лично руководил всеми операциями.

— Я наблюдал за ними, когда летел в Нью-Йорк, — засмеялся Джерри. Смех его был похож на удары молотка по листу жести. Салливан слишком хорошо знал этот смех Парсела. Появилось противное, холуйское ощущение страха. По груди и по спине поползли мурашки. — И не вмешивался, не так ли? Хотя вмешаться следовало бы. В одном случае промедлили с операцией на двенадцать минут и потеряли девятьсот тысяч. В другом случае вообще проморгали сделку. В третьем… Э, да что говорить стареем, Ларри, стареем.

Ларри Саливан сгорбился, обмяк. Он отпил глоток бургундского из своего бокала. Вино показалось ему прогорклым.

— Я еще не чувствую себя стариком, Джерри, — уныло пробормотал он и попытался улыбнуться.

— Человеку не столько лет, на сколько он себя чувствует, а на сколько он работает, — Парсел похлопал Салливана по плечу в знак примирения. Забудем этот разговор. Надеюсь, у нас с тобой в будущем будут лишь приятные поводы для того, чтобы вспоминать о нашем возрасте.

— Как, например, трехмесячный юбилей Джерри Парсела-младшего! Салливан поднял свой бокал, поймал на себе благодарный взгляд Парсела. «На сей раз, кажется, пронесло, подумал Ларри. — Ненасытен наш Джерри. И чуть что не так — в любой миг готов вступить на военную тропу. И стирать все препятствующее и всех препятствующих в порошок. В пыль!»

Вернувшись после ленча в офис, Джерри вызвал Дика Маркетти. Тот появился, как всегда бесшумно и как всегда ослепительно улыбаясь. Какое-то время Джерри пристально разглядывал стоявшего перед ним итальянца. Потом сказал:

— Вы не забыли, дик, что вы брали неделю отпуска, чтобы съездить к больной тетке в Калифорнию?

— Разумеется, сэр. Не забыл и благодарен.

— Но, насколько мне помнится, вы не рассказали, что же все-таки было с теткой? Она выздоровела?

— Нет, сэр. Она умерла.

Парсел внимательно посмотрел на своего секретаря, вздохнул негромко:

— Мои соболезнования, Маркетти.

— Благодарю, сэр.

— Кстати, если мне не изменяет память, ваша поездка туда совпала по времени с убийством Джона Кеннеди.

— Да, сэр. Эта кровавая трагедия разыгралась именно тогда.

— И как на нее реагировала Калифорния?

— Это было искреннее горе миллионов, сэр.

«Пока еще, слава Богу, этот любитель чужих жен не навлек на себя особых подозрений, — думал Джерри. — Ближе всех к нему подошла моя любимая дочь. В чем в чем, а в настойчивости и даже определенном умении Беатрисе не откажешь. Она почти вышла на след Маркетти. за мои же деньги подкупила парня из „Коза ностра“. По предположению Ларссона, встреча, во время которой ей будут переданы данные на Маркетти и даже фотографии, сделанные в тот момент, когда он стреляет в Джона, произойдет послезавтра. Итак, угрожающе опасны эти двое: Маркетти и парень из „Коза ностры“. Жаль, такие молодые, такие сильные, такие красивые».

Отпустив Маркетти, Джерри вызвал Ларссона.

— Я думаю, — сказал Парсел, просматривая какие-то бумаги, лежавшие перед ним на столе, — что встреча этого парня из «Коза ностра» с моей дочерью не должна состояться. И без того я уже потерял сто тысяч долларов, которые она вручила ему как задаток. Впрочем, это потеря материальная, с ней можно как-то примириться. Моральные издержки могут быть гораздо хуже.

— Она не встретится с ним больше, — спокойно заметил Ларссон. Сегодня же руководители «Коза ностра» узнают о предательстве этого парня.

Джерри поморщился, словно ему причинили физическую боль:

— Мне жаль этого парня. Я знаю, какие страшные, какие немыслимо страшные вещи происходят вдруг с нелояльными членами «Коза ностра». Или сварят живьем в кипящем масле, или бросят в клетку с голодным тигром… Ужасно!

— А вы не думаете, сэр, — осторожно сказал Ларссон, что Ричард Маркетти может невзначай проболтаться или… что-нибудь в этом роде?

— Вы же сами говорили, что он имеет отношение не только к «Коза ностра», но и к ЦРУ?

— так оно и есть на самом деле, сэр.

— Любитель чужих жен вдвойне опасен, — в раздумьи произнес Джерри. И, обращаясь к Ларссону: — Маркетти — моя головная боль. И заниматься им буду я лично.

Вопреки своим опасениям, Маркетти спал хорошо. Его не мучили кошмарные сновидения, не донимала пытка бессонницы. Но спустя две недели после его поездки в Даллас, Дика стали преследовать странные галлюцинации. Если он долго смотрел в одну точку, или на один предмет, или на одного человека, ему являлось видение: мужской череп, разваливающийся пополам, отскакивающие от него осколки розовых костей и кровь. Все это в его сознании не ассоциировалось с Джоном Кеннеди. Это была абстрактная голова, абстрактные осколки, абстрактная кровь. Лишь сегодня, выйдя от мистера Парсела после их разговора о поездке Дика в Калифорнию, он впервые явственно вспомнил предсмертный взгляд Кеннеди. «Черт возьми, неужели он узнал меня тогда? — думал Маркетти, стремясь унять внезапную дрожь. Конечно, он видел меня много раз, но узнать на таком расстоянии человека… Какой ужасный был у него взгляд: молящий о пощаде, ненавидящий, проклинающий. Я молодец, что не смалодушничал в последний момент. В конце концов, я выполнял свой долг перед организацией, перед государством, в котором развелось опасно много всяких левых, перед Америкой. Об одном прошу тебя, великий Боже — не дай мне более испытания этим взглядом, когда я встречусь с Джоном Кеннеди на том свете. Уж лучше попасть в Девятый Круг Ада, чем это».

В первые дни после возвращения в Нью-Йорк Маркетти с замиранием сердца слушал радио и смотрел телевизионные новости: «Вдруг напали на след?». Однако долго ли может находиться в состоянии сверхнапряжения в этом сумасшедшем мире обычный человек (пусть даже с хорошо тренированной психикой и готовый к любым стрессам)? И вот уже Маркетти слушал лишь первый утренний и последний вечерний выпуски, да и свежую газету брал в руки все спокойнее и ленивее. «Как хорошо, что у меня два хозяина. И деньги двойные, и безопасность обеспечена вдвойне. Как умело, как ловко и как четко следствие было пущено по ложному следу», — думал Дик, направляясь вечером в свой гостиничный номер. Шел тот непоздний предвечерний час, когда Восьмая авеню была заполнена людьми и машинами. Прошла группа оживленно беседовавших о чем-то мужчин. Шутки, смех. Натолкнулась на Маркетти бедром молодая, приятная мулатка. «Сэр! Не желаете ли выплатить компенсацию за нанесенное телесное повреждение? Тариф весьма умеренный. И гнездышко имеется». «Ты очень мила, крошка, да времени нет», — меланхолично заметил Маркетти, легонько ущипнув мулатку за зад.

«Там же на месте схватили наркомана, этого бедолагу Освальда, у которого случайно оказалась в руках винтовка, удовлетворенно вспоминал Дик. — Скорее всего, подсунули, воспользовавшись состоянием почти полной невменяемости. И вот он уже объявлен убийцей Джона Кеннеди, врагом нации, великим извергом. Его бросают в тюрьму, где через неделю его приканчивает его бывший приятель. А этого, в свою очередь, отправляет на тот свет полицейский, якобы обороняясь от нападения преступника. ловко сработано! Наверняка, целый синклит занимался разработкой многочисленных возможных вариантов».

Маркетти вспомнил, как он был приятно поражен, обнаружив среди утренней почты пакет на свое имя. В нем лежал чек на довольно приличную сумму — сто пятьдесят тысяч долларов. В сопроводительном письме, напечатанном на бланке известной адвокатской калифорнийской конторы, говорилось, что «эта сумма причитается мистеру Ричарду Маркетти за реализацию наследства его родной тетки, урожденной синьорины Катарины Маркетти, осуществленную по его личному указанию». Дик даже прихлопнул в ладоши: «До чего же все ловко сработано!». Его родная тетка, урожденная синьорина Катарина Маркетти, умерла пять лет назад в богадельне под Турином.

Через день, при встрече со связным «Коза ностра» Дик получил аккуратный маленький сверток. Раскрыв его у себя в номере, он замер, безмерно восхищенный — его взору предстала миниатюрная «Золотая Шпага», один из почетных знаков отличия организации. Он хорошо знал, как распорядиться деньгами — в тот же день он приобрел на все сто пятьдесят тысяч акций одной из компаний Джерри. «Джерри Парсел — это надежно, посмеиваясь, поглаживал бумаги Маркетти, — Джерри Парсел — это вечно». А вот «Золотая Шпага», вместе с ценными бумагами, была отправлена в личный сейф Маркетти в Первом Национальном Городском Банке. Увы, по уставу организации «Шпагу» можно было носить только на тайных собраниях «Коза ностра».

Дик поднялся на лифте на свой семьдесят пятый этаж. номер был довольно большой и светлый. В нем царил «порядок» холостяка: повсюду было разбросано белье, в пепельнице полно окурков, на подоконнике, маленьких журнальных столиках, просто на полу стояли и валялись бутылки из-под виски, пивные банки, черствые сэндвичи. По договоренности с администрацией, уборку в номере Маркетти могли производить лишь в его присутствии. Он пригласил горничную по телефону и теперь следил за ее движениями, сидя за столиком и время от времени отхлебывая виски из высокого коктейльного стакана. Он ждал прихода певички из «Барселоны» и любовался фигуркой горничной. «Как грациозны негритянки! — Дик едва удержался от того, чтобы прикоснуться к девушке. — А ведь она, стерва, чувствует, что я смотрю на нее с вожделением. И крутит грудью и бедрами вовсю. Хотя моя Кларетта ничуть не хуже, я бы с удовольствием отменил свидание и занялся этой коричневой штучкой. Жажда перемены — в крови человеческой. Иногда ее не объяснишь ни логикой, ни здравым смыслом, ни внезапным позывом похоти». Он включил телевизор. Начинался очередной выпуск последних известий.

— По мере того, как продолжается следствие об убийстве Джона Кеннеди, — говорил один из популярнейших обозревателей Эн-Би-Си, стройный седеющий красавец, — растет число жертв. Сегодня к трем предыдущим присоединилась четвертая. Ею оказался полицейский сержант Дуглас Мирчакофф, отец четырех детей. Он был найден мертвым у себя дома. Миссис Мирчакофф, которая в настоящий момент находится с детьми у своих родителей, узнав о смерти мужа, воскликнула: «Эти мафиози его доконали!». В интервью с нашим корреспондентом окружной прокурор Арнольд Харрисон заявил, что сержант Дуглас Мирчакофф был первым официальным лицом, прибывшим на место ареста убийцы Джона Кеннеди. Он первый произвел краткий допрос арестованного и он, также первый, обнаружил стреляные гильзы. Сержант трижды давал противоречивые показания Сенатской Комиссии по Расследованию как о гильзах, которые впоследствии исчезали самым непонятным образом из полицейского управления, так и об ответах убийцы на его вопросы. теперь сержант Дуглас Мирчакофф умолк навсегда. Возникает законный вопрос — сколько еще будет продолжаться эта Пляска Смерти? И кто следующая жертва?

Дик нажал кнопку на пульте дистанционного управления, экран погас.

— Вам больше ничего не нужно, сэр?

Горничная стояла в двух шагах от Маркетти, выжидающе смотрела на него. Беленькая кофточка расстегнулась на груди, обнажив ее едва не до сосков. Маркетти медлил с ответом, разглядывая кофточку.

— Вам что-нибудь нужно, сэр? — повторила девушка, переминулась с ноги на ногу, облизала и без того влажные губы. Подошла к нему немного поближе.

— Я понимаю, твое следующее дежурство послезавтра? спросил ее Маркетти. И едва коснулся пальцами ее груди. Слабым движением корпуса она чуть-чуть отклонилась от него. Впрочем, за этим движением не чувствовалось ни недовольства, ни протеста. Маркетти продолжал: — Вот тогда, пожалуй, ты сможешь сделать для меня кое-что.

— Да, сэр! — улыбнулась девушка, смело взглянув Маркетти в глаза, медленно, как бы нехотя, вышла из номера.

Маркетти задремал, сидя в кресле. Стакан, наполненный наполовину, выскользнул из его руки, упал на пол. жидкость расплескалась по толстому ворсистому ковру, стакан откатился в сторону. Маркетти ничего этого не видел. Он видел во сне впервые с того рокового дня — Джона Кеннеди. Они сидели на веранде старинной каменной виллы где-то в Техасе. Об этом штате не было сделано никакого упоминания в их разговоре. И надписей соответствующих не было нигде. И тем не менее Дик твердо знал, что это именно он — самый великий, самый богатый, несравненный штат Техас.

— Я слышал, Дик, — говорил дружески Кеннеди, — что вы получили довольно приличное наследство от вашей тетушки?

— Да, сэр, — пролепетал едва слышно Маркетти. — Она скончалась в Калифорнии. И там похоронена.

— Странно, — проговорил Кеннеди. — Мне только что доложили, что среди свежих захоронений никакой синьорины Катарины Маркетти — так, кажется, ее звали? — не значится.

— Как же так, сэр? — замирая от страха, продолжал Маркетти. — Вот у меня и письмо есть из адвокатской конторы. И бланк фирменный. И подпись чернилами.

— Что бланки, что все подписи мира стоят? И те и другие — сплошная фикция, — неопределенно махнул рукой Кеннеди. — Вы лучше расскажите, что вы собираетесь делать с вашими денежками? Ведь это же никакое не наследство, правда? Вы заработали их тяжелым, но честным трудом?

— Да, сэр, да! — выкрикнул Маркетти, чувствуя, как слезы застилают ему глаза. — Это моя первая удача в жизни.

— Посоветуйтесь со своим боссом и моим другом Джерри Парселом, проговорил убежденно Кеннеди, — как вам лучше поступить с этими деньгами. Уж Джерри-то знает.

— Да, сэр.

— Джерри все знает.

И тут же Дик увидел череп, разваливающийся пополам, отскакивающие от него осколки розовых костей и кровь…

Маркетти открыл глаза. Его окружала кромешная тьма, и он не сразу сообразил, где находится. Кресло, в котором он полулежал, было низеньким, и он невзначай коснулся рукой ковра. Почувствовав, что ковер мокрый, он оцепенел. «И тут кровь? Чья?» — пронеслась в его сознании мысль. он мгновенно вскочил с кресла, включил свет. Увидев на полу стакан, сдавленно рассмеялся: «Так и психом недолго стать! Это же я сам разлил виски».

Он снял трубку, набрал номер. «Ресторан „Барселона“ вас слушает», услышал он разбитной мужской голос. «Мне нужна синьорита Кларетта». «Синьорита Кларетта сегодня выходная», ответил небрежно голос. «Но, может быть, она появлялась у вас в течение дня?» — настаивал Дик. тут он услышал в трубке странный писк и телефон умолк — ни голоса, ни фона, ни гудка. Маркетти с минуту барабанил по рычагу, крутил диск. Все было напрасно, телефон молчал. «Вот тебе и наша знаменитая Ти Ти Кэй, — без особого раздражения подумал он, — возьмет и отключится напрочь. Совсем как алкоголик после двух бутылок „бурбона“[8]. Куда все же могла подеваться Кларетта?»

Послышался легкий стук в дверь, и сквозь металлические переборки Дик услышал ее голос:

— Дикки-ду! Надеюсь, ты еще не лег спать? Я летела к тебе, как на крылышках. Но офицер службы движения не разделил моих чувств и оштрафовал меня за обгон в неположенном месте.

Маркетти отвернул болты, снял цепочку:

— По правде сказать, дорогая, я тебя заждался. А тут еще телефон отключился.

— Вы только посмотрите на него, мистеры, сеньоры, кабальеро! Он приветствует возлюбленную не пылким проявлением любви, а постным сообщением о том, что отключился какой-то гадкий телефон. Фи, синьор Маркетти!

Маркетти подумал было, что надо хотя бы из какого-нибудь соседнего номера позвонить администратору и попросить, чтобы прислали телефониста-ремонтника. Но Кларетта, захлопнув дверь и набросив на нее цепочку, лихо расстегнула молнию на юбке.

— Ну-ка скажи, мерзавец, с кем ты флиртовал, пока мы не виделись? Прошло целых тридцать два часа!

Дик схватил девушку на руки, стал покрывать ее лицо поцелуями…

— Я решил, что мы пообедаем сегодня в номере, — объявил он ей полчаса спустя.

— Ничего не хочу, — прижимаясь к его плечу, тихо и сонно проговорила она. — Ничего — кроме тебя. Я так счастлива.

Маркетти поцеловал ее в губы, мягко высвободил плечо:

— Для полноты счастья мне, например, нужен еще и хороший обед.

Он вновь попробовал набрать номер. Телефон молчал. дик подошел к холодильнику, раскрыл дверцу и стал изучать его содержимое. «Чего куда-то идти, звонить? Здесь все есть с избытком для обеда на десятерых». Зайдя в ванную и став под душ, он подумал, без энтузиазма, что обед будет целиком состоять из холодных блюд.

Вскоре Кларетта вынырнула из сладкого забытья, открыла глаза. Дверь в столовую была открыта, и она сразу увидела Маркетти. Он только что расставил тарелки и рюмки и теперь придирчивым взглядом рассматривал стол. Кларетта видела, как он повернулся к небольшому стенному шкафчику, вынул из него два высоких канделябра, поставил их на стол.

— К обеду при свечах полагается шампанское! — громко и весело сказала девушка. Соскользнув с постели на пушистый нежащий ковер, голенькая Кларетта медленно прошествовала в ванную. При этом она напевала себе под нос одну из своих песенок, выделывала несложные па ритмического танца. дик провожал ее влюбленным взглядом. «И ума особого нет, — думал он, зажигая свечи и выключая свет. — И секс-бомбой ее не назовешь. Но дороже и ближе человека на всем белом свете, Дик Маркетти, у тебя нет. были, были женщины и элегантнее, и красивее, и умнее. Не было только никого искреннее и добрее. редкость в наше время».

Вошла в ванную комнату одна Кларетта, вышла из нее совсем другая. Пышная, высокая прическа, таинственные тени под глазами, строгое вечернее платье. Взгляд меланхолический, движения плавны и сдержанны, речь скупа и ненавязчива.

— Ваше королевское величество! — Дик склонил голову, отодвинул стул, помогая Кларетте сесть. — Обед подан.

Кларетта не приняла игру:

— Садись, Дик. Я хотела бы с тобой серьезно поговорить.

— Да, ваше величество, сию минуту, ваше величество, еще не отказавшись от избранного им тона, продолжал Маркетти. «Это что-то новенькое, — думал он, наливая в бокалы „клико“. — Впервые за время нашего знакомства Кларетта хочет говорить серьезно. Что ж, послушаем».

— На днях, точнее, вчера я получила письмо от мамы из Бильбао, Кларетта с удовольствием осушила бокал, зажмурилась. Широко раскрыла глаза, поймала взгляд дика. Помолчала. — Умер дядя Пабло. Он был бездетен и сделал меня наследницей всего своего состояния.

Она вновь замолчала. Сосредоточенно смотрела на какую-то аляповатую репродукцию, висевшую на противоположной стене. Молчал и Маркетти. «Неисповедимы пути Господни, — думал он, с аппетитом расправляясь с одним блюдом за другим. — Меня судьба и обстоятельства вынудили придумать наследство от тетки, якобы умершей в Калифорнии. Этой же славной простушке всамделишно умерший в Испании дядя оставил наследство. Любопытно, большое ли?»

— Я богата, — тихо проговорила девушка. — Очень богата. По любым меркам — американским, испанским, итальянским.

— За богатую наследницу я предлагаю выпить что-нибудь покрепче, чем эта искристая французская водица!

— Постой, Дикки-ду, — она несильно взяла его пальцами за руку, заставила поставить на стол бутылку «смирновской» водки. — Если ты любишь меня…

Маркетти хотел ее обнять, но она одним взглядом остановила его и продолжала:

— Если ты действительно любишь меня, я хотела бы стать твоей женой.

Кларетта внимательно разглядывала свои пальцы, играла вилкой и ножом. Маркетти раскупорил бутылку водки, налил себе в стакан, предназначавшийся для сока, выпил его единым духом. Встал, прошелся по комнате, подошел к девушке, опустился перед ней на колени.

— Я люблю тебя, Кларетта. очень люблю. И ни с кем мне не было так хорошо, как с тобой, — сказа он, целуя ее руку на сгибе, и запястье, и пальцы. — Я тоже получил приличное наследство. И, признаться, еще не зная о твоем, хотел сегодня сделать тебе предложение. Ты опередила меня.

— Как это здорово! — просияла девушка. — Если бы ты только знал, как безмерно, безгранично, как я тотально счастлива! Ведь после того, что ты сказал, мы вполне можем считать себя мужем и женою перед Богом и людьми.

— Перед людьми — да, — сказал, улыбаясь, Маркетти. — Но перед Богом…

— Конечно! — воскликнула девушка, вся так и светясь радостью. Конечно, мы обвенчаемся, и у нас все будет, как надо. И кругосветное путешествие, и поместья, и машины, и яхты.

— И Маркетти-младший! — добавил Дик.

— А вот за наших будущих детей и я, пожалуй, выпью водки. — Кларетта лукаво посмотрела на Дика, протянула свой бокал, который он наполнил до краев. — Ты хочешь, чтобы я все это выпила? Я же буду пьяна, как лорд.

— Я хочу, чтобы у нас было так же много детей, как и глотков в твоем бокале, — прошептал Маркетти, целуя ее в щеку. — А выпить ты можешь хоть каплю, хоть все.

Отпив немного, Кларетта поперхнулась, закашлялась: «Ох и крепкое же зелье!» Она вышла в спальню, вернулась, держа в руках свою сумочку из крокодильей кожи.

— Теперь вот что, Дикки-ду, — сказала она и достала из сумочки небольшую, темно-синюю пластиковую книжицу-фолдер. Здесь два билета на ночной рейс Нью-Йорк-Мадрид. Я подумала, что если ты согласишься, как будет славно обрубить все концы корабля прошлого разом и с завтрашнего дня начать новую жизнь.

Маркетти смотрел на нее, и взгляд его выражал попеременно изумление, надежду, восторг. «В самом деле, это же гениальная мысль, — думал он. — Я выполнил то, что мне поручили, и теперь никому ничего не должен. А Парселу позвоню из Испании».

И он тут же представил себе этот разговор:

«Парсел: Это что за шуточки, синьор Маркетти? Какого черта вы оказались в стране нищих и авантюристов?

Маркетти: Я влюблен в эту страну Сервантеса и Гойи, мистер Парсел. И остаюсь здесь навсегда.

Парсел: Хотел бы я знать, каково любоваться красотами природы и архитектурой на голодный желудок?

Маркетти: Ошибаетесь, мистер Парсел. Я богатый — и потому — свободный человек. Надеюсь, у вас не будет трудностей в подборе нового секретаря.

Парсел: Богатый? Господи, да у вас гроши!

Маркетти: Гроши?! Нет, не гроши. Меньше, чем у вас, но гораздо больше, чем вы предполагаете.

Парсел: Что ж, Дик Маркетти, хотя вы ушли и не совсем по правилам…»

Глухой стук в дверь прервал размышления Маркетти.

— Кто? — кратко спросил Дик.

— Мистер Дик Маркетти? — в свою очередь поинтересовался мужской голос за дверью.

— Да, это он.

Вам пакет от мистера Парсела.

«Какой еще пакет? — удивился Маркетти и наморщил лоб, что бывало с ним крайне редко. — несколько часов назад я виделся с ним, и он ничего не сказал о том, что предполагается какой-то пакет. Впрочем, мистер Парсел абсолютно непредсказуем». Один за другим он отомкнул все замки, снял цепочку и запор с внутренней двери, потом — с наружной. Он увидел перед собой невысокого, худого чернокожего, за спиной которого стояли два длинных, крепких парня.

— Где пакет? — хмуро спросил Маркетти.

— Не так быстро, господин Маркетти, — радушно отвечал невысокий. — Не так быстро. Мне поручено не только передать вам пакет, но и сообщить кое-что устно, — с этими словами невысокий и его спутники вошли в номер, бесцеремонно отодвинув Маркетти в сторону. Кое-как закрыв двери, дик поспешил за ними. В гостиной невысокий сел в кресло и представился: «Вообще-то у меня очень длинное имя. Поэтому проще называть меня Бубновый Король». Маркетти побледнел, оглянулся на входную дверь, у которой уже расположился один из пришельцев. «Ничего доброго от этого „короля“ ждать не стоит, — тоскливо подумал Дик. Он бросил машинальный взгляд на телефон, вспомнил, что тот не работает, — и беспокойство его усилилось. — Хуже заправилы грязного бизнеса не сыщешь во всех Штатах».

— А номерок-то у вас неплохой, — Бубновый Король сделал жест рукой, словно гид, поясняющий что-то любопытствующим экскурсантам. Один из пришельцев подошел к телефону, снял трубку, прислушался. Удовлетворенно хмыкнул, положил трубку на место: «Все в большом порядке, Король». Невысокий не обратил внимания на его слова.

— Вы бы нас, господин Маркетти, хоть чем-нибудь угостили. А то пока до вас добрались, на вашу верхотуру, не только губы — весь рот пересох.

Дик направился в столовую. Один из парней шел за ним по пятам.

— Что за люди, Дикки-ду? — тревожно спросила Кларетта, увидев, как он изменился за последние пять минут.

— Не беспокойся, любимая. Они сейчас уйдут, — Маркетти взял бутылку виски и два стакана, бросил парню «смирновскую». Тот поймал ее на лету, ухмыльнулся.

— Король, там баба, — бесстрастно сообщил он, когда они с Диком вернулись в гостиную.

— Да? — с явной неприязнью в голосе протянул Бубновый Король, едва приподнявшись в кресле и тут же в него опустившись. — Мистер Маркетти изволит принимать гостей?

Дик налил полный стакан виски, передал его Бубновому Королю, чуть-чуть плеснул себе.

— Э-э, так дело не пойдет, — усмехнулся невысокий. Пить — так на равных. тем более, у вас такой повод, — пакет от самого мистера Парсела.

Решив не торопить события, Маркетти молча долил себе виски в стакан.

— Выпьем за теорию относительности Эйнштейна, — неожиданно предложил Бубновый Король. — действительно, в нашем мире все относительно. Абсолютно лишь одно небытие.

Все это время Маркетти отчаянно пытался вспомнить, с кем был связан Бубновый Король. С ЦРУ? Очень сомнительно. Уж больно грязная и одиозная фигура даже для такой конторы, как ЦРУ, этот властитель и палач Гарлема. С масонами? Еще менее вероятно, хотя славные «каменщики» поистине не гнушаются никем. Однако превыше всего ценят интеллект. Может быть, с «Коза ностра»? Но тогда бы он хоть краем уха слышал об этом. Нет, он не слышал. Странно все же, странно и подозрительно. Сегодня, в век гигантских корпораций такому сравнительно мелкому гангстеру, как Бубновый Король, в одиночку не выжить. неужели Джерри? Но от одной этой мысли Маркетти стало смешно. Парсел — гигант, а Бубновый Король — песчинка. Хотя про всеядность Джерри Парсела в деловых кругах судачили постоянно, да и сам Джерри не так давно говорил о том, что и самое великое здание, сотворенное человеком, сложено из кирпичиков и этими кирпичиками держится.

— Достойный виски, — Бубновый Король взял в руки бутылку, посмотрел на этикетку. Повторил: — Весьма достойный.

Кларетта, спрятавшись за дверью столовой, одним глазом рассматривала поздних гостей Дика. И чем больше она на них смотрела, тем больше они ей не нравились. Особую антипатию вызывал в ней невысокий, который вел себя с хамской самоуверенностью вершителя судеб. И хотя ей было чуждо чувство расовой неприязни, ее почему-то особенно раздражало то, что он был негр. Наконец она покинула свой наблюдательный пост и, налив себе шампанского, вновь сел за стол, включила телевизор.

— Вот вам ваш пакет, — Бубновый Король поставил пустой стакан на стол, достал из внутреннего кармана пиджака кожаный бумажник, извлек из него белый конверт.

На конверте машинописный текст гласил: «Мистеру Ричарду Маркетти. лично». Конверт был заклеен. Посмотрев его на свет, Маркетти надорвал его с одного бока, перевернул. На ладонь ему выпал чистый листок. Маркетти перевернул его несколько раз, пытаясь понять смысл невидимого послания. Он даже в недоумении посмотрел на Бубнового Короля, словно ожидал от него каких-то разъяснений. тот с любопытством смотрел на Маркетти. В этот момент они услышали крик Кларетты:

— Дик, быстро иди сюда!

Когда Маркетти вбежал в столовую, он увидел, что на девушке нет лица. Она смотрела на него широко раскрытыми от ужаса глазами, показывала рукой на экран телевизора:

— Дик, что они только что сказали? Что они только что сказали!

— Что? — едва слышно выдохнул Маркетти. — И увидел рядом с собой лицо Бубнового Короля. — Что они сказали?

— Что убийца Джона Кеннеди — Ричард Маркетти! — срывающимся голосом выкрикнула она. — Это же ты, Дик! Ведь ты же Ричард Маркетти! Скажи, ты убил Кеннеди?

Дик молчал, опустив голову. Кларетта, шатаясь, вышла из-за стола, прислонилась спиной к стене, раскинула руки в стороны.

— Как ты мог? — кричала она сквозь слезы. — Как ты мог стрелять в нашего Джона? И за что ты его убил? Неужели за деньги? Ты знаешь, кто ты? Ты — чудовище, Ричард Маркетти! Чудовище! Чудовище! Чудовище!

Бубновый Король вышел в гостиную, уселся поудобнее в кресле, не спеша закурил. После второй затяжки, словно придя после долгих колебаний к единственно верному решению, он негромко скомандовал будничным голосом:

— Пора!

Парни быстро вошли в столовую, взяли Маркетти под руки, вывели его в гостиную, встали у самой двери напротив окна. У Дика был пистолет, но ему даже не пришла в голову мысль им воспользоваться. Воля его была парализована. Он ничего не видел, не слышал, не ощущал. «Пусть судят, пусть сажают в газовую камеру. Пусть. Провидение спасет меня. Спасет. Спасет. Великий Боже, — билась в нем единственная мысль, — спаси мою душу. — Я преданный раб твой!»

Бубновый Король кивнул. Парни схватили Дика Маркетти за руки и за ноги и, разбежавшись вдоль комнаты, с силой швырнули его головой в оконное стекло. Послышался шум падающих в комнату осколков, и тело итальянца исчезло в темноте. Один из парней выглянул наружу. Через несколько секунд он спокойно сообщил:

— Готов! Вроде шлепнулся о купол собора, что рядом, и свалился на проезжую часть.

— А глаз у тебя зоркий, — похвалил парня Бубновый Король. Тот довольно ухмыльнулся. Другой спросил:

— Может, с девкой позабавимся, а?

— Дурак! — укоризненно бросил Бубновый Король. — Через десять минут здесь вся полиция города будет.

Парни спрятали в карманы брюк бутылки из-под водки и виски, два стакана, подошли к двери. Обернувшись к Бубновому Королю, один из них сказал:

— Чего же ты тогда медлишь?

— Лайф из шит, дэм ит! И все же я не хочу попадать в чистилище раньше назначенного мне срока, — проговорил, выпуская сигаретный дым, Бубновый Король. Парни непонимающе глядели на него.

— Идиоты! — наконец взорвался он. — живого свидетеля хотите оставить? Девку туда же. живо!

В столовой Кларетта стояла на коленях, прижимала руками к груди Библию, истово молилась, беззвучно шевеля губами. Когда парни схватили ее под руки и поволокли по полу к разбитому окну гостиной, она закричала:

— Не надо! Я все деньги вам отдам! Много денег! Я так хочу жить!

Это были последние в этой жизни слова Кларетты…

Глава 39

Колодец

Беатриса сидела за учительским столом, рядом с другим волонтером «Корпуса Мира», тщедушным мальчишкой из Нового Орлеана. Все время, пока они присутствовали на экзамене по государственному устройству США в колледже этого города, расположенного в ста милях от Бхилаи, он хихикал невпопад, подмигивал ей, пытался коснуться под столом ее колен своими длинными, липкими от пота пальцами.

«Заигрывает, надеется соблазнить одинокую скучающую соплеменницу», лениво, без злости думала она. Брезгливо скривив губы в ответ на очередную ухмылку соотечественника, она встала из-за стола и подошла к окну.

— Что такое чистая демократия? — слышит Беатриса за своей спиной голос парня из Нового Орлеана.

— Чистая демократия, — бойко тараторит девичий голосок по-английски, почти без акцента, — это такая форма правления, при которой руководство всеми общественными делами находится в руках народа и народ сам устанавливает законы и налоги, решает вопросы войны и мира…

«Наше американское правительство!.. — скептически усмехается Беатриса. — Достопочтенный член конгресса Райт Патман совсем неплохо скомпилировал свою книженцию в виде тысячи и одного ответа на вопросы. С сорок восьмого года держится. и сколько изданий вышло. Вот бы у кого поучиться Тэдди Ласту…

Демос! И мы, да и другие мало-мальски цивилизованные варвары, на все лады твердим — народ, народа, народу, о народе. А я, когда мне говорят это слово, вспоминаю чикагскую бойню и покорно бредущее на смерть раскормленное стадо.

Народ! Есть люди, которые делают политику, и есть те, из кого и кем ее делают. Первых — единицы. Они — идолы. Их лица красуются на газетных и журнальных полосах, смотрят с экранов телевизоров, со стен рабочих кабинетов и заводских цехов. Они призывают с предвыборных транспарантов и значков, требуют, ведут войны. Они живут, в миллиардах умов, в миллиардах миллиардов изображений на камне, бумаге, стекле, полотне, металле.

А народ? Его изображают либо бастующим, либо воюющим. А у русских еще и ликующим…».

Беатриса вспомнила, как неделю назад Роберт Дайлинг выступил в Дели с лекцией о свободе, о демократии, об извечных и священных правах человека. Аудитория была избранная, строго ограниченная — дипломаты третьего мира, аккредитованные в Индии. Говорил он вдохновенно. Еще бы, лучший оратор всего Госдепартамента.

Беатриса улыбнулась: красавчик Роберт, умница Роберт, везунчик Роберт! Как она гордилась своей родиной, слушая его лекцию — ее институтами свободы, ее незыблемыми устоями…

Вот на вопросы отвечает последний экзаменующийся — юноша, одетый в богатые яркие одежды, с округлым женственным лицом и узеньким лбом:

— Билль о правах… Джефферсон… Адамс… Сдача генерала Ли Гранту… Линкольн… Тридцать второй президент… Коммунизм… Железный…

— Что же вы все-таки делаете сегодня вечером, Беатриса? — девушка увидела прямо перед собой угреватую улыбающуюся физиономию своего соотечественника, на его потном лице поблескивают стекла слишком больших очков, неестественно белые зубы.

«И зубы вставные. И глаза. И мозги. Сам плюгавенький, а вещи на нем и у него — большие. Укрыть за ними свою собственную незначительность хочет, что ли? И очки, и часы, и ручка… И портфель… в этот портфель его самого можно уложить!» Беатриса спокойно, молча разглядывала своего коллегу. А он не робел, не ежился под ее взглядом. Нет, он выжидал чего-то, как уже научился выжидать, ухаживая за девушками, зная, что внешностью он не вышел, — подходящего ли настроения, оплошности ли?

Парень переминался с ноги на ногу, заглядывал Беатрисе в глаза. «Кто ее знает, — думал он, — вдруг возьмет и треснет по физиономии!.. Глаз вроде бы потеплели чуть-чуть, а лицо все такое же холодное, надменное».

— Я занята. И сегодня, и завтра, и послезавтра, и, тем более, после-послезавтра, — проговорила Беатриса, выходя из комнаты.

Жара на улице еще не спала. Сев в свой двухместный спортивный «бьюик», она опустила верх и через минуту уже мчалась по главному шоссе, пересекавшему Индию с северо-запада на юго-восток, по направлению к видневшемуся вдали горному массиву. широкое, ровное, без крутых виражей. Встречных машин почти не было. Какое наслаждение лететь в удобной стальной коробке, которая беспрекословно повинуется твоему малейшему движению!

Вечер подкрался внезапно, окрасив все вокруг сначала в голубые, потом синие, и, наконец, фиолетовые тона. Потянуло прохладным сквозняком. Яркие россыпи звезд не приглашала даже огромная оранжевая луна. Она вынырнула из-за далеких, невидимых гор и, деловито оглядевшись и выбрав наикратчайший путь, пустилась вдогонку за ускользнувшим днем.

Раджан сидел на террасе трехэтажного особняка, принадлежавшего дяде его друга — владельцу всех текстильных фабрик в Мадхья Прадеше.

Он приехал в городок на несколько дней по поручению редакции подготовить материал о «Корпусе Мира» в Индии для воскресного приложения к «Индепендент геральд». решение приехать именно сюда пришло тотчас же, как только он из случайного разговора с Тэдди Ластом узнал, что здесь находится Беатриса Парсел. Раджан уже поездил по окрестным деревням, побывал в мастерских по ремонту тракторов, в больницах, в школах — везде, где работали молодые американцы. Впечатлений было много, противоречивых, иногда взаимоисключающих. И не хватало главного — он не понимал, чем обосновано морально создание Корпуса. только для целей разведки? Чепуха. Он видел и убежденных подвижников. И убежденных циников. Всяких. Но первых больше. тогда что же — бескорыстное стремление служить слабому и отсталому? Тоже не то. Общаясь с волонтерами, он пришел к выводу, что многие из них с трудом переносят ежедневные контакты — с цветными, с туземцами, грязными, неграмотными, больными. но все же живут и работают бок о бок с ними почему?

Утром, когда он поделился своими размышлениями с приятелем, тот пообещал пригласить на вечер «прелюбопытную соединенно-штатскую особу». И вот они встретились вновь — Раджан и Беатриса Парсел.

«А ведь она едва узнала меня, — горько подумал Раджан. Или притворяется? Но притворяться-то ей зачем?» И он внутренне насторожился.

Они уже натанцевались, поужинали, поболтали друг с другом («И все больше о каких-то пустяках», — отметил про себя Раджан) и сидели сейчас молча. Пили кофе, пили старый «Ларен» из крошечных рюмочек, курили.

Беатриса чувствовала странную истому, которая обволокла все ее тело, словно теплая вода в ванне. Улыбаясь, она подумала о том, как в сущности все это нелепо, что из центра современной цивилизации она сама добровольно — добровольно! забралась на край света; что вот сейчас она сидит на террасе этой виллы на окраине городка, который во всех географических учебниках значится как первоисточник чумных эпидемий на Земле, и пьет коньяк и кофе с каким-то почти незнакомым индийцем Раджаном; и совсем не думает о судьбах человечества, и даже о своей судьбе. Вдруг она рассмеялась:

— Знаете, — обратилась она к Раджану, — моя мама страшная чудачка. Она долго уговаривала меня не ехать сюда. «Там на каждом шагу кобры, слоны, тигры, крокодилы», — убеждала она меня. А я взяла и удрала сюда!

— Ну и как, не жалеете? — спросил Раджан.

— Нет, ни капельки!

«Ну, у нее, положим, это блажь, — подумал Раджан. — Экзотики захотелось глотнуть — вот и махнула сюда. Но ведь таких как она единицы. Дочь миллионера — и в „Корпусе Мира“. Это, пожалуй, явление более редкое чем белый слон в Бирме».

— А как же насчет крокодилов и кобр? — стараясь поддержать разговор, снова спросил Раджан.

— Признаться, пока я их видела лишь в зоопарке в Дели, раздраженно ответила Беатриса, думая в то же время про себя: «Этот газетчик, видимо, считает меня круглой дурой, да еще избалованной, взбалмошной маменькиной дочкой».

— Знаете что? — девушка придвинулась к Раджану, положила ладонь на его руку. — Вы же неглупый парень. И должны понимать, что ваша страна, в силу целого ряда причин, должна работать бешеными темпами лет сто, нет двести, чтобы хоть немного приблизиться по уровню жизни к моей стране. Это, если она будет работать одна. Мы же стремимся резко сократить эти астрономические сроки, оказывая вам помощь деньгами и людьми. Люди эти сотни, тысячи американцев. И я — в их числе. А рассказ про маму лирическое отступление. Надеюсь, вы верите в мою искренность! — она старалась в полумраке разглядеть выражение его глаз.

— Да, конечно, — пробормотал Раджан. Прикосновение ее прохладных пальцев жгло его руку, ее улыбающиеся губы были так близко, так опасно близко.

«Это что, тоже входит в программу помощи?» — грустно сострил он про себя. И тут же подумал, что Беатриса чего-то недоговаривает.

— Помощь — это я понимаю. Это — материально, — негромко проговорил он, боясь разрушить тот невидимый мостик, который, как ему казалось, духовно соединил их вдруг в какие-то доли секунды. — У меня много, очень много всего. Я даю кому-то, у кого ничего нет, или почти ничего. даю какую-то часть. Малую часть. У меня почти не убавилось. Скажем даже так практически вовсе не убавилось. И вместе с тем, я кого-то… — он хотел сказать «облагодетельствовал», но потом решил, что это будет ей неприятно, — кого-то сделал счастливым, — продолжал он после короткой паузы. — Схема примитивная. Но примерно так оно и есть. И это понятно. Но люди, едут люди, тысячи едут. Можно сказать, бескорыстно. Почему?

— Энтузиасты, — Беатриса произнесла это слово просто, без малейшего оттенка пафоса. Она отодвинулась от Раджана, выпила рюмку коньяку, закурила.

«На моей родине, — думала она, — сильна религия или то, что мы, американцы, под ней сейчас понимаем — с джазами в церквах и боксирующими, играющими в футбол пастырями. Дань веку!.. Но ведь почти в каждом доме есть Библия. И десять заповедей вызубривает каждый американец сызмальства. Мудрые люди — мой папка, Кеннеди, Дайлинг — придумали для молодежи библейский идеал на современный лад: езжай за моря и океаны, помогай ближнему. Почему за тридевять земель? Потому что к отвлеченному идеалу прибавляется весьма реальная романтика путешествий. Романтика трудностей. романтика приключений. Романтика подвига даже. Подвига самопожертвования во имя блага ближнего. Мрачные шабаши хиппи и битников, немощные кривляния юнцов в одиночку или бандами — все это ведет в никуда. А здесь — идеал: неси помощь и свет правды во все концы земли. И, главное, каждый мой зеленый соплеменник, вроде этого плюгавого сопляка из Нового Орлеана, пропутешествовав десять тысяч миль и попав хотя бы в эту Индию, воочию убеждается — в сравнении с местной нищетой, как недосягаемо велик ставший таким привычным, приевшийся до скуки, до одурения, надоевший нам самим наш американский „образ жизни“, с его телевизорами, стиральными машинами, холодильниками, электрическими зубными щетками, легкодоступными автомобилями, яхтами, курортами и кругосветными путешествиями… „Одна из моральных отдушин для оздоровления нации“, как сказал бы отец. И что же — я должна этому Раджану втолковывать, что „Корпус Мира“ нужен нам самим, может быть, даже много больше, чем всем этим слаборазвитым, недоразвитым и развивающимся странам, вместе взятым? Ну, уж нет, только не я!..»

— Такие же энтузиасты, как те русские, что строят Бхилаи? — прервал Раджан затянувшееся молчание.

— Я предпочла бы отвечать на менее сложные вопросы, сухо сказала Беатриса. — Русские!.. Судя по вашим статьям, которые я читала в «Индепендент геральд», более компетентного эксперта, чем вы, в области познания русской души не сыщешь во всей Индии. А я русских только и видела-то в нью-йоркском ресторане «Рашн ти рум».

— Разве вы не бывали в Бхилаи? — удивился Раджан.

— Бывала. И не раз. туристическим галопом проскачешь за час по цехам в группе любознательных паломников с разных концов Индии и мира. Этим и исчерпывается мое знакомство с Бхилаи. Про строителей я уж и не говорю. При беглом осмотре они все кажутся на одно лицо — что русские, что индийцы…

Беатриса сказала Раджану далеко не всю правду. Она не хотела, Да и не могла ее сказать. А правда заключалась в том, что Роберт Дайлинг поручил ей познакомиться с лидерами правых профсоюзов завода, выяснить их настроения. «Наиболее надежных мы завербуем. Пуск первой очереди Бхилаи должен быть сорван, — сказал ей Дайлинг. — Без профсоюзов это, пожалуй, невозможно. В случае успеха гарантирую тебе интересную работу в ЮСИА. О задании никому ни слова. Кеннеди и другие из его группировки считают, что историю надо делать чистенькими ручками. А я полагаю, что в борьбе годятся любые средства. лишь бы они вели к победе». Роберт знал о стремлении Беатрисы добиться успеха в жизни собственными руками и делал на это ставку. Он не ошибся. В течение короткого времени Беатриса пять раз ездила на завод. Представилась научным сотрудником известного американского университета. Это же подтвердила телеграмма из Дели. тема работы: «Профсоюзы Индии». Остальное показалось Беатрисе несложной и даже забавной игрой.

— Если хотите, я могу устроить для вас экскурсию на завод по особому плану. Могу предложить также свои услуги в качестве гида, — сказал Раджан.

— Нет, нет, спасибо! — поспешно возразила Беатриса. И добавила: — А вы что же, собираетесь поехать туда еще раз?

— С Бхилаи связано, в известной мере, мое будущее.

— Как так?

— Мой главный редактор, господин Маяк, обещал, что если очерки о пуске первой очереди Бхилаи будут иметь успех, я поеду зарубежным корреспондентом нашей газеты.

— Конечно, в Москву?

— Нет, почему же? Он сказал, куда я захочу.

— О! Поздравляю! Налейте по этому поводу большие рюмки…

Они выпили стоя, каждый думая о своем.

— Проводите меня до гостиницы, — сказала Беатриса. И он молча, покорно пошел с ней рядом. было безлюдно. И темно. И тихо. Луна едва просвечивала сквозь тяжелую, в полнеба тучу. они медленно шли, взявшись за руки. Далекие. Чужие…

Миновали спавшего под тусклой лампой портье, вошли в ее номер. В темноте, наощупь, она нашла стаканы, налила виски, усадила Раджана на кровать. Они долго сидели рядом. Молча отпивали короткими глотками обжигавший горло напиток. Вслушивалась в себя.

Раджан осторожно обнял Беатрису. И, отвечая ему, она вздрогнула, словно от испуга. Ее быстрые, короткие поцелуи волновали его. Он попытался погладить ее щеки и вдруг ощутил на своей руке слезы. А она все крепче обнимала его, целовала, дышала все прерывистее…

Он ушел от нее перед рассветом и еще долго бродил по улицам беззаботно спавшего городка. Часам к шести он вернулся в дом своего приятеля и, не раздеваясь, лег на кровать. И тотчас же провалился в небытие. Без четверти восемь слуга разбудил его к завтраку. Он быстро умылся, надел свежий костюм и вышел к завтраку. Он быстро умылся, надел свежий костюм и вышел в столовую. есть не хотелось. выпив чашку чая и сославшись на головную боль, он вернулся в свою комнату. там он сел за письменный стол, достал бумагу, ручку и приготовился было писать заказанную статью. Но ни единое слово не легло на бумагу. мысли путались, вылетали из головы, не успев сложиться. Он принял таблетку от головной боли, но это не помогло. Не помог и черный кофе. Он смотрел в окно, ничего не видя за ним, курил одну сигарету за другой. Прилег на диван, закрыл глаза. И вдруг ясно увидел перед собой Беатрису. И хотя она была в темных солнечных очках, он чувствовал теплоту ее смеющихся глаз. ее серо-голубых глаз…

«Нужно встретиться, увидеть ее, — и все пройдет!» — попытался обмануть себя Раджан. Однако тут же возникла мысль о том, что это не поможет.

Ну хорошо, предположим, я найду ее в колледже. «Здравствуйте», — скажу я ей. «Здравствуйте», — ответит она. А дальше что? А дальше вот что: «Я заболел вами…». «Бедный юноша, мне вас жаль. Очень. Кажется, еще Аристотель установил, что глупость неизлечима…». «Разве любовь — это так уж глупо?» «Между вами и мной — да. Что вы мне можете предложить? Руку и сердце? Свои четыреста-пятьсот рупий в месяц? Под вашу руку и ваше сердце не дадут даже грошового векселя. А вашего жалования не хватит на то, чтобы купить в Дели флакон парижских духов… К тому же, вы знаете, что ожидает в США белую женщину, вышедшую замуж за цветного?»

Час спустя Раджан сидел в жестком купе экспресса, увозившего его в Дели. Решение уехать пришло внезапно. Он отправился на вокзал, даже не попрощавшись с приятелем, у которого жил. В поезде ему пришла в голову шальная мысль: «А что если попросить отца выделить мне сейчас какую-то долю наследства? Ведь как-никак, а на дочери американского миллиардера сын хочет жениться!»…

Нет, с отцом говорить об этом бесполезно. Жениться на иностранке? Он скорее умрет, чем даст согласие, а вместе с ним и деньги. Его партия считает, что в Индии все самое лучшее. самое качественное, самое-самое!

Занятый этими мыслями, Раджан пропустил ленч. Да он и не хотел есть. Чтобы хоть как-то отвлечься, он купил в киоске на одной из станций томик Сименона. Но даже король детектива не смог сейчас изменить ход его мыслей. Отбросив книгу, он попытался вздремнуть. Но то тормоза скрипели пронзительнее обычного, то слишком громко смеялись соседи по купе. То вагон начинало резко раскачивать из стороны в сторону.

И Раджан понял, что он силится убежать от самого себя и что в общем-то он струсили отступил без видимых на то причин, что теперь он будет жить лишь надеждой на встречу, вести счет часам и дням, кидаться к телефону при каждом звонке, просительно заглядывать в глаза почтальонам. И ждать чуда.

С какой-то горестной одержимостью, с желанием отомстить себе за слабость, он в тот же вечер направился к Диле. Увы, то, что раньше радовало его, доставляло наслаждение — ее песни, танцы, сама она — вызывало теперь глухое раздражение. Часа через полтора он уехал от нее домой, хмурый и молчаливый.

«О боги, — думал он, засыпая, — если я чем-то разгневал вас, простите меня, верните мне прежний покой. Клянусь, я не самый худший из индийцев. Я не крал. И не убивал. Я не говорил „да“, когда думал „нет“, и не отказывал в подаянии просящим. О боги, сжальтесь надо мной!..»

Беатриса проснулась с тот день очень поздно. Она долго лежала в постели и смотрела в окно, на хмурое небо, на мелкие капли дождя на стеклах.

Начинались дожди. Они были благом для туристов — жара спадала, наступало время относительной прохлады, недолгая передышка между двумя натисками зноя. Для индийцев — и горожан, и селян — ливни были жестоким бичом. Они несли с собой опустошающие наводнения. Защитных сооружений от них почти не было даже в низинных районах страны, — возведением таких сооружений никто не занимался: в казне не хватало средств на содержание и ремонт дорог, шоссейных и железных, построенных десятки и сотни лет назад, а иностранные фирмы не видели никакого резона швырять на это деньги. Свирепые волны многочисленных рек, мгновенно вздувавшихся, набрасывались на города и деревни, сея смерть и ужас. Тысячи людей гибли, многие от укусов змей — обезумевшие гады, выползая из залитых водой нор, ошалело бросались на первого встречного. Миллионы людей снимались с насиженных мест, уходили на безопасные возвышенности. Гибли дома и мосты, заводы и дороги. Гибли посевы и скот. На месяц-другой словно бы умирали целые районы страны. Ущерб от наводнений исчислялся десятизначными цифрами — ущерб материальный. Ущерб моральный не измерялся, да его и невозможно было измерить.

Вдоль незатопленных дорог, у обочин которых на узлах с рухлядью обреченно сидели изможденные индийцы, лихо мчались просторные автобусы с любознательными, сытыми, нарядными иностранными туристами. Им было в общем-то наплевать на индийцев с их наводнениями, на все и всех на свете. Кроме, конечно, своих собственных острых ощущений и занятных фото на память; например, трехлетний полуголый бездомный индиец благодарит белого дядю за двадцатицентовую шоколадку. Индийцам было наплевать на туристов, на их автомобили, на их шоколадки, на все и всех на свете. Кроме, конечно, желания выжить…

Брызги секли стекло справа налево. Когда скоплялось несколько капель, они скользили вниз, оставляя на мгновение едва заметную дорожку, которая тотчас пропадала. И новые капли стекали вниз.

Беатриса встала, выключила кондиционер, распахнула окно. В комнату медленно вливался влажно-прохладный воздух. Облокотившись на подоконник, девушка задумчиво смотрела вдаль, словно хотела проникнуть взглядом сквозь пелену дождя. Она не обращала внимания на теплые брызги, падавшие на ее голубенькую пижамную блузку, на коротенькие, чуть ниже колен, штанишки, на шею и волосы.

Настроение у Беатрисы было скверное. Во-первых, давно нет писем от мамы. Во-вторых, отец обещал дать телеграмму из Сан-Франциско сразу как только приземлится, но до сих пор и от него ничего нет.

В мыслях своих Беатриса упорно обходила действительную причину своего скверного настроения — то, что произошло между нею и Раджаном. Обычно ее вовсе не волновали знакомства с красавцами-атлетами.

«Ну хорошо, что же, собственно, произошло вчера? — думала она, сидя на диванчике и медленно отхлебывая только что принесенный чай со сливками. — понравился ли мне Раджан? Н-н-не знаю… Экземпляр с несколько увеличенной черепной коробкой. Комплекс неполноценности, присущий в той или иной мере многим мужчинам. только у него он, видимо, объясняется темным от рождения — цветом кожи. Впрочем, это только с точки зрения стопроцентного американца…

Умен ли он? Не знаю. Добр ли, великодушен, мужествен? И этого тоже не знаю!..

Тогда почему же, зачем все это было? Без взаимной симпатии. Без особого влечения даже. Можно было бы успокоить себя тем, что я опьянела и грязный негодяй воспользовался моей слабостью. Но я-то знаю, что это не так. Да и он ничуть не похож на негодяя. Вот тот парень из Нового Орлеана, тот бы не упустил такую возможность…

Или две души, заблудившись на жизненных перекрестках, спотыкаясь и падая, бредут наощупь в поисках одна другой?..»

Чай давно остыл, а Беатриса все сидела на диване, подобрав под себя ноги, рассеянно смотрела в окно. была суббота, священный американский «уикэнд». делать ничего не хотелось, даже думать. Сейчас бы на легкой парусной яхте нестись по волнам, над волнами, в открытый океан. Или парить на планере — высоко-высоко. Тишина. Покой. Увы, все это — и яхты, и планеры — все это далеко, на другой планете, в ее Соединенных Штатах Америки…

Беатриса приняла душистую ванну, оделась, проглотила показавшийся ей безвкусным «бранч»[9]. Сев в свой «бьюик», нажала кнопку пневматического подъема крыши. Автомобиль был ее страстью с детства.

Ей предстояло проехать миль шестьдесят на юго-запад. Там, в забытой всеми индийскими богами деревушке двое ребят из «Корпуса Мира» заканчивали постройку глубинного оросительного колодца. Она должна была привезти им письма, продукты, сигареты.

«Смешно, — думала она. — Этот Раджан даже не пожелал встретиться со мной сегодня. Все правильно, все как в старых добрых романах: она пала и переживает угрызения совести, он обольстил и в мужской компании расписывает свою победу во всех деталях… „Господа, — говорит он, — я вложил в свою любовь всю многовековую ненависть цветных к белым поработителям!“.

Ну и черт с ним! Если для него это мелкий эпизод, то для меня это даже не пол-эпизода. Его не было. ничего не было…»

Придя к такому решению, Беатриса вскоре успокоилась, незаметно для себя облегченно вздохнула. По радио Кони Фрэнсис доверительно напевала всему подлунному миру песенку о какой-то «маме, чья дочка взяла да и влюбилась». Ее сменил Акер Билк. Он поведал безропотным радиослушателям, что «в основе своей любовь в общем-то одинакова и в Англии, и во Франции, и в Италии». За ним забасил Луи Армстронг, который стал упорно приглашать всех «заглянуть в гости к Дьюку Эллингтону». Фрэнк Синатра звал «приходить и танцевать с ним». «Кингстон Трио» и «Шэдоуз» пытались опьянить аккордами меланхолии и ритмами грусти…

Вдруг дождь кончился. За окном мелькали редкие пальмы. Иногда над шоссе сплетались могучими ветвями платаны. на их вершинах десятками, сотнями сидели, нахохлившись, угрюмые грифы. Отрезок равнины, по которому сейчас проезжала Беатриса, был бесплодным. Когда-то, лет пятьсот назад, здесь ветвилась широкая сеть каналов. Богатые деревни лежали одна от другой на расстоянии полета стрелы. Но люди своей продажностью, ограниченностью, постоянной мелочной враждой с соседями разгневали богов. И однажды, когда они проснулись, чтобы вновь приняться за прерванные на ночь греховные склоки, они увидели, что ушла вода. Менее чем через год в округе на многие и многие мили не оказалось ни одного жителя. Дома, покинутые своими владельцами, ветшали, разваливались. Вскоре пески Великой пустыни похоронили под собой некогда процветавшие деревни и плодородные поля. лишь видневшиеся кое-где развалины крепостей и храмов безмолвно свидетельствовали о том, что здесь когда-то жили, трудились, сражались и молились.

Наконец среди нескольких чахлых деревьев показались десятка три лачуг. Жизнь едва теплилась здесь, и то лишь благодаря полувысохшему гнилому колодцу, невесть как уцелевшему и неизвестно кем поддерживаемому. Его воды едва хватало на то, чтобы напоить жителей деревеньки, да скудно полить несколько маленьких участков, дававших жалкий урожай. Здесь-то и решено было построить глубоководный колодец, который дал бы хорошую воду, много хорошей воды, и людям, и скоту, и будущим полям.

Беатриса нашла ребят из «Корпуса Мира» в одной сравнительно опрятной с виду хижине. У самой юной жены глубокого старца, главы деревни, только что благополучно закончились роды. Старик получил наследника, которого принимали Майк и Ричард. Вся деревня сбежалась смотреть, как два чужеземных бесстыдника исполняют обязанности знахарки. Роженица наотрез отказалась было от их помощи. Но старик приказал, и она смирилась. Теперь молодая мать, усталая и счастливая, ревниво следила за каждым движением своего первенца. Старик сидел тут же и, как подобает мужчине, хранил на лице выражение полнейшего бесстрастия. И лишь иногда выцветшие глаза его загорались отцовской гордостью. Ребенок, мальчик фунтов девяти, время от времени жалобно попискивал.

Беатриса, Майк и Ричард вышли на улицу. Высокий, широкоплечий негр Майк шумно вдохнул и выдохнул воздух через широкий, приплюснутый нос, расстегнул рубашку и стал обмахивать ею волосатую грудь. Низенький, коренастый крепыш Ричард спокойно закурил и, поблескивая стеклами очков, смотрел куда-то вдаль за синие холмы, видневшиеся далеко на северо-западе.

— Как он смешно закричал: «Ма-а-аа!» — Майк сморщил нос в улыбке.

— Майк, а вы по-настоящему умеете принимать детей? удивилась Беатриса.

— Я перед поездкой обучался по курсу полицейских, — ответил тот.

— И часто вам приходилось на практике применять свои знания в этой области?

— Это мой первенец! — Майк снова, на этот раз широко, улыбнулся.

— Отличный повод для победоносной реляции в Госдепартамент, серьезно заметил Ричард.

— Вот он смеется, — кивнув на Ричарда, продолжал Майк. А ведь я только что не дал угаснуть едва затеплившемуся огоньку жизни.

— А вам никогда не приходило в голову, мой милый акушер-практикант, заговорил Ричард, внимательно глядя на Майка, — что индийцев вообще чересчур много и что каждый такой лишний «огонек жизни» увеличивает и без того многочисленные бедствия этой нации?

— Если следовать вашей логике, я должен был потушить огонек, вместо того, чтобы его поддержать?

Ричард вместо ответа пожал плечами, нахмурился, отвернулся.

«Пожалуй, не следовало посылать белого с негром вдвоем в такую точку, как эта, — подумала, наблюдая за парнями, Беатриса. — Пропагандистского эффекта практически никакого, какой уж там эффект в этой дыре! Тут самый образованный житель, и тот расписывается кружочком. И Ричард с Майком грызутся. И с каждым днем все сильнее. Скорей бы уж заканчивали свой колодец»…

Она передала им письма. Ричард, не распечатывая своих, посмотрел на часы и, прыгнув в джип, умчался куда-то. Майк пригласил девушку в их палатку. Там, усевшись за походный письменный стол, он долго разглядывал марки, печати на конвертах угадывал почерки, бормоча что-то себе под нос и улыбаясь. Каждое письмо он читал долго, шевеля губами, как это делают малограмотные. Лицо его то хмурилось, то становилось задумчивым, даже мечтательным; то вдруг он принимался беззвучно хохотать, то порицая кого-то, покачивал головой из стороны в сторону и неодобрительно цокал языком.

— Что нового дома, Майк? — спросила Беатриса, когда он прочитал все письма.

— Дома все по-старому, мисс Парсел, — печально улыбнулся он.

«Только бы не начал сейчас ныть о загадочных убийствах в Атланте! неприязненно подумала девушка. — Билль о правах, сто лет со дня окончания гражданской войны, Ку-Клукс-Клан, Мартин Лютер Кинг! Все это я сама знаю. Знаю и то, что и еще сто лет пройдет, а негритянская проблема в Штатах не будет решена».

Но Майк молчал. И только спрятав прочитанные письма в задний карман джинсов, бросив взгляд на будильник, стоявший на столе, он нерешительно сказал Беатрисе:

— Как бы его в конце-концов не застукали индийцы…

— А что такое? — насторожилась Беатриса.

— Да как вам сказать, мисс Парсел, — замялся было Майк, — по ночам к Ричарду какие-то типы таскаются… А тут до секретного армейского полигона — рукой подать, каких-нибудь три-четыре мили. У Ричарда передатчик в джипе стоит. Я сам видел. Очень плохо замаскированный передатчик. Каждое воскресенье в это время он уезжает часа на три-четыре. Попадется скандал будет. На всех нас тень ляжет…

— Ты с ним говорил? — спросила Беатриса.

— Говорил, — Майк махнул рукой.

— Ну и что?

— Обругал по всем правилам Джорджии. «Ты, — говорит, негр, молчи. И не суй свой расплюснутый нос куда не надо. Не то останешься без языка, без ушей и без носа. Это я тебе гарантирую точно так, как верно то, что Нью-Йорк стоит на Гудзоне…»

Беатриса молчала.

«Сопляк ничтожный, — думала она о Ричарде. — Делает дело на паршивый цент, а вреда может принести на миллион. Что, если этот негр не будет молчать? Допекут его чем-нибудь белые братья, он и брякнет где-нибудь заявленьице для прессы. Нет, надо их немедленно разъединить. А Ричарду устроить взбучку. Через несколько дней я вернусь в Дели и поговорю с Дайлингом».

Она уехала из деревни, так и не дождавшись Ричарда. Вскоре она забыла о нем, и о негре, и о затерянной в глуши деревушке. Ее мысли вернулись к тому, что было вчера. Может быть, Раджан ждет ее в отеле. Она попыталась представить себе, каким он будет — нежным влюбленным или развязным нахалом. Она была готова и к тому, и к другому. И именно потому, что была готова, она тотчас же отбросила оба варианта и стала строить планы мести, которые осуществит в Дели.

«Что это со мной? — думала она, взлетая на полной скорости по крутым серпантинам дороги. — Неужели он действительно задел мою душу? Нет, нет и еще раз нет. И все же, когда я его встречу, я поиздеваюсь всласть над ним!..» — и она ясно представила себе его растерянное лицо. «Но за что, собственно, я буду ему мстить? За то, что сама же не оттолкнула его? Нет! За то, что он воспользовался моей минутной слабостью. Он должен, он обязан был уйти… А если бы я была мужчиной, ушла бы я на его месте? Скорее всего — нет. А почему я должен была ему понравиться? Ведь осталась же я к нему равнодушной… И почему меня вообще трогает его отношение ко мне?»

И Беатриса злилась все больше — на Раджана, на себя, на весь свет. И гнала машину все быстрей и быстрей. Она опять въехала в полосу дождя и только тогда стала постепенно сбрасывать скорость.

Поездка изрядно утомила ее. Когда она, наконец, запарковалась у своей гостиницы, она почувствовала себя разбитой, опустошенной. Проходя мимо портье, она скользнула по нему небрежным взглядом. Однако в глубине души, она не призналась бы в этом даже самой себе, — таилась надежда, что портье скажет: «К вам приходили несколько раз, мисс!» или «Вам несколько раз звонили, мисс!» или «Вам просили передать это письмо, мисс!». Но портье только молча вытянулся в струнку, а затем низко склонился при ее появлении, изобразил на лице такую глупую, подобострастную улыбку, что надежда ее мгновенно растаяла. не было посещений. И звонков не было. И писем. Беатриса, проходя к своей комнате, обозвала вполголоса портье болваном, словно бедный малый один и был виноват во всем этом…

Глава 40

Познаю ли себя?

Раджан настоял на том, чтобы его выписали из госпиталя на несколько дней ранее предложенного консилиумом срока. Была суббота, и он решил преподнести Беатрисе сюрприз — заявиться домой рано утром, что-нибудь около восьми часов. «Уезжать она вроде бы никуда не собиралась, — думал он, ставя машину в подземном гараже их дома. — Бедняжка! Опять, наверно, завал работы в редакции. В последний раз она накоротке забегала в госпиталь, кажется, в среду. После этого даже не звонила. Да, убийство Джона Кеннеди всем прибавило дел: бизнесменам, журналистам, политикам, дипломатам… Сейчас поднимусь на лифте, тихонечко открою дверь, обниму мою Беату, скажу ей, полусонной, теплой, чистой и ласковой, как ребенок: „Любимая — это я!“.»

В дверь был врезан цифровой кнопочный замок. Шифра к нему Раджан не знал, он и видел-то его впервые. «Угрожающе много жулья развелось, подумал он, разглядывая массивный замок. — Сама Беатриса едва ли догадалась бы обзавестись новым замком. Подсказали — полиция или соседи». Он нажал кнопку звонка. нажал еще, еще, с каждым разом все продолжительнее и нетерпеливее. Тишина стояла абсолютная. «Надо было в такую рань вставать, чтобы поцеловать дверную ручку», — Раджан беззлобно усмехнулся, собираясь возвратиться к лифту. И тут щелкнул дверной замок, послышался звук сбрасываемой цепочки, и он увидел Беатрису. Недовольно щурясь слегка припухшими со сна глазами, кутаясь в куцый японский халатик, она молча переминалась с ноги на ногу.

— Это ты? — слова эти были произнесены Беатрисой недовольно-удивленным тоном. Раджан почувствовал, как что-то оборвалось у него внутри, что-то связывавшее его с этим миром, что-то такое надежное и вместе с тем так легко ранимое.

— Но ведь врачи говорили, что ты сможешь выйти только через неделю, продолжала Беатриса несколько более приветливо.

— Врачи! Что они знают о моей любви к тебе? — Раджан прижал к себе Беатрису, ощутил, что под халатиком у нее ничего не было. Наклонившись, он хотел поцеловать ее в грудь, но она быстро отступила на шаг.

— Что-нибудь случилось? — Раджан недоуменно посмотрел на нее.

— Просто я еще не проснулась, — ответила Беатриса отчужденно.

«Что-то все же происходит, — думал Раджан, снимая пиджак, развязывая галстук. — Такой холодной встречи еще не было. Может быть, у ее отца какие-нибудь неприятности? Или она нездорова? Или она все еще находится в состоянии депрессии после убийства ее кумира?». Эти и многие другие мысли проносились в голове Раджана. Беатриса ушла в свою спальню и находилась там довольно долго. Раджан достал из холодильника банку мангового сока, раскрыл ее, отпил немного. Подошел к бару, достал бутылку виски, налил полстакана. Сделав глоток, он с отвращением сморщился, поставил стакан на стойку. Собственно, не понравился ему запах. Вкуса он не ощутил ни когда пил сок, ни когда глотнул виски. «Добрые боги! — молил Раджан. — Защитите мою любовь, жизнь мою защитите!».

Появилась Беатриса. Она словно и не спала вовсе — смотрела глубокими, широко раскрытыми глазами, щеки в персиковой пудре, губы в необычной бледно-лиловой помаде. Стального цвета костюм с наглухо застегнутым воротом делал ее старше, придавал лицу строгое, почти суровое выражение.

— Сядем, Раджан, — глухо, спокойно произнесла она. — Нам надо поговорить.

«Это не Беатриса, — ужаснулся про себя Раджан. — Это совсем чужая женщина. А с чужой о чем говорить?». Однако он покорно опустился в кресло напротив Беатрисы, покорно ждал ее слов.

— Поверь, Радж, милый, мне нелегко сделать то, что я собираюсь. Но я должна. Недавно я открыла для себя тяжкую, но непреложную истину — любовь умирает. И вряд ли имеет значение, умирает она сама или ее насильно отправляют в небытие. Главное в том, что ты просыпаешься однажды и понимаешь, что ее уже нет.

«Как на похоронах, — подумал Раджан тоскливо, поежившись. — Как на собственных похоронах. Он сидел на кончике кресла, понурив голову, глядя в пол. — Самое ужасное будет, если она начнет меня сейчас утешать».

— Я понимаю, — Беатриса тоже избегала его взгляда, смотрела на экран отключенного телевизора, — тебе, может быть, сейчас тяжело. Но я, увы, ничем не могу помочь.

— Что ты говоришь? — вскричал Раджан. — Или я сошел с ума? Или это недобрый розыгрыш? Скажи, ну скажи, что это розыгрыш! — требовал он, чуть не плача.

Беатриса пожала плечами.

В спальне Беатрисы послышался кашель. Раджан поднялся на ноги, в изумлении посмотрел на девушку, сделал шаг по направлению к двери спальной. Беатриса тоже поднялась, словно защищая собой кого-то, видимого лишь ей.

— Вот даже до чего дошло, — сокрушенно произнес Раджан, и добавил тихо: — Кто он?

— Какое это имеет значение? — ее щеки зарделись, голос осекся. Впрочем, какой это секрет. Там Бобби Кеннеди.

— И давно это у вас? — страдальческая улыбка едва тронула губы Раджана, он поднял глаза на Беатрису и тут же их опустил. Если бы она знала, чего стоила ему эта улыбка. Если бы она только знала!

— Давно — недавно — разве это существенно?

— Все-таки я хотел бы знать.

Беатриса уронила голову на руки и так сидела долго, очень долго. Наконец наклонилась к Раджану, проговорила в каком-то исступлении:

— Это случилось после того, как ты попал в госпиталь.

Обхватив голову руками, она застонала, раскачиваясь из стороны в сторону:

— Ах, не о том мы говорим, совсем не о том!

— А о чем же надо говорить? — печально улыбнулся Раджан, чувствуя, что слезы вот-вот хлынут из его глаз и ужасно боясь этого.

— Откуда я знаю — о чем? — Беатриса обреченно вздохнула. — Знаю одно — мне так безумно было жаль Джона Кеннеди. И мы все так боялись, чтобы Бобби не сделал чего-нибудь с собой. Ты не подумай, что я пытаюсь оправдаться. Нет, иногда я мучительно тяжко продираюсь сквозь дебри собственной души. Хочу понять себя.

«Жалость — ближайший сподвижник любви, — думал Раджан. Мать жалеет дитя, жена — мужа, здоровый человек — увечного или неизлечимо больного. Почему же ты, моя Беатриса, меня не пожалела? От твоей жалости я не отказался бы. Она удержала бы любовь. Жалость — надежный якорь. Но ты пожалела другого. О, добрые боги, огромную обиду, видно, нанес вам я и весь мой род, что вы так бессердечно наказываете меня. Но я не ропщу. Я приемлю ваше проклятие со светлой и тихой душой».

Неожиданно он вспомнил диско, куда они как-то забрели с компанией подвыпивших друзей. Как завораживали рев и гром оркестра, сверкание линз прожекторов, брызги разноцветных вспышек, тени дергавшихся фигурок, потерявших способность ориентироваться во времени, в пространстве, в жизни. И теперь она напоминала ему одну из них, запомнившуюся лучше других бледную, худую, с горящими глазами и космами ведьмы и откровенно сексуальными дерганиями уличной потаскухи. Напомнила взглядом. Все другие аналогии шли от обиды. «Но ведь я люблю эту ведьму, эту потаскуху! Я умру без нее!».

Раджан встал с кресла, прошелся по комнате, поправил несколько безделушек, поставил бутылку виски в бар.

— Я ухожу, — глухо сказал он, приблизившись к Беатрисе и глядя теперь прямо в ее глаза. — Вещи мои отошлешь по адресу, который я тебе сообщу.

Он помолчал, улыбнулся своей печальной улыбкой:

— Я ни о чем не жалею. Я был счастлив.

Он подошел к двери, взялся за ручку, посмотрел на Беатрису. Вымолвил, словно смертельно раненый:

— Прощай, любимая.

— Прости, если сможешь, — воскликнула она, подбегая к нему. — Мы ведь друзья, правда?

Последний его взгляд Беатриса запомнила навсегда — на нее смотрел человек, которому нечего было терять в этой жизни.

— Я убил бы тебя, если бы мог! — воскликнул он громко и страстно. Но нет, не могу.

Лифт умчался вниз, а Беатриса стояла в коридоре, прислонившись к стенке щекой, и беззвучно рыдала…

Когда она вернулась, Бобби ставил на стол поднос с легким завтраком: овсяная каша, яйца в мешочке, масло, джем, поджаренные хлебцы. Стройный, широкоплечий, загорелый, счастливо наделенный на редкость правильными чертами лица, он знал, что нравится женщинам, иногда бравировал этим. Еще несколько лет назад он профессионально играл в теннис, чему щедро способствовали его природные гибкость и ловкость. Молочного цвета просторный костюм в какой-то мере скрывал красоту его фигуры, но Беатриса знала теперь каждую родинку на его теле, овалы мускулов, бледно-голубые ниточки вен. Хмурая, заплаканная, она подошла к зеркалу.

— Что-нибудь экстраординарное произошло? — поинтересовался он небрежно, бросив на нее, казалось бы, мимолетный, но на самом-то деле цепкий, внимательный взгляд. Поцеловал ее ласковым и долгим поцелуем в обнаженное плечо.

— Почему? Разве что-нибудь не так? — проговорила Беатриса, утирая слезы и приводя в порядок платье.

— Все так, моя любовь, — умиротворяюще ответил Бобби. Проснувшись вместе с ней, он невольно слышал разговор Беатрисы с Раджаном и был, разумеется, доволен. Еще бы! Он любит и любим. Это главное. Все остальное второстепенно. А побежденный? Как сказал однажды Джерри Парсел, побежденный достоин либо оплакивания, либо осмеяния. Если побежденный умен оплакивания, если дурак — осмеяния. В случае с Раджаном оно было в равной степени и смеяться и плакать — над его дерзостным невежеством и над его наивно-восторженным верованием.

— У меня сегодня три деловых встречи, — говорил Бобби, с удовольствием хрустя аппетитными хлебцами. — Ленч в клубе. Свидание с ветеранами второй мировой войны. Выступление перед ассоциацией пенсионеров. После чего я вновь — весь твой.

— У меня тоже денек не из легких, — Беатриса вздохнула, выпивая чашечку кофе. — Интервью в Бруклине. репортаж с выставки современного искусства. ленч в пресс-клубе с одним из арабских монархов. Черновой прогон пьесы на Бродвее. Пресс-конференция британской премьерши.

Беатриса умолчала об одной весьма важной встрече. В пять часов вечера агент ФБР должен был передать ей документы о заговоре против Джона Кеннеди. Она не хотела волновать Бобби, ибо понимала, насколько ответственна и опасна предстоящая встреча.

На ленч из редакции ее вызвался подвезти Тэдди Ласт.

— О чем говорят в городе? — спросила она его, прикуривая, когда они уже были на пути к пресс-клубу.

— Сплетен хватает, — небрежно бросил Тэдди. — О твоем семействе, между прочим, говорят больше всего.

— О ком именно? — внешне спокойно вопросила Беатриса.

— Боюсь, — лаконично ответствовал ее спутник.

— Что «боюсь»? — начиная злиться, переспросила она.

— Боюсь шальную пулю в лоб поймать, — ухмыльнулся Ласт.

— Немного я знаю таких сплетен, за которые людей лишали бы жизни, пренебрежительно скривила губы Беатриса.

— Эта — о'кей! — именно такая, — убежденно сказал он.

— Клянусь молчать, как глубоководная рыба! — Беатриса серьезно произнесла расхожую редакционную клятву, подняв вверх два пальца.

— О'кей. Говорят, что заговором против Джона Кеннеди дирижировал один из могущественнейших магнатов Америки.

— Значит, один из Тысячи? — спросила Беатриса, искоса поглядывая на Тэдди.

— Нет, — отрезал тот, хохотнув. — не пойдет!

— Один из Ста? — торопливо подсказала она.

— Нет и еще раз нет! Один из Десяти.

— Из Техаса или Калифорнии?

— Ни то ни другое. Представитель Северо-Запада.

— Другими словами, ты хочешь сказать… — закричала Беатриса. И смолкла. Она, не отрываясь, глядела несколько секунд на Ласта, и в ее глазах росли недоверие и враждебность.

— Ты врешь, «О'кей»!

«Неужели отец? — сверлила ее мозг страшная мысль. — неужели и вправду отец?». Она вспоминала свои разговоры с ним, его попытки заставить ее прекратить «дилетантские расследования несуществующего заговора», и ей стало не по себе. Ведь это же так, ведь ей действительно не понравилось его поведение в день убийства Кеннеди, его внезапный отъезд в Нью-Йорк, его неестественное спокойствие в госпитале — там, в Далласе.

«Неужели все-таки отец?»

— За подобные «предположения» можно легко угодить за решетку…

— … по обвинению в клевете? — закончил вопросом ее мысль Тэдди. Ну, хорошо, попробую быть не голословным. У тебя сегодня в пять часов деловое свидание в Музее Современного Искусства, так? Могу даже назвать точное место: третий этаж, пятая картина справа от лифта, о'кей?

Беатриса смотрела прямо перед собой и, казалось, затаила дыхание: «Откуда он все это знает, этот чертов О'кей»?

— Ты ведь не хочешь, я же вижу — ты боишься получить неопровержимые доказательства? По правде сказать, на твоем месте я не пошел бы на встречу с этим парнем, — словно между прочим посоветовал Тэдди Беатрисе, припарковывая машину.

Ленч был тусклым — и по составу журналистов, и по содержанию застольных бесед, и по монаршей речи, которую ожидали с известной долей любопытства. Беатриса достала из сумочки свежий, нашумевший детектив, демонстративно уткнулась в книгу. И услышала у своего уха почтительный шепот: «Извините, мисс». Она обернулась. румяный рассыльный протягивал ей на металлической тарелке записку. Беатриса взяла ее, раскрыла. «Только что звонил мистер Парсел. Он просит мисс Парсел всенепременно нанести ему визит в его главном офисе в шестнадцать ноль ноль».

Сразу после ленча Беатриса, заскочив на несколько минут в редакцию, отправилась на Бродвей. До прогона пьесы оставалось еще минут сорок, и она решила скоротать время в одном из маленьких ресторанчиков за чашкой кофе. Вдруг ей захотелось услышать голос Раджана. Она попросила принести телефонный аппарат, набрала номер. Ей ответил бархатный голос автоматического секретаря. «Господина Раджана-младшего нет на месте. если вы хотите передать ему что-нибудь, будьте любезны сообщить свое послание сразу после того, как смолкнет мой голос. Благодарю вас». Беатриса положила трубку. «К чему этот звонок? думала она. — Ведь говорят, что нельзя безнаказанно ворошить прошлое. Прикосновение к нему невпопад может ударить и по настоящему и по будущему»…

Давно ли это было? Нет-нет, это было совсем недавно. Вчера. они путешествовали с Раджаном по югу Индии. Золотые песчаные пляжи тянулись на сотни миль. Могучие, гордые пальмы бежали бесконечной цепочкой вдоль бирюзовых берегов. Храмы, построенные так давно, что камни сморщились от промчавшихся над ними столетий, поражали изысканной древней роскошью.

Рано утром они стояли, обнявшись, на огромном камне, который обдавали теплые брызги мощных прибойных волн. это была самая южная оконечность страны, мыс Коморин. Здесь сходились волны трех великих морей. В начале пятого огромный золотой шар стал подниматься из свинцовых вод, и вскоре все вокруг засверкало, заискрилось, зажглось неведомыми дотоле красками. «Вот оно, вечное солнце нашей любви! — громко крикнула она и поцеловала Раджана. — Да живет всегда победно и счастливо все то, что освещают его благословенные лучи!»

«Да, нет вечных солнц в этой вселенной. Каждое солнце приходит, чтобы отсветить и умереть. Так и наша любовь. Когда закатилась она, когда отсветила? Иногда мне даже кажется, что ее и не было вовсе, что мы ее придумали». На глаза ее вдруг навернулись слезы. «Хочу видеть Раджа. Сейчас же. Мне даже дышать трудно. А вдруг он что-нибудь с собой сделает? Как это все страшно и внезапно произошло с Бобби. Хотела утешить брата Джона. И упала… Боже, как упала! И нет пути назад, нет. Это все равно, что в алтарь бросить ком грязи. Господи, будь я трижды проклята! Радж, где ты, любимый?» Беатриса снова набрала номер офиса Раджана и вновь механический секретарь посоветовал ей «сообщить ему свое послание».

Когда она пришла в театр, прогон пьесы уже начался. Это было абстрактно-нудистское творение, и спектакль, как решила про себя с первых же сцен Беатриса, был обречен на несомненный провал. Кто-то за кем-то носился, кто-то кого-то поддразнивал, кто-то над кем-то подшучивал. Затем все дружно раздевались, оставаясь в одном нижнем белье, а главный герой голышом бегал по сцене, прикрыв срамное место руками и крича во всю глотку:

— Да здравствует никому не нужное Ничто!

Во втором акте по ходу пьесы происходил пожар, все энергично лили воду на сцену и за кулисы. Победив стихию, сидели на полу и громко пели: Одноглазая дама прикрылась вуалью. А вы ели рагу из носорога?..

Бархатистый перезвон миниатюрного «Биг-Бена» на столе Парсела отзвучал четыре раза, когда Беатриса входила в кабинет отца. он сидел за столом и отдавал по телефону какие-то распоряжения. Глазами улыбнулся дочери и продолжил разговор. Беатриса не спеша прошлась вдоль левой стены, по которой тянулись застекленные полки, сплошь уставленные книгами. Многие из них были выдвинуты из сплошных рядов своих собратьев, во многих виднелись разноцветные бумажные закладки. «Когда отец только успевает работать с этим несметным собранием человеческого интеллекта?» — Беатриса наугад открыла одну из полок, достала книгу в белом кожаном переплете. Это были «Приключения Гекльберри Финна» Марка Твена. Она открыла одну из закладок и прочитала на полях надпись, сделанную беглым отцовским почерком: «Это одно из самых мерзких творений в американской литературе! Жечь, беспощадно жечь нужно подобные сочинения. они воспитывают терпимость ко всяким цветным выродкам, от которых столько бед в нашей бедной Америке». Беатриса поставила Твена на место, медленно закрыла стеклянную дверку. Сделав несколько шагов, нашла рукой на одном из стеллажей едва заметную кнопку, прикоснулась к ней. Стеллаж бесшумно раскрыл створки, и Беатриса прошла в розовую ванную, быстро раздевшись, с разбега нырнула в довольно большой и глубокий мраморный бассейн. Вода была приятная, прохладная. «Мой отец ненавидит Твена, — думала она горько. — Твена может ненавидеть только очень скверный человек. И за что? За сострадание и любовь к ближнему. Боже, как мало я знаю собственного отца».

Когда она, освеженная, вернулась в кабинет, Джерри, надев очки — что бывало редко — внимательно читал какие-то бумаги.

— Ты меня зачем-то звал, папа? — резко сказала Беатриса, подходя к столу и усаживаясь в кресло. — У меня в пять часов важное свидание, до места добираться минут двадцать. Так что в моем распоряжении…

— Я тебя долго не задержу, — отрываясь от бумаг и бросив взгляд на часы, проговорил Парсел. Он встал, прошелся по комнате, сел в кресло напротив дочери. — До меня дошли слухи, не скрою — приятные, что ты несколько охладела к своему индийскому другу.

Беатриса молча налила себе стакан апельсинового сока, молча пила. Изучала взглядом желтую жидкость.

— До меня также дошли не менее приятные слухи, — продолжал Джерри, что ты и Бобби Кеннеди — неразлучная пара.

— Ты пригласил меня для того, чтобы разделить со мной эти слухи? Беатриса вздернула правую бровь, посмотрела отцу в глаза.

— Отнюдь нет, — Джерри подошел к бару, взял было стакан, подержал его в руке, поставил на место. — Я решил объявить тебе, что если ты решишь выйти замуж за Бобби, ты будешь самая богатая невеста Америки. И готов зафиксировать это письменно. Хоть сейчас.

— Ты поделился со мной слухами, — заговорила Беатриса, сложив руки на груди и глядя на отца исподлобья, — я поделюсь с тобой.

«Девчонка впервые в жизни позволяет себе в разговоре со мной подобный тон, — улыбаясь, тревожно думал Джерри. — Девчонка, которая унаследовала и мой характер, и мой ум. девчонка, которую я обожал с пеленок, ибо всегда видел в ней самого себя».

— Но сначала о Раджане. И о Бобби. Я, только я виновата в том, что произошло между мной и Бобби Кеннеди. Но ведь он оказался в нужном месте и в нужное время по твоей подсказке. Да-да, по твоей. Я никогда, слышишь, никогда не стану женой Бобби. И плевать мне на то, что я не буду самой богатой невестой Америки. Я люблю Раджана. И всегда буду его любить… если переживу все происшедшее.

Теперь о другом. Говорят, что заговором против Джона Кеннеди руководил крупнейший магнат Северо-Запада. Говорят, что им были куплены люди «Коза ностра», ФБР и ЦРУ.

— Кто же это? Я его знаю? — на губах Джерри держалась все та же неопределенная улыбка.

— О, ты знаешь его слишком хорошо, — зло проговорила Беатриса. Пожалуй, лучше всего на свете.

— Да?

— Говорят, что он — это ты, папочка!

Наступила пауза, во время которой Беатриса исподволь наблюдала за отцом. А он сел, поставил локоть на колено, опустил на руку подбородок, долго смотрел в пустой стакан. резко поднялся, наполнил стакан водкой и, повернувшись к дочери, вдруг расхохотался — громко, безудержно. Беатриса недоуменно нахмурилась.

— Ха-ха-ха!! Ха-ха-ха! Ха-ха-ха! — грохотал Джерри, да так, что у него на глазах выступили слезы. И, отсмеявшись, хрипло произнес: — Говорят, в Нью-Йорке объявился Люцифер. Может быть, это тоже — я? Как ты считаешь?

— Я совсем не шучу, — сжала губы Беатриса.

— И впрямь — не до шуток, — согласился Джерри. — Какие-то безответственные негодяи обвиняют твоего отца в организации покушения на его лучшего друга, а ты, наплевав на то, что все это — злобная и бездоказательная клевета, принимаешь их сторону. Поистине, незавидная доля быть отцом безоглядно доверчивой дочери. Более того, оказывается, я соединил тебя против твоей воли — с человеком, которого ты не любишь. Я совершил моральное насилие над собственной дочерью. Боже милостивый, более жестокое и беспощадное обвинение невозможно придумать!

Беатриса усмехнулась, нетерпеливо взмахнула рукой: «Хватит, достаточно слов». Она вспомнила то, о чем уже не раз думала. Когда ей и Раджану казалось, что они вот-вот коснутся реальных нитей, которые приведут их к настоящим участникам заговора, эти нити вдруг обрывались чьей-то невидимой, могущественной рукой. Вспомнила она и о том, что ее отец, Джерри Парсел, неоднократно и упорно отговаривал ее от поиска этих нитей, предостерегал и даже запугивал — разумеется, заботливо и невзначай всяческими опасностями, которые подстерегают излишне настырных дилетантов. Устало проговорила:

— Сегодня, наконец, я узнаю правду. В пять часов мне передадут документы, которые прольют достаточно света на всю эту жуткую и грязную историю. Мне пора, отец. Я еле-еле успеваю.

Джерри нажал кнопку дистанционного управления, загорелся телевизионный экран. Видимо, регулятор громкости стоял на пределе мощности, так как весь кабинет захлестнул бас диктора:

— Передаем последние известия. Ваш комментатор — Юзеф Дохерти. Полтора часа назад был зверски убит нью-йоркский агент ФБР Джеймс Брюс. Он был связан с охраной Джона Кеннеди, а позднее принимал непосредственное участие в расследовании обстоятельств его убийства. Соседка Брюса, случайно вернувшаяся домой с работы немного ранее обычного времени, услышала, как в его квартире раздались одиночные выстрелы, а потом две автоматные очереди. Полиция, прибывшая через пять минут после ее телефонного звонка, вынуждена была взломать дверь. Изрешеченный пулями труп Брюса был облит бензином и подожжен. Преступники скрылись…

Когда начинался этот выпуск теленовостей, Беатриса уже открыла дверь и собиралась покинуть кабинет. Однако, услышав начало сообщения об убийстве Джеймса Брюса, вернулась в свое кресло. Убитый был именно тем человеком, с которым у нее предстояла встреча. «Это как рок» — в изнеможении прислонившись головой к спинке кресла, думала Беатриса. — «Беспощадный, неумолимый рок». Сквозь слезы отчаяния и бессилия она увидела, как в глазах отца вспыхнул торжествующий блеск. она хорошо знала этот блеск, помнила его и в детстве, и в отрочестве, и в юности. Он всегда означал победоносное торжество — над конкурентом, обстоятельствами, всем, что хоть в малейшей степени пыталось противостоять ему — Джерри Парселу.

Она дождалась, пока просохнут ее глаза, совсем просохнут, чтобы он не видел и малейшего следа слез. Встала, подошла вплотную к отцу, сказала, глядя не в глаза, а в переносицу:

— Прощайте, мистер Парсел. Вы можете считать, что у вас больше нет дочери!

И бросилась вон из кабинета, прочь от самого любимого на свете человека, прочь от самого ненавистного на свете человека. В лифте она оказалась единственным пассажиром и дала волю слезам. И пока на указателе мелькали цифры этажей, Беатриса яростно била кулаком по стенке кабины, выкрикивая в отчаянии:

— Предатель! Убийца!

Началась программа мультипликационных фильмов. Знакомые с детства герои сменяли друг друга, бушевало пиршество красок. Джерри машинально смотрел на экран, машинально улыбался. «Неужели это серьезно? — думал он. И хотя, зная характер своей дочери, он понимал, что это действительно серьезно, сердцем он не хотел принять эту печальную истину. — Что ей в политике? Зачем она ей? Наш мир слишком сложен и жесток, слишком коварен и груб, чтобы женщина подставляла свою плохо защищенную душу подо все его возможные удары. Конечно, она вернется. Кончатся деньги — и вернется. только в будущем не следует ей давать поводы для подобных сцен. Да и какой я ей дал повод — улыбнулся?»

В глубине души Джерри понимал, что Беатриса не вернется. Но он не мог сейчас согласиться с этой мыслью, откзывался ее принять. Он не был готов к ней, да и вряд ли когда-либо будет. Он видел, понимал, знал. что Беатриса была повторением его самого — только в ином облике. И он любил ее безмерно, не сознаваясь даже самому себе, что в ней любит себя. Себя, Джерри Парсела, свое продолжение, свое бессмертие. Он обожествлял Джерри-младшего, был безмерно благодарен судьбе и Рейчел за то, что они подарили ему на склоне лет сына. Но что еще из него получится? А Беатриса — это ведь уже взрослый человек, слепок его ума, его энергии, его воли. «Вернется! успокаивал себя Парсел и молил об этом Бога. — Господи! шептал он, закрыв глаза. — Сделай так, чтобы моя девочка опомнилась. И так на ее долю выпало в последнее время много испытаний.

Ушла Маргарет.

Потом приключилась эта нелепая любовная кутерьма с цветным. Раджан-младший — вовсе не плохой малый, но пусть он лучше крутит любовь с такими же как и он — темнокожими.

Теперь — Джон Кеннеди, который и на том свете не оставляет мою девочку в покое. Может, по прошествии времени она поймет, что он совсем не тот человек, который нужен сегодня Америке. А сейчас… Сейчас ей свой ум не вложишь. Сейчас она готова возненавидеть родного отца за то, что он всячески оберегает ее же собственные интересы».

Несколько раз на экране внутреннего видеофона возникало изображение дежурного секретаря. Парсела срочно требовал к телефону крупнейший банк Женевы. Ему звонил Государственный секретарь. Просил о немедленной аудиенции нефтяной король из Техаса. Джерри ничего не видел и не слышал. Он молился и верил во всесилие своей молитвы.

Однажды в детстве мать взяла его на похороны дальнего родственника. Джерри видел дядю Билла лишь раза два. Это был исполинского роста мужчина, с пышными усами, с сильными и крупными руками, привыкшими к работе на земле. «Что это?» спросил Джерри шепотом у матери, показывая пальцем на невысокий сосуд, который готовились замуровать в нишу. «Это дядя Билл», ответила мать. Мальчик был потрясен — от такого огромного тела осталась жалкая горстка пепла! Дома он долго допытывался у матери, действительно ли после смерти человека остается его душа, действительно ли она вечна. Ночью мать проснулась, разбуженная его плачем. «Джерри, мальчик мой, что с тобой?» «Ты не сказала, есть ли у меня душа, такая же бессмертная, как у дяди Билла? Я тоже хочу жить вечно!» — всхлипывал он. Пораженная ходом его мыслей, более присущих старому человеку, чем семилетнему мальчугану, мать взяла его в свою постель, успокаивала: «Все живое бессмертно — и люди, и собаки, и коровы. И, конечно, ты, мой мальчик».

Джерри редко всерьез обращался к Богу. Причиной таких обращений были, как правило, особо большие потери или реальная опасность таких потерь: потери денег на бирже, потери близких. Сейчас был именно такой случай: Джерри почувствовал, что он теряет Беатрису. Как хорошо знать, что есть кто-то могущественный, кто может отвести беду, исполнить любую просьбу. Надо только очень верить и очень просить. В такие минуты Джерри всегда вспоминал сосуд с прахом дяди Билла и голос матери: «Верь и молись!».

«Я не прошу ничего сверхъестественного, Боже, лишь то, чтобы плоть от плоти моей, дочь моя осталась со мной. Я в жизни все видел, все испытал и готов предстать перед твоим судом и нести за все ответ. Но я хочу, чтобы в последний мой час на земле Беатриса была подле меня, Беатриса любила бы меня, как прежде! И чтобы Рейчел и Джерри-младший тоже были рядом со мной. Вот и все, о чем я прошу, молю тебя, великий Боже!».

Вечером Джерри отправился на бейсбольный матч, один из центральных в сезоне. Но и любимое зрелище не развеяло его смятенных дум. Приехав домой, он тотчас связался по телефону с Рейчел, которая гостила с Джерри-младшим во Флориде у Джекки Кеннеди.

— Как ты себя чувствуешь, любимый? — услышав такой теплый, такой домашний голос Рейчел, Джерри почувствовал, что к нему возвращается утерянное за этот тяжелейший день успокоение.

— Все под контролем, — ответил он весело, употребив выражение, которое он любил в молодые годы. — Все под контролем.

— А у нас новость! — поспешила сообщить ему Рейчел. Джерри-младший сказал свое первое слово.

— Что же это было? — спросил Джерри и почувствовал, как у него почему-то екнуло сердце.

— Он сказал: «Дэдди»! — счастливо смеясь, выкрикнула Рейчел. — Он сказал: «Дэдди»!

Бесконечно прекрасен наш свет, бесконечно справедлив наш Бог!

Глава 41

Отрывок из позднего романа Хью Уайреда[10]

«Найти и убить»

Третий день Билл Траппи рыскал по тростниковым зарослям. С раннего утра до позднего вечера он и еще пять наемников искали мексиканцев, которые пытались перейти границу. «Работу они, видите ли, ищут, проклятые свиньи! думал Билл, с ожесточением размахивая мачете. — Из-за этих цветных ублюдков белых американцев выбрасывают на улицу. Чем их будет меньше на свете, всех этих черных, желтых и всяких прочих, тем меньше будет проблем у настоящих людей». Сапоги громко чавкали в воде и грязи; то и дело чертыхались наемники, пытаясь отогнать от себя тучи москитов; исхлестанные в кровь лица осаждал рой мух. Наконец вышли на сушь. Это была небольшая поляна, едва возвышавшаяся над уровнем реки. «Привал»! хрипло объявил Траппи и повалился на траву. Его товарищи последовали его примеру. Билл лежал на спине и смотрел в безоблачное небо. «Надо во что бы то ни стало поймать этих ублюдков, — думал он. — Джек Бассет обещал хорошую цену за каждого из них. Он их будет держать на своих плантациях пять, шесть лет, пока не выжмет из них все соки. Пока они не сдохнут. лучше и дешевле работников и не найти. Рабы!». Он достал банку пива и медленно выпил все до последней капли.

Билл Траппи вспомнил Вьетнам. Вот было время. За каждого пойманного или убитого партизана давали кругленькую сумму. Однажды они с приятелем набрели в джунглях на деревушку, в которой обнаружили тридцать шесть «партизан». «Ха! — сказал тогда Билл и толкнул напарника локтем в бок. — Ты займись мужчинами, а я поработаю с женским полом». Сейчас он ума не мог приложить, как они вдвоем дотащили до своего лагеря тридцать шесть голов. Измазались в крови, как черти — ведь головы надо было отрубить! Командир отряда долго и внимательно разглядывал каждую — верзила Генри бережно расходовал «зелененькие» Пентагона. Но вот он подошел к Биллу, похлопал его по плечу, сказал: «Славно потрудились, ребята!». А он был скуп на похвалы, этот верзила Генри.

Да, война — настоящее время для настоящих мужчин…

Билл вспомнил, как во время рейда по тылам их отряд ворвался в госпиталь для тяжело раненых. В отряде было четверо необстреляных юнцов. «Живые мишени! — радостно выкрикнул им Траппи. — Зарабатывайте деньги, мальчики. Стрелять только в голову, наверняка». Юнцы старались, зарабатывали, пули ложились кучно. «Недаром нас столько месяцев муштровали», — ответил один, меняя диск. Вдруг его стошнило. «Эк тебя вывернуло наизнанку, — укоризненно сказал Билл. — Видать недомуштровали малость». «Зато трое других — ребята крепкие», — в раздумьи произнес верзила Генри.

Да, война — настоящее время для настоящих мужчин…

Однажды Билл Траппи зашел в Сайгоне в ювелирный магазин. Вот было дело! Он долго вертел в руках золотые поделки, рассматривал на свет драгоценные камни, рукавом тер старинные серебряные браслеты. Хозяин магазина, низенький вьетнамец лет семидесяти, выкладывал с готовностью на прилавок свой лучший товар. «Желтая скотина, — думал Билл, улыбаясь и переходя от вещи к вещи. — Мы на фронте каждую минуту рискуем своей головой. А такие, как он, жиреют на нашей крови. Ну еще был бы белый — куда ни шло. А то чучело азиатское — и туда же, в Рокфеллеры метит». Подошли к старинной золотой маске. «Это реликвия историческая, — говорит вьетнамец. — Ей цены нет. Но из уважения к американской армии я готов ее отдать за десять тысяч долларов. Только наличными». «Только наличными», — согласился Билл. К тому времени он уже знал, что в магазине никого, кроме него самого и старика, не было. «Подержи-ка мой автомат, хозяин», — сказал Траппи. И с этими словами всадил свой армейский нож по самую рукоятку в сердце вьетнамцу. Ловкий парень был этот Билл. Из магазина он исчез незаметно. А сколько золота и камней прихватил! Военная полиция через полчаса весь квартал оцепила, свидетелей пыталась найти. Куда там! Ведь кроме всего прочего — силы, умения, Знания — Билл Траппи обладал одной редчайшей особенностью. Он был дьявольски везуч.

Да, война — настоящее время для настоящих мужчин…

Теперь, лежа на спине, Билл услышал отдаленный шорох. Подняв руку и тихо приказав наемникам молчать, Траппи прислушался. Шорох усилился. Через минуту стал слышен треск падающего под ударами мачете тростника. Мексиканцы сами шли в западню. «Сколько их?» — думал Траппи, безмолвно расставляя своих людей по углам поляны. — «Было бы человек двадцать, это то, что надо». Их было больше пятидесяти. Наткнувшись на засаду, они хотели бежать. По команде Билла шестеро были тут же сражены автоматными очередями. «Всем следовать за мной! приказал Траппи зычным голосом. — При малейшей попытке к бегству стреляем без предупреждения. Ясно? Пошли, амигос…»

В тот же вечер, сидя в баре местной гостиницы, Билл Траппи размышлял о том, что пора бы ему податься на границу с Сальвадором или Никарагуа. Здоровье пока есть. И жажда бить всех этих красных и цветных тоже есть. Жажда быть американцем, за которого никому и никогда не придется краснеть.

Америка! Благослови своего сына на священный бой за твои идеалы, за твое сегодня, за твое завтра.

И пусть всегда он помнит, что война — настоящее время для настоящих мужчин.

Глава 42

Видения Дайлинга

Он медленно шел по дну реки, погрузившись в нее по пояс. Ему безумно хотелось пить. И хотя он видел, что по реке проплывают вздувшиеся трупы животных и людей, он зачерпнул из нее обеими ладонями воду и поднес ее ко рту. И увидел, что это была не вода, но кровь…

И он страдал неимоверно…

И мечтал страданиями искупить великие грехи свои…

Из записей в его дневнике:

«Я — родной брат-близнец Иисуса Христа; но самый факт моего рождения всегда держался в абсолютной тайне; обо мне никто и никогда не говорил, не писал, не вспоминал. Люди не любят вспоминать о том, что им так или иначе неприятно или может хоть в какой-то степени, хоть в чем-то помешать.

До тридцати трех лет был я безвестным иерусалимским плотником по имени Геминар[11]- безвестным я и остался. Но события последних двух недель моей жизни… О!

Я вижу — вот вы там, в самом темном углу, хитро щуритесь, шепчете: „Сумасшедший!“ Вы, сэр, сами сумасшедший, если смеете хоть на миг думать так обо мне. Я смертельно болен. Я вишу, распятый на кресте, и из рук и ног моих каплет густая кровь. Все болит во мне нестерпимо. Да, это так. Но я не сумасшедший, нет. Пожалуй, никогда в жизни не имел я более ясную голову…

Слушайте. Ммм… Будьте милосердны, отгоните рукой или веткой мух от ран моих. Воистину, не раны наши, не язвы наши страшны, а те, кто жиреют на них. так вот, начиналось все со святой лжи. Со святой лжи в собрании Малого Синедриона.

Мы не часто встречались с братом. Каждая встреча была памятна. Не была исключением и та, последняя. Он никогда не приходил ко мне домой, говорил — не хочет навлекать на меня гнева храмовых священников (никто ведь не знает, что мы братья, а его считают вероотступником). А тут пришел. Уже вечерело. Дневная жара спала. С улицы потянуло дымком очагов и то и дело слышались голоса соседок, которые стряпали ужин и обменивались при этом последними новостями. Брат бесшумно юркнул в мой дворик и остановился у плотно затворенной им двери. Он приложил палец к губам, призывая меня молчать, прислушался к шумам улицы. Видимо, не найдя в них ничего настораживающего, он перевел дыхание и мы обнялись. Брат мой! Он был так же высок, так же худ, так же бедно одет — ветхий хитон, сношенные сандалии. На голове — светлая повязка, перехваченная тонким ремешком, ненадежная защита от солнца и пыли. И все же лучше, чем ничего. Долго мы стояли молча, обнявшись. Слушали, как бьются наши сердца.

Вы больше не улыбаетесь насмешливо и всезнающе? Еще бы, теперь и вы видите и эти косые лучи рыжего солнца, и лиловый хитон брата, и бурый пол дворика. И крики соседок слышите один голос молодой, задорный, разливистый, другой — глуховатый, сдержанный, чуть пригашенный жизнью.

Молодой голос: Этот бродячий проповедник-то, Иисус его имя, опять на рынке сегодня твердил, что любое богатство неправедно, и его должно приравнять к воровству.

Пригашенный жизнью голос: Так-то оно так. А торговцы что на это?

Молодой голос: Известно, что — камни в него швыряли.

Брат печально улыбнулся, и тут я только разглядел, что лицо его покрыто ссадинами и кровоподтеками. Он провел по щекам ладонями и, поморщившись от боли, прошептал: „Они не ведают, что творят. Они раскаются“. „А не будет поздно?“ спросил и я шепотом. „Раскаяние никогда не поздно“, — ответил он убежденно.

Наш ужин был столь же скорый, сколь и нехитрый — козье молоко, хлебные лепешки, черный виноград. тут скрипнула наружная дверь. Я выглянул во двор — там никого не было. „Не обращай внимания, — сказал брат. — за мной давно уже по пятам ходит тайная стража“. „Я боюсь за тебя, Иисус!“ воскликнул я. Он улыбнулся своей кроткой улыбкой и, положив руку мне на плечо, сказал: „Разве можно бояться говорить правду? А ведь я только это и делаю, ничего больше“. „Весь наш народ молчит“, — сказал я. „Он спит, убежденно заметил брат. — Он спит. Но он проснется. И время пробуждения близко“. Я с сомнением покачал головой. наступила тишина, которая длилась, мне помнится, очень долго. Брат дремал или спал, сидя за столом, положив голову на руки. Я думал о превратностях жизни, о будничных, маленьких своих заботах. Как и брат, я был холостяком. Но, если для него кровом было все небо, мне нужно было думать о том, чтобы мой кров не рухнул бы однажды мне на голову. Мне нужно было думать о том, чтобы было чем развести огонь в очаге — пусть хотя бы испечь пресную лепешку, и чем наполнить мой кувшин к обеду и ужину. Вдруг брат открыл глаза, и я понял, что он не спал.

— Я пришел к тебе с просьбой, — негромко сказал он. — В судьбе людей зависит многое от того, согласишься ты или нет.

— Говори, брат. для тебя я решусь на все, — с готовностью ответил я.

— Я прошу не для себя, а для людей, — он сделал ударение на последнем слове.

Я ждал. Я чувствовал необычность его обращения, но не понимал еще всю огромность его для меня самого.

— Долг, — начал он с запинкой, — зовет меня сегодня же уйти в Бетлехем и оттуда — в далекие земли. Но нельзя лишить жителей Иерусалима Глашатая истины. Я хочу, чтобы на улицы со словом правды вышел ты, Геминар. Мы так похожи, что никто и не заметит замены.

— Но я же не умею, не знаю! Что я должен делать? — почти в ужасе вскричал я.

— Говори только правду — вот и все, — Иисус поднялся на ноги. — Не надо ничего ни уметь, ни знать. Правда сильнее всего.

— Каким же богам люди должны поклоняться и верить? спросил я.

— Бог один, — сказал он. И он суть правда.

„Правда, — подумал я, — это доброта, и доверчивость, и доблесть“.

— Доброта, доверчивость, доблесть, — повторил мои мысли вслух Иисус. Со слезами на глазах я бросился к нему на грудь: „Я готов умереть за тебя, брат!“

Но едва успел смолкнуть мой голос, как раздался сильный стук в наружную дверь. Послышались резкие мужские голоса: „Открывай — именем Синедриона!“. „Беги!“ — шепнул я Иисусу, подводя его к тайному выходу на другую улицу. Какую-то секунду он колебался, наконец решился, поцеловал меня в лоб и исчез в темноте. Почти тотчас же рухнула дверь под напором нескольких дюжих легионеров. „Держите его, это — он!“ — вскричал низенький лысый мужчина, вбегая во двор. „Га-верд, — тотчас узнал я его. — Старший член Синедриона, злобный и мстительный ростовщик“. Легионеры вытолкали меня тупыми концами копий на улицу. тут Га-верд стал вполголоса говорить с человеком, лицо которого было похоже на любое другое лицо, но с провалившимся носом. „Соглядатай из Тайной Стражи“, — понял я.

— Ты уверен, что это бродячий проповедник Иисус? — допытывался Га-верд.

— Пусть мне отрежут язык и выколют глаза, если это не он, — горячился соглядатай. Так мы довольно долго топтались у моего дома, пока Га-верд не сказал: „Ведите его прямо в Синедрион“.

Идти было недолго, но на полпути нас настигла буря. Сначала песок заскрипел на зубах. Потом он стал застилать глаза, забиваться в уши. Завыл, застенал ветер. темнота стала вовсе непроглядной. Мы остановились, прижавшись к высокой глиняной стене. Я молился, чтобы брат благополучно выбрался из города, миновав стражу и дозоры. прошло где-то около часа, прежде чем мы сумели продолжить наш путь. У меня затекли связанные на спине руки, и я попросил легионеров ослабить веревку. В ответ они ударили меня несколько раз копьями. При этом они ругались так, словно состязались в словесной хуле.

Синедрион собрался, как обычно, в храме. Римляне передали меня храмовой страже и заспешили в свои казармы. В главном зале дергалось пламя семи светильников. Во второй его половине, прямо в центре против входа, сидел первосвященник. По правую и левую руку от него расположились старшие и младшие члены Синедриона.

— Кто может опознать в этом человеке бродячего проповедника Иисуса, называющего себя сыном божиим? — громко спросил первосвященник.

— Это он, — ответили все, кто находился в зале. Лишь один Га-верд сказал: „Мне кажется, взгляд у того должен был бы быть чуть-чуть посмиреннее и одежда поплоше“.

Из-а колонны выскользнул безносый, согнулся чуть не до пола, подвывая крикнул:

— Это он, он! Я слежу за ним четыре месяца…

— уберите вон этого… из тайной стражи, — поморщился первосвященник. два юных служителя тотчас поволокли безносого к выходу.

— Пусть его опознает Иуда, — предложил Га-верд. Все согласно закивали. пересекая зал, быстрым шагом ко мне направился довольно высокий юноша. Черные густые волосы, бледное, чистое лицо, тревожно-радостные, широко раскрытые глаза.

— Учитель, — воскликнул он, обнимая меня, и прошептал на ухо: „Я знаю, что ты не Иисус“. — Это он, — твердо сказал он, повернувшись к членам Синедриона. И поцеловал меня в лоб.

— Хорошо, — отметил, словно про себя, первосвященник. И уже громче приказал: — Дайте ему его деньги. Он их честно заработал.

Один из младших членов подошел к Иуде и вручил ему кожаный кошель. Иуда раскрыл его и стал считать серебряные монеты. Все терпеливо ждали.

— Тридцать! — радостно объявил он наконец.

— Ты свободен, — объявил ему первосвященник.

— Я ухожу, — сказал Иуда. — Ты вряд ли сейчас простишь меня, Иисус. Но я поступал, как велит мне совесть, и ты поймешь меня очень скоро.

— Очень скоро, — зловеще усмехнулся Га-верд.

— Берегись! — крикнул я ему на прощанье. — Если пьяные солдаты узнают про твои деньги, тебе несдобровать!

Он молча поклонился мне и исчез.

— Итак, бродячий проповедник, ответь, правда ли, что ты призывал людей Иерусалима выступать против всех, у кого было хоть немного больше того, что им самим было необходимо для существования? — бесстрастно начал допрос первосвященник.

— Да, — гордо вскинув голову, ответил я.

— Он твердит, что у всех всего — вы только вдумайтесь: у всех всего! — должно быть поровну, — сказал кто-то с издевкой.

— Разве это не естественно? — удивился я. Мне легко было вести этот разговор, я был не просто хорошо знаком с проповедями брата, я был его верным и преданным учеником.

— Не убий, — продолжал допрос седой, важный старик, даже злейшего врага своего?

— Убийство порождает убийство, — твердо сказал я. — Любовь порождает любовь.

— „Не возжелай жену ближнего“, — залился внезапно хохотом Га-верд. Это еще почему? Если она тайная блудница, пусть блудит и наяву. Для таких у нас древний, преотличнейший закон — забивать их камнями до смерти. Хорошо и то, что муж от такой быстрее избавится.

— Женщина во всем равна с мужчиной, — я сказал это так, чтобы слышали все в зале. — раз грешат двое, значит оба грешники.

Наступило молчание, которое не предвещало ничего хорошего. Наконец, словно очнувшись от забытья, члены Синедриона заговорили все разом. Они старались перекричать друг друга, размахивали руками, бросали в мою сторону злые взгляды. Встал и протянул кисть, сжатую в кулак над головою, первосвященник, и постепенно успокоились даже самые ретивые и горластые.

— Я согласен с мнением большинства, — сказал он, и в голосе его послышалась угроза. — Эй, стража, ну-ка, устройте этому бродяге проверку, в своем ли он уме. Да поживее.

Двое юношей подхватили меня под руки, и мы оказались на внутреннем дворике. Воздух был чист и прохладен. Над моей головой колыхались звезды. От свежего воздуха я, должно быть, потерял сознание. Когда же я пришел в себя, звезды плыли под моими ногами. „Схожу с ума“, — подумал было я, но, увидев рядом с собой человека в черной маске, стоявшего на земле, понял, что меня подвесили за ноги. „Говори, не имеющий стыда, весело произнес он и щелкнул бичом так, что я почувствовал сорван клок кожи с правой лопатки, есть ли кто-нибудь в этой жизни, кто главнее тебя?“. „Все, — поспешил заверить его я, видя, что он готовится еще раз привести в действие свой ужасный бич. — Все главнее меня“. „И я — палач?“. „Да, и ты“. Очевидно, мой ответ был недостаточно быстр. Бич метнулся, как огромная черная змея, и на сей раз его укус пришелся в живот. „Ты хорошо говоришь, — похвалил меня палач. — Надеюсь, ты справишься и с третьим вопросом. Ну, а кто, по-твоему, самый главный человек на свете?“. „Кесарь Рима!“ — мгновенно выкрикнул я. „Не очень-то большой фантазией отличаются твои вопросы, Кровавая Маска“, — несмотря на боль, успел все же подумать я. „Ведите его назад“, — палач кивнул скучавшим стражам на меня, с явной досадой, бросая бич на пол дворика.

— Скажите: этот „сын божий“ вполне в своем уме. Вполне ха-ха-ха-ха-ха! — пригоден к насильственной смерти по людскому приговору. Ха-ха — „божий сын“!

Стражи вновь доставили меня в главный зал. Впрочем, теперь без их помощи я сам туда и не дошел бы. Наверное, я потерял много крови — перед глазами все кружилось, и ноги дрожали. В гробовой тишине громом обрушились слова первосвященника:

— Почему ты пришел к мысли, что ты сын божий?

— Мне было видение. И мне были слова.

— Какие слова?

— „Любимый сын мой“. Только их сказал не ваш бог, а мой.

— Смерть ему! Убить отступника! Повесить бродягу! Распять разбойника!

— Последний вопрос, — тихо произнес первосвященник, и тон, каким он это сказал, заставил вновь всех смолкнуть. Только что ты признал, что римский император — владыка мира. Хочешь ли ты повторить это и перед нами?

К этому времени я чувствовал себя лучше, лишь нестерпимо хотелось пить.

— Да, это так, — сказал я, глядя ему в глаза. Он меня провоцировал, и только мы двое понимали это. — Но это противоестественно. Человек не должен никому подчиняться, кроме своей совести. Такое время настанет, когда не будет ни правителей, ни владык. Тогда…

— Стража, — крикнул он, перебивая меня. — Уведите этого человека в темницу…

— Что это? Где я? Господи, неужели это опять Бродвей? Я хочу целовать камни этой улицы, этого города. Я знаю и люблю здесь каждый дом. Каждое окно весело подмигивает мне, и прохожие улыбаются. Вот идет дама с ребенком, вот пожилой джентльмен, вот совсем юная парочка. И всем есть дело друг до друга, все дружелюбны, все достойны и рады жизни. Смотрите, как славно — в Центральном парке веселится народ. И из метро выходят напуганные и угрюмые, и довольные и просветленные. А вот… ну, знаете — черный идет в обнимку с белой у самого памятника Колумбу. Браво, Нью-Йорк. Странно, впервые в жизни хочу пить кока-колу. А эта смазливенькая девчушка говорит по-французски. Как ты попала сюда, дитя мое? Ты хочешь за поцелуй пятнадцать долларов? Пойдем. Только не торопись. Любовь, даже уличная, второпях противна. Стоп! Откуда здесь эти жирные синие мухи? И их много, уйма, тучи. Опять я вижу того лохматого, огромного, грязного. Он идет навстречу нам. О, детка, Жульетта, беги! Сейчас он опять начнет ломать мой позвоночник. Небо чернеет, чернеет, прижимается к самой земле. Лохматый оскалил желтые клыки… Он схватил меня, согнул в три погибели. Нет, нет сил противиться его жуткой силе. Спасите! Спа-си-те! Спа-а-а…

Сколько я просидел в темнице? Трудно высчитать. Все время взаперти. есть давали тухлую похлебку — и то, когда выпросишь чуть не на коленях. Часто били. приходили всегда двое: безносый из тайной стражи и одноглазый верзила — центурион. Молчали, только звучно ахали, вкладывая в удары всю силу. После трех-четырех минут я терял сознание. Они отливали меня водой и продолжали свою работу. от побоев и голода силы мои таяли. Я с трудом мог сидеть и теперь все время лежал на каменном полу. Холод камня успокаивал раны.

Однажды в камере появился первосвященник.

— Прочь, привидение, — пробормотал я.

— Я пришел, — проговорил он, дотронувшись до моего разбитого плеча и тем причинив мне адскую боль, — чтобы предложить тебе жизнь.

От тюремщиков я знал, что меня приговорили к смертной казни и что Синедрион послал прокуратору Иудеи донос, что я якобы ранее публично и потом, во время допроса, призывал к свержению власти кесаря и Рима.

— Тебе не хочется жить? — удивился он. „Что же в этом удивительного?“ — подумал я, а вслух сказал:

— Жить всем хочется.

— У нас единственное условие — отрекись публично от своих богопротивных выдумок.

Мы долго смотрели в глаза друг другу. Мой взгляд был кроток и светел. В его взоре читались ненависть и презрение. не сказав более ни слова, он вышел из темницы. Скоро застучали тяжелые подошвы снаружи, распахнулась дверь, и одноглазый центурион объявил сиплым голосом: „Прокуратор велел доставить тебя к нему во дворец“.

Меня вывели на улицу, и я зажмурился; от яркого, утреннего солнечного света закружилась голова. На меня обрушился град ударов копьями, строй конвойных сомкнулся. Долго пришлось ждать перед закрытой дверью гостевого зала дворца. Наконец она отворилась, и я предстал перед наместником римского кесаря. Собственно, я предстал перед полупрозрачной занавесью, которая закрывала большую часть помещения. За ней смутно угадывалась группа людей — мужчина и несколько женщин. Он возлежал на возвышении, девушки теперь я разглядел, что они были юны и прекрасно сложены — наливали ему вино и подносили фрукты… Одну из них он обнимал за талию, она негромко смеялась, положив ему руки на грудь. Другая, совсем нагая, медленно, словно нехотя, принимала различные позы любви. Я отвернулся и тотчас же услышал спокойный, холодный голос: „Подойди ближе“. Я робко шагнул вперед. „Еще“, властно приказал голос. Я сделал два шага. Одна из девушек сдернула занавес в сторону, и я с любопытством взглянул на прокуратора. Лет пятидесяти, крупный, меднолицый, он был один в короткую тунику. резко отстранив девушку, он встал и подошел ко мне почти вплотную. Широко расставив кривые ноги, долго разглядывал меня. Видимо, оставшись чем-то недоволен, он хлопнул в ладоши, приказал: „Центуриона ко мне“. „Да, прокуратор“, почти мгновенно объявился тот. „Вы уверены, что это он?“ спросил прокуратор. „Хоть у меня и один глаз, — обиделся центурион, — но вижу я им отлично. Это бродячий проповедник Иисус, приговоренный Синедрионом к смерти. Кстати, ни у одного из них не было и тени сомнения в том, что это он“. „Спасибо, вы свободны“, — задумчиво сказал прокуратор, вновь глядя на меня. Центурион ушел, и прокуратор тихо, словно про себя, пробормотал: „Не будь я Понтий Пилат, если это не так“. Подозвав к себе девушку, которую он обнимал, он заговорил с ней на латинском языке и сразу стало ясно, что она римлянка или прожила в Риме много лет. „Ты помнишь, Сабина, как, переодевшись простолюдинами, мы слушали с тобой на базаре проповедь новоявленного пророка?“. „Помню, — небрежно ответила девушка. — Почему ты спросил об этом?“. „Вглядись внимательно в этого человека, это тот проповедник?“. Я знал латынь с детства и теперь с замиранием сердца ждал, что она скажет. „Пусть он заговорит“, — предложила она. Пилат посмотрел на нее с благодарностью и восхищением.

— Говорят, ты изрекаешь много истин, — сказал он. — Что есть высшая истина? Если она вообще существует.

— Она существует, — ответил я. — Высшая истина — в радости бытия.

— Даже неправедном? — удивился он.

— Тогда нет радости.

— Это не он, — тихо сказала ему Сабина. — Тот не выговаривал две согласные. Этот говорит чисто.

— Умница, моя Сабина. Только об этом молчи и забудь.

И, обратившись ко мне, заметил:

— Ты знаешь, что тебя приговорили к смерти?

— Знаю, что приговорили. Но не знаю — за что?

— За то, что ты баламутишь доверчивых людей, объявляешь, что ты „сын божий“, что слово твое пророческое.

— А если это правда? — спросил его я. — Что тогда?

Он не ответил мне, только посмотрел как-то хмуро и устало. Бросив быстрый, тревожный взгляд на девушек, как бы говоря сам с собой, отрывисто спросил:

— Бог есть?

— Бог есть, — ответил я, — он в тебе, во мне, в них. Бог в каждом из нас.

— И с каждым из нас умирает?

— И с каждым рождается вновь и вновь.

Он задернул занавес, вернулся на свое ложе. Прошло много времени. Я дремал стоя. Как вдруг Пилат вновь хлопнул в ладоши и крикнул:

— Теперь пусть войдет глава Синедриона.

Первосвященник стал рядом со мной, демонстративно брезгливо отвернувшись в сторону. Пилат набросил на плечи плащ, подошел к нему.

— Значит, вы твердо решили помиловать убийцу и убить проповедующего милость? — сухо спросил римлянин. Первосвященник кивнул, монотонно сказал:

— Да, именно так решил верховный суд иудеев.

— Но почему? — внезапно взорвался Пилат.

— У нас уже есть один бог, а другого нам не надо, — тем же монотонным голосом сказал первосвященник. И, видя, что Пилат ждет дальнейших разъяснений, продолжал: — Сколько человек может зарезать убийца? От силы десяток. А этот, — он с ненавистью посмотрел на меня, — замахивается на нашу веру. А на ней одной держится весь народ иудейский.

— Как видно, я страшней всех легионов Рима и всех убийц Иудеи, невесело усмехнулся я.

— Мудрые и сильные — даже в миг страшной опасности смеются над собой, — задумчиво произнес Пилат. — Все остальные — над другими. Итак…

— Вы готовы объявить его наместником бога на этой земле, — задохнулся от злобы первосвященник. — Вам наплевать даже на то, что он замахнулся на власть Рима!

— Я никогда не говорил такого, — поспешил я опровергнуть его слова.

— Я утверждаю ваш приговор, — бросил Пилат и посмотрел многозначительно на меня, потом на Сабину. Первосвященник, едва склонив голову, вышел. Пилат налил в кубок вина, выбрал большую спелую грушу, протянул их мне. Он взял меня обеими руками за плечи, тихо спросил по-арамейски:

— Кто ты?

— Человек я, человек.

— Сейчас тебя поведут на казнь, человек. Держись так же славно, как и до сих пор. Сабина, вызови стражу, пусть они с ним поторопятся, на Голгофу путь далекий. Я иду на балкон объявить приговор.

Ааа… Огромные черные жирные змеи выскакивают из бездны и душат, душат меня безжалостно. Усилие, еще — я задыхаюсь, мне страшно… Слава Богу, удалось сбросить их с себя. Как странно — змеи в городе, большом городе.

Я не знаю этого города. Силуэты его не враждебны, но и нет в нем ни одного родного штриха. Далекий, наверно, от моей страны город. И люди чужие. Красивые, но чужие. Сумерки. Все куда-то спешат: машины, люди, даже темные облака на небе. И вдруг эта вспышка, словно миллионы молний сверкнули разом. И запылали небеса. На фоне этого вселенского зарева стал расти огромный серо-черный гриб. И мелкий, горячий пепел стал засыпать город. было тихо, лишь где-то вдали слышался приглушенно не то вой, не то плач. По осевой линии прошлась серо-зеленая грузовая машина. На крыше кабины вращался мощный динамик. Он выплескивал наружу одно слово: „Апокалипсис! Апокалипсис! Апокалипсис!“. В разные стороны бежали люди. Они горели — не их одежды, — их тела, их волосы. И в воздухе, который был раскален до предела, пахло паленым мясом. Люди-факелы натыкались друг на друга, на деревья, которые обуглились дочерна, на стены домов, которые тоже горели. Тут только я понял: они были слепы, они ослепли при первой вспышке. Поперек улицы появилась трещина. она росла и росла, и из нее вырывалось пламя до небес с гарью и дымом. В растущей бездне клокотало что-то и вздымалось ввысь кроваво-серым фонтаном. Обнявшись, шли мужчина и женщина. оба пили что-то из бутылок, повернув друг к другу обугленные глазницы. Мгновенье оба исчезли в клокочущей бездне. Старуха тащила полуметровую статуэтку из желтого металла. Ей было тяжело, но она довольно щерилась обгоревшими губами. Вот она ступила на мостовую, и тут же ее сбил автомобиль-факел. Старик вожделенно тащил упиравшуюся девушку, не видя, что бездна уже в одном шаге от них. Все новые и новые трещины разрывали землю. Ага, вот они змеи! Черные, жирные, никакая напасть их не берет. Они тянутся ко мне, готовятся броситься в атаку. Зарево из красного превратилось в багрово-лиловое. Дышать становилось все труднее. низко над землей волнами проносились самолеты с нашими опознавательными знаками. Многие самолеты лопались со странным глухим звуком и тут же росли новые серо-черные грибы. Пепел стал густым. Все дома исчезли в безднах. Чудом уцелел центральный круг какой-то площади. По нему бесконечно мчался серо-зеленый грузовик, и динамик на его крыше выплескивал все то же: „Апокалипсис!“. Я стоял на маленьком островке в морской бухте. Но от островка все время откалываются небольшие куски и скоро его вовсе не станет.

Черная стена воды идет на город, на островок, на меня. Это цунами, заливающий всю сушу планеты, и страшнее и чернее его ничего нет.

Америка, дом мой, где ты? Твой сын гибнет на чужбине. Жива ли ты, Америка?

Я и раньше видел кресты. Но то были чужие. Я никогда не думал, что он может быть таким тяжелым. Тащить его, чтобы на нем же быть самому распятым! Солнце стояло прямо над головой. жара была удушающая. Прежде чем взвалить на спину крест, я окинул взглядом площадь перед двориком. Море народа. По смешкам и плевкам, по косым взглядам и угрозам, то и дело долетавшим до меня, я понял, что священники настроили доверчивых людей против меня. Пожалуй, не всех, но многих. у ног моих вертелся какой-то бездомный шелудивый пес. Один из легионеров ударил его плашмя копьем. Пес заскулил, отскочил в сторону, но не убежал, а держался рядом. Потом, во время двух недолгих остановок он лизал мои разбитые в кровь ноги и хоть как-то облегчил мои мучения.

Крест был свежеоструган. Я попытался поднять его, и не смог даже сдвинуть с места. Тогда четверо солдат взгромоздили его мне на спину. Я зашатался, но устоял.

— Получай, разбойник, свою посмертную поклажу! — рявкнул одноглазый центурион и захохотал. Засмеялись и солдаты.

— Будь ты проклят, вероотступник, — резким тенором закричал седой, хромоногий нищий, и его плевок попал в мою левую щеку. Тут же ударился о подбородок и разлетелся мелкими брызгами перезрелый помидор. Путь на Голгофу начался. Подъем был довольно пологий. „Зачем столько войск? — думал я, с трудом делая шаг за шагом. — То ли боятся, что меня преждевременно убьет толпа, то ли ужасаются, что последователи Иисуса сделают попытку его освободить. Нет, не будет ни того, ни другого“. И еще думал я о том, что Сабина отправилась к месту казни не из простого любопытства. Но с какой целью? Ведь она знала, что я не Иисус.

Я сделал всего лишь шагов пятьдесят, а сил, казалось, не осталось уже никаких. Пот заливал глаза. Господи, сколько пота в человеке? Сколько слез? И сколько мух и слепней в Иудее? Казалось, они все слетелись ко мне, и жужжали, и жалили, и кусались, словно чувствуя, что я не в силах их ни отогнать, ни даже согнать. Двигаясь вместе с процессией, какие-то мальчишки бегали взад и вперед, бросали в меня камешками, кричали: „Эй ты, сын божий, покажи твои чудеса! Освободись! Или твой отец отступился от тебя?“. несмышленыши. Жестокие, как все дети, разве они ведали, что творят?

Остановились. Я с трудом сбросил крест на землю, едва не распластавшись под ним. Какое это было блаженство — повалиться тут же в дорожную пыль. Но страшный бич одноглазого центуриона не дал мне лежать.

— Вставай, пророк всех времен, мы забыли постелить на это божеское ложе царские простыни, — и он загоготал вместе со своими легионерами. Пить! Никогда в жизни мне так не хотелось пить — даже после долгого перехода по пустыне однажды в юности. Я стоял и плакал, а пес лизал мои окровавленные ноги. Женщина, совсем согбенная старуха, седая и морщинистая, протянула мне кружку с водой. Солдат ударил по ее руке ногой, кружка упала и покатилась по склону. К центуриону подошла Сабина. Она сказала ему что-то на ухо, и он вновь загоготал:

— Соленая — это великолепный подарок такому разбойнику.

Сабина подала мне флягу, и я почувствовал, как холодное сладкое блаженство разливается по всему моему телу.

— Понтий Пилат и я, мы преклоняемся перед твоим мужеством, — шепнула мне Сабина. — А теперь сделай вид, что вода во фляге была соленая.

Я сморщился. Солдаты гоготали.

— Я тоже хочу воды! — закричал один из двух разбойников, шедших со мной на казнь.

— И я! — вторил ему второй. — Мы такие же разбойники, как и он.

Ответом им был гогот солдат и свист бичей центуриона:

— Марш, разбойники! Марш, убийцы!

Каждая выбоинка, каждая рытвина, каждый, даже самый мелкий камень становились причиной дополнительных терзаний. терновый венок надвинули на самые брови. Колючки впились в тело. Прошло много времени, и я не ощущал боли, но иногда кровь заливала глаза. мы были почти у вершины, когда я вспомнил прощальные слова, сказанные Пилатом в спину первосвященнику. Они были ответом на вопрос, почему римлянин так ненавидит иудеев. „Я живу здесь много лет и знаю вас теперь хорошо, — сказал он в раздумьи и скорее с горечью, чем с ненавистью. — Если бы вы могли, если бы у вас была сила, вы повергли бы в прах все живое. И — напоследок — самое себя“.

На вершине холма я потерял сознание. очнувшись, я вдруг увидел, что вырос вдвое, нет, втрое. И тут только понял, что я распят. Я не чувствовал ни рук своих, ни ног. Словно и все тело стало легким, как пушинка. Едва приоткрыв глаза, я все же увидел, что толпа исчезла. Лишь одна Сабина, закутавшись в плащ, стояла невдалеке. Солдаты по-прежнему окружали холм. Солнце было уже не так высоко, однако душно было даже сильнее прежнего.

— Жив еще, собака, — услышал я голос, который показался мне знакомым. Я сделал усилие и, повернув голову вправо, увидел одноглазого центуриона. Говорил он то ли себе, то ли двум палачам, бывшим рядом с ним: — И ведь может еще долго прожить.

— Целую вечность, — с готовностью и злобой усмехнулся один из палачей. — Целую вечность.

Подошел Га-верд. Долго смотрел на меня приторно добрыми глазами. Протянул на конце палки ко рту моему губку, сказал:

— Пей!

„Какой добрый, какой же добрый! — захлебнулся я благодарною мыслью. Я всегда верил в доброту человеческую. И верю“. Что это была не вода, а уксус, я понял, теряя сознание. Как радостно хохотал Га-верд. Как злобно хрипели разбойники, распятые слева и справа от меня. Они тоже умирали от жажды. Они требовали себе губку Га-верда.

Думаю, блаженнее забытья состояния не бывает… Забытья. Дремоты. Сна.

Так сладко, так беспредельно сладко в последний раз я спал, пожалуй, лишь полвека назад. Безо всяких усилий, легко и свободно летел я невысоко над землей. Зеленые поля и леса, усыпанные цветами склоны холмов, славненькие коттеджи и домики. И тихо так; тихо — ни криков, ни шума машин, ни гула самолетов. Солнце — не жаркое, не бьющее в глаза, ласковое, заботливое. Постепенно снижаясь, я ступил на землю в центре небольшого безвестного городка где-то на северо-западе. Городков таких сотни — главная улица вдоль хайвея, банк, торговый центр, два-три кинотеатра, несколько церквей, редакция газеты, школа, да спортивный комплекс. Было безлюдно, и я решил, что скорее всего — воскресенье. В окне адвокатской конторы на цветном экране бежали строчки: „Сегодня — 5 сентября 2082 года, 10 часов 14 минут, Шестьдесят пятое президентство“. На стене красовался огромный многоцветный плакат: „Граждане Синлессвилля! Все как один примем участие в плебисците 6 сентября. Долой желудки и мозги! Последний перед плебисцитом митинг — в 1 часов 00 минут 5 сентября на стадионе“. Когда я прибежал туда, митинг уже начался. На поле была сооружена временная платформа, на которой разместился президиум. Выступал пожилой мужчина, седой, высокий, атлетического вида. Микрофон разносил крепкий голос всем трибунам: „…так как завтра мы будем решать судьбу нашу, наших детей, детей их детей. Мозги и желудки являются постыдными атавизмами. Достижения геоинженерии, электроники, словом — наш технологический гений — дают возможность вместо мозга и желудка вживлять компоненты с энергопитанием на двести лет. Размер их — десять миллиметров. Вы только подумайте — не надо тратить деньги на продукты, время на их приготовление, на еду, переваривание и все прочее. А мозг? Стоимость учебы, постоянное мучительное накопление знаний, которые могут не понадобиться, поиски так называемой истины. И потом — все эти болезни, лекарства, врачи, операции, больницы; вы только подумайте! В том, что предлагает наш муниципалитет, заключено торжество здравого смысла. Во многих соседних городах системы „Совершенный мозг“ и „Совершенный желудок“ уже успешно осваиваются. Гарантии полные. Здесь, джентльмен кивнул почтительно сидящим справа и слева от него, — ответственные представители таких достойных фирм, как „Юнайтед дайнэмикс“ и „Амалгамейтед электроникс“. С их помощью и с помощью Провидения мы свободно решим самые сложные проблемы в этой самой свободной стране.“

— А кто будет закладывать программу вашего „совершенного“ мозга? — раздался громкий насмешливый голос.

— Ответственные национальные организации.

— ФБР, что ли? — не унимался голос.

— Что же, нам и нашим детям придется навсегда забыть вкус и запах стейка, вкус и запах виски, вкус и запах супов и мороженых, пирогов и пудингов?

— На первых порах стимуляторы будут создавать полную иллюзию и запахов и вкусов — по выбору.

— Господа, а еще не придумали отменить старинный способ делать детей? Тоже можно, наверно, обнаружить немал преимуществ и делать их без вмешательства родителей, а?

Ораторы теперь сменяли один другого. Помимо явных сторонников и противников совершенных мозгов и желудков, были и такие, которые вроде и не возражали против экспериментов в принципе, но склонялись к постепенному их осуществлению.

— А по-моему, были бы руки, ноги и глаза, чтобы вести автомобиль, все остальное несущественно, — завершил свою недолгую речь один.

— Главное — глаза, — тут же возразили ему, — именно глаза. Иначе как же смотреть одновременно все сто пятьдесят четыре программы теле-капсуло-голо-графтографа?

— Итак, предлагаю резолюцию, — загремел через динамики голос председателя митинга. — „Долой мозги и да здравствует автомобиль!“

— Странно, — обратился я к соседке по трибуне, пожилой полной даме. Я не вижу ни черных, ни цветных.

Она осмотрела на меня так, словно я вылез на ее глазах из летающей тарелки.

— Вы иностранец? — глубокомысленно наморщила она лоб.

— В известном роде — да.

— Я так и подумала, — успокоилась дама. — Лет пятьдесят назад мы всех тих черных, желтых, медных — и пр., пр., пр…

Что произошло полстолетия назад, я так и не узнал — все оркестры города, собравшиеся на стадионе, грянули разом „Янки дудль“.

Выйдя на главную улицу, я подивился оперативности синлессвилльских отцов города. Фасады всех зданий были уже обклеены яркими плакатами. Трехъярдные буквы звали: „Долой мозги и да здравствует автомобиль!“

И вновь я летел невысоко над землей. Неторопливо убегали подо мною куда-то вдаль холмы, и леса, и долины. тихие солнечные сонные городки мирно дремали у хайвеев. и едва слышная райская музыка переполняла мою душу. вот в таком городке я родился, сделал первые шаги по земле, поцеловал первую девушку. Близ такого городка похоронил мать, потом и отца. И меня завещаю похоронить там же. Только не подумайте. что он удобный и естественный погост. Нет. Такой городок — основа национальной морали. В значительной степени он — Америка…

Кругом черным-черно. Льет сильный дождь. Не видать ни зги. Жив ли я? Жив, наверно. Ибо ничего не болит, лишь голова. Но я не могу, не могу сбросить этот венок, нет сил для единого резкого движения. Сегодня, глядя на Пилата и девушек, я вспомнил свою первую и единственную любовь. Она была дочерью виноградаря Симона. Ее звали Саломея. И было мне пятнадцать, а ей тринадцать лет. Как-то было сильное землетрясение. Я бежал на ближний пустырь, и у храма, прямо на дороге, споткнулся о девочку. Она была недвижима. Я поднял ее на руки и понес. На пустыре она пришла в себя, и тут мы увидели, как разрушился храм. Земля гудела вокруг, но мы не слышали шума падающего здания — было довольно далеко.

— Прямо куполом на то место, где я упала со страха, сказала Саломея. — Если бы не ты…

Она поцеловала мою руку.

Мы любили смотреть на звезды. Тихонько убегали из дома я от двоюродного дяди, она от родителей — на тот самый пустырь, прятались в траве и молча лежали на спине, прижавшись плечами. Потом мы путешествовали со звезды на звезду, а то по такой большой, такой близкой, такой прекрасной Луне.

Однажды Симон поехал на лошадях к морю (приходил корабль из Греции с корнями виноградных лоз) и взял нас с собой. Какой же это был праздник море, солнце и Саломея! Она выходила из волн как нимфа, и волосы падали ей до пят. Взявшись за руки, мы бежали по влажному песку у самой кромки воды и радостно смеялись.

Брызги, соленые и теплые, паруса рыбачьих лодок, бездонное небо — все приводило нас в восторг. Если бы жизнь была вся — как счастливое, беззаботное детство!

На Пасху мы ходили друг к другу в гости. Сидели строго и чинно, как взрослые, ели праздничные блюда. Особенно любили сладости. Когда оставались одни, мы неумело и безгрешно целовались. Однажды я невольно подслушал разговор Симона с моим дядей.

— Девочка созрела, — говорил Симон. — Посмотри на ее груди — набухли как две почки весной на веточке персикового дерева.

— Это так, — улыбнулся дядя.

— Так, конечно, так, — с досадой повторил Симон. — Твой парень трется возле нее все время.

— Что значит „трется“? — решил возмутиться дядя.

— Да разве я против? — миролюбиво добавил Симон. — Только как бы до греха не дошло. Поженить бы их, вот что.

Дядя долго молчал. Мне не было видно его лица. Но когда он, наконец, заговорил, я отлично представил его гримасу, когда он давился, но жевал зеленую сливу.

— Она созрела, да он-то еще не мужчина, а ребенок. Как сделать ее матерью — это он сообразит, я с тобой согласен. Но содержать семью? Нет, не сможет. Нам же брать их на свои плечи и кормить и поить нет ни сил, ни резона, ни возможности.

Через месяц было объявлено о свадьбе Саломеи с сыном купца. Но женой его она не стала. В день свадьбы бросилась с крепостной стены и разбилась насмерть…

Иисус сейчас далеко-далеко. Он несет людям свет добра и сострадания. И я счастлив, что умираю за брата. Последние же мысли о моей любви, в которой — одной! — проявилось все то лучшее, на что способен человек. А он способен на многое. И ради любви становится всесилен, всенежен, всестоек, всепрощающ, все… бессмер… бессмертен.

Иисус, брат мой, слышишь ли ты меня?»

Глава 43

До ут дэс[12]

Джерри метался по Штатам. Сегодня он был в Юте, завтра в Пенсильвании, послезавтра — в Северной Дакоте. Встречи с крупнейшими бизнесменами, инспекционные осмотры своих предприятий, обеды с губернаторами и законодателями — все, казалось, шло обычным своим чередом. Парсел неукоснительно придерживался порядка, который он выработал для себя много лет назад: ранний — шесть часов — подъем (он любил употреблять именно это военное слово, а не какое-нибудь там пробуждение и пр.), полчаса гимнастики, легкий, почти голодный завтрак, обильный, практически неограниченный ленч, а после четырех часов дня — лишь овощи, фрукты, молоко. Дважды в день, утром и вечером, он разговаривал по телефону с Рейчел, трижды — в десять часов утра, в полдень и в три часа дня, — с головным офисом в Нью-Йорке.

Для посторонних все было как обычно, как всегда — Джерри Парсел, магнат, один из индустриальных столпов страны, мудрый и щедрый меценат работал, работал, работал во славу своей империи и Америки. Но был один человек, который знал, что с Джерри Парселом происходит нечто непонятное, неладное, скверное. Этим человеком был Джерри Парсел. То его охватывало такое состояние, когда он не знал, что может совершить в следующую секунду. И он, стремясь уйти от гнетущей потребности совершить нечто непоправимое, включал диктофон или видеофон или хватал трубку телефона и начинал яростно диктовать распоряжения, указания, приказы. Явных противоречий в них не было, но чувствовалась поспешность и непродуманность. Чувствовалась теми, кто работал с Парселом многие годы и утвердился в мысли, что поспешность, непродуманность так же чужды Парселу, как жалость и слюнтяйство. То он вдруг ощущал неизвестный ему дотоле страх одиночества, страх закрытого помещения, страх высоты. И он вызывал к себе в кабинет секретарей, помощников, телохранителей; спешил прочь из здания на улицу, мешался с толпой, уезжал за город и бродил часами вдоль речки, по полю, по лесу. То ему казалось, что он смертельно болен, и он прочитывал кипу медицинских книг, всякий раз облегченно вздыхая, когда казавшиеся ему достоверными симптомами рака или проказы не подтверждались.

«Боже, в чем же я, собственно, не прав? — размышлял как-то Джерри. Он только что приказал посадить самолет на ближайшем аэродроме — ему показалось, что в следующее мгновение этот могучий летающий аппарат разлетится на мелкие куски, и ужас охватил его. Вскоре после посадки он сумел восстановить контроль над собой и провел несколько часов, сидя с Ларссоном в паршивеньком баре провинциального аэропорта. — В том, что я отстаиваю дорогие для меня идеалы? Или в том, что я не даю врагам Америки укреплять их позиции — как здесь, внутри, так и за ее пределами? Или, наконец, в том, что — как я полагаю, — все средства хороши в борьбе против этого богом проклятого дела? И осуществляю этот свой принцип везде, всегда, при любых обстоятельствах?

Подумаешь — земной бог Джон Кеннеди! Таких Джонов тысячи. И каждый может, если судьба его поставит в экстремальные условия, напортить столько, что и на небесах не сумеют исправить. Нет, с ним все ясно, все правильно. Хотя каждый раз возникает проклятый вопрос — кто теперь? Но это, в конце концов, все же лучше, чем поступление принципами. Ведь Джон, кроме всего прочего, был строптивым малым. А строптивость хороша лишь в молодом и необъезженном мустанге… Когда хирург проводит успешную операцию, удаляя злокачественный нарост и когда эта операция способствует одоровлению всего организма, хирургу все благодарны, его объявляют героем, возводят чуть ли не в сан святого. Хотел бы я знать, чем я — не хирург больно Америки?»

За все пять недель, прошедшие со времени последнего разговора с Беатрисой, Джерри ни единого раза не вспомнил дочь по имени. «Она», «ее», с «ней», — только так разрешал он себе думать о Беатрисе. теперь чаще всего она представлялась ему в виде годовалой, розовощекой девчушки с забавными светлыми кудряшками. она улыбалась, протягивала к нему пухлые пальчики, твердила: «Дэдди! Дэдди!». Или он видел ее пятилетним крепышом, для которого наступила пора миллиона вопросов: «Почему птички летают? Почему солнышко светит? Почему ты такой старый? Почему? Почему? Почему…» А сколько было восторга, когда ей, уже подростку, он подарил сделанный по специальному заказу миниатюрный «бьюик» и она стала разъезжать в нем по дорожкам их сада в Манхэттене.

Теперь все это забыто. теперь он для нее — не папочка, не дэдди, «чудовище». Теперь он для нее — «убийца самого лучшего из всех американцев Джона Кеннеди». Надо будет дать задание Ларссону выяснить, кто этот негодяй, очернивший отца в глазах дочери. А «она» тоже хороша! Восстала против отца, слепо поверив сплетням и сразу же заняв противную поизцию. неужели гены Маргарет оказались сильнее? Неужели его дочь не прозреет и не проснется в ней чувство великой ответственности перед собой, перед людьми, перед миром? Допустимо играть в либерализм. Допустимо иногда и побравировать «левой» позой. Недопустимо забвение главного — исполнения миссии клана Парселов, миссии идеальной американской справедливости и идеального американского порядка.

Было время, когда «она» ловила каждое его слово, дышала его дыханием, мыслила его мыслями. И ведь совсем недавно это было. Счастливый Джерри не допускал и мысли, что когда-нибудь будет иначе. И вот — на тебе! А он так гордился «ею». «Ее» сильным мужским умом. «Ее» парселовским характером. «Ее» бескомпромиссностью и упорством. Все, все обернулось против него. Джерри любил их нечастые, долгие вечерние беседы, игру в бильярд (последние пятнадцать лет он ни с кем, кроме нее, не играл — просто потому, что не получал удовольствия), совместные походы на бейсбольные матчи и поединки борцов и боксеров. Ему нравилось всячески опекать «ее» незримо и неназойливо. А любой «ее» успех, большой ли маленький ли, наполнял его чувством гордости, заставлял испытывать радость значительнее и глубже, чем при любых своих победах на бирже. Да и что они ему, эти победы? «Всех женщин мира не перелюбишь, всех денег на этом свете не обретешь», вспомнил он выражение Роберта Дайлинга.

А «ее» дочерние ласки? Один «ее» легкий и нежный поцелуй в щеку — как прикосновение мягкого, молодого листочка — снимал с него усталость, накопившуюся годами в общем-то довольно бурной жизни. От прикосновения «ее» руки к его волосам, от сказанного тепло и искренно «дорогой папочка» он начинал себя чувствовать не машиной для делания денег, а человеком, любимым кем-то на этом свете бескорыстно и бесхитростно. И ощущать, что кроме долга в этой жизни существует еще и радость. Радость продолжения твоего собственного бытия. В бытие тех, кому ты дал жизнь.

Случилось и еще нечто непредвиденное и необъяснимое. Как-то вскоре после их размолвки (он все еще надеялся на то, что это всего лишь легкая ссора), Джерри, как обычно, отключился от всего внешнего мира, чтобы продолжить ежедневную работу над новым романом. и не смог написать ни одной стоящей строчки. То, что всегда приносило радость, создавало настроение упоительного вдохновения, свободного и могучего парения мысли, теперь нагоняло апатию, сонливость, даже тоску. «Я, видно, сегодня устал. биржевые страсти душу вымотали, — попытался иронизировать над самим собой Парсел. Что ж, духовным займусь завтра». Но завтра случилось то же самое. И послезавтра. И как ни прятался сам от себя Джерри Парсел, он понял, что это не простая усталость, и не сиюминутный нервный стресс, что это нечто более серьезное и длительное. И что это нечто определенно вызвано его размолвкой с дочерью. Понимание этого, осознание этого привело Джерри в состояние крайнего замешательства — состояние, которое никогда не было ему присуще и потому испугало его не на шутку. Дать указание о розыске Беатрисы он не решался. Зная ее, он понимал, что, поступив так, можно вконец испортить все. и он чаще обычного звонил теперь Рейчел. И разговоры его с ней были ласковее и продолжительнее, чем когда бы то ни было. Рейчел была нежна, ровна, говорила лишь о Джерри-младшем:

— Ты знаешь, сегодня он посмотрел на меня совершенно твоим взглядом! У него появилась на подбородке твоя ямочка! На левой коленке у него две родинки — точь в точь, как у тебя!

Джерри оттаивал, успокаивался. Правда, ненадолго…

Джекки была рада, что Рейчел с Джерри-младшим гостят у не. Она так устала от потрясших ее переживаний, связанных с ужасной смертью Джона, его пышными, печальными похоронами. Ей так хотелось отдохновения, покоя. Но пресса и телевидение не оставляли ее ни на минуту. Когда охота за ней стала вовсе невмоготу, она улетела во Флориду. И позвала с собой Рейчел. Жена Парсела импонировала вдове Кеннеди своей тонкостью, тактом, мягкостью.

Днем они вместе много гуляли по парку. Вместе возились с Джерри-младшим, и обеим эта возня доставляла огромное наслаждение. Джекки забывала о своем горе, радовалась первым шагам новой жизни — чужой, но такой симпатичной, такой бесконечно симпатичной. Вечерами они подолгу сидели вместе, молчали. Джекки с увлечением шила забавные одежды для Джерри-младшего. Рейчел запоем читала.

Она страстно скучала по Джерри и безумно стеснялась этого чувства. Оно появилось вскоре после рождения ребенка и удивило ее своей силой. Целомудренная, стеснительная, она жаждала близости Джерри, и самое ужасное для нее заключалось в том, что он быстро разгадал эту ее маленькую тайну. Бывало по телефону он скажет ей одно из самых интимных. самых пустячно-трогательных слов, понятных только им двоим, и она мгновенно зардеется, станет мило заикаться и почти тут же прервет разговор. Мужчин, которые хоть раз проявили к ней интерес как к женщине, она вспоминала тайком. При этом шептала с улыбкой: «Ах ты, паршивец! Ах ты, Синяя Борода!».

Особенно в мыслях своих Рейчел жалела Дайлинга и Маркетти. Роберта она помнила по встрече в Дели. Какой он был тогда обворожительно прелестный. И какой отчаянно смелый и нахальный. Тот, кого они с Джерри увидели здесь, в клинике для душевнобольных, был не Роберт. Это был страшный призрак, немой и несчастный. Дик нравился ей своей молодостью, красотой. Той картинной красотой, которую она ставила превыше всего, будучи девчонкой. И которая перестала будоражить желание после того, как она узнала Джерри. И все же ей нравились легкие, вкрадчивые ухаживания Дика. Они волновали ее. как волнует человека интимная сценка внезапно увиденной в окне чужой жизни. Чужой. Какой неподдельный ужас овладел ею, когда однажды за завтраком Джерри мимоходом сообщил ей: «Ты, разумеется, помнишь Дика Маркетти?». «Ну, разумеется». «Так вот, он покончил вчера жизнь самоубийством, бедный малый», — Джерри вздохнул, побарабанил пальцами по столу. «Как?! Я же видела его всего лишь дней пять назад! — вскричала Рейчел. — Он был весел. Здоров. Во всяком случае — в своем уме». «Разве мы знаем, что с нами будет через минуту, через час, завтра?». «Как это случилось? — Рейчел прижала руки к груди, смотрела на Парсела широко раскрытыми от потрясения и страха глазами. — Такой молодой, такой славный парень». «Выбросился с семьдесят пятого этажа, — спокойно и внятно ответил Джерри. Ему не нравилась чересчур бурная реакция жены на известие о смерти итальянца. Слава Богу, хоть в обморок не упала. — Скорее всего, наркотиков наглотался». Рейчел заплакала. «Он мне жизнь спас, неужели ты не помнишь? говорила она сквозь всхлипывания. — И он был такой мо-ло-дой!». «Я великолепно все помню, — успокаивая жену, Джерри гладил ее по волосам. Мне, конечно, его очень, очень жаль. Я уже распорядился, чтобы похороны были организованы по первому классу за наш счет». «Он совсем не был похож на самоубийцу, — продолжала плакать Рейчел. — такой веселый, такой общительный!». Джерри ничего больше не ответил. Подумал неодобрительно: «Чересчур веселый и чересчур общительный, видит Бог. А что жизнь спас — так это было придумано мозговым трестом ЦРУ…».

В тот страшный вечер Рейчел захотелось одной побродить по саду. Она решила пройти тем же маршрутом, которым не так давно они прогуливались с Джерри. Глаза ее быстро привыкли к сгустившимся сумеркам, и она не спеша шла вдоль пальмовой аллеи, вдоль живой изгороди из розовых кустов, вдоль берега озера, в котором живет «хозяин» — огромный аллигатор по прозвищу Мишель-лакомка. Внезапно от одной из пальм отделилась высокая фигура, закутанная в темный плащ. Вздрогнув, Рейчел остановилась. Когда фигура приблизилась к ней, Рейчел разглядела, что на лице у нее была маска с прорезями для глаз и рта.

— Кто вы? — слабо вскрикнула Рейчел, пятясь прочь от незнакомца.

— Не бойтесь меня, миссис Парсел, — проговорил он, стараясь ее успокоить.

— Откуда вы знаете мое имя?

— Я приехал специально, чтобы встретить вас и передать вам в руки письмо, — сказал незнакомец, оставив без ответа ее вопрос. — Очень важное письмо, миссис Парсел.

С этими словами он протянул ей конверт, который Рейчел машинально взяла обеими руками.

— Но кто вы? И зачем такая таинственность? Письмо можно было бы послать по почте.

— Меня зовут Агриппа. Мое имя ничего вам не скажет. Однако если вы не хотите стать убийцей, если вы не желаете мне смерти, вы никогда не произнесете моего имени вслух, — человек тихо кашлянул, плотнее закутался в свои одежды. Усмехнулся, с горечью закончил: — Что же касается почты, то здесь вы глубоко заблуждаетесь, миссис Парсел. Ваши письма не только читаются, с них снимаются в обязательном порядке копии.

— Что вы такое говорите? — возмутилась Рейчел. — Кто посмеет сделать это? Наконец, если бы это и было так, я заметила бы.

— Оставайтесь при своем мнении, — невозмутимо заметил незнакомец. Впрочем, может быть, оно изменится по прочтении этого письма. Прощайте, мое время истекло.

Рейчел хотела спросить, нужен ли ее ответ. Но она не усела этого сделать. Человек исчез еще более внезапно, чем появился. Она вернулась в дом и тотчас направилась к спальне Джекки, намереваясь рассказать ей о странной встрече и вместе посмеяться над таинственным посланием. Но у самой двери вдруг передумала и, уединившись в маленькой гостиной первого этажа, вскрыла тщательно заклеенный прозрачной лентой конверт. В нем оказался белый листок, исписанный незнакомым, мелким почерком. Рейчел включила — в дополнение к люстре — торшер и стала читать:

«Уважаемая миссис Парсел!

Вы никогда меня не видели и не слышали о моем существовании. Тем не менее считаю своим долгом обратиться к вам с этим письмом. Мое имя — Чарльз Хиккери Амадео Гаргант Рольф Лайон-старший. В Гарлеме, да и в других районах Нью-Йорка меня хорошо знают под кличкой Бубновый Король. У меня свой обширный, устойчивый бизнес и репутация респектабельного дельца и надежного партнера. Вот уже в течение многих лет я являюсь — пусть малюсеньким, пусть крохотным, пусть ничтожным — но партнером вашего мужа, мистера Джерри Парсела по целому ряду предприятий. В общем, это все хороший, достойный бизнес: тайные публичные и игорные дома, наркотики, „живой товар“. На чисто деловую сторону сотрудничества жаловаться грех. Мистер Парсел — тоже надежный партнер. Но я имел глупость смешать бизнес с политикой. И вот результат — мой врач говорит, что жить мне осталось от силы двенадцать-четырнадцать часов.

Вы можете сказать, что все это — мое личное дело. И вы будете правы. Поэтому перейду к сути. А она заключается вот в чем:

1. Вы, конечно, знаете мистера Роберта Дайлинга, бывшего друга Парсела, а ныне — сумасшедшего, находящегося в частной клинике „Тихие розы“. С ума он сошел в результате того, что был свидетелем, как трое в масках поочередно насиловали его жену, мать его будущего ребенка, Лауру. Это были мои парни, которым я поручил провернуть эту малоприятную операцию — по личной просьбе мистера Джерри Парсела. Он, конечно, не раскрывал мне причин своей мести. Но я случайно и вполне достоверно узнал, что Парсел попросил Дайлинга одолжить ему Лауру на ночь. Дайлинг отказался. За это и был наказан.

2. Вам известен мистер Ричард Маркетти. Официальная версия его смерти — самоубийство. Смею уверить вас, что это не совсем так. Я был последним человеком, который видел в живых Маркетти. Мои парни вышвырнули его сквозь окно его номера в гостинице на семьдесят пятом этаже. Сделано это было во исполнение воли Джерри Парсела, который передал мне свои указания на этот счет лично. Если вы подумаете, что Маркетти пострадал из-за флирта с вами, вы, пожалуй, будете в какой-то степени правы. Но только в очень малой степени. Главная причина смерти Маркетти в другом. Маркетти был младшим членом „Коза ностра“. Одновременно он состоял на службе в ЦРУ. Пройдя достойный курс обучения, этот парень слишком хорошо стрелял.

3. Один из его выстрелов раскроил череп мистера Джона Кеннеди. Я говорю „один“, потому что был и второй стрелок. Но это прямого отношения к сути нашего дела не имеет. Кто же приказал стрелять в мистера Кеннеди? Ваш муж, мистер Джерри Парсел.

Наверное, я мог бы рассказать многое, что было бы интересно узнать вам. И вашему сыну, когда он подрастет. Но, во-первых, сказанного вполне достаточно. Или нет? Во-вторых, мне осталось жить совсем недолго и я спешу сделать необходимые распоряжения, написать еще несколько писем и т. д.

Я понимаю, у вас возникает законный вопрос: почему я изложил все вышесказанное — и в письме именно вам? Я умираю не от порока сердца или какой-нибудь другой длительной и необратимой болезни. Все гораздо проще. Вчера двое пробрались тайком в мой дом и, когда я вошел в ванную, мне насильно сделали укол. Подоспели мои телохранители, одного поймали. Выяснилось, что они не успели влить в меня двойную дозу яда. Я должен был скончаться через пятнадцать минут, но умру через полтора-два часа после того, как вы получите это письмо. В итоге допроса пойманного стало ясно, кто приказал разделаться со мной. Это был один из двух моих ближайших помощников. Это был ваш муж, мистер Джерри Парсел.

Вы вольны поступить с этим письмом, как вы считаете нужным.

Если же у вас возникнут какие-нибудь вопросы, позвоните мне по телефону, указанному в конце этой страницы. Если еще буду жив и в состоянии ответить — отвечу.

Искренне — Лайон-старший».

Рейчел быстро прятала письмо в конверт, испуганно оглянулась. Ей вдруг показалось, что за ее спиной стоит Джекки Кеннеди. «Боже мой, какой позор! Какой ужас! Джерри — убийца Джона Кеннеди? Но ведь это же нелепо. Нелепо и страшно. А разве не страшна вся эта история с Диком? Если только, конечно, автор письма не лжет. Но разве можно лгать, лежа на смертном одре? Боже, я ничего не понимаю. Мо Джерри, мой добрый, славный, любимый Джерри и вдруг убийца! И Дик — такой красивый, такой милый и предупредительный, такой джентльмен! Нет, или я схожу с ума, или здесь что-то не так. Все это слишком бесчеловечно, слишком чудовищно… Но если все же… Если допустить хоть на минуту, что в этом письме — правда? И я пользуюсь гостеприимством вдовы, мужа которой убил мой муж, отец моего ребенка? Это чудовищно, тысячу раз чудовищно».

Рейчел взяла конверт, поднялась в свою спальню. Долго сидела она в темноте, смотрела в черный проем окна. Ей было так скверно, как, пожалуй, не было еще никогда в жизни. Она не могла ни о чем думать. Единственная мысль, которая билась в сознании, повторялась назойливо и непрестанно, была: «Что делать? Что мне теперь делать?». Она бесшумно ходила по комнате взад и вперед, натыкалась на стулья, стол, диван. Наконец включила свет и набрала телефонный номер, указанный в письме. Потом низкий мужской голос сказал:

— Вас слушают.

— Извините… Такой неурочный час, — пробормотала Рейчел. — Это… Это не мистер Лайон-старший?

Голос помолчал, затем спросил:

— Кто спрашивает мистера Лайона-старшего?

— Я… Мне обязательно нужно сказать ему несколько слов. Меня зовут Рейчел Парсел.

В трубке что-то щелкнуло, и тотчас же Рейчел услышала сухой, пронзительный голос, громкий, нетерпеливый:

— Вы все-таки позвонили, миссис Парсел. Хорошо, что вы застали меня в живых. Я подвожу свои итоги, миссис Парсел. И я готов ответить, спрашивайте.

— Так это… Это правда… Ваше письмо?

— Я лгал всю жизнь, миссис Парсел. Даже тогда, когда это не было необходимо, даже тогда, когда это не приносило мне видимых выгод. Сейчас я ухожу. Письмо, о котором вы спрашиваете — моя исповедь.

Тут он стал задыхаться, и Рейчел явственно услышала это.

— Моя исповедь… Исповедь… И мое отмщение… Я рад… Это все… Святая правда… Лайф из шит, дэм ит…

Голос смолк. Рейчел долго смотрела на немую трубку, потом уронила ее на пол. Ей опять показалось, что за ее спиной кто-то стоит, кто-то угрожающий, беспощадный. Она быстро обернулась. На нее смотрел юный Джон Фитцджеральд Кеннеди. Фотография висела невысоко на стене. Джон был снят с матерью и отцом. Большие, внимательные глаза доброжелательно взирали на мир. Она только раз видела эту фотографию. Теперь она испугала Рейчел. Ей почудилось, что во взгляде Джона заключен немой укор. «Но при чем тут я?» — воскликнула она мысленно. «При чем тут я?». Ей показалось, что Джон усмехнулся, словно говоря: «Знаю я вас! Все вы жаждали моей смерти. Правда, от тебя, Рейчел, я коварства не ожидал. Да, видно, верно говорят: „Муж и жена — одна сатана“. „Это неправда!“ — вновь мысленно воскликнула Рейчел и зарыдала. — Я только сейчас обо всем узнала. Я ни в чем не виновата перед тобой, Джон! Честное слово! Честное слово!! Честное слово!!!».

Кто-то подошел к двери. Она вскочила на ноги, распахнула ее. Коридор был пуст. Тих. Темен.

Всю ночь Рейчел мучили кошмары. Она забывалась ненадолго хрупким сном. И всякий раз, проснувшись, не могла вспомнить, что же ей только что пригрезилось. Однако постоянным было ощущение чего-то огромного, мохнатого, угрожающего. Часов в семь она окончательно проснулась и лежала, бездумно глядя в пространство. Медленно оделась, вышла в сад. «У Джерри-младшего здоровый сон», — подумала она, идя вдоль озерка, в котором обитал «хозяин». И вдруг остановилась, пораженная мыслью: «Джерри-младший — ведь он же может вырасти таким же, как его отец — столикий Янус. И будет сеять вокруг себя смерть. Я не хочу этого. Я не могу допустить этого. Ведь я же мать. Я должна защитить свое дитя. И сделать это можно, лишь исчезнув из поля зрения Джерри-старшего. Спрятаться в какой-нибудь далекой стране, где нас не обнаружат ищейки и слуги мистера Парсела».

Приняв такое решение, Рейчел вернулась в дом и в течение получаса собралась к отъезду. Она знала, то Джекки не встает ранее половины десятого и боялась разбудить ее своей ходьбой. «Как я теперь смогла бы смотреть ей в глаза? Разговаривать с ней? Сидеть за одним столом и есть ее пищу? Какой подлой и гнусной женщиной я была бы, если бы смолчала о роли Джерри Парсела в судьбе Джона, в их судьбе! Но я не смогла бы — за все богатства мира! рассказать ей правду. Не посмела бы. Иисус Христос, за что подвергаешь меня такому тяжкому испытанию? Я готова на любые страдания. Только не лишай меня разума, ради маленького сына моего — не лишай!».

Когда в одиннадцатом часу Джекки Кеннеди спустилась вниз к позднему завтраку, она была крайне удивлена, не увидев за столом Рейчел.

— А что, миссис Парсел и Джерри-младший еще не появлялись? — с недоумением спросила она пожилую экономку, которая служила в доме Кеннеди более четверти века.

— Удивительное дело, — отвечала старая женщина. — Мадам с ребенком покинули ваш дом полтора часа назад.

— Как? — воскликнула Джекки, и в голосе ее послышались нотки досады. — Почему такая пешка? Мы разговаривали с Рейчел, с миссис Парсел вчера вечером, и она сказала мне, что поживет здесь еще минимум три-четыре недели.

— Разве можно угадать, что эти Парселы будут делать в следующую минуту? — проворчала экономка. — Между прочим, миссис Парсел оставила вам записку, — и она протянула Джекки сложенный вдвое лист бумаги. Джекки раскрыла лист, увидела несколько старательно выписанных слов: «Милая Джекки! За все — спасибо. Срочные дела гонят нас на Север. Прощайте. Рейчел». Записка лишь усилила чувство досады. «Какие у нее могут быть особые дела? — раздраженно подумала Джекки. — По мужу затосковала, вот и сбежала. Это я еще могу понять. А вот мне уже бежать не к кому, — она вздохнула, смахнула со щеки непрошенную слезу. — Но чтобы вот так исчезнуть, не попрощавшись? Я всегда подозревала, что у этих Парселов мало внутренней культуры. Впрочем, Бог им судья». Джекки знала себя скверное настроение ей было обеспечено по меньшей мере до вечера. После завтрака она удалилась в кабинет своего покойного супруга, где сортировала бумаги его личного архива для будущих публикаций — не будут же они вечно засекреченными, эти чертовы бумаги…

Да, последнее время Джерри положительно не переносил одиночества. Оставаясь, пусть ненадолго, наедине с собой, он начинал испытывать какой-то необъяснимый страх. То ему казалось, что за каждой дверью его кто-то подстерегает. То в едва слышном тикании часов ему мерещилась мина-ловушка, которая вот-вот взорвется. И он вспоминал, как на одной из таких мин подорвался в Италии в сорок четвертом совсем молоденький офицерик из их штаба. Боже, сколько тогда было крови! То он вдруг решал, что его конкуренты и враги напичкал кабинет подслушивающей аппаратурой. И он часами пытался ее обнаружить. Конечно, Ларссон и его ребята не дремлют. Но ведь и на старуху бывает проруха. Бывает…

Джерри только что вернулся из Японии и еще в самолете предвкушал встречу с Рейчел и Джерри-младшим. Но оказалось, что они еще не возвращались из Флориды от Джекки Кеннеди. «Загостились! — тепло подумал Джерри о жене и сыне. — А Джекки и рада держать их подле себя. Пока ощущение горя у нее не притупилось, ей необходимо быть на людях и с людьми. Это понятно. А отчего одиночество так гнетет меня?».

За ленчем он решил позвонить жене. Дворецкий подкатил на изящной двухэтажной тележке телефон, и вскоре Джерри услышал негромкий женский голос: «Да».

— Я хочу говорить с миссис Кеннеди, — произнес Джерри, поспешно запив сотерном добрый кусок индейки.

— Простите, кто спрашивает миссис Кеннеди?

— Джерри Парсел.

Какое-то время на другом конце провода молчали, и Джерри даже хмыкнул недовольно. Затем тот же голос сказал: «Сейчас мадам возьмет трубку».

— Алло! Джерри? Здравствуй, милый, верный дружище! Рада слышать твой голос.

— Святой Павел, я тоже очень, очень рад! — бодро откликнулся Джерри. — Надеюсь, тебе немного легче? Время — испытанный лекарь.

— Как может быть легче? — Джекки задала этот риторический вопрос, и такая тоска послышалась в ее голосе, такая смертельная тоска, что Джерри поежился. — Просто заставляю себя жить, потому что есть дети, потому что есть память о Джоне. Он ведь, ты это лучше многих знаешь, если не лучше всех — был великим оптимистом и жизнелюбом.

— Еще бы! — воскликнул Джерри. — Еще бы мне это не знать. Тем ужаснее трагедия, пережить которую может лишь сильный. Ты — сильная, Джекки.

— Как поживает Рейчел? — сменила тему Джекки. — Как твой доблестный наследник? Надеюсь, ты нашел их в добром здравии?

— Рейчел и Джерри-младший? — ошеломленно произнес Парсел. — Постой, но те же вопросы я хотел задать тебе. Вы меня, наверное, решили разыграть. На самом деле Рейчел с Джерри-младшим на руках сидит с тобой и смеется над своим старым дуралеем-мужем.

— Клянусь всеми святыми, их здесь нет! — встревоженно проговоила Джекки. — Сегодня ровно неделя, как они уехали в Нью-Йорк.

— Но ведь я же говорю с тобой из Нью-Йорка! — вскричал Джерри.

— Ничего не понимаю, — сокрушенно выдохнула Джекки. Куда же они могли запропаститься? А, может быть… Нет, их же сопровождали два телохранителя. Да никто и не осмелился бы!

— Кто осмелился бы? — повторил ее последнюю фразу Джерри в виде вопроса. — В наш век ни для кого никаких запретов не существует. Все дозволено.

Простившись с Джекки, Джерри вызвал Ларссона и спросил, кто сопровождал Рейчел из Флориды в Нью-Йорк. Ларссон ответил, что это были совершенно надежные, верные парни и что он беседовал с ними лично по их возвращении. «Они сказали, — сообщил он, — что миссис Парсел отпустила их в нью-йоркском международном аэропорту».

— Что значит «отпустила»? — набычился Джерри. — Что значит «отпустила», я тебя спрашиваю. Они же были обязаны сопровождать ее от двери до двери!

— Она просто приказала им оставить ее с сыном, а самим отправляться в офис.

Джерри встал:

— Миссис Парсел нет дома целую неделю, а вам всем на это наплевать, угрожающе тихо сказал он.

— Я думал, — уныло протянул Ларссон, — что у нее очередная поездка инкогнито, согласованная с тобой. Бывали же такие.

— Если с ними что-нибудь случилось, — деловито, спокойно сказал Парсел, — если их кто-нибудь тронул хоть пальцем, знай: полетят головы, очень много голов, клянусь Иисусом Христом.

«Первая — моя, — невесело усмехнулся про себя Ларссон, который слишком хорошо знал этот буднично-деловитый тон своего босса. — И еще много, много. Но куда же они все-таки девались?».

— Поднять всё и всех на ноги, — негромко приказывал Джерри. Подключить всех людей, связаться с полицией, с ФБР, с частными детективами, главарями подпольного бизнеса. Жду твоего доклада в течение трех часов.

«Что же могло произойти? — размышлял Джерри, оставшись один. — В аэропорту, здесь, в Нью-Йорке, Рейчел отпускает телохранителей. Невероятно! Украдены? Но Джекки права: кто же осмелится украсть жену и сына Джерри Парсела? Разве что самоубийца! Какие могут быть варианты? Я не могу придумать ни одного мало-мальски правдоподобного. Любовник? Его нет. Несчастный случай? Но о нем было бы известно через полчаса, известно всей Америке. тогда что же?».

Джерри медленно подошел к небольшому полотну Дега, за которым находился несгораемый шкаф. Ключи к нему имелись и у Джерри и у Рейчел: в одном из его отсеков она частенько оставляла свои бриллианты. Сдвинув картину в сторону, Джерри трижды повернул ключ. Раздалась тихая музыка, и дверца шкафа медленно отворилась. Джерри увидел несколько ожерелий, массивные колье, браслеты. Все это сверкало, искрилось, переливалось цветами радуги. Он наклонился, разглядел предмет, которого в шкафу никогда раньше не было. Им оказался небольшой белый конверт. «Это еще что за эпистола? — удивился Джерри. Видимо, Рейчел оставила что-нибудь». Он взял конверт, вынул з него исписанные листы бумаги. Это было послание Бубнового Короля, которое вручил Рейчел Агриппа. Сверху был подколот маленький белый листок, на котором ее рукой было написано:

«Какой чудовищный, невероятный ужас! А я-то наивно полагала, что ничего не может быть на свете омерзительнее змеи. Оказывается, может».

Джерри уселся а свой стол, медленно перечитал письмо Бубнового Короля и записку Рейчел. Закрыл глаза. Последний раз, размышлял он, ее видели в нью-йоркском международном аэропорту. Однажды она сказала ему, что мечтала бы жить где-нибудь в Европе, что Америка — слишком для нее суматошная страна. «Суматошная, — Рейчел улыбнулась, развела руками, — или даже сумасшедшая. А я предпочитаю тишину, покой, уединение». Сказано это было мимоходом, в шутку, но Дерри эти слова Рейчел запомнил. Он подумал также о том, что в знак благодарности Рейчел за рождение сына он открыл на ее имя в известном женевском банке счет, на который была перечислена восьмизначная сумма. Значит, Европа? А в Европе что — Англия, Франция, Италия, Швейцария, Греция? А что, если не Европа. Что, если Южная Америка? Или Австралия? Он позвонил по внутренней связи Ларссону и приказал отменить поиск миссис Парсел и Джерри-младшего.

— С ними все о'кей, Ларссон. Абсолютно.

Ему вдруг захотелось стать маленьким мальчиком, таким маленьким, чтобы не стыдно было у кого-то старшего попросить совет, найти защиту. Джерри уже давно забыл, когда он с кем бы то ни было советовался. Зачем? В детстве для него высшим авторитетом была мать. Он повиновался ей беспрекословно. Даже мысли ослушаться не возникало. Позднее таким авторитетом стали преподаватели колледжа. Правда, кое-что из сказанного ими иногда подвергалось сомнению. Тем не менее, авторитет их был настолько велик, а желание заслужить их благодарность — столь настоятельным, что он, получив недостаточно высокие оценки, плакал. Забирался куда-нибудь в темный угол и плакал — горько, беззвучно. Еще позднее авторитетом для Джерри стали великие писатели, философы, ученые. Он даже иногда (правда, очень редко) их цитировал в подтверждение своих мыслей. Выучивал наизусть целые абзацы и страницы и потрясал сверстников и даже иногда взрослых.

Он усмехнулся — как давно это было и как примитивно наивен он был тогда. Теперь он сам для себя был высшим и непререкаемым авторитетом, высшим философом и мудрецом, высшим судьей. Для него существовало лишь два мнения — его собственное и все остальные. И, разумеется, в борьбе этих двух противостоявших друг другу точек зрения всегда побеждала первая, то есть его, Джерри Парсела. Так с кем же он хотел советоваться и у кого искать защиты. И от кого?

В семидесятые годы, после постыдного бегства великой державы из маленького Индокитая, американцев охватил «вьетнамский синдром». Парсел трижды летал во Вьетнам, хотел разобраться, почему же ни французы, ни янки не смогли победить «этих вьетконговцев». Он пришел тогда к выводу, что в принципе победить можно любого врага. Но только в том случае, если ты защищаешь нечто для тебя самое дорогое. Именно этот критерий Джерри всегда пытался применять в различных жизненных ситуациях. Теперь судьба замахнулась не просто на самое дорогое. Теперь она посягнула на то единственное, что делало его жизнь осмысленной оправданной. И сейчас, сидя здесь, за своим столом, за которым вершились судьбы миллионов и миллионов (людей ли, долларов ли — какое это имеет значение, и те и другие реальны и материальны), Джерри Парсел внезапно понял, что у него нет сил продолжать борьбу. Он был все еще завидно силен физически. И ум его был остр и безотказен. У него было сломлено то, без чего ни сила, ни ум не стоили и полцента воля. Скорее всего, он через какое-то время примирился бы с уходом Беатрисы. Может быть, он вынес бы и уход Рейчел, хотя этот удар был для него пострашнее, чем бегство дочери. Но Джерри-младший — нет, это уж было слишком. Маленький, розовый комочек жизни воплощал в себе самые смелые мечты о будущем. Он стал за очень короткое время олицетворением надежды всей его жизни. И вот его нет, этого комочка, этой надежды, этого всего.

Никогда раньше Джерри не спал за своим рабочим столом. Он счел бы подобный поступок кощунством — ведь здесь принимались решения и вершились самые смелые дела его могущественной империи. Теперь он спал, положив руки и голову на стол. Ему снилась Маргарет. Она ласково гладила его волосы, тихонько говорила: «Славный мой дурачок Джерри! Я так хотела, чтобы ты был счастлив. Это ведь так просто. Недаром французы говорят: „Если хочешь быть счастливым — будь им“. Рейчел — хорошая девочка. Но она не сберегла тебя. Приди ко мне, мой любимый. Приди скорее!»

Джерри открыл глаза и вздрогнул. В комнату прокрались сумерки. В полутьме он увидел, что у стола стоит мужчина. Лицо его было мучительно знакомым. Кто же это такой? Ба, да это же Ричард Маркетти!

— Что, небось пришел меня укорять? Может, и счеты хочешь свести? Тогда лучше прежде расскажи, как ты за Рейчел увивался, сукин сын.

— Извините, мистер Парсел, я не понимаю, о чем вы говорите, сдержанно произнес Маркетти и привычная улыбка не сходила с его губ. Джерри протер глаза пальцами, тряхнул сильно головой. Теперь он увидел, что перед ним стоит Ларссон.

— Только что мне позвонили из Лондона, сэр. Миссис Парсел и Джерри-младшего видели там в прошлый вторник.

— Оставьте их в покое, — Парсел меланхолично улыбнулся, слабо махнул рукой. — И — спасибо вам, Ларссон. И вот еще что. Я хочу поручить вам организацию завтрашнего вечера. Все инструкции вы получите через час у дежурного секретаря. До завтра, Ларссон.

Всю ночь Джерри работал. Он привел в порядок многочисленные бумаги, которые и без того велись им в общем-то весьма прилично аккуратно. Это были дневники, краткие отчеты о самых крупных финансовых операциях, черновики важнейших писем. Под утро он вновь заснул. И тотчас перед ним возник Джон Кеннеди. Бледный, печальный, растерянный.

— Ах, Джерри, — говорил Кеннеди слабым голосом, — так много потеряно за такое короткое время! Я потерял Джекки, вы — Рейчел. Мы оба — веру в себя.

— У меня веры хватает, — попытался возразить Джерри.

— Бросьте, — спокойно оборвал его Джон. — Зачем обманывать самого себя?

Джерри обиженно заморгал, недовольно засопел. Кеннеди обнял его за талию, сказал доверительно:

— Нас с вами мне не жаль. Мы свою миссию выполнили. Слово за теми, кто придет после нас.

— Я не согласен! — выкрикнул что было сил Парсел. — Я еще не все счеты свел с этим миром.

— Идиот, — спокойно констатировал Кеннеди. — Я же все знаю. Мы же все знаем.

Он обвел руками вокруг себя, и Джерри вдруг увидел огромную толпу людей. Толпа колыхалась, надвигалась на него, отходила, вновь надвигалась. И все смотрели на его руки. «Что особенного они там увидели?» — подумал Джерри и тоже взглянул на свои руки. Они все были в ранах, которые гноились. На пальцах были огромные черные когти.

— Это же не мои руки! — что было сил закричал Джерри. Не мои!

И проснулся. Едва брезжил серый нью-йоркский рассвет. Джерри посмотрел на свои руки. «Руки как руки», — спокойно усмехнулся он.

Тот день для всего окружения Джерри Парсела показался сущим адом. И обычно Джерри работал напряженно и интенсивно. Но в тот день он словно бы задался целью вконец загнать всех своих помощников. Совещание директоров компаний сменялось брифингом экспертов. Затем наступала очередь юристов. Перед ленчем Джерри лично выбрался на биржу, чем произвел сенсацию — он не был там уже много лет. Ленч был коротким и происходил в кабинете, как в далекие годы начинавшейся зрелости. Телефонные и телексные переговоры с различными городами Соединенных Штатов и с зарубежными столицами следовали один за другим. Владельцы дочерних предприятий, высокопоставленные чиновники министерств и ведомств, генералы и адмиралы, сенаторы и конгрессмены — кого только не повидал вместительный кабинет Парсела в тот день. Вопросы решались быстро и четко. Иначе и быть не могло — они были подготовлены и проработаны до мельчайших деталей. «Время — деньги» — никому и в голову не приходило цитировать эту известную на весь мир американскую поговорку. Она была аксиомой, первейшим и главнейшим жизненным девизом Парсела. «Все стареют, а с великим Джерри неуловимое время справиться не в силах», — посмеивались пронятые седьмым потом секретари Джерри. В восемь часов вечера Парсел чувствовал себя так же свежо и бодро, как и в шесть часов утра, когда он встал — раннее пробуждение он всегда считал первоосновой успешного дня. Вернувшись в свой манхэттенский особняк, Джерри долго плескался в бассейне, медленно, обстоятельно одевался. После некоторых колебаний он выбрал темно-синий с легкой искрой костюм, прихватил однотонный галстук к рубашке своей любимой бриллиантовой булавкой.

Когда около девяти часов он вошел в большую гостиную первого этажа, там все жило ожиданием его появления. Ларссон, единственный из мужчин, допущенный к тому. чтобы разделить вечер с хозяином, включил мощный магнитофон. Послышалась волшебная музыка Иоганна Штрауса, любимого композитора Джерри. Пятьдесят девушек приветствовали его появление негромкими хлопками, возгласами «Хай! Хай! Хай!». В знак ответного приветствия Джерри помахал рукой. Каких тут только девушек не было! Светловолосые, голубоглазые скандинавки с тяжелым бюстом и широким тазом; юркие, кареглазые длинноногие итальянки; стройные, гибкие, чернокожие африканки с призывно влажными, крупными губами; изящные, хрупкие, изысканно нежные японки; страстные, гордые, с горящим взглядом перуанки — все были в легких, разноцветных, полупрозрачных одеждах. В четырех углах зала были поставлены большие столы. Один из них был баром: на нем сгрудилось несколько дюжин бутылок с различными винами, водками, коньяками, джинами. На другом разместились холодные закуски всех кухонь мира. Третий был отдан в распоряжение горячих блюд, они подогревались на небольших переносных плитах. Последний был заполнен фруктами, сладостями, разными сортами мороженого. Едва войдя в зал, Джерри отметил взглядом высокую, тоненькую девушку с раскосыми глазами и бронзовой кожей.

— Как тебя зовут? — спросил он, подходя вместе с ней к бару.

— Синтия, — ответила девушка, обнажив при этом ровные, белые зубы.

— Откуда ты родом, Синтия? — Джерри понравилось, как она улыбается.

— С острова Таити, сэр, — ответила она и вновь улыбнулась. «Какая у нее сильная грудь, — думал Парсел, разглядывая девушку. — И какая нежная».

В зале не было ни единого стула, кресла, дивана. Зато на полу было набросано вдоволь вышитых восточных подушек — из кожи, из бархата, из шелка. Каждый набирал себе на тарелку что хотел и располагался прямо на полу, подложив, подсунув, бросив под себя подушки. Джерри, как всегда, ел с аппетитом. Синтия держалась рядом с ним. Она мало пила, мало ела. Млела од его взглядами, изредка посматривала на него сквозь длинные, пушистые ресницы.

Гречанки — их оказалось пятеро — исполняли любовный танец. Обнаженные тела девушек медленно скользили вдоль одной из стен. Они словно парили в воздухе, и Джерри с некоторым недоумением подумал, почему, собственно, этот танец называется любовным. Но вот участилась музыка, и движения танцовщиц убыстрялись вместе с ней. Вот они уже стали неприличными, бесстыдными, омерзительными в своей откровенной имитации полового акта.

— Каков твой идеал счастья? — негромко спросил Джерри Синтию. И тут же почувствовал, что пьянеет.

— Счастья? — переспросила она. — Не знаю. Наверное, это когда много денег — и можешь делать, что хочешь.

Он наморщила лоб и выжидательно смотрела на Джерри, словно спрашивая взглядом, понравился ли ему ее ответ. Джерри промолчал, допил стакан, наполнил его снова. «Хорошо, что нет ни официантов, ни других слуг. Болтуны и соглядатаи. А девочка эта, милая Синтия, представляет себе счастье точно так, как представляет его себе подавляющая часть человечества. Деньги! Конечно, без них плохо. Но какое они имеют отношение к счастью? Вряд ли ошибочна существующая века пословица „Счастье не купишь ни за какие деньги“. Так что же такое счастье? Наверно, сколько людей — столько и пониманий счастья. У одного это — ухватиться хоть одним пальцем за руль власти. У другого — задрать юбку первой встречной девчонке. У третьего приобрести очередную машину, книгу, монету, марку, тарелку. У четвертого зачать или родить ребенка, обмануть друга с его женой, получить наследство от любимого дядюшки, однажды напиться, да так, чтобы быть пьяным всю жизнь. А как я, Джерри Парсел, понимаю счастье? Не позавчера, не вчера сегодня, сейчас?».

Джерри вспомнил, что ведь и ему когда-то казалось, что обладай он хотя бы одним миллионов — и он будет счастливейший человек на этом свете. Милое, наивное заблуждение! Сколько у него теперь этих миллионов, он и сам точно не знает. А счастье? Где оно?

Потом ему хотелось объездить весь свет, побывать в самых далеких и укромных уголках планеты, иметь возможность в любой момент сесть в свой собственный самолет и приказать везти себя хоть в другое полушарие. Он уже давно имеет такую возможность и легче назвать те, не столь уж многие города земного шара, где он не бывал, чем те, в которых он гостил (а во многих десятки раз). Выходит, счастье и не в путешествиях.

Он жаждал славы писателя. И добился ее. Он мечтал вершить судьбами людей. И теперь на его предприятиях работают сотни тысяч мужчин и женщин и от него одного зависит, будут они завтра так же обеспечены, как и сегодня, или будут вышвырнуты на улицу и пойдут по миру. В молодости он не смел и мысли допустить о том, что когда-нибудь познает любовь представительниц всех континентов, всех рас, всех цветов и оттенков кожи. И вот все это свершилось. Свершилось, но счастлив ли он?

«Да, вероятно, слишком сильно во мне звериное начало, думал Джерри. Волк счастлив, если ему удается вырастить потомство и сохранить его. И леопард. И аллигатор. Животное начало. Инстинкт сохранения рода. Инстинкт бессмертия. Вот оно! Ну, конечно же, счастье — в бессмертии!».

Гречанок сменили негритянки из Чада. Их танец был экзотичен, быстротечен, весь наполнен такими фигурами, Разгадать смысл которых Парсел не мог. И он в который уже раз в жизни откровенно подивился многоликости человеческой культуры. Под удары барабанов девушки ритмично двигались по залу. Когда они были от Парсела всего в каких-нибудь трех ярдах, он внезапно расхохотался. Смех этот был ответом на собственные его мысли. «Судьба-дура задумала украсть у меня вечность, — подумал он. — Ушла Беатриса. Унесла с собой Джерри-младшего Рейчел. Но ведь они же есть — и Беатриса, и Джерри-младший. И — будут! Я, Джерри Парсел, победил самое судьбу. Ха-ха-ха!».

Он выпил подряд несколько стаканов очень крепкого — девять к одному «мартини». Теперь его мысли текли не ровной, спокойной чередой, а цеплялись, наталкивались одна на другую, спотыкались, еще до того, как выкристаллизоваться, падали, исчезали.

— Счастье — в движении! — выкрикнул вдруг он и двинулся к центру зала. Танцевали почти все девушки. Все были обнажены. Все исступленно импровизировали фантастические, неземные па под какофонию визжания, уханья, скрежета современного джаза.

— Счастье — в движении! В движении! Клянусь Богом нашим Иисусом Христом — в движении! — кричал Джерри, мотая головой, тряся руками, самозабвенно вихляясь всем телом. Синтия старательно повторяла каждое его «па».

В два часа девятнадцать минут утра из ворот особняка Па- рсела медленно выехал огромный черный «кадиллак». Кроме Джерри, который сидел за рулем, в нем находилось одиннадцать девушек и Ларссон. Темные стекла скрывали от редких полицейских и встречных их наготу. Они хохотали, наваливались друг на друга, щекотали Ларссона, визжали на поворотах. «Кадиллак» выбрался из Нью-Йорка и помчался на юго-запад, все увеличивая скорость. Было темно и его мощные фары выхватывали из несшегося навстречу пространства большой отрезок хайвея. Джерри включил радио и собирался вызвать зачем-то по радиотелефону дежурного секретаря, когда Синтия крепко обняла его за шею и впилась в его губы своими. Теряя дыхание, Джерри хотел оттолкнуть ее от себя локтем. И в это время руль вырвался из его рук. Последнее, что увидел Джерри Парсел в этой жизни, было огромное, рыжее, одноглазое чудовище, которое, чем-то гремя и лязгая, наваливалось на него всей своей неимоверной тяжестью. Джерри с величайшим трудом повернулся к нему грудью, пытаясь прикрыть собою Синтию.

«Счастье, в чем ты?»

Глава 44

Эпитафия верности

Раджан читал верстку первой полосы завтрашнего номера «Индепендент геральд». В самом центре ее помещался большой портрет Маяка и некролог. «Уходят ветераны, — с тоской подумал Раджан. — Уходят один за другим, так и не свершив того, ради чего они сражались всю жизнь. С иностранными поработителями, голодом и нищетой, болезнями и невежеством, олигархами могущественным внутренним врагом, коварно захватившим власть в парламенте и средствах массовой информации, экономике и торговле, армии и банках. Бедные становятся беднее, а богатые — богаче. Процветают казнокрадство, коррупция, взяточничество. Совсем как в такой далекой и такой близкой Америке».

Раджан вздохнул, подписал полосу и отправил ее с посыльным в печатный цех. Председатель Совета директоров «Индепендент геральд» сегодня по телефону предложил ему возглавить газету. Как торопится жизнь, как стремительно и безостановочно летит вперед. «Могли бы подождать, пока прах Маяка развеют над Священной рекой», — сдерживая слезы, зло ответил он председателю. Тот реагировал философично, сдержанно: «Я вполне разделяю ваши эмоции, дорогой господин Раджан. Однако есть в этой жизни дела, которые не терпят отлагательства. Все люди смертны. Дело вечно».

Да, люди смертны. Они уходят — одни раньше, другие позже. Одни угасают тихо и незаметно, как свечка в храме, окруженная тысячью таких же свечек. Другие стремятся своим уходом наделать как можно больше шума, оставить след. И даже лежа на смертном одре, даже на пороге небытия, стремятся из этого небытия достать своих недругов. Раджан вспомнил, как за день до его отъезда из Нью-Йорка в Дели Чен спешно привез его к постели умирающего Бубнового Короля.

— Вот, загибаюсь — по милости твоего несостоявшегося тестя, прохрипел он. И лицо его исказило подобие улыбки. С огромным трудом приподнявшись на локте, он протянул другую руку с растопыренными пальцами к Раджану: — Ты нарушил мой запрет, написал обо мне в своей газете. Что ж, как говорится, кто старое помянет — тому глаз вон.

Он откинулся на подушку, закрыл глаза, часто дыша. Наконец сказал едва слышно:

— Об одном прошу тебя теперь… ради этого позвал… напиши и про него…

— Про Джерри Парсела? — громко спросил Раджан, наклонившись к Бубновому Королю. Тот, казалось, не слышал его вопроса и торопливо, словно боясь, что не успеет сказать самое главное, продолжал:

— Это он… Джона Кеннеди… он… своего секретаря-итальянца… он…

— Все — правда, — со зловещей улыбкой проговорил Чен, выйдя на минуту из спальни вместе с Раджаном. — И я мог бы кое-что рассказать. Да еще малость хочется потопать по этой земле, посмотреть на деревья, посчитать звезды. И потом — надо же кому-то и похоронить нашего «короля»…

Раджан сидел за своим столом, обхватив голову руками. он не выполнил просьбу Бубнового Короля. Не выполнил просьбу умирающего. Просто не поднялась рука на отца Беатрисы. Да и какие у него были доказательства для подобного страшного обвинения? Показания почившего в бозе американского гангстера? А главное — это выглядело бы, как публичная месть женщине, которая его бросила. И которую он по-прежнему любил. Нет, в этом случае роль обличителя не для него. Выдвигая бездоказательное обвинение, можно зайти слишком далеко. Например? Например, Джерри Парсел души не чаял в Джоне Кеннеди. И все же убил его по каким-то своим соображениям, как утверждает Бубновый Король. «Ястреб» убивает «голубя». Беатриса влюбилась до беспамятства в Бобби Кеннеди. А может быть, ее этот роман — часть дьявольского заговора Джерри и Беатрисы Парсел против братьев Кеннеди? Любовью убивай!

Было еще не поздно, когда Раджан закончил работу над номером и, выйдя из здания на улицу, разыскал старенький редакционный «фиат». Слышались со всех сторон негромкие разрывы петард. Иногда вечернюю синь разрывали вспышки многоцветных ракет. Был канун Праздника Огней — Дивали, одного из самых любимых в Индии. Пахло легким дымком, в тысячах очагов горел кизяк, уголь. Хозяйки готовились к приему гостей, жарили, парили, варили. Раджан долго кружил по узким улочкам Старого города, осторожно объезжая спавших прямо посреди дороги коров, буйволов. Остановившись у маленького одноэтажного дома, прошел сквозь калитку, н которой висело несколько маленьких, ярких фонариков, во внутренний двор. Его встретил худенький мальчик, одетый в белую рубашку и темные брючки.

— Здравствуй. Ты — Роберт Дайлинг-младший? — обратился к нему Раджан.

— Да, сэр — негромко ответил мальчик и стал смотреть в землю.

— Это тебе, — Раджан протянул ему коробку со сладостями. Мальчик не брал ее, продолжая глядеть в землю. Чувствуя неловкость, Раджан пробормотал: — Возьми же, наконец. А где мама?

— Мама, мама! — закричал мальчик, убегая в дом. Раджан остался на улице. Положив коробку на маленький столик возле двери, он огляделся по сторонам. Над входом во всех домах веселыми желтыми, синими, зелеными точками светились фонарики. Кого-то звали домой — радостно и протяжно. Кто-то тянул густым бархатным голосом старинную песню. Где-то сквозь открытое окно или дверь струились звуки восточных мелодий.

— Добрый вечер. Извините, сын сказал, что спрашивали меня, — услышал Раджан настороженный голос. Он обернулся. Перед ним стояла Лаура.

— Добрый вечер, — улыбнулся Раджан. — Извините за столь позднее вторжение.

— Что вы! — радостно воскликнула Лаура. — Мы так рады! Сынок, это же господин Раджан.

Они вошли в дом, который как две капли воды был похож на миллионы таких же скромных жилищ — и планировкой комнат, и более чем скромной мебелью, и стандартными украшениями на стенах. Раджан помнил, что домик этот со всем его содержимым достался Лауре по наследству от отца и что она была безмерно счастлива этим обстоятельством. Как, впрочем, и тем, что работала секретарем-машинисткой в небольшой продуктово фирме. Своя крыша над головой. Маленький, но устойчивый заработок.

— Мы так рады, так рады! — повторяла она. И приносила в крохотную гостиную и ставила на небольшой стол тарелки с угощениями. Раджан сидел на краешке сбитого из бамбука диванчика, держал в руках свою коробку со сладостями. Протянув ее Лауре, посадил на колени мальчика. Мальчик серьезно смотрел ему в глаза:

— Дядя, откуда вы нас знаете?

— Ты разве не помнишь, как я встречал тебя и маму в Нью-Йорке, когда вы приезжали за папой?

— Не помню, — тихо проговорил мальчик. И вновь посмотрел на Раджана огромными, черными, печальными глазами.

— И как мы ездили к папе в госпиталь — тоже не помнишь?

— Нет, — вновь ответил мальчик. И, помолчав, добавил: Это ведь было давно.

— Давно, — согласился Раджан. — Больше года назад.

— Я тогда был еще маленьким, — вздохнул мальчик.

— А где же мистер Дайлинг? — спросил Раджан Лауру.

— Сынок, пойди позови папу, — ответила она.

Минуты через две в комнату вошел Роберт Дайлинг. Его привел за руку сын. Раджан встал, протянул руку:

— Здравствуйте, мистер Дайлинг. Как вы себя чувствуете в этот прекрасный вечер?

Дайлинг ничего не ответил, сел на невысокий табурет в противоположном от Раджана углу. Довольно густые волосы его были белы, как снег. Лицо обрюзгло, плечи сузились, словно усохли. На нем был просторный голубой шелковый халат, на ногах — узкие черные туфли с загнутыми кверху носками.

— Частенько он даже нас не узнает, — едва слышно украдкой шепнула Раджану Лаура. — Но это ничего. Иногда бывают просветления.

И, обратившись к Дайлингу, сказала, протягивая ему тарелку с едой:

— Тут твой любимый кебаб, Роберт.

Он взял тарелку и стал поспешно, жадно есть. При этом он брал мясо руками, ронял его на пол. Мальчик стоял у него между ног, прижавшись к груди, настороженно наблюдал за гостем. Дайлинг издал нечленораздельный звук горлом, и Лаура тотчас подала ему стакан воды.

— У меня два ребенка — старый и малый, — словно извиняясь, вновь прошептала она Раджану. И посмотрела на Дайлинга нежным, влюбленным, тревожным взглядом. А он, выпив всю воду, отдал стакан и тарелку Лауре. Раджану показалось, что взгляд его при этом был вполне осмысленным, разумным. Однако в следующий момент Дайлинг обратил свой взор на стену прямо над головой Раджана. Глаза были светлыми, счастливыми. Дайлинг запел что-то. Раджан прислушался, похолодел: звуки не складывались ни в мотив, ни в ритмичную какофонию.

— Не обращайте внимания, — умоляюще прошептала Лаура. Это всегда так после еды.

Внезапно Дайлинг замолк, словно прислушиваясь к чему-то в себе. Он медленно подошел к столу и, опершись о него руками и распрямив плечи, спросил раздельно и внятно:

— Господин Раджан, я надеюсь, вы были счастливы у меня на родине, в моих Соединенных Штатах Америки?

— Всякое бывало, господин Дайлинг, — сумрачно ответил Раджан.

— Не может этого быть! Не может этого быть! — горячо воскликнул Дайлинг, и глаза его сияли. — Соединенные Штаты самая счастливая, самая добрая, самая радостная страна на всем белом свете. Вы слышите? Это вам говорю я, Роберт Дайлинг!

Так же внезапно, как они загорелись, глаза его вдруг потухли, он сгорбился, как-то весь съежился, затих. Раджан тоже молчал. Мальчик стоял рядом с отцом, уткнувшись ему головой в живот. Лаура смотрела на них глазами, полными слез.

Июнь 2000

Дели-Москва-Вашингтон-Нью-Йорк-Москва

Примечания

1

Перевод С.Маршака.

2

Перевод О.Румера и И.Тхоржевского.

3

Франклин Делано Рузвельт.

4

Дерьмовая жизнь, будь она проклята (англ.).

5

Псевдоним Джерри Парсела.

6

Лучше быть мертвым, чем красным (англ.).

7

Папочка (англ.).

8

Американское виски

9

Комбинация из позднего завтрака и раннего ленча (ам.).

10

Псевдоним Джерри Парсела.

11

Близнец (латин.).

12

Даю, чтобы и ты мне дал (лат.).

Content

Олесь Бенюх

ПРАВИТЕЛЬ ИМПЕРИИ

Часть I ПОХИЩЕНИЕ МЕЧТЫ

Глава 1 Прогулка верхом

Глава 2 О Кришна, ее глаза

Глава 3 Исповедь Рейчел в католическом соборе в Атланте 24 августа 196… года

Глава 4 Видения Дайлинга

Глава 5 Клуб двухполюсный

Глава 6 О чем забыл потерявший рассудок

Глава 7 Пути господни…

Глава 8 Письма матери

Глава 9 Аудиенция

Глава 10 Неотправленное письмо Беатрисы, написанное за месяц до приезда Раджана в Нью-йорк

Глава 11 Ленивый уикэнд

Глава 12 Воспоминания

Глава 13 Исповедь Джерри в баптистской церкви в Сан-франциско 5 ноября 196… года

Глава 14 Русская кухня

Часть II ГОРЕЧЬ ИСПЫТАНИЙ

Глава 15 Брат, сестра

Глава 16 Встречи

Глава 17 Мысленный диалог Раджана с отцом

Глава 18 Видения Дайлинга

Глава 19 Прием

Глава 20 Капканы, капканы

Глава 21 Сон Дика Маркетти

Глава 22 Виват, академия!

Глава 23 Отрывок из записи в дневнике Виктора

Глава 24 Пиррова победа

Глава 25 Совещание

Глава 26 Письмо Лауры Раджану

Часть III НАВСТРЕЧУ БЕЗДНЕ

Глава 27 Сновидения наяву

Глава 28 День

Глава 29 Вечный ритм

Глава 30 Утраты, обретения

Глава 31 Спасите, спасайтесь

Глава 32 Недавняя акция

Глава 33 Фунт лиха

Глава 34 Бхилаи — I

Глава 35 Прием

Глава 36 Бхилаи — II

Глава 37 Хрущев

Глава 38 Прощальный обед

Глава 39 Колодец

Глава 40 Познаю ли себя?

Глава 41 Отрывок из позднего романа Хью Уайреда «Найти и убить»

Глава 42 Видения Дайлинга

Глава 43 До ут дэс

Глава 44 Эпитафия верности

Примечания