Александр Никонов

За фасадом империи

Краткий курс отечественной мифологии

Вступление на скользкий путь, или Введение в отечественную мифологию

Отцвела в тени казарм наша молодость

На едином проспиртованном выдохе…

Сергей Данилов

Почему русские не улыбаются?

На этот вопрос ответить непросто, хотя задают его часто. После того как рухнул «железный занавес», мы сами отметили эту свою черту, которую ранее не замечали — повышенную угрюмость. Почему раньше мы этого не видели, понятно: сравнивать было не с чем. Если человеку под гипнозом внушить страх, а потом вывести из транса, его будет продолжать трясти. Но если спросить, как он себя чувствует, человек ответит: «Нормально». Свое состояние он воспринимает как норму, это его точка отсчета. И только если испытуемому объяснить, что его погружали в транс и внушили чувство ужаса, он осознает: «Ах, вот почему меня всего колотит!..»

Так вот, когда рухнул железный занавес, миллионы людей отправились за его руины и с удивлением обнаружили разницу: за границей люди беспричинно улыбаются друг другу, а на родине у всех губы — в суровую нитку. Колючие взгляды. Равнодушие. Человек лежит на улице — граждане проходят мимо. Тонет пассажирское судно с детьми — два корабля проплывают по Волге мимо. Мертвый человек с разбитой головой лежит на пляже в Лыткарино, вокруг него переминается наряд милиции в ожидании криминалистов, а в ста метрах от трупа располагаются только что приехавшие отдыхающие и спокойно начинают жарить на мангале мясо.

Это Россия…

На вопрос «как дела» никогда не получишь радостного ответа «прекрасно!» В лучшем случае бросят сухое «нормально», что в дополнение к невеселому виду можно перевести как «не сдох пока еще». А некоторые в ответ начинают жаловаться, словно оправдываясь за свою, в общем-то, неплохо протекающую жизнь. Будто если сказать «у меня все хорошо», это самое «все» тут же отнимут…

Русские не только не улыбаются. Они и жить не хотят. Электрик, который тянул проводку на даче моего знакомого, делал это с видом настоящего мученика, а на третий день работы с надеждой вопросил небо: «Когда ж я сдохну?»

По уровню самоубийств Россия на одном из первых мест в мире. По уровню убийств, пожалуй, на первом, если учитывать не лукавую статистику МВД, а реальное положение дел. Статистику МВД в расчет брать не стоит, поскольку только в одной станице Кущевская, куда после шумного массового убийства нагрянула высокая комиссия из Москвы, обнаружилось более 1500 скрытых от учета местной милицией преступлений, включая тяжкие. А если копнуть не в одном населенном пункте, как копнули, а по всей стране?..

Восьмисотстраничный том с характерным названием «Теоретические основы исследования и анализа латентной преступности» весит немало. Авторы этого исследования из НИИ Академии Генпрокуратуры около десяти лет изучали положение дел с учетом преступлений в России и пришли к печальным выводам: полная моральная деградация населения и тотальное гниение органов правопорядка. Органы бодро рапортуют о снижении убийств и прочих преступлений, а их количество год от года растет. Пример: официально в 2009 году зарегистрировано 3 миллиона преступлений, а по данным НИИ их было совершено 26 миллионов. На порядок больше…

Но главное, конечно, убийства. Если в отчетности их число неуклонно снижается, то по факту стабильно растет. В упомянутом году МВД зарегистрировало 18 тысяч убийств, а одних только заявлений об убийствах людьми было подано более 45 тысяч! При этом количество найденных неопознанных трупов составляет 78 тысяч. А пропавших без вести (читай, ненайденных трупов) — 48,5 тысяч. Плюсуйте сами.

Половина граждан, умерших в возрасте от 20 до 40 лет, ушло на тот свет в результате «контакта с тупыми и острыми предметами».

Но если на секунду поверить лживой статистике МВД, которая часть убийств переводит в графу «тяжкие телесные повреждения, повлекшие за собой смерть», все равно даже по официальным данным Россия по уровню убийств находится на одном из первых мест в мире. Наша страна входит в так называемую «Большую криминальную двадцатку» — наряду с Гондурасом, Намибией и Суринамом… И это, повторюсь, по официальным, многократно заниженным данным!

Что означает подобная статистика самоубийств и убийств? Нация активно самоистребляется. Тут не до улыбок…

Сама природа, кажется, помогает россиянам в их нежелании влачить свое бренное существование. Продолжительность жизни во всем развитом мире растет. И даже в недоразвитом растет. И в странах, находящихся в промежуточном положении, — в так называемом «Втором мире» — тоже растет. Только у нас падает. Причина в бедности? Нет! По данным на конец 2008 года, продолжительность жизни мужчин в странах Евросоюза в среднем составляла 76,5 лет. К примеру, скажем, в Боснии, которую богатой страной не назовешь, — 75 лет. В нищей Индии, где миллионы людей обитают в картонных коробках и стирают в канаве, — 67 лет. А в России — 59,2!

И это вовсе не связано с «горбачевской перестройкой» и «гайдаровскими либеральными реформами, которые привели нас к нищете», как любят порассуждать отдельные демагоги за рюмкой коньяка, нанизав на вилку кусок малосольной семги, — мол, капитализм оказался несовместим с социалистической российской генетикой. Народ типа потерял уверенность в завтрашнем дне. То ли дело при Советах — все были в завтрашнем дне уверены, потому и жили долго и вполне себе припеваючи…

Все ровно наоборот! В последние несколько лет средняя продолжительность жизни в России как раз выросла примерно на три года — именно благодаря экономическим реформам и росту уровня жизни. А загадочное и противоестественное падение продолжительности жизни советского человека началось аккурат в самый разгар «социалистического благоденствия» и «уверенности в завтрашнем дне» — в шестидесятые годы. То есть в те годы, когда, по мнению красных, народ прямо-таки балдел от социализма.

Знаете, бывает так, что раковый больной, страстно желающий жить, перебарывает смертельную болезнь. А бывает, что здоровый человек настолько не хочет жить, что стареет на глазах и быстро помирает. Так, например, происходит с пожизненно заключенными, не имеющими надежды выйти на волю. К сорока годам они уже старики. Им незачем жить. И природа быстро прибирает их, включив ускоренное старение.

За что же природа прибирает русских?

У моего отца, которому на момент написания книги давно перевалило за восемьдесят и который бодр, здоров и подвижен, есть такая поговорка. Каждый раз, выслушав на своем очередном дне рождения пожелания многочисленной родни жить подольше, он произносит ответный тост: «Рад стараться, и охота есть!»

А чего ему не жить в охотку, если жизнь приносит только радость? Приезжают дети на день рождения. И внуки. И родственники. И все веселые. Пенсия нормальная. В магазине всего полным-полно. Собака добрая. Чего не жить?

Мой отец — совершенно нетипичный русский…

А книга моя — о типичных россиянах. И о том, что их такими сделало.

О качестве жизни в стране можно судить по экономическим параметрам. А можно по биологическим. Ну представьте себе, что никаких экономических данных о жизни в стране у нас нет. На секундочку. Такая вот странная попалась страна — нету по ней никаких данных, и все тут! Но зато у нас есть биологические данные, характеризующие вид разумных существ, ее населяющих. И мы, например, видим, что продолжительность жизни особей растет, а сами они становятся крупнее. О чем это говорит?

Из биологии мы знаем: в зоопарке животные живут дольше — за ними тут уход надлежащий, полноценное витаминизированное питание, врачи и антибиотики, никаких стрессов от набегающих хищников, половое общение… Мы также знаем, что при недостатке питания размеры особей уменьшаются. Если мало кормить, они плохо растут, это понятно. И если постоянно «стрессовать», организм тоже расти не захочет. Жена тверского губернатора, усыновившего детдомовского ребенка, рассказывала газетчикам: «Там все дети такие! Вот заходишь в группу, и они все там ужасно маленького роста. У них психосоциальная малорослость. В силу стресса дети там не растут и не развиваются».

Психосоциальная малорослость и недоразвитие — такой диагноз я поставил бы всему нашему обществу…

Когда-то советские газеты с восторгом писали об акселерации, то есть о том, что поколение послевоенных детей в среднем выше своих отцов и дедов. И правда, после войны дети стали расти. И правда, поколение их отцов и дедов великанским не было — когда в германские города входили победным маршем советские войска, немцы воспринимали наших солдат как малорослых и кривоногих. Это был типаж…

Как описывал Войнович своего Чонкина — этот собирательный образ русского солдата? Вот как: «Иван Васильевич Чонкин, низкорослый и кривоногий, был человеком сугубо деревенским…»

Как мемуарист Н. Никулин в книге «Воспоминания о войне» описывал наших воинов? Вот как: «Пришла дивизия вятских мужичков, низкорослых, кривоногих, жилистых, скуластых».

Как польский художник Адам Мацедоньский рассказывает о вступлении советских оккупационных войск в Польшу в 1939 году? Вот как: «Большевики, которые вошли, не выглядели как армия… Все — страшно низкие. Моя мама смотрела в окно, потому что день и ночь охраняла дом, смотрела из-за занавески и вдруг воскликнула: «О, Боже, да ведь они детей в армию берут!» Потому что эти большевики были все такие маленькие».

А после войны началась акселерация. И это понятно: кончилась война с ее стрессами, перегрузками и недоеданием, улучшилась жизнь, умер тиран, закончились репрессии, страна вдохнула оттепельной свободы. Казалось, дальше будет только лучше, от грязи мы избавились раз и навсегда… Дети стали расти.

Росли дети, росла продолжительность жизни. Но это продолжалось недолго. Некоторые экономисты (профессор Э. Брейнерд, например) полагают, что рост уровня жизни в СССР завершился к концу шестидесятых. И стал снижаться, несмотря на победные реляции официальной статистики. Но мы к экономистам обращаться не будем; как только что договорились, мы с вами идем антропологической дорогой. Поэтому посмотрим на биологические показатели. Что мы увидим?

Акселерация внезапно закончилась. Средний рост детей перестал увеличиваться и начал снижаться. Наиболее длинными оказались дети восторженных шестидесятников. Рожденные в восьмидесятых были уже на несколько сантиметров ниже и детей шестидесятников, и своих европейских сверстников. Акселерация сменилась ретардацией — замедлением физического развития. Это может говорить только об одном — об ухудшении условий жизни. В чем же оно заключалось? В ухудшившемся питании? В ухудшившемся медицинском обслуживании? В росте стрессогенных факторов?

А может быть, это просто естественный природный колебательный процесс, связанный, например, с солнцем? Но почему тогда светило не подействовало на американских детей?

(Кстати, любопытный фактик в копилочку либерализма: акселерация детей вновь возобновилась после крушения советской власти, когда исчез дефицит продуктов, и выросло их разнообразие.)

Быть может, на ретардацию можно было бы и плюнуть, но параллельно с ней шли и другие процессы, не допускавшие иных толкований, кроме ухудшения условий жизни. Начала расти детская смертность, стала падать средняя продолжительность жизни.

Детская смертность начала расти с 1971 года, а продолжительность жизни мужчин — самого чувствительного элемента двуполой биологической системы — стала падать еще раньше, с середины шестидесятых, как раз когда сместили Хрущева и начали вновь закручивать гайки. Обидно: ведь к тому времени советские люди почти догнали по продолжительности жизни американцев — советские показатели отставали от американских всего на пару лет. С тех пор разрыв только увеличивался, и к восьмидесятым годам советские мужчины жили меньше американских на 8,5 лет. После этого на все разговоры о том, что уровень жизни в СССР был необычайно высок и что Советский Союз был весьма развитой в экономическом плане страной, можно наплевать и забыть. От хорошей жизни люди не мрут как мухи… Судя по скорости вымирания русских, к середине XXII века, как полагают некоторые эксперты, нас на планете вовсе не останется.

Что же с нами происходит?

Один старенький слепой профессор рассказал мне как-то чудесную историю:

— Моя секретарша снимала комнату в квартире у старухи. В комнате хозяйки стояла новая, недавно купленная кровать — роскошная, с балдахином, с бронзовыми шишками… Но старуха на ней не спала, она даже не сняла с матраца полиэтилен — оставила для сохранности. А сама спала рядом с кроватью, на полу. И на вопрос, почему, ответила: «Я на этой кровати помирать буду!» В этом вся наша ментальность. Она больше заточена на красивую смерть, а не на красивую жизнь. «На миру и смерть красна…»

Слишком хорошая вещь, чтобы ею пользоваться, — вот в чем причина… У нас вещи ценят больше, чем людей. Чем себя. Этот отголосок деревенской нищеты я замечал у многих людей старшего поколения. Однажды я подарил на день рождения гениальному профессору Нурбею Гулиа карманные часы. Полюбовавшись подарком, он тут же спрятал их подальше. Прямо в коробочке и заховал. А чего зря хорошую вещь тереть, пусть лежит! На черный день отложил?..

Или вот история. Подарил я своему отцу на день рождения набор острых японских ножей. Он, полюбовавшись блеском стали и восхитившись остротой лезвий, аккуратно сложил все обратно в коробку и убрал подальше. После чего снова стал резать хлеб своим старым, тупым ножом, сделанным когда-то из полотна косы и давно потемневшим от коррозии, со страшенной деревянной ручкой на трех медных заклепках… А чего? Этот ножик не жалко. А хорошую вещь прибережем. То же самое происходит у него с дорогими бутылками. Особенно если они в красивых коробках. Стоят годами!

И во мне это сидит, признаюсь. Вот свечка. Красивая, вычурная, декоративная, разукрашенная, фигурная. В полиэтилене, чтобы не пылилась.

— Давай ее зажжем, — предлагает жена.

— Нет! — я коршуном выхватываю у нее эту свечку, бережно поправляю упаковку и прячу подальше.

Зачем?

Помню, довелось мне услышать рассказ про одного нашего колхозника, попавшего во время войны батраком в немецкий плен, на ферму к какому-то бюргеру. Фрау хозяйка провела батрака в его комнату, где он обнаружил кровать, застеленную белыми простынями. А когда настала ночь, советский колхозник лег рядом, на прикроватный коврик — дабы не нарушить своим недостойным телом этой ослепительной белизны.

Вот еще одна история — того же времени, из военных мемуаров. Дело происходит в Германии; советский офицер рассказывает о немецких автобанах, которые так поразили вступивших в Германию наших: «Как это ни странно, но германские автострады не сразу получили признание со стороны русских. По каким-то причинам мы избегали пользоваться ими в первые месяцы после капитуляции».

Для самого автора эта нерешительность русских загадочна. Но природа ее та же, что и у русского колхозника, в нерешительности замершего перед белоснежной простыней: я, такой заскорузлый, да на такую красоту?..

Что скажет психолог, выслушав эти истории? Он будет неумолим: эти люди подсознательно считают себя недостойными тех благ, которые оказались в их руках. Поразмыслив, пожалуй, соглашусь: русские считают себя недостойными. Недоделанными. Отсюда и этот вечный комплекс принижения перед европейцами, это воздыхательное сожаление: «Нет, мы не Европа…»

Конечно, это идет от нищеты. От извечной униженности. Он перманентного ожидания черного дня, на который нужно сделать припасы. От смутного понимания того, что Россия — страна «какая-то не такая». И вот последнее — совершенно верно. Все наши ментальные проблемы лежат в природе нашей страны. Дело в том, что Россия — не настоящая страна. И подсознательно все ее жители это ощущают. Только сформулировать не могут, бедняжки.

А я могу.

Россия — страна муляжей. Страна мифов. Страна действующих макетов. Страна-зомби.

Оглянитесь вокруг. Во всех странах есть армии. В нашем государстве армии нет. Вернее, то, что у нас называется армией, по сути, армией не является. Это небоеспособное стадо невольников, которых наловили и насильно пригнали в места лишения свободы. Там царят нравы по дикости хуже тюремных, и родители никогда не знают, вернется их отпрыск из этой «армии» живым, покалеченным или в гробу. Солдат там заставляют побираться, просить милостыню у прохожих и приносить из увольнения «старикам» и офицерам деньги. Их пытают, калечат и доводят до самоубийства, если они не откупаются от армейских преступников.

Слова о небоеспособности нашей «армии» — это не мои домыслы или предположения. Владимир Путин в самом начале своей президентской карьеры признался, что после нападения боевых групп террористов на Дагестан во всей тогдашней полуторамиллионной российской армии едва удалось наскрести три-пять десятков тысяч боеспособных единиц.

А чего еще ожидать от подделки под армию? Чего ожидать от рабов? Раб есть подневольный человек, лишенный свободы. Раб обязан беспрекословно выполнять чужие приказы, а если он их не выполняет, его жестоко наказывают. Когда российского гражданина против его воли хватают и отправляют служить в армию, его, по сути, превращают на время в раба. Это называется призывным способом комплектования армии. А бывает способ более цивилизованный — добровольческий. Практически во всем развитом мире армии формируются по добровольному найму. Последней развитой страной, отказавшейся от института временного рабства, была Германия, которая только совсем недавно перешла на добровольную армию. Теперь рабский принцип комплектования сохраняют только дикие и недоразвитые страны. Один взгляд на призывную карту мира сразу все объясняет. Страны, имеющие призыв, густо располагаются в Африке, Юго-Восточной Азии, Латинской Америке. И Россия в числе этих цивилизационных аутсайдеров…

Среди развитых стран единственным и объяснимым исключением является Израиль, уже которое десятилетие ведущий перманентную ползучую войну с враждебным окружением. Там призывная армия. Там иначе нельзя. Там служат даже женщины, а мужчины тянут лямку аж три года. Однажды на тесных улочках Иерусалима я разговорился с израильским солдатом. Это был сибиряк — открытое лицо, голубые глаза, ямки на розовых щеках. Родители приехали из Сибири в Израиль, когда он учился в старших классах, и вот теперь он сам патрулирует улицы с М-16 на плече.

— Не тяжко три года служить? — без всякой задней мысли спросил я. — У нас теперь год служат.

— Тяжко у вас год служить, — ответил он. — Легче в Израиле три, чем в России один.

Потому что в России не армия. А уродливая подделка. Пугало — бессмысленное и беспощадное, причем не к врагам, но к своим собственным гражданам. Наша «армия» — это пыточная камера или зона, в которой нужно отбыть срок. В которой дают пару раз за весь срок службы выпустить три патрона из автомата в мишень и учат не воевать, а красить траву зеленой краской, шагать по плацу, высоко поднимая ноги, собирать окурки на территории, ненавидеть родину, незнамо зачем отнявшую у тебя год жизни, — и хорошо, если только год, а не всю жизнь… Это не армия. Это, как я уже сказал, уродливый муляж армии — пугало для тех, кто хотел бы напасть, но думает, что у нас есть армия.

И партий у нас нет. Вместо партий, выражающих интересы неких социальных групп, у нас макеты, являющие собой всего лишь социальные инструменты, используемые властью для контроля над макетным же парламентом.

И суда у нас нет.

В России нет судебной системы. А есть муляж. Издалека глянешь — вроде суд. А вблизи рассмотришь — макет судебной машины из папье-маше. На Западе количество оправдательных приговоров достигает трети. То есть суд свою сепарационную функцию выполняет. В судебной схеме любого западного государства стоит мощный логический блок, принимающий решения на основе входящих данных. У нас оправдательных приговоров практически нет. Число их не превышает нескольких долей процента! То есть, выражаясь технически, российская судебная машина, доставшаяся нам по наследству от СССР, работает с надежностью заводского штамповочного пресса. Это значит, что в социальной машине нашего общества вместо необходимого счетно-решающего устройства стоит черная коробка такого же цвета и размера. Но если ее открыть, мы не увидим там сложной логической схемы. А увидим прямой провод, тянущийся от входа к выходу. А в серединке — крохотный резистор, поставленный для отвода глаз. Он чуть-чуть сбрасывает запрашиваемый прокурором срок заключения для создания видимости самостоятельной деятельности. Но приговоры в наших судах — это на 90 % переписанное прокурорское обвинение.

В кулуарах Останкина один адвокат рассказал мне одну историю. Судья дал его подзащитному небольшой срок, хотя тот был невиновен. Это понимали и сам адвокат, и судья. Позже, случайно встретив в лифте адвоката, судья извиняющимся тоном обратился к нему:

— Иван Иванович, я понимаю, что ваш подопечный невиновен, но сделать ничего не могу…

Почему не может? Потому что система не позволяет оставаться порядочным человеком. Она не поддерживает такой опции.

История вторая… На программе Соловьева «Поединок» бывший адвокат, а ныне крупный государственный чиновник Михаил Барщевский, услышав, что парню за изнасилование после долгого-долгого и неоднократно возобновляемого следствия дали четыре года, сказал: «Вы же понимаете, если ему за такое преступление дали всего четыре года, это значит, что он невиновен».

Система работает следующим образом: если человек невиновен, ему дают небольшой срок или условное наказание.

И будьте уверены, что если против вас завели уголовное дело, обвинительный приговор вы получите с практически стопроцентной вероятностью. Потому что суда у нас нет. А есть карательный придаток к прокурорской машине, выполненный в форме суда. Массо-габаритный макет. Кастет в форме статуи Фемиды. Ваш срок будет чуть меньше заданного прокурором. Эта малая редукция — тот максимум самостоятельности, на которую способен российский «суд», она существует для создания видимости судейской независимости.

В том редчайшем случае, когда в судебную систему попадает честный человек, система его немедленно выдавливает, исторгает из себя, как организм человека исторгает занозу. Не приживается «честная заноза» в судебной машине России.

Это всем известно, об этом пишут газеты. Вот, например, что «Комсомольская правда» рассказывает о выдавленной за пределы судебной системы судье Кудешкиной:

«Летом 2003 года к Ольге Кудешкиной, судье первого квалификационного класса с 20-летним стажем, попало несложное дело о превышении должностных полномочий старшим следователем по особо важным делам Следственного комитета МВД.

«На процессе гособвинитель вел себя странно, — рассказывает судья, — не давал нам допрашивать потерпевших. Постоянно заявлял отводы суда. Потом меня вызывала руководительница. Из разговора стало понятно: нужен обвинительный приговор. Я не подчинилась и рассказала об этом процессе. В итоге меня обвиняют в распространении ложных сведений… Не выполнишь просьбу председателя суда — найдут, как наказать, к чему прицепиться. Мы же полностью зависим от председателя! Он и дела распределяет, премии начисляет… Никто не хочет, чтобы его постигла такая же участь, как меня или многих других судей. Если ты попадаешь в список ненадежных, обязательно найдется повод, чтобы убрать такого судью… Но самое страшное, когда дела заказные или свой интерес проявляют органы власти: исполнительной, законодательной… Словом, представители той власти, от которой зависит председатель суда. Там судья вообще ничего сделать не может. Какой бы честный он ни был. Либо он должен отказаться от рассмотрения дела, либо выполнить указания… У нас 90 процентов судей не имеют морального права быть судьями»».

Один из адвокатов прокомментировал этот материал в «КП» так:

«Я, как практикующий адвокат, полностью подтверждаю описанное. Скажу больше. Если раскрыть всю картину беспредела в судейском сообществе и в правоохранительной системе, жить не захочется… Да и не поверит обыватель… пока сам не столкнется».

Помню, один мой коллега-журналист Булат Столяров рассказывал много лет назад:

«Был у нас один честный судья по фамилии Пашин, у которого процент оправдательных приговоров был выше, чем у других. Судейское сообщество его выкинуло из своих рядов».

Я фамилию запомнил, а через несколько лет встретил на записи одной из телепрограмм господина Пашина и пожал ему руку.

Вот что рассказывал прессе выдавленный за честность из судебной системы бывший судья Пашин:

«Меняется фасад, а внутри суд остается все тем же — советским и карательным. Косметическим ремонтом нашу судебную систему делают похожей на европейскую, чтобы создать хороший имидж на Западе. Но все новшества нейтрализуются старыми технологиями работы, чтобы суды оставались управляемыми и обеспечивали интересы бюрократии. Отсюда и деформация — изменение формы без изменения сути… В России судебная власть никогда не была соперником режима, никогда ему себя не противопоставляла. И поэтому режим считает суды своей частью. Председатели судов и их заместители входят в номенклатуру и легко путешествуют по властным креслам…

Судья всегда на стороне следствия. Обычно прокурор передает судье дискету с текстом обвинительного заключения, и потом приговор выходит с теми же грамматическими ошибками».

А ведь когда-то суд в России был! При царе. Проведенная в эпоху Александра Второго судебная реформа сделала Россию с ее знаменитым судом присяжных одной из самых прогрессивных в юридическом смысле держав. Но потом в стране что-то сломалось. Что? Как и почему вместо суда возникла обманка?.. А ведь у нас не только суд и не только армия представляют собой макеты. У нас вся система власти в недавнем историческом прошлом являла собой грандиозный макет: парламент, именуемый Верховным Советом, плюс все без исключения министерства и органы местной власти — все это было грандиозным муляжом, который «царствовал, но не правил», а управляла страной совершенно другая сила, параллельная.

Впрочем, «ненастоящесть» страны проявляется не только в «макетности» ее социальных институтов, их мимикрии под западные образцы. Но и в конкретных материальных предметах. Отдельные философы и социологи заметили это примерно четверть века назад, на излете советской власти. В тогдашней прессе о подобном уже можно было писать, и наблюдатели сей феномен описывали: на Западе автомобиль, а у нас «Жигули» — макет автомобиля. На Западе стали выпускать сумки с рисунками, и у нас кинулись их делать, только не с красочным «ковбоем Мальборо», а с тусклой Аллой Пугачевой. Но лик Пугачевой, нанесенный через трафарет дурной краской, быстро облезал с дурной подложки. Вместо сумки получалась ее дурная пародия. Как бы сумка. Подделка.

Наши кассетные магнитофоны, сделанные по образцу японских, так и оставались неудачными макетами настоящей техники — они жевали пленку, хрипели и ломались. Цветные телевизоры, хотя и стоили две-три зарплаты высококвалифицированного рабочего, не вылезали из гарантийных ремонтов, взрывались и горели…

Ваш покорный слуга на излете Совка работал в науке. И не где-нибудь, а в центральном отраслевом институте. И могу вам ответственно заявить: наша прикладная наука тоже во многом была макетной. Надувающей щеки. Делающей вид науки.

Создание видимости функции вместо функции, макета вместо вещи — самая суть России. И началось это не вчера. Чего ж удивляться российской отсталости? Опросы общественного мнения и социологические исследования показывают, что российские граждане, в отличие от нормальных, характеризуются инфантильностью, истероидностью, подозрительностью, иррациональной верой во всесилие государства, несамостоятельностью, неумением брать свою судьбу в свои руки и отвечать за нее, а также повышенной обидчивостью. Последнее — следствие слишком большого значения, придаваемого словам, что также является показателем дикарства. У нас человека можно взорвать словом, как мусульманского фанатика — карикатурой. Это признак нецивилизованности. Известно, что психология дикаря и психология уголовника схожи. Проваливаясь в дикий мир тюрьмы и зоны с его примитивными законами выживания, люди примитивизируются. Но именно в среде уголовников в ходу фраза «за базар ответишь». За нарушение словесного табу можно ответить и жизнью. Высокая цена слова — признак дикости. У нас цена слова, к сожалению, высока. А кроме того, у нас катастрофическая разница между словами и делами, что говорит о тотальном двоемыслии и двойной морали. У нас любят говорить, а не делать. Имитация деятельности.

Вот пример…

На словах одобряя благотворительность, на деле россияне на удивление глухи к чужому горю: в мировом рейтинге благотворительности России стоит на одном из последних мест в мире. Даже Палестинская автономия, Ирак и Эфиопия нас обгоняют.

Одна россиянка, сравнивая две действительности, пишет в своем блоге:

«Выдержка из книги Рубена. Америка.

«Я переезжаю на красный свет. Это и неудивительно. Я перехожу первую в моей жизни улицу. Коляска еще не совсем послушна приказам моей парализованной руки. Машины стоят. Из машины, стоящей в левом крайнем ряду, высовывается радостный водитель, машет рукой и кричит что-то ободряющее. Подходит полицейский. По моему ошалелому виду он догадывается, почему я нарушил правила.

— У вас все в порядке?

— Да.

— Вы поступили очень правильно, когда решили выйти на улицу. Удачи вам!»

А вот эпизод из нашей жизни. Россия.

Пытаемся с мамой залезть в автобус, я никак не могу нащупать ступеньку. Мама успокаивает меня, говорит: «Не торопись». Наконец нога находит ступеньку, и мы робкими шагами входим в автобус. Водитель высказывает претензии: мы сильно задержали автобус, а у него план. В следующую секунду водитель рвет автобус с места, и мы с мамой летим в конец автобуса. Приземляемся мы неудачно, у меня болит рука, а мама набила синяк на ноге. Когда пришли в себя, мама сказала что-то водителю, а он в ответ: «Какого черта ты с больным ребенком болтаешься по городу, сидела бы дома!»».

С подобной эмоциональной глухотой я столкнулся и сам, пробивая идею эвтаназии. Помню, на одной радиопрограмме мне оппонировал какой-то пожилой не то психотерапевт, не то психиатр, не то просто псих, который утверждал, что люди, которые находятся в терминальной стадии рака и испытывают нечеловеческие мучения, все равно не имеют права на эвтаназию и должны мучиться. Потому что… И далее шли какие-то слова, с помощью которых этот «Айболит» пытался обосновать, почему люди должны испытывать нечеловеческую боль.

Боль… Это самое страшное, что может выпасть на человеческую долю. Однажды пошла моя жена выдирать зуб. Заморозили, а заморозка не подействовала. И доктор Менгеле из районной поликлиники начал рвать зуб на живую. На уверения пациентки, что ей больно, он только кряхтел: «Не может быть!»

— А у меня чуть болевой шок не случился, — плакалась потом жена.

Боль… Она одна может свести с ума и убить. Превратить разумное существо в скулящее, воющее, обезумевшее животное.

Я рассказал на той радиопрограмме один реальный случай, произошедший в России. Только представьте. Два пожилых супруга, проживших вместе целую жизнь. Небольшая квартира. Скромный быт. Она заболевает раком. Они оба борются с ее болезнью. Безуспешно… И вот в терминальной стадии болезни, когда страшные боли уже не могут купировать никакие болеутоляющие, женщина ложилась на кровать и выла. Вскоре она сорвала голос и уже просто хрипела. Ее муж, будучи не в силах помочь, ложился рядом, обнимал ее, воющую, и выл вместе с ней. Так продолжалось месяц, пока она не умерла от болевого шока.

Я рассказал эту историю своему собеседнику и слушателям. Я рассказал ее в черную пустоту. Выслушав меня, и радиослушатели, и мой собеседник, помолчав секунду, снова продолжали говорить пустые слова и выстраивать какие-то теоретические конструкции, обосновывающие, почему эвтаназию измученным болезнью людям дозволять ни в коем случае нельзя. Они просто не услышали! Пропустили мимо ушей. Не прочувствовали. Чужие крики боли и ужаса пролетели мимо их равнодушного сознания. Как с гуся вода.

Ноль эмпатии.

Мне как-то довелось прочесть об одном исследовании маньяков. Специалисты, его проводившие, утверждали, что люди, которые совершили самые страшные и кровавые преступления — садистические насилия над детьми и прочие, — на самом деле очень больны: у них то ли недоразвиты, то ли просто блокированы те зоны мозга, которые отвечают за эмпатию. То есть за сочувствие к другим живым существам.

Россия больна именно этой болезнью. У нее атрофирована эмпатия.

Зато у нас очень любят выстраивать разообразные теории и транслировать всяческие мифологемы, оправдывающие абсолютное бездушие. И обвинять при этом в бездушии «бездуховный Запад». Эвтаназия невозможна, поскольку жизнь человеческая принадлежит богу… Эватанзия невозможна, поскольку вдруг больной потом передумает? Пусть уж лучше помучается… Эвтаназия невозможна, поскольку будут какие-нибудь злоупотребления!.. А вдруг произойдет чудо, и больной в терминальной стадии, когда начались предсмертные боли, неожиданно выздоровеет? Пока таких случаев не было, но вдруг!..

Они не слышат криков. Они развивают теории. И поносят «жестокий к людям Запад, где все думают только о деньгах, а о людях не заботятся».

Действительно не заботятся. Вот Швейцария. Горы. Висит табличка на нескольких языках: «Осторожно! Впереди пропасть».

— Почему перила не поставили? — возмущается инфантильный русский турист. — А вдруг кто-нибудь пойдет и свалится?

— Зачем же он пойдет, если табличка написана? Взрослому человеку достаточно предупреждения, — отвечают «руссо туристу». — Взрослый человек сам за себя отвечает. Хочет — пусть рискует, он предупрежден.

— Так нельзя, — упирается русский, не привыкший к подобной степени свободы и самостоятельности. — А вдруг человек дурак? Дураков-то полно! Я, допустим, не пойду, но другой непременно попрётся и упадет. Надо ставить перила, надо ограждать… Не заботитесь вы о людях! У нас в России все по-другому!

Это правда. У нас все рассчитано на дураков. На инфантов, которых нужно хватать за руку и оттаскивать от пропасти.

Которым нельзя доверять. По опросам, 70 % россиян не доверяют друг другу, полагая окружающих опасными и глупыми. Такого показателя нет больше нигде в мире! Отчасти это недоверие к согражданам распространяется и на самих оценивающих, то есть на себя: «Нельзя давать нашим людям оружие! А вдруг я кого-нибудь убью?!»

При этом когда в «не заботящейся о людях», «бездуховной» Швейцарии церковь инициировала всенародный референдум об отмене эвтаназии и «смертельного туризма», швейцарцы законопроект о запрете того и другого прокатили. В этой стране эвтаназия узаконена давно. И потому в Швейцарию стремятся люди из тех стран, где она пока еще вне закона. Это и называют «смертельным туризмом» — когда люди едут, чтобы не вернуться, взяв билет в одну сторону. Едут, чтобы культурно умереть, а не вышибать себе мозги на стену из двустволки, будучи не в силах терпеть боль. Так вот, люди идеи — церковники, которым наплевать на чужие страдания, решили положить конец гуманной практике эвтаназии. Их законопроект был вынесен на всенародное обсуждение и, как известно, провален. Потому что швейцарцы полагают: каждый сам вправе распоряжаться своей жизнью — без оглядки на церковь, чиновников, партию и правительство. И еще они слышат крики боли. А у нас в духовной и «встающей с колен» России очень любят поговорить о боге и прочих абстрактных идеях. При этом совершенно не замечая конкретной боли конкретных людей.

Почему мы такие?

Почему Тойнби[1] назвал русскую историю «абортированной культурой»? Почему социолог, доктор философских наук, директор Аналитического центра Юрия Левады Лев Гудков с ним согласился, сказав, что в России происходит «периодический сброс сложностей социального устройства и редукция социальных систем и самого человека к более простым и архаическим моделям»? Почему публицист Илья Мильштейн в порыве публицистического прозрения написал, что Россия все время «выламывается из самой себя и из собственной истории»?..

Многие исследователи смутно догадываются, что корни наших сегодняшних ментальных бед в недавнем тоталитарном прошлом. Но в чем корни наших вчерашних и позавчерашних бед? Ведь история Россия — такая ломаная-переломаная — началась не вчера! Такое ощущение, что единственный закон истории России — постоянно взламывать, не соблюдать законы исторического развития, которым подчиняются другие страны. Поэтому там строят сооружения (в широком смысле этого слова), а у нас хотят строить сооружения, а получаются каждый раз макеты…

Социолог Анна Шор-Чудновская пишет: «О российском обществе трудно сказать что-то более точное и правдоподобное, чем то, что оно — «постсоветское». Прошло уже двадцать лет без Советского Союза, но и социальная, и политическая жизнь все еще отмечены состоянием «после», состоянием, в котором настоящее соотносится с советским опытом и в котором нужно делать непростой выбор о принятии или непринятии последнего».

Это верное наблюдение. Верное, несмотря на то что многие западные исследователи отрицают самое существование человека постсоветского как особой разновидности или «подвида» homo sapiens. Чудновская полагает, что это отрицание — следствие необычности проблемы: «Мучительный процесс выяснения отношений с опытом советского тоталитарного, позднее авторитарного государства — явление совсем новое, социальными и политическими науками до сих пор плохо описанное. Теоретическая формула, которая объясняла бы влияние такого опыта на дальнейшее общественное развитие, пока неизвестна».

Однако, как верно замечает социолог, именно оставшиеся от прошлого мемы[2] оказывают губительное влияние на нас и наших детей, транслируя то, с чем жить невозможно. То, живя с чем, — точнее, болея чем, — трудно улыбаться: «Особенности масштабного советского эксперимента и оставленного им в наследство опыта (политического, социального, духовного) до сих пор формируют доминанты политической культуры и влияют на социализацию подрастающего поколения. Поэтому пока к постсоветским гражданам можно в той или иной мере отнести все население России, то есть даже тех, кто в СССР никогда не жил».

«Почему демократии не получилось? Почему не происходит реального модернизационного движения, несмотря на видимые признаки нынешнего благополучия и рост материального благосостояния (а то, что оно растет, несомненно)?» — задается вопросом директор крупнейшей социологической службы России.

«Получается, антропологический тип homo postsoveticus — это человек, которому по каким-то причинам не удается покинуть советскую действительность. Он охвачен своего рода фантомным состоянием, его сознание продолжает по-родственному относиться к миру, которого больше нет, оно черпает из него ориентиры, вопросы и ответы. Почему так тяжело расстаться со страной, которой уже давно нет? И как это сделать?» — без устали спрашивает саму себя Шор-Чудновская, да и другие исследовали русского общества.

При этом все понимают муляжный, мимикрийный (под цивилизованный Запад) характер российского социума:

«Мы сталкиваемся с имитационной деятельностью политиков и основных общественных институтов — имитацией как чужого опыта, то есть различных образцов, позаимствованных у Запада или Востока, так и своего, взятого из советского времени или царской России… На сегодняшний день имитируются демократические нормы и процедуры — выборы, политический плюрализм, свобода прессы, судов, имитируется даже гражданское общество в целом (в лице Общественной палаты). Имитируется прошлое имперское величие… Постсоветский человек пришел из общества, охваченного мифом, миражом, идеологическим туманом, так что непросто предвидеть, что из этого «затуманенного материала» получится».

Знаете, что мне это напоминает? Немецкую историю после крушения Третьего рейха. В свое время филолог Виктор Клемперер провел в послевоенной Германии масштабную работу, по результатам которой написал книгу «Язык Третьего рейха». Она о том, как язык и прошлые мемы, недавние стереотипы мешают формированию нового сознания, внешне уже освобожденного от необходимости «соблюдать двоемыслие», но еще не освободившегося внутреннее. Клемперер пишет:

«Нужно еще какое-то время, ибо исчезнуть должны не только дела нацистов, но и их образ мыслей, навык нацистского мышления и его питательная среда — язык нацизма. Сколько понятий и чувств осквернил и отравил он! В так называемой вечерней гимназии Дрезденской высшей народной школы и на диспутах, организованных Союзом свободной немецкой молодежи, мне то и дело бросалось в глаза, что молодые люди — при всей их непричастности и искреннем стремлении заполнить пробелы и исправить ошибки поверхностного образования — упорно следуют нацистскому стереотипу мышления. Они и не подозревают об этом; усвоенное ими словоупотребление вносит путаницу в их умы, вводит в соблазн. Мы беседовали о смысле культуры, гуманизма, демократии, и у меня возникало ощущение, что вот-вот вспыхнет свет, вот-вот прояснится кое-что в этих благодарных умах, но тут вставал кто-нибудь и начинал говорить… о героическом поступке, или о геройском сопротивлении, или просто о героизме. В тот самый момент, когда это слово вступало — пусть и мимоходом — в игру, всякая ясность исчезала, и мы снова с головой погружались в чадное облако нацизма».

Советский «язык нацизма» тоже еще не исчез. Может быть, потому, что в России не произошло своей «денацификации» как целенаправленного процесса? А ведь у нас тоже был тоталитарный режим, и лекарство, которое помогло одной переболевшей стране, могло бы помочь и другой. Но мы понадеялись на иммунитет. И получили хронику…

Если сравнить Россию с человеком, то его сознание сформировано нашим недавним тоталитарным прошлым. А подсознание — результат исторической эволюции страны, происходившей в определенных климатических и географических условиях. Да-да, именно так: кора и лобные доли у нас советские, а подкорка — царско-историческая. Привычки и манеры, словечки, а также мировоззрение и миропонимание у человека по имени «Россия» заложены советским воспитанием, а рефлексы — оттуда, из темного исторического прошлого. Постсоветские словечки просто маскируют столетние исторические рефлексы.

И пока постсоветский синдром и «российская генетика» не вылечены, пациент будет страдать. Как же спасти больного? Порой для излечения бывает достаточно просто объяснить человеку природу его комплексов, реакций, заблуждений. И он, поняв, что его угнетало, начинает оживать, меняясь буквально на глазах.

На чем, на каких спицах держится гнилое мясо ментальных комплексов постсоветского человека? Что дает ему опору в его заблуждениях?

Мифы.

Один их опросов «Левада-центра» показал: 44 % населения полагают, что было бы лучше, если бы все оставалось так, как было до начала перестройки.

— Какую страну просрали! — любят восклицать туповатые граждане с незримо светящейся надписью «СССР» на лбу.

Угрюмое величие былой империи еще отсвечивает в мозгах людей, мешая жить новой жизнью. Патологичность и мифологичность этих представлений не осознаются. До сих пор многие убеждены, что «в СССР было много хорошего», и пребывают во власти многочисленных мифов. О том, что «была уверенность в завтрашнем дне». Что СССР был первой державой, которая вышла в космос. Что власть в нем была рабоче-крестьянская, а социализм строился «на благо всего общества, а не одних только нуворишей»…

Моя главная задача как врача — разрушить эти мифы, являющиеся опорными стержнями того патологического мировоззрения и мировосприятия, которые превращают моих соотечественников в сумрачных зомби, мешая им радоваться жизни и заставляя оглядываться в прошлое, вместо того чтобы смотреть в будущее.

Можно сказать и так: моя цель — убить в русских их русскость, если хотите. Я собираюсь выдернуть занозу — разрушить мифологемы, вокруг которых нагнаивается ущербно-патриотическая психология. И я сделаю это. Причем сделаю по всем правилам. В первой части книги разберусь с безусловными рефлексами человека по имени «Россия». Во второй — с условными. А в третьей — с тонким слоем культурных шлаков и стереотипов последней эпохи.

Расчистим площадку!

Часть I

Убить дракона

А родиться бы мог в Новегороде или во Пскове я, На ином рубеже, при ином повороте судьбы, И вести новгородскую армию к стенам Московии, Где бесчестье в чести, где предателей славят рабы.

Юрий Нестеренко

Сколько уже говорено-переговорено о том, что менталитет народа определяют природные условия! Оно и неудивительно, кто ж не знает, что бытие определяет сознание. Каковы климатические и географические условия нашей уникальной страны, вы можете прочитать в моей «Истории отмороженных», там все это достаточно подробно изложено и разжевано. А здесь я хочу немного сместиться от природы к человеку, от «отмороженных» к «истории».

Глава 1

Проклятье Русской равнины

Мы чужие на этом празднике жизни. Который и праздником-то назвать — большое преувеличение… Мы чужие на этой земле. Она никогда не была нам матерью, а лишь мачехой — суровой и несправедливой.

Наши предки пришли в эти края с запада, из Центральной Европы примерно в VI веке нашей эры, выдавленные нашествием азиатских орд с юга. Не выдержав напора этой азиатской саранчи, славяне пошли на восток, где им почти никто не противостоял. На великой равнине, которая позже получила название Русской, жили совсем дикие финно-угорские племена, еще даже не сменившие охоту и собирательство на земледелие. Поскольку охота и собирательство менее эффективный и более примитивный способ эксплуатации среды, один квадратный километр территории может прокормить меньше охотников, нежели земледельцев. Соответственно, аборигенов было гораздо меньше, чем оккупантов, поэтому первые были легко элиминированы вторыми.

Сбежавшие от сильного противника и победившие слабого, наши предки вошли в это молчаливое бескрайнее пространство и огляделись. Что же они увидели?..

Они увидели бесконечные, тянущиеся на тысячи и тысячи километров леса. На севере этот зеленый океан тайги сменялся редколесьем и тундрой. Туда соваться со своими земледельческими навыками было вовсе бессмысленно. Южнее хвойные леса сменялись смешанными, а затем резко обрывались в степь. Степь — это то, что надо. Степь — мечта земледельца. Тут чернозем — жирный, плодородный слой почвы толщиной до двух метров! Но, увы, степь была уже заселена кочевниками — дикими, агрессивными, мобильными. Пришлось осваивать леса, расчищая их.

Теоретически это терпимо. Европа ведь тоже когда-то была сплошным лесом. А потом стала сплошной равниной. Европейские леса были вырублены людьми и превратились в поля, плодородные сельскохозяйственные угодья. Увы, Русской равнине повторить путь Европы не удалось. Почему?

Потому что здесь был совсем другой климат и совсем другие почвы. Про климат я распинаться не буду. Я уже сделал это в упомянутой выше книге. Напомню лишь в двух словах, что, в отличие от Западной Европы, на новой родине славян среднегодовая температура падала не только по мере продвижения на север, но и по мере удаления на восток. В результате после завоевания огромной евразийской империи русские констатировали, что их родина на две трети состоит из вечной мерзлоты. Это, как вы понимаете, не особо способствует земледелию.

И распределение осадков на Русской равнине ему также не способствовало. Дело в том, что в Западной Европе дожди идут в течение лета равномерно. А в средней полосе России основная масса осадков выпадает во второй половине лета. То есть небольшое естественное колебание погоды может привести к тому, что в начале лета, когда растущим злакам особенно нужна вода, случится засуха, а осенью урожай может быть просто залит дождями. Зона рискованного земледелия во всей своей красе!

Третьим фактором, мешающим земледелию, были русские почвы. Подзол! Дрянь. Бедная земля. Никудышная.

Скудость природы вылилась в вековое отставание России. И демографическое, и экономическое, и политическое. Механизм понятен. Сельское хозяйство — базис тогдашней цивилизации. Фундамент. Дурной фундамент общества — дурное общество. Из одного зерна русским в их суровых условиях удавалось вырастить три, в то время как западноевропейцы выращивали четыре-пять. Треть пашни русским приходилось выделять для выращивания семян, в то время как в Европе на это уходила одна четвертая или одна пятая часть земли.

Поначалу, когда аграрные технологии были достаточно примитивными, разрыв между Европой и Россией не был столь катастрофическим. Но по мере прогресса и совершенствования технологий европейцам удалось резко повысить урожайность. Природа и мягкий климат этому способствовали. Российские же климат и почвы были менее отзывчивыми, здесь урожаи росли медленнее. И разрыв начал увеличиваться.

В XVI–XVII веках в Европе на одно посеянное зерно выращивали уже 6–7, а в Англии даже 10 зерен. А что означает повышение урожайности до 10 зерен на одно посеянное? Во-первых, сам по себе рост продукта за счет повышения урожайности, во-вторых, рост продукта за счет «экономии земли». Там, где раньше приходилось четверть пашни выделять на посев семян, теперь можно было на семена выделять одну десятую земли. А разница между четвертью и одной десятой шла в «чистый плюс» и тоже давала урожай 1:10.

Возьмем для удобства расчета нормальный европейский урожай 1:8. И сравним его с хорошим русским урожаем 1:4. Разница вовсе не в два раза, как может показаться! Русский имеет 3 зерна, которые может потребить (одно нужно выделить на семена), а европеец имеет 7 зерен плюс дополнительное зерно с экономии в пахотной площади. То есть разница почти в три раза. Но в России урожай 1:4 считался хорошим, а 1:5 — рекордным; средний же держался на уровне 1:3, в то время как в Европе 1:8 было обыденностью, а урожаи 1:10 в той же Англии не только не были рекордными, они даже не были редкими, их добивались регулярно.

Что это все означает?

Это означает, что русский крестьянин, имеющий ничтожный прибавочный продукт, может прокормить меньшее количество «нахлебников» — управляющих, ученых, солдат, художников, поэтов, писателей… То есть Россия менее эффективна в цивилизационном смысле. Американский профессор Ричард Пайпс по этому поводу писал: «Цивилизация начинается лишь тогда, когда посеянное зерно воспроизводит себя по меньшей мере пятикратно». То есть Россия, где урожай 1:5 был редкостью, дотягивалась до цивилизации только кончиком носа, привстав на цыпочки и задрав подбородок.

Пайпсу вторит голландский историк Слихер ван Бах: «В стране с низкой урожайностью невозможны высокоразвитая промышленность, торговля и транспорт».

Поднимая урожаи, Европа ускоренным темпом производила людей, не занятых в тупом производстве продовольствия, а занимающихся более интересными вещами — наукой, торговлей, мореходством, ремеслами, написанием и печатанием книг, производством бумаги для книг, строительством трансатлантических кораблей и высоких каменных сооружений и, соответственно, инженерными расчетами…

Тот же Слихер ван Бах отмечает: «Уже до 1800 года были регионы, где значительная часть населения находила свои ресурсы вне агрокультуры: в промышленности, торговле, мореплавании или рыболовстве. Голландия и Фландрия довольно рано должны были обрести неаграрную структуру… Согласно переписи 1795 года, такая провинция, как Оверейссел, уже не была аграрным регионом: только 45 % населения было сельскохозяйственным».

В Англии, где благодаря теплому Гольфстриму урожаи достигали 1:10, уже с середины XVIII века доля аграрного сектора в национальном продукте страны начала стремительно сокращаться — «на 20, затем на 30, затем на 40 %», — пишет Пьер Шоню в книге «Цивилизация Европы»:

«Если труда восьми человек… едва достаточно для пропитания десятерых, не может быть никакой индустриальной революции: всякая индустриальная или коммерческая революция при таких условиях неизбежно обречена на провал…»

Для сравнения: в России XVIII века горожане составляли не 40 и не 20, а всего 3 % населения.

Где живут «нахлебники» — все эти художники, ремесленники, ученые, которые могут позволить себе не работать в поле, а покупать продукцию у крестьян? В городах, естественно.

Город — производитель цивилизации. В то время как село — производитель еды.

На западе Европы города становились центрами ремесел, культуры, науки, торговли. В России же городское население росло медленнее, а сами города имели не столько торговое, сколько военное значение. Крепость или острог на рубеже державы для защиты от кочевников — вот зачем строился город в России. Для военного гарнизона и проживания чиновничества, собирающего налоги, а не для торговли и уж тем более науки.

Короче говоря, развитие городов в России, во-первых, отставало от их развития в Европе, а во-вторых, носило искаженный характер. Страна попала в своего рода замкнутый круг — низкие урожаи делали предложение прибавочного продукта слишком малым, а небольшое количество «нахлебников», потребляющих этот продукт, в свою очередь, представляло собой слишком узкий рынок, чтобы стимулировать огромную массу крестьян применять новейшие агротехнологии. А если крестьянин не имеет денег (деньги можно получить только в городе, обменивая на них свою продукцию), значит, он не стимулирует развитие городских ремесел: ремесленникам некому продавать свой товар — нет рынка! В результате крестьянин вынужден вести натуральное хозяйство, тратя время не на свое основное дело — производство продуктов питания, а производя для себя одежду, обувь, предметы быта и труда. Таким образом, нищета потребителя оборачивалась нищетой производителя.

В средневековой Европе рост городов самым естественным образом стимулировал повышение урожайности (заставлял крестьян применять новые агротехнологии), а рост урожайности, в свою очередь, давал дополнительный продукт, с помощью которого могло прокормиться больше «нахлебников», что еще сильнее стимулировало рост городов, то есть развитие рынка и науки. Образовалась положительная обратная связь, вызвавшая взрывной рост городов в Европе. То есть взрывной рост цивилизации. Города изобретали новенькое и закидывали изобретения в село, которое на них поднимало урожайность. Чем больше было изобретений, тем быстрее росла урожайность. Чем быстрее росла урожайность, тем больше было горожан и, соответственно, изобретений.

«И российский помещик, и российский крестьянин смотрели на землю как на источник скудного пропитания, а не обогащения, — пишет Ричард Пайпс. — Да и в самом деле, ни одно из крупных состояний России не вышло из земледелия… В России вся идея была в том, чтобы выжать из земли как можно больше, вложив в нее как можно меньше времени, труда и средств… Общеизвестная «безродность» русских, отсутствие у них корней, их «бродяжьи» наклонности, столь часто отмечаемые западными путешественниками… в основном проистекают из скверного состояния русского земледелия, то есть неспособности главного источника национального богатства — земли — обеспечить приличное существование».

Землю русский крестьянин ненавидел. Главной его мечтой было сорваться и уйти. Но куда? Городская площадка узка, а сорваться мешало крепостное право. Так и жили — без перспектив, скрипя зубами, в тоске, нищете и беспросветности.

Любопытно, что эта неукорененность, эта готовность сорваться с места и уйти в сторону сказочного штампа — «за тридевять земель», где «кисельные берега и молочные реки», — сохранялись в русском характере аж до самого излета крестьянской эпохи — до середины XX века. В сплошь обмундированном, насквозь милитаризованном Советском Союзе сталинской поры один из советских писателей с гордостью отмечает родовую черту советско-русских: «У нас умеют садиться на поезда и уезжать за тысячу верст, не заглянув домой».

Европа — дом. Россия — пространство.

В Европе отказались от сохи, заменив ее плугом, еще в Средние века, а русский крестьянин до середины позапрошлого века пахал сохой. Почему? Ведь плуг дает лучшее качество обработки земли и, соответственно, лучший урожай? А потому что плуг требует большей тягловой силы и большего времени обработки. А у русского крестьянина нет ни того, ни другого. У него и вегетативный период короче, а потому надо успеть вспахать хоть как-нибудь; и скот полудохлый, потому что полгода стоит в зимнем стойле, к весне питаясь уже соломой с крыши… Все попытки помещиков завезти в Россию породистый европейский скот заканчивались одинаково — породистые голландские буренки быстро вырождались в тутошних условиях. Ну и какое мироощущение может быть при таком раскладе? И какая власть?

Интересно проследить за тем, как эволюционировала эта самая власть, как она развивалась от самых ее «одноклеточных» форм. Причем проследить, попутно разрушая мифы, по сию пору сидящие в русских головах.

Характерная особенность исторического процесса в России заключается в том, что, в отличие от Запада, где власть, идеология и собственность оказались разделенными, у нас они срослись в единый уродливый нарост. Благоприятные для земледелия условия Западной Европы быстро размножили население, которое вступило между собой в конкурентную борьбу на ограниченной площадке. Конкуренция социальных образований в виде герцогств, княжеств, феодов, королевств и прочей евромелочи сыграла самую благоприятную профессорскую роль. А неплохие урожаи позволяли прокормить и ученых, и скульпторов, и воинство, и правителей, и торговцев. Тесные торговые связи породили многочисленный класс людей, ни к жрецам, ни к воинам, ни к правителям, ни к крестьянам не относящийся, — людей, разбогатевших на торговле. Они — не власть, не потомственная аристократия. Но они имеют силу. Силу денег! А сила денег требует и политической силы, политического влияния. Усложняющееся общество порождает все более сложные механизмы взаимодействия — в виде юридического права. Деньги ограничивают власть силы… Наконец, появляется класс людей, не имеющих ни земли, ни товаров, но живущих исключительно головой, — адвокаты, журналисты, писатели, инженеры… Им тоже нужно представительство во власти, чтобы защищать свои экономические интересы! Так западный мир через буржуазные революции постепенно вкатывался в современность.

Таким образом, власть и собственность в Европе были разделены, конкуренция обеспечивалась, а вот миропонимание, напротив, было общим, поскольку общей была идеология — христианство. И при этом идеология была независимой от национального правителя; Идеологический глава сидел в Ватикане и никакой властью, кроме моральной, не обладал. Зато мог отлучить от церкви особо зарвавшегося барона. Это создавало некое общее смысловое пространство, которое и послужило зачатком грядущего объединения Европы.

А что же в России?

У нас все было не так. В России торговцев — кот наплакал: в условиях малого прибавочного продукта нечего и некому продавать. Зато пространства — до хрена! Крестьяне — потомки славян-переселенцев — ведут свою неспешную жизнь в глухой деревне, а где-то там, далеко, в укрепленных острогах и кремлях живут грабители, которые приезжают за данью. Но можно не платить. Можно сняться и уйти. Воля! Леса бесконечны. Тем более что поначалу славянские колонисты, которых еще и русскими назвать было нельзя, вели примитивное подсечно-огневое земледелие. Вы, конечно, помните, что это такое. Расчищается от леса пространство, из бревен делаются избы, а кустарник, пеньки и прочий валежник поджигаются. Затем на этом черном, выгоревшем пространстве сеют. Никакой особой обработки земля не требует: не знавшая зерна и насыщенная золой, она дает достаточный для прокорма урожай. Подпитаться можно грибами и ягодами, рыбой и диким медом. Правда, из-за бедности почв надолго этой земли не хватает — через несколько лет урожаи резко падают, и нужно сниматься с места и уходить на новое. Не проблема — тайга бесконечна! Так и расползалась будущая Россия на север и на восток. Нужда гнала.

Однако если с краю ойкумены можно было уходить все дальше в леса, к Тихому океану, то что было делать тем, кто «в серединке»? Там уже начинало окукливаться государство. Там уже приходилось окончательно оседать и менять технологии эксплуатации природы на более щадящие — переходить на трехполье. А что такое оседлость? Это уязвимость. Тебе уже некуда бежать от грабежа, от дани, от налогов. А с грабежа начинается государство. Бандитское «крышевание» — иллюстрация государства в миниатюре. Бандит отнимает у тебя часть тобой заработанного, а взамен берет на себя обязательства по защите от других бандитов.

Откуда же взялись на Руси бандиты, положившие начало государству? Они были пришлыми. В океан бесструктурного и первобытного крестьянства вторглись скандинавские дружины и начали его постепенно покорять, сами того не особо желая. Мы все в школе проходили «Слово о полку Игореве», у нас в памяти остались полузабытые древнерусские князья — Олег, Игорь, княгиня Ольга какая-то… Мы уже не помним, чем они знамениты и что делали, зато твердо знаем, что они занимались междоусобицей и были вполне русскими. Это верно лишь отчасти. Они не были русскими в том смысле слова, который мы в него вкладываем сегодня. Они были шведами. Да-да, первые русские — это шведы. А мы — те, кого в современном мире называют русскими, — потомки покоренной шведами туземной народности. При этом в силу бедности земли и, соответственно, народа, ее населявшего, норманнские захватчики первое время даже не испытывали особого желания покорять здешние места. Они пришли сюда с другой целью…

Дело в том, что ухудшение климата, начавшееся в VIII веке, повыдавило со Скандинавского полуострова, как пасту из тюбика, местное население, обильно расплодившееся в теплую эпоху конца VII — начала VIII века. Викинги добрались аж до Гренландии и Америки в поисках новой жизни, а уж Европу буквально затерроризировали. Они осаждали Рим, высаживались на юге Франции и на Балеарах, брали Лиссабон и Севилью. Викинги доходили до Константинополя и Арабского халифата. Пришли они и на Русскую равнину.

Варяги были народом разбойным и судоходным, а потому сначала обосновались по озерным северам — в первую очередь на Ладоге, а потом начали перемещаться на своих драккарах по рекам на юг. Они освоили водные артерии и начали торговлю с осколком Римской империи — Византией. Варяжские купцы вели эту торговлю, опираясь на ряд крепостей, сооруженных по рекам. Вот такая была точечная колонизация: острог, где сидел иностранный оккупант скандинавского происхождения, то есть, по сути, командир гарнизона, а вокруг — океан леса с проплешинами, на которых копошились какие-то невзрачные славянские варвары. Варягов не интересовала скудная местная земля, едва дававшая прокорм аборигенам, они ограничились сбором дани с ближайшего населения — для содержания гарнизона крепости. Это были две совершенно разные культуры, что видно по характеру захоронений: варяжские сильно отличаются от славянских того же периода.

Одним из городов, основанных северными разбойниками, был Киев. Иными словами «отец городов русских» был на самом деле городом шведским. А человек, известный нам как князь Олег, который стянул в одно плечо торговый перегон Новгород — Киев, на самом деле носил скандинавское имя Хельг. Много позже, когда завоеватели постепенно «ославянились», в летописях скандинавские имена были заменены славянскими. Именно поэтому Хельг стал Олегом, Хельга — Ольгой, Ингвар — Игорем, а Вальдмар — Владимиром. Было это сделано из идеологических соображений или имена изменились сами, ославянившись по созвучию, сейчас сказать сложно. Но тот факт, что колыбель русской цивилизации принадлежит вовсе не русским, российских патриотов и прочих славянофилов всегда очень напрягал. Это вылилось в длительные и нервные дискуссии «норманистов» с «антинорманистами»: последние силились доказать, будто взлету русской цивилизации русские вовсе не обязаны западным пришельцам. Однако знаменитый историк Георгий Вернадский (сын всем известного академика Вернадского, введшего понятие ноосферы) уверен: «Не может быть сомнения, что в девятом и десятом веках под именем «русские» (русь, рось) чаще всего подразумевались скандинавы». В подтверждение он приводит несколько любопытных фактов.

В 839 году к императору Людовику в составе византийской делегации прибыло несколько «русских», как их называли византийцы. Однако сами эти «русские» упорно называли себя шведами.

В византийском договоре 911 года, который империя заключила с «русскими» (в лице князя Олега), перечислялись имена «русских» послов — все сплошь скандинавские.

В 945 году византийский император Константин Багрянородный написал книгу «Управление империей», в которой названия днепровских порогов южнее Киева даны на славянском и «русском» языках. Так вот, как отмечает Вернадский, «большинство «русских» названий обнаруживают скандинавское происхождение. Следовательно, неоспоримым является то, что в девятом и десятом веках название «русь» употреблялось по отношению к скандинавам. А если так, то вся полемика между норманистами и антинорманистами основана на недоразумении со стороны части последних, и все их усилия в лучшем случае можно назвать донкихотством».

Иными словами, имя этой земле и проживающему на ней народу было дано «оккупантами». Точно так же, как завоеватели франки, вторгнувшиеся в Галлию, дали ей новое название — Франкия, или Франция. Варяги не только основали главные русские города, но и были вместе со своими дружинами совершенно отдельным социальным слоем, или, как называет этот слой Пайпс, «обособленной кастой», которая просто собирала дань с туземного населения.

С тех пор вся история России похожа на матрешку: это история «вложенных» народов, или «народа в народе», — серой крестьянской массы и узкой пленки правящей элиты, которая и говорила на другом языке, отличном от языка массы, — сначала на шведском, потом на французском. Они существовали, практически не пересекаясь. Вернее, пересекались не больше, чем человек и обслуживающие его микроорганизмы в желудочно-кишечном тракте. У меня и моих микробов нет общего смыслового пространства. Я хочу, чтобы мои микробы, которые питают меня, перерабатывая куски пищи в усваиваемые молекулярные соединения, жили хорошо. Но лишь потому, что они — мои рабы и кормильцы. Иногда я не прочь приглушить их водкой — в порядке развлечения.

Итак, норманнские завоеватели, выдавленные климатической невезухой с родного полуострова, понастроили городов-укреплений на водных артериях и занялись торговлей, ибо земля сия была скудна и использовалась в основном как транзитное пространство. Через какое-то время, однако, торговая лафа начала заканчиваться. Расплодившиеся по югам кочевники стали мешать торговле, а европейские христиане постепенно начали теснить арабов, освобождая от них Средиземное море. А поскольку морская перевозка со времен Адама дешевле сухопутной, центр тяжести постепенно вновь сместился туда. И норманнским оккупантам пришлось переходить на подножный корм, все больше обращая внимание на ту скудную землю, где стояли их города и которой раньше они мало интересовались. Вот тогда-то и началось постепенное ославянивание варягов, которые начали растворяться в местном этническом океане и дали ему свое имя — «русские».

Способ управления территорией, сложившийся при этом, историки называют вотчинным или деспотическим. Это означает, что и территория, и люди на ней воспринимаются князем как неотчуждаемая личная собственность, доставшаяся от отца. Такой способ управления начался с норманнских дружин и их «блок-постов» на торговых путях. Начался как военно-оккупационный, да таким и остался на протяжении веков, несмотря на этническое растворение оккупантов. Слившись с местным населением этнически, власть не слилась с ним граждански.

Как отмечает уже упомянутый исследователь, в России «государство не выросло из общества… Оно росло рядом с обществом и постепенно заглатывало его по кусочку». Он имел в виду, что безграничная власть норманнского «пахана» распространялась только на захваченную им территорию и его рабов. А вокруг был безграничный лес с вольным населением, платящим дань или не платящим ее вовсе. То есть сначала природа была покорена земледельцами, не объединенными в государство, а живущими родами, племенами и семьями. А затем состоялось вторичное покорение этой «оживленной» природы чужеродной властью. И те привычки, которые князья-паханы выработали, безраздельно управляя своими поместьями, уделами, вотчинами и рабами, они переносили на покоряемую дикую вольницу. А прибавочный продукт, производимый землей, был слишком скуден, чтобы заявить о себе политически, как это случилось в Европе, где крестьянство разживалось городскими деньгами, и множились на деревенских харчах самостоятельные городские граждане вольных профессий…

Российский самодержец искренне считал, что страна принадлежит ему на правах собственности — вместе с населением. И даже богатый вельможа называл себя при обращении к государю «царским холопом» — точно так же, как, обращаясь к богу, называл себя «рабом божиим», искренне полагая бога своим всевластным господином, а себя — его вещью.

(Строго говоря, политические процессы, аналогичные западноевропейским, шли и в России, но, в силу климата, более «замороженно». В результате этого Россия всегда отставала от Европы на шаг-другой, и об этом мы еще поговорим. А пока, забегая вперед, скажу лишь, что последним рецидивом «русской болезни» по имени деспотизм был сталинизм, проявившийся в острой тиранической форме. Все снова было сосредоточено в одних руках — власть, закон, имущество, идеология.)

Очередной гирькой на ту же рабскую чашу легло и татаро-монгольское нашествие, включившее в среде русских властителей отбор «на худших» — на самых подлых, самых жестоких по отношению к собственному населению, самых беспринципных.

Татаро-монголы действовали на Русской равнине так же и по тем же причинам, что и прежние завоеватели — викинги. Если плодородный Китай, например, был ими оккупирован, поделен и заселен, то скудные русские почвы и русские леса в этом смысле никакого интереса для степняков не представляли. И потому монголы ограничивались здесь «командировками» с перманентным сбором дани. Даже крупных гарнизонов в русских городах они не держали, доверяя проводить оккупационную политику по отношению к своему народу самим русским: дань они поручили собирать тем, где лучше знал сии бедные пределы и потому мог выжать с населения максимум, — местным князьям. При этом ярлык на княжение получал тот, кто больше обещал ограбить своих соотечественников, а недовольным, не стесняясь, грозил татарской плеткой. И не раз бывало, что приходили на Русь татары, ведомые русским князем, — усмирять русских сепаратистов.

Наиболее ярким примером такого отбора на худших стал князь Александр Невский — еще один миф отечественной истории, раздутый церковью, патриотической историографией и лично товарищем Сталиным.

Глава 2

Настоящий татарин

Церковь назначила этого предателя и палача святым; Сталин велел снять про Невского кино и нашлепал орденов его имени. Гвоздь мифа был так плотно вбит в народную голову, что и по сию пору имя Александра Невского развевается, как знамя русского патриотизма. Многие Невского ценят не меньше, чем Сталина, и в 2008 на телеканале «Россия» его даже назвали символом нации. Весьма символичный символ! Любит русский человек ярмо и того, кто это ярмо ему надевает, благоговейно называет «Хозяин». Так и говорят: «Хозяина нам нужно… Хозяина не хватает…» Напомню, что тогда, в 2008 году, Сталин едва не выиграл титул «Имя России» у Невского. Два Хозяина…

Однако более объективные и менее ангажированные патриотической тусовкой ученые (и западные, и российские), считают Невского предателем своего народа. Историк Алексей Волович отмечает: «Практически вся европейская историческая мысль сводится к тому, что «именно коллаборационизм Александра по отношению к татаро-монголам, предательство им братьев Андрея и Ярослава в 1252 году стало причиной установления на Руси ига Золотой Орды». Мало кто может отрицать, что именно Александр Невский способствовал 240-летнему рабству великороссов. Именно он повелел народу покориться Золотой Орде без борьбы».

Аналогичного мнения придерживается и английский историк Джон Феннел, подробно аргументируя его в своей книге «Кризис средневековой Руси: 1200–1304». О том же пишут историки Данилевский, Белинский, Афанасьев… Любопытно, что даже в советской историографии Александр Невский считался предателем до 40-х годов XX века. Но потом товарищ Сталин решил иначе: ему нужен был хоть какой-нибудь русский полководец, разбивший немцев, и на эту историческую должность был назначен Александр Невский. Так предатель отечества стал спасителем отечества. Для сталинской эпохи такие пируэты, такие превращения черного в белое — не редкость.

А ведь изображаемый отечественной мифологией как защитник Руси, Невский фактически был не просто предателем и капитулянтом, не просто «власовцем» той эпохи, а еще и изувером, не единожды заливавшим русские города кровью соотечественников, осмелившихся поднять голову против татарского ига. Пообещавший ободрать Русь как липку и заслуживший тем самым у Батыя одобрение и ярлык на великое княжение, князь Александр с восторгом принялся за дело. И начал свою деятельность с предательства родного брата. Это у них в роду, видимо…

Дело в том, что Александр был сыном князя Ярослава Всеволодовича, который княжил в суздальской земле. Когда Батый пришел на Русь, папа Александра сопротивления захватчикам не оказал, а с готовностью сдался и начал с оккупантами активно сотрудничать, выполняя полицейские функции и собирая дань для татар с русских земель.

В знак того, что он будет честно выполнять свою работу и никогда не изменит любимому Батыю, Ярослав Всеволодович даже отправил своего родного сына Александра, который в будущем получит кличку «Невский», аманатом (заложником) в Батыев стан. Так что воспитывался Александр не в русском, а в татарском духе, проведя в Орде часть детства и всю юность. Если обратиться не к канонизированной церковью и подправленной советскими историками биографии Невского, то окажется, что Александр попал в Орду совсем мальчишкой и прожил там, воспитываясь в семье Батыя, одиннадцать или тринадцать лет. Мало кто знает, но Александр так проникся татарщиной, что стал даже приемным сыном Батыя и названным братом батыева сына Сартака.

Для того чтобы подогнать биографию Невского под Невскую битву, официальные биографы состарили князя на десяток лет, записав годом его рождения 1220-й. Однако исторический анализ показывает, что в реальности сын Ярослава Всеволодовича Александр родился в 1230 году (плюс-минус год) и, соответственно, ни в какой Невской битве участвовать не мог просто по малолетству. А уже в 1238 году он отправился жить в Орду. И просидел там аж до 1249 (по другим данным — до 1252) года, о чем сохранились исторические свидетельства очевидцев.

Если бы, как того хотелось официально-церковной историографии, Александр действительно родился в 1220 году и уехал в Орду восемнадцатилетним юношей, он никак не мог бы стать названым братом Сартака. Дело в том, что монгольский обряд братания с надрезанием рук, смешиванием крови с кумысом и питьем этого розового пойла в знак вечного братства проводился только в детском или подростковом возрасте. А с шестнадцати лет человек там уже считался взрослым мужчиной.

Кроме того, сын Батыя Сартак должен был быть примерно одного возраста с побратимом. Когда же родился Сартак? Точно это неизвестно, в энциклопедиях указана только дата его смерти, но попробовать вычислить можно, что и сделал историк Владимир Белинский путем нехитрых рассуждений. Отец Сартака Батый появился на свет в 1208 году, значит, его старший сын мог родиться лет через двадцать, то есть в 1229–1231 годах. Все сходится…

Иными словами, в Невской битве, которая состоялась в 1240 году, Александр Невский не мог принимать участие по двум причинам: во-первых, ему тогда было всего 10 лет, а во-вторых, он в это время пил розовый кумыс с Сартаком. По тем же причинам не участвовал он и в битве на Чудском озере в 1242 году. Впрочем, сожалеть об этом не стоит, поскольку ни та, ни другая битва не были не только судьбоносными для России, но и вообще сколь-нибудь заметными. Битва на Неве была мелкой стычкой с пришлыми шведами, высадившимися на берегу. И участвовало в ней менее трехсот человек с обеих сторон. Сколько погибло шведских «туристов» неизвестно, а с нашей стороны потери составили двадцать человек.

Битва на льду Чудского озера с немцами также прошла незаметно для русских летописей и была упомянута лишь немецкими источниками, которые отмечают потерю двадцати рыцарей — то ли убитыми, то ли провалившимися в этой «битве» под лед. Причем, что интересно, эти немцы вовсе не «напали на Русь», а просто преследовали отряд русских, вторгшихся в их владения слегка пограбить, и догнали грабителей на Чудском озере, где и произошла стычка…

Таким образом, участие Александра Невского в этих раздутых для важности сражениях было придумано в более поздние времена, по всей видимости, при Екатерине II. Тем не менее справедливости ради нужно отметить, что впоследствии Александр, выросший и сформировавшийся в степи, впитавший все обычаи степняков, их державный дух и всю свою жизнь татарам беззаветно преданный, не только собирал для Орды дань и подавлял антитатарские выступления русских, но и защищал окраины огромной татаро-монгольской империи от западных соседей. Именно этот факт — защиту Северного улуса ордынской империи (чем фактически являлась тогда Русь) историки-патриоты и ставят Невскому в заслугу!

Надо сказать, институт заложничества был широко распространен с самых древних времен. Одним из самых известных заложников был греческий историк Полибий, который еще с юности был отправлен в Рим вместе с сотней других знатных отпрысков греческих семейств — в знак смирения покоренной Греции. Тому, что Полибий, выросший в знатной римской семье, стал римлянином, удивляться не следует: ребенок, проведший детство в некоей среде, этой средой неизбежно пропитывается, что естественно, — это обычная биология, нормальный приспособительный механизм, выработанный эволюцией для адаптации потомства. Дети всех теплокровных легко обучаемы, потому что в их поведении заложено подражание. Эффект Маугли… Именно поэтому выросший с детства в Орде Александр Невский стал ордынцем. А кем еще он там мог стать? Не волком же…

А его папенька тем временем вовсю работал на Орду. Работой Ярослава Всеволодовича по обиранию Руси Батый остался весьма доволен, и в 1242 году даже повысил его, посадив на киевский престол, то есть назначив главным князем всех русских князей. Правда, до Киева папа Александра Невского так и не доехал, скончавшись в дороге.

Опуская незначительные подробности, скажу, что через несколько лет часть русских князей, сговорившись, решила выступить против татар единым фронтом. В этот тайный союз вошли брат Невского Андрей, правивший в Ростове, князь Даниил Галицкий и Ярослав Тверской. Они предложили вступить в их антитатарский союз и Невскому, позабыв, что тот давно перестал быть русским по духу и отатарился в Орде по самое дальше некуда. Невский кивнул и тут же сдал всех с потрохами, включая родного брата.

За это предательство хан назначил Александра князем Владимирским и дал ему войско — по сути, карательный отряд во главе с мирзой Неврюем, который пришел на Русь и навел там огненного шороху. Было угнано в рабство множество людей и сожжена уйма деревень; каратели полностью уничтожили Переяславль… Это был первый раз, когда Александр Невский пришел на Русь с карательными отрядами неприятеля. Но не последний. Любые проявления русского сепаратизма Невский карал самым жесточайшим образом, устраивая в покоренных татарскими руками городах массовые казни и зверские пытки — сажал на кол, выдирал людям глаза, отрезал носы («оному носа урезаша, а иному очи выимаша»).

И этот человек стал у нас святым и защитником отечества!

Не раз со своей дружиной, усиленной татарскими войсками, Невский ходил усмирять Московию и Новгородчину. Он провел не менее пяти карательных экспедиций, в которых «федеральные» войска подавляли русский сепаратизм в Ростове, Ярославле, Суздале, Владимире. Невский буквально заливал кровью свое отечество. Любопытно, что антитатарское восстание в Новгороде возглавил сын Александра Невского Василий, назвавший отца предателем. Новгородское восстание Невский подавил, а собственного сына пленил.

Удивительно, что советские коммунисты, почитавшие Карла Маркса как одного из главных столпов своей религии, предпочитали не замечать слов основоположника об Александре Невском. А Маркс как раз охарактеризовал его как «смесь татарского заплечных дел мастера, лизоблюда и верховного холопа». Сей «спаситель земли русской», как его именуют уже официальная историография и церковь, настолько «любил» русскую землю, что из одиннадцати лет своего правления почти половину времени провел в Орде, а не в своем улусе, ибо степная жизнь и степные обычаи были ему намного ближе.

Для того чтобы русские исправнее выплачивали Орде дань, татары руками Невского провели в Суздале и на Новгородчине перепись населения, обложив каждого переписанного подушным налогом и запретив покидать «место прописки» без разрешения оккупационных властей. По сути, закрепостили население. Это вызвало в Новгороде возмущение, поскольку Новгород татарами покорен не был. Батый этот город не взял. Новгород был покорен для татар Александром Невским.

Итальянский путешественник Иоанн де Плано Карпини, посетивший Русь в 1246 году, в своей книге «История монголов» так характеризует перепись, проведенную Невским: «Пересчитал, приказывая, чтобы каждый, как малый, так и большой, даже однодневный младенец, или бедный, или богатый, платил такую дань… Шкуру медведя, одного черного бобра, одного черного соболя, одну черную шкуру… И всякий, кто не даст этого, должен быть отведен к монголам и обращен в их раба». Книга Карпини была издана у нас в 1911 году, когда русские историки относились к Невскому довольно прохладно, не зная, что почти через сто лет этот паразит станет «лицом России»…

А за что же церковь назначила его святым? По двум причинам…

Вольные дети степей были язычниками и потому спокойно относились к разным богам. Ум язычника, в отличие от ума монотеиста, привычен к множеству богов и легко может принять еще одного — жалко, что ли? К тому же мудрые ханы Орды понимали: ничто лучше религии не сможет удержать покоренные народы в повиновении. И по этим причинам были весьма веротерпимыми. Больше того, они сами, как губка, впитывали в себя чужие религии. Так, например, сын Батыя и названый брат Александра Невского Сартак стал христианином.

После первых неприятных эксцессов, сопровождавших завоевание, татары освободили русскую церковь от налогов, объявили о неприкосновенности церковного имущества и в ярлыке от 1279 года запретили критиковать православие под страхом смерти: «Кто веру их похулит, то ничем не извинится, а умрет злой смертью». Исследователь православия Е. Шацкий пишет по этому поводу: «Если действовавшие ранее в русских землях законы не особо развязывали церкви руки для террора против своих идейных противников, то теперь положение изменилось». Церковь сполна воспользовалась татарским ярлыком для окончательного искоренения язычества и ересей на Руси. Скажем, владимирский епископ Серапион громогласно объявил, что божьи законы допускают сжигать языческих волхвов, тогда как до татарского нашествия подобных случаев практически не было.

Фактически период татаро-монгольское ига, которое ярмом легло на простой народ, для церкви был периодом расцвета. Монастыри росли, как на дрожжах: если в домонгольский период их на Руси было построено около ста, то в период ига — более четырехсот! И практически во всех процветало повальное пьянство, обжорство и разврат.

А церковь — в обмен на такие любезности со стороны татар — проповедовала покорность татарскому игу и творила молебны за здравие ордынского владыки в полном соответствии с ханским ярлыком, который гласил: «Мы пожаловали попов и чернецов… Да правым сердцем молят за нас Бога и за наше племя без печали благословляют нас…» И они благословляли, объясняя народу, что всякая власть — от бога, в том числе и власть басурманских нехристей. Церковь не погнушалась даже провозгласить святыми правнука Чингисхана Дайра Кайдагула под именем «святого Петра, царевича Ордынского», а также правнука владимирского баскака Амырхана. В Архангельском соборе Кремля справа от алтаря вы увидите изображение этого святого татарина…

Второй причиной, по которой Невский удостоился стать святым, была та роль, которую он сыграл в разрушении наметившегося единения Европы и Руси. Это очень важный момент! Дело в том, что в ту пору раскол, приключившийся между православием и католичеством, мог «зарасти». Блиставший тогда в Юго-Западной Руси князь Даниил Галицкий, в отличие от Александра Невского, не покорившийся татарам, а продолжавший с ними сражаться без помощи своего северного соседа, начал политику сближения с Европой. Он склонял к «европейскому выбору», то есть к принятию католичества, и Невского, что в перспективе могло благоприятно сказаться на истории России, сблизив ее с Европой. В самом деле, какая разница, какую веру исповедовать — католичество или православие, учитывая, что Русь все равно крестили насильно — огнем и мечом, а здесь насилие было бы стократ меньшим, поскольку переход к другому подвиду христианства не есть коренная смена веры, а лишь мелкая ее корректировка. Но эта мелкая корректировка могла коренным образом и в лучшую сторону повлиять на судьбу страны. Увы, Орде и примкнувшему к ней Невскому (не говоря уж о самой православной церкви) было выгоднее держаться православной традиции, а не шагать в Европу…

Как тут не согласиться с одним из героев романа Солженицина «В круге первом»», который говорит, что, не допустив на Русь католичество, Невский обрек Россию на многовековое рабство…

И все равно Невский у нас — святой и спаситель отечества! А все попытки его разоблачения наталкиваются на хор оголтелых патриотов, которые, брызгая слюной, зачитывают какие-то церковные святцы с описанием многочисленных подвигов этого «героя». Прав был историк Ю. Афанасьев, заявивший: «Сегодняшнее мифологическое сознание воспримет известие о том, что князь фактически являлся «первым коллаборационистом», совершенно однозначно — как антипатриотическое очернительство»… Афанасьеву буквально вторит английский историк Джон Феннел: «Какие выводы можно сделать из всего, что мы знаем об Александре, его жизни и правлении? Был ли он великим героем, защитником русских границ от западной агрессии? Спас ли он Русь от тевтонских рыцарей и шведских завоевателей? Диктовалось ли его самоуничижение, даже унижение перед татарами в Золотой Орде самоотверженным стремлением к спасению Отчизны? Те факты, которые можно выжать из имеющихся источников, заставляют серьезно подумать, прежде чем ответить на любой из этих вопросов утвердительно».

…Если вы полагаете религиозный фактор несущественным для экономического и политического развития страны — ну, в самом деле, какая разница, католичество или православие, если и то и другое — христианство, а отличия лишь в мелкой догматике, — я вам советую просто пересечь границу Черногории и Хорватии. Или в любом другом месте перешагнуть православно-католическую границу. Вы сразу увидите, как разительно меняется местность. Как разительно меняется психология. Экономика. Быт… Ленивая, расхлябанная, бедная, грязная, семейственная, теплая, сентиментальная православная Черногория. А сделал шаг — и попал в собранную, прилизанную, преуспевающую, вежливую, но холодную католическую Хорватию. В Черногории вас примут на рынке как брата, улыбнутся, похлопают по плечу, сердечно поговорят и подсунут среди десятка свежих яиц пару тухлых. А если вы старичку-продавцу потом выскажете претензии, он вас искренне не поймет: «Что ж тут такого, у меня внуки, и свежие яйца я своим внукам в первую очередь даю, разумеется. А поплоше — на продажу, а как иначе? Не обманешь — не продашь…» А в Хорватии с вами брататься на рынке не будут, могут даже не улыбнуться. Но и гнилой товар не продадут. Деловые отношения. А не сердечные.

Еще шаг севернее, и мы попадем в протестантизм. Там еще четче, еще холоднее, и еще богаче. Самые развитые страны мира — протестантские. Потом — католические. Потом — православные. Потом — мусульманские. Жаль, что Россия не протестантская страна, правда?..

Ну, и раз уж речь у нас зашла о татарском иге, русских князьях, православии и святых, нельзя не вспомнить и еще одного святого князя, боровшегося с татарами, — Дмитрия Донского.

Глава 3

Второй шанс

В детстве я очень любил читать толстую художественную книжку «Зори над Русью». В ней рассказывалось о героической борьбе благородного московского князя Дмитрия Донского против татаро-монгольского ига. Книжка мне тогда казалась написанной прямо по историческим событиям, ведь то же самое мы и в школе проходили!

Каждый грамотный русский человек знает, что для истории нашей страны означает Куликовская битва. Большой патриотический праздник! Первая победная битва объединенных Москвой русских земель и русских ратей против «злых татаровей». Дмитрий Донской побил хана Мамая, положив конец игу!

Кое-кто, у кого память получше, вспомнит и подробности: засадный полк, бой Пересвета с татарским богатырем Челубеем. Можно еще чуть-чуть напрячься и выудить из памяти святого Сергия Радонежского, который перед битвой благословил Дмитрия на ратный подвиг, а также тот факт, что Куликовской битвой Дмитрий не руководил. Перед боем он снял с себя княжеские доспехи, переодевшись простым ратником. Последнее толкуется патриотической историографией как великая скромность князя. Историки без квасного угара в голове задаются, однако, трезвым вопросом: вообще-то офицер или политрук, сорвавший с себя погоны и переодевшийся солдатом, поступает, мягко говоря, некрасиво, а грубо говоря, совершает воинское преступление, за которое одна дорога — под трибунал. Так неужели князь Дмитрий настолько не верил в победу и боялся попасть в руки Мамая? Вопрошающие отчасти правы: боярин Михаил Бренок, с которым князь поменялся своими приметными доспехами и который стоял под княжеским штандартом, был татарами замечен и изрублен насмерть. Выходит, Дмитрий просто дезертировал таким образом?

Но вопрос о странном переодевании князя — мелочь, если присмотреться ко всем другим странностям этой битвы. Ну, например. Можно ли считать победу на Куликовом поле избавлением Руси от ига, если еще сотню лет после этого русские продолжали платить татарам дань? Если нельзя, в чем тогда пафосный «прикол» этой битвы? Если можно, что тогда такое «избавление от ига»?

Известно, что на стороне Донского бились татарские полки. Как они оказались в составе русского войска? И почему в «объединенную русскую рать» Донского не прислал войска ни один из тех князей, которые не были в непосредственном подчинении Дмитрия, а привели свои дружины только его «подвассальные» мелкие князьки типа князя Владимира Серпуховского? На помощь Москве не пришли ни Смоленск, ни Новгород, ни Тверь… Даже собственный тесть Дмитрия, князь Нижегородский, и то не пришел на помощь зятю. Более того! Князь Рязанский пошел воевать против князя Дмитрия, то есть за Мамая, правда, на один день опоздав к месту стычки. И русские войска с запада тоже не успели к битве. Вот только спешили они не на помощь Дмитрию Донскому, а на помощь Мамаю…

Далее… Если вы откроете изданную в 1834 году книгу русского историка, действительного члена Петербургской академии наук Александра Черткова под названием «Описание древних русских монет», то в главе «Монеты Великого княжества Московского» увидите монеты той поры. Вот как их описывает Чертков: «На монетах Вел. Кн. Василия Димитриевича и отца его (Димитрия Донского) Г. Френом прочтено: «Султан Токтамыш Хан, да продлится его жизнь!» Ученый ориенталист полагает, что [изображения|… на русских монетах были выставляемы для облегчения им хода в землях, подвластных Монголам». Для того была напечатана надпись или для другого, неясно, но ясно другое: на сталинских деньгах не могло быть Гитлера — врагов на собственных монетах не печатают. Почему же тогда «боровшийся с Ордой» московский князь нашлепал на своих монетах здравицы ордынскому хану?

И почему после победы над Мамаем князь Дмитрий тут же поспешил доложить об этом татарскому хану Тохтамышу? Тохтамыш и Дмитрий Донской обменялись поздравлениями, посольствами и подарками, о чем свидетельствуют Симеоновская и Рогожская летописи. Чуть позже Тохтамыш продолжил дело Донского и окончательно добил Мамая в битве на реке Калке… Так почему ордынский хан Тохтамыш поздравил русского князя с победой «над Ордой», и кто вообще такой этот Тохтамыш? В Орде что — два хана было? И почему Тохтамыш, который поздравил Дмитрия с победой над Мамаем, через два года пришел и сжег Москву? Отчего историк Афанасьев в одном из интервью сгоряча бросил: «Если бы самому Дмитрию Донскому сказали эти слова — «освобождение от татар», — он бы с ума сошел… Ничего даже близкого к «освобождению от татар» у него в голове не было»?

Словам историка можно поверить, учитывая, что своим взлетом Московское княжество было обязано как раз татарам: именно они выдавали московским князьям — потомкам коллаборациониста Александра Невского — ярлык на великое княжение, то есть назначали их ответственными за сбор дани со всех русских земель. Естественно, к вороватым рукам Москвы при этом кое-что прилипало. Москва богатела и прибирала под себя окрестные земли, действуя где лаской, а где кнутом.

Далее… Отчего Дмитрий Донской был канонизирован, то есть произведен в святые, только совсем недавно — в 1988 году? Не оттого ли, что в свое время он был проклят патриархом и отлучен от церкви?

Наконец, порывшись в литературе, можно отыскать и вовсе удивительные сведения — что в войсках Мамая татар вообще не было! А были фряги (генуэзцы, то есть итальянцы), ясы и аланы, черкасы и половцы, печенеги… Да и сам Мамай татарином не был. А был он самым натуральным половцем и христианином, причем, по некоторым сведениям, католического образца. Более того, ханом он тоже не был. Он был обычным тёмником, то есть военачальником Орды в ранге примерно генерала. Тёмник — русское название татарского туменбаши. «Тьма» на старорусском означает «десять тысяч», то есть тёмник, или туменбаши, командовал туменом — десятью тысячами всадников. Кроме того, помимо воинского звания тёмник, Мамай имел еще и гражданскую должность — беклярбек.

Беклярбек — это управляющий улусом, то есть областью или владением Золотой Орды. Половец Мамай был наместником Орды в Крыму и Северном Причерноморье, на территории современной южной Украины — там, где всегда жили половцы. И князь Московский тоже был наместником Орды, только на территории Руси, где жили русские. Оба татарских прислужника — выходцы из местной администрации. Дмитрий имел ярлык на великое княжение от имперской канцелярии и, стало быть, являлся беклярбеком Северного улуса.

Чувствуете, как изменилась ситуация? На Куликовом поле, оказывается, столкнулись не Русь с Ордой, а два татарских беклярбека, причем оба христиане. Такое бывало и раньше. Христианину Дмитрию, князю Московскому, уже доводилось воевать со своими собратьями по вере — рязанским князем Олегом, тверским князем Михайлой. Русские князья, стараясь подмять под себя соседа, часто мочалили друг друга, причем порой при поддержке татарских войск, что мы уже видели на примере благородного Александра Невского. Вот и на Куликовом поле на стороне Донского были татары. А на стороне Мамая никаких татар не было.

Так что же там на самом деле произошло? Вопрос требует прояснения.

О ту пору среди размножившихся наследников Чингисхана началась грызня и усобица, как это ранее случилось на Руси среди без меры расплодившихся русско-варяжских князей. Между наследниками шла подковерная и открытая борьба за трон, и в этой мутной воде всплыл наверх усилившийся воевода Мамай. Он был инородцем в Орде, в его жилах не текла кровь Чингисхана, поэтому с точки зрения ордынцев никакой легитимностью он не обладал и сесть на ханский трон не мог. Но ему очень хотелось! Поэтому Мамай посадил на ордынский трон свою марионетку — Абдуллу, одного из наследников Чингисхана.

Мамай, играя подставной фигурой Абдуллы, чья несамостоятельность ни для кого не была секретом, объявил своим врагам войну. Ничего иного ему не оставалось: ханы Большой Орды притязаний Абдуллы (читай Мамая) не признали, и началась многолетняя гражданская война внутри великой империи. Узурпатору Мамаю пришлось воевать аж с девятью ханами Большой Орды. Военная удача была переменчивой; Мамаю удалось продвинуться до Волги, и он даже несколько раз брал ордынскую столицу — Сарай, но потом оставлял ее.

Понимая, что в империи его никогда не признают ханом, Мамай в поисках союзников обратил свой взор на запад, к родным христианам, и задружился с Европой — с Великим княжеством Литовским, Генуей, Венецианской республикой (имея в своем улусе Крым, где издавна были греческие и римские колонии, ему было нетрудно наладить торговые и политические связи с Апеннинским полуостровом).

За всей этой бучей внимательно смотрели из святой Руси соперничающие князья, каждому из которых хотелось урвать ярлык начальника Северного улуса и право собирать с русских дань для татар, чтобы часть потока, как водится, прилипала к ладоням.

На Москве о ту пору сидел князь Дмитрий — потомок Александра Невского. Он сел на московский трон будучи подростком, и потому Московской Русью правили совсем другие люди — бояре и опекун Дмитрия митрополит Алексий. Последний, как яркий представитель своего сословия, являлся твердым сторонником Золотой Орды. Он был лично дружен с ордынским ханом Джанибеком, а когда последний отправился пить кумыс в небесные степи и в Орде началась дележка наследства, перед митрополитом встала нелегкая задача — кого поддержать, кому продаться повыгоднее…

Решал именно он. Он и бояре. Потому что, по свидетельству современников, князь Дмитрий, которого наша официально-школьная история для младших и старших классов рисует решительным и отважным богатырем, был парнем робким, богобоязненным, стыдливым, к тому же весьма грузным, трусоватым да еще и весьма некрепкого здоровья (он отдал богу душу в 39 лет).

Поначалу Москва пыталась одной задницей усидеть на двух стульях, приняв ярлык на великое княжение и от Мамая, и от его главного соперника — хана Мюрида. Но подобного двойного крышевания ни одна банда не потерпит! Не потерпел и Мюрид. Кто такой Мамай? Самозванец, прикрывшийся отроком чингизовой крови! Огорченный донельзя такой неэтичностью со стороны Москвы, Мюрид взял и выдал тогда ярлык на великое княжение другому русскому князю — Дмитрию Суздальскому. Однако тот долго на великокняжеском престоле не просидел: Москва не собиралась отдавать свои привилегии. Московский Дмитрий явился во Владимирский край, где сидел его тезка с мюридовым ярлыком, и опустошил земли русские не хуже татарина.

Затем последовала серия жестоких войн между Москвой и Рязанью, Москвой и Тверью, Москвой и Великим княжеством Литовским. Параллельно в Орде шли свои разборки — до тех пор, пока там не усилился хан Синей Орды Тохтамыш, который решил положить конец распрям и наказать вконец оборзевшего самозванца Мамая.

Москва, увидев, что в Орду наконец пришел настоящий Хозяин, делает окончательный выбор — решает порвать с Мамаем и поставить на сильного. На Руси официально провозглашают Тохтамыша «ордынским царем». И автоматически становятся врагами Мамая.

Так что, разбив ордынского самозванца Мамая на Куликовом поле, Дмитрий Донской на самом деле выступил на стороне Орды. А вот Мамай, как ни парадоксально это звучит, выступил против Орды на стороне Запада. В его рядах воевали не только католики-фряги; на помощь к Мамаю вышли войска Великого княжества Литовского, однако к битве, к сожалению, тоже не поспели… Пара необходимых слов об этом княжестве. Пусть вас не пугает слово «литовское». Литовцы, в отличие от эстонцев, принадлежащих к финно-угорской группе народностей, — балтославяне, издавна поселившиеся, как видно из названия, на берегах Балтики. И, начавшись с территории современной Литвы, упомянутое выше славянское государство — Великое княжество Литовское — постепенно разрослось до огромных размеров. Оно раскинулось на территории современных Белоруссии, Литвы, Латвии, части Польши, Украины, Эстонии и России.

В Великое княжество Литовское входили Брянск, Киев, Курск, да и Смоленск был, по сути, его подвассальной территорией. На большей части Великого княжества Литовского жили православные и говорили по-русски. Более того, делопроизводство в Великом княжестве тоже велось не на литовском, а на западно-русском языке. Великое княжество претендовало на объединение русских земель точно так же, как и княжество Московское. Только Москва при этом опиралась на Орду, а Великое княжество ориентировалось на Европу (один из первых князей Великого княжества, принявший католичество, был провозглашен папой римским литовским королем и влился таким образом в семью европейских народов).

В описываемое время Московское княжество воевало с Великим княжеством Литовским из-за Твери: каждый желал включить Тверское княжество в свою орбиту. И если сказать по-честному, Тверь «принадлежала» Западу, поскольку литовский князь Ольгерд был женат на сестре тверского князя Михайлы. Тверь тянулась на Запад, а не к Москве. Но разве Москва может упустить такой лакомый кусок?..

Трудно сказать, как сложилась бы судьба России, если бы тогда победили не ставленники Орды (московские князья), а ориентированное на Запад Великое княжество, которое с Ордой вело успешную войну (например, задолго до Куликовской битвы войска Ольгерда разбили трех враждебных Мамаю ордынских ханов в так называемой битве на Синей воде). Мы жили бы сейчас совсем в другом мире. Менее «татарском». Ведь, по сути, ориентация Москвы не на Европу, а на Азию и победа Орды на Куликовом поле над «западником» Мамаем уничтожили для Руси второй шанс сделать шаг в Европу (первый, как мы знаем, загасил ордынец Александр Невский). Что было бы, победи тогда Мамай с Ольгердом и подгреби они под себя Московские земли? Мамай был врагом Орды и союзником прозападного Великого княжества Литовского, включавшего в себя уйму русских земель. Справился бы с объединенными силами Мамая, Москвы и Великого княжества Литовского хан Тохтамыш, если бы победивший Мамай сел на московский трон?[3] Да и Новгородская республика, к тому времени еще не разоренная Москвой и в силу своей «торговой специализации» всегда тяготевшая к Западу, не осталась бы в стороне от этого союза, о несбыточности которого нам теперь остается только жалеть. А ведь могли бы шагнуть в Европу, расплатившись в конечном счете малым — православием.

Но, увы! Татарский деспотизм, который степняки насаждали везде, где появлялись, отлично прижился в русских землях «московского розлива» и был взят русскими правителями за основу, что отмечается многими историками. Тут самое время вспомнить о ненадолго забытом нами специалисте по русской истории Ричарде Пайпсе, который, говоря о вотчинном характере власти в России, отмечает: русских очень обижают ссылки на то, что многое в их стране до сих пор остается как при татаро-монгольском иге. Но факт остается фактом: «Какой образец для подражания избрали московские князья, добивавшиеся самодержавной, имперской власти? Они были знакомы с двумя образцами — византийским василевсом и монгольским ханом… [Но] византийский образец сделался известным на Руси почти исключительно через посредство духовенства и церковной литературы. У Москвы не было прямых дипломатических или торговых связей с Константинополем и потому не было возможностей узнать, что представляет собой тамошний монарх и что он делает… Если мы хотим узнать, где Москва обучилась науке царствования (не как некоего идеала, а как реально действующего института), нам следует обратиться к Золотой Орде».

О том же сообщали не только современные историки, но и простые европейские путешественники, которым довелось посетить Русь. Вот, например, какие заметки оставил прусский дипломат Иоганн-Готхильф Фоккеродт: «То была их беда, что правила они должны были взять у старинных своих победителей и владык, татар Золотой Орды, у коих заимствовали и все прочие учреждения… Естественно, вышло не что другое, а только усвоение русскими такого образа жизни у татар, какой для иностранцев, приезжавших в Москву, необходимо должен был казаться варварским и зверским…»

Не секретом это было и для царских историков. Князь Н. Трубецкой писал о том, что после свержения ига произошла «замена ордынского хана московским царем с перенесением ханской ставки в Москву».

Что именно взяли русские власти от татарских институтов и как это происходило, мы проанализируем позже, а сейчас вернемся к мифу о Куликовской битве, якобы положившей конец татарскому игу на Руси, а на самом деле, как мы видим, это самое иго только укрепившей.

Мы уже достаточно погромили миф о Куликовской битве. Теперь давайте размонтируем его вообще до винтика. Чтоб духу не осталось! Вот, скажем, благословение одного святого другим — Дмитрия Донского Сергием Радонежским — было оно? Или его не было?

Не было!

Не было никакого благословения. Никаких исторических данных, подтверждающих эту легенду, не существует. Это позднейшая сказка, придуманная только для того, чтобы покрепче связать церковь с историей государства российского, дабы легче было приписать РПЦ некую «государствообразующую» роль, хотя фактически все наоборот — государство у нас всю жизнь играло «церквообразующую» роль, как иронично заметил один историк. Оно никогда не стеснялось командовать попами, выстраивая их во фрунт. При Сталине попы были под пятой КГБ, а многие и откровенно служили в тайной полиции, нося под рясами погоны. При царях Синод тоже был, по сути, обычным министерством при правительстве — все постановления по религиозным вопросам получали силу только после их высочайшего утверждения. Да и при Дмитрии Донском отношения между ним и церковью были вовсе не столь благостными, как описывают канонические тексты.

После того как умер митрополит Алексий, Дмитрий Донской вознамерился усадить на освободившееся место своего ставленника — попа Митяя, которого, в ожидании кончины престарелого Алексия, быстро протащил наверх по всей служебно-церковной лестнице. Князю нужен был свой человек на идеологии. «Митяй» — именно в таком уничижительном варианте имя княжьего избранника донесла до нас история, что, согласитесь, о многом говорит…

В то время митрополита должны были утверждать в центре православия — Константинополе. И там решили иначе — назначили на Русь митрополитом некоего Киприана. Но тот до Москвы не доехал. Посланные Дмитрием люди встретили Киприана на границе, ограбили и хорошенько отделали. После чего ограбленный и обиженный Киприан поехал в Великое княжество Литовское, где с ним поступили не в пример порядочнее — признали главным митрополитом Руси и поселили в матери городов русских — Киеве. А Киприан в отместку проклял Дмитрия и отлучил от церкви. Но князю это было до фонаря. Он ничтоже сумняшеся взял и послал своего Митяя в Константинополь, чтобы его там «проштамповали» на митрополичий трон. Должна же быть в Московии идеологическая власть, оформленная по всем правилам! Однако Митяй, в свою очередь, до Константинополя не доехал: его отравили по пути. Существует гипотеза, что это было сделано по приказу Сергия Радонежского, который откровенно и прилюдно заявлял, что Митяй до Царьграда не доедет. Дело в том, что перед смертью митрополит Алексий прочил на свое место именно Радонежского. Но светская власть в лице князя Дмитрия выбрала «ручного» попа Митяя, с которым было удобнее договариваться. Вот отец Сергий и нанес свой подлый удар.

Так что отношения между этими двумя святыми (Донским и Радонежским) были накаленными. Они усугублялись еще одним неприятным эпизодом, приключившимся незадолго до этого. Напомню, чтобы протащить Митяя в митрополиты всея Руси, Дмитрию Донскому нужно было по-быстрому провести никому прежде не известного попика по всем ступеням церковной иерархии. Что он и сделал, преодолевая глухое недовольство духовенства. Но вот на последнем этапе его пробивной силы чуть-чуть не хватило. Перед отправкой в Царьград Митяю нужно было присвоить последнее «звание» — епископа. Архиерейский собор рекомендацию князя Дмитрия утвердил практически единогласно. Воспротивился только один член собора — суздальский епископ Дионисий. Он выразил решительный протест! С чего это вдруг, возмущался он, светская власть начала командовать духовной, рекомендуя в епископы всякий сброд?

Дмитрий Донской, святой, как мы теперь знаем, человек, уважающий церковь божию, взял и арестовал Дионисия. Своенравного старика кинули в темницу. Это было круто! Бояре и челядь хмуро молчали, глядя на такой чудовищный произвол, но Дима только ходил и посвистывал. Он совершенно не собирался сдаваться, хотя ситуация была патовой. Так низко церковь еще никто не пригибал. И это могло вызвать и в народе, и элитах недоумение, переходящее в недовольство.

Отец Дионисий, сидя в тесной подклети, тем временем лихорадочно размышлял, как ему срулить из темницы с головой на плечах. А то ведь князь может и удавить по-тихому. А там скажут, что отец Дионисий «волей божию помре», и иди доказывай, что ты удавленник и практически святой мученик. Надо что-то предпринять! И Дионисий пишет покаянную записку, обещая и христом-богом клянясь, что не будет он более иттить супротив воли княжьей, что желает отбыть домой и не отсвечивать. А за его хорошее поведение пусть поручится Сергий Радонежский.

Для князя Дмитрия это было выходом. Совсем уж обострять ситуацию он не желал, поскольку и так ходил по грани, а тут его противник изволил выказать смирение, крест на том целовал. Да и Сергий за него поручился. В случае чего, есть кому ответить…

Дионисий был выпущен на свободу, но вместо того чтобы прикинуться ветошью у себя в Суздале, он дернул в Константинополь жаловаться, причем с такой поспешностью, что догнать его могли только ангелы на небесных колесницах. Это еще больше обострило отношения между Донским и Радонежским: «Твой-то в Царьград утек! А ты за него ручался! Одни проблемы с вами…»

Но несмотря на то что к Константинополю, изо всех сил шевеля поршнями, по пунктирной линии бодро приближался хитрый комбинатор и продавец опиума для народа беглый поп Дионисий, в том же направлении вскоре отправилась и московская делегация во главе с Митяем — для представления оного Митяя константинопольскому владыке в качестве избранника Москвы на должность митрополита. Причем, что интересно, Дионисий шустрил в обход, его маршрут проходил мимо мамаевых владений, через Дербент и Кавказ. А Митяй двинулся прямиком через Крым, где встретился с Мамаем и получил от него ярлык на митрополичью должность. (Это все происходило за несколько лет до Куликовской битвы, когда Москва еще крутила шашни с Мамаем, и к Тохтамышу пока не переметнулась.)

Сей момент — получение без пяти минут главой Русской православной церкви ярлыка на занятие митрополичьей должности от татарского владыки — лучше всего опровергает ложь современных церковников о том, что церковь якобы выступала за освобождение Руси от басурманского ига и чуть ли не возглавляла ее в духовном смысле.

Однако по дороге случилась неприятность, о которой мы уже знаем: по пути в Константинополь то ли лазутчик, то ли член собственной свиты отравил Митяя. Едва похоронив тело несостоявшегося главы русской церкви, члены делегации начали обсуждать, кому теперь представляться в Константинополе кандидатом в митрополиты. Делегация разделилась на две партии: попов и светских. И победила, конечно же, светская власть. Церковная часть делегации выступала за некоего архимандрита Иоанна, а служивый люд и бояре — за архимандрита Пимена. В результате Иоанн был закован в цепи, а Пимен подделал княжью грамоту, вымарав оттуда имя Митяя и вставив свое.

В Константинополе от всей этой московской неразберихи чуть с ума не сошли. Какой-такой еще кандидат в митрополиты на Русь, если они давно уже послали туда митрополитом Киприана? Но его москвичи ограбили и выгнали. Вообще бардак у вас там какой-то творится! Дионисий опять же жалуется… Однако взятки сыграли свою конструктивно-примиренческую роль, и отцы церкви благословили на митрополичью кафедру Пимена. При этом и с Киприана звания не сняли, рассудив, что пусть, мол, и дальше сидит в своем Киеве.

И чем же закончилась эта история, как вы полагаете? Дмитрий Донской смиренно преклонил свои православные колена перед назначенным высшей духовной властью митрополитом? Фигушки вашей Дунюшке! Узнав, что московская делегация проявила своеволие, выдвинув кандидатом в митрополиты вместо покойного Митяя Пимена и с ним даже не посоветовавшись, Дмитрий… разжаловал Пимена из митрополитов! После чего арестовал и заточил в темницу вместе со всеми делегатами.

Но церковь-то без главы оставлять нельзя! Что же делать? Еще раз посылать делегацию за тридевять земель — в Константинополь? Дмитрий крякнул, огляделся, плюнул и позвал в Москву отвергнутого ранее Киприана, сидевшего в Киеве. Тот, мгновенно позабыв о своих обидах и своем проклятии, которое воздушно-капельным путем послал своему обидчику, тут же засобирался в богатую Москву, рассуждая, видимо, что милые бранятся — только тешатся.

Киприан прибыл в Москву в 1381 году. Но недолго музыка играла: Киприан просидел в своем кресле примерно год. После чего с Дмитрием рассорился, был изгнан и вновь заменен Пименом, которого достали из темного чулана, отряхнули пыль и усадили на должность. Ссора произошла после нашествия хана Тохтамыша на Москву, во время которого Киприан на пару с Радонежским дернули из осажденной Москвы, да не куда-нибудь, а в Тверь, к врагу московского князя. Поступок трусливый, но понятный, и за него Дмитрий Киприана не осуждал. Его недовольство касалось иного: уже после того, как Тохтамыш убрался восвояси, Киприан не спешил вернуться в Москву. Карамзин по этому поводу пишет: «В то время как надлежало дать церкви новых иереев вместо убиенных монголами, святить оскверненные злодействами храмы, утешать, ободрять народ пастырскими наставлениями, митрополит Киприан спокойно жил в Твери». Вот этого Дмитрий ему и не простил.

У вас, конечно же, возник вопрос: а чего вдруг Тохтамыш пошел на Москву, ведь Дмитрий — верный беклярбек хана, он даже разбил его врага Мамая? Правильный вопрос! И ответить на него необходимо. Но, для того чтобы костер понимания разгорелся поярче, сначала я накидаю в него хворосту фактов.

В 1382 году к Москве подошел хан Тохтамыш и взял ее, жестоко пограбив, — это факт. В том же году, перед осадой Москвы, в городе вспыхнул мятеж, — и это факт. Дмитрий Донской обороной города не руководил. Он незадолго до осады спешно уехал в Кострому. Еще факт… Ну, и последнее, — обороной Москвы от татар руководил литовский князь Остей, внук Ольгерда — князя Великого княжества Литовского.

Что все это значит?

А вот что… После смерти митрополита Алексия, который был опекуном юного князя Дмитрия и фактическим руководителем Московии, Дмитрий стал самостоятелен. А после победы на поле Куликовом он окреп политически. За его спиной стояла Орда, и он, опираясь на эту незыблемую и привычную силу, не собирался оставлять своей прежней политики стягивания под себя пока еще независимых от него русских князей. Почувствовав головокружение от успехов, Дмитрий начал распоряжаться круто, ни в грош не ставя даже церковь; это все видели, и это было даже для тогдашних нравов диковатым. О диктаторских замашках князя говорит еще и тот факт, что он упразднил на Москве должность тысяцкого — по сути, мэра города, под которым были суды и торговое регулирование, — должность традиционную и потому народу привычную. Функции тысяцкого Дмитрий решил исполнять сам.

Это закручивание гаек не всем нравилось. И тем, кому это не нравилось — а врагов у князя было предостаточно, — было на кого опереться: на Западе восходила звезда мощной русской православной (в большей своей части) страны — Великого княжества Литовского. У которого была своя разведка в Московском княжестве и свои агенты влияния. Двигателем заговора могли быть генуэзские купцы, поскольку Дмитрий, возможно, памятуя, что в войске Мамая были генуэзцы, дал некоторые торговые привилегии их конкурентам — купцам-сурожанам,[4] то есть венецианцам (точнее, людям, интересы которых завязаны на торговлю с Венецией).

И злым языкам было что транслировать простому народу, подбивая на бунт! Дмитрий-то бога позабыл, возгордился, святых отцов ни во что не ставит! Али он господь, чтобы такое творить? На Мамая пошел, под Тохтамыша лег! А ведь могли бы объединиться не с татарским басурманом, а вступить в союз с Мамаем и русскими западными княжествами, входившими в Великое княжество Литовское. Под Литвой-то жизнь уж дюже сладка!..

Не знаю, так ли эти злые языки говорили или иначе, но летом 1382 года в Москве вспыхнул мятеж, направленный против князя, причем именно с целью его свержения. Князь утек из Москвы с такой поспешностью, что оставил там беременную жену, и только успел на ходу сообщить Тохтамышу: беда, начальник, созрел в Москве антиордынский заговор, к Литве хотят переметнуться, выручай, а я бегу в Кострому преданные войска собирать для усмирения.

Тохтамыш не заставил себя ждать. История донесла до нас ту поспешность, с которой татары понеслись к Москве. Памятник древнерусской литературы, написанный по Новгородской и Софийской летописям, «Повесть о приходе Тохтамыша-царя» свидетельствует: «В тот год царь Тохтамыш… собрал много воинов и направился к Волге со всеми силами своими, со всеми своими князьями, с безбожными воинами, с татарскими полками, переправился на эту сторону Волги и пошел изгоном на великого князя Дмитрия Ивановича и на всю Русь. Вел же войско стремительно и тайно, с такой коварной хитростью — не давал вестям обгонять себя, чтоб не услышали на Руси о походе его».[5]

Сразу хочу обратить ваше внимание на следующее обстоятельство, чтобы не было непоняток: текст гласит, что царь пошел на Дмитрия Ивановича. Принимать это за чистую монету и понимать так, как понял бы современный человек, не знающий исторического контекста, нельзя. Поскольку Москва — вотчина Дмитрия Ивановича, то есть нечто неотъемлемое, автор вместо «на Москву» синонимически пишет «на Дмитрия Ивановича». Точно так же он пишет «на Русь», хотя Русь вовсе не сводилась к княжеству Московскому. Тверь, находящаяся в 150 километрах от Москвы (это расстояние поезд «Сапсан» теперь преодолевает за час), — враг Москвы, но при этом тоже Русь… Брянск — безусловная Русь, но принадлежит врагам Москвы — Великому княжеству Литовскому, которое само давно уже стало русским — и по вере, и по культуре, и по языку… Рязань, через земли которой прошел Тохтамыш, тоже Русь. И тоже враг Москвы. А уж если учесть, что в составе татарского войска Тохтамыша были и русские отряды, положение совсем запутывается. Так на какую же из «Русей» шел Тохтамыш?

Ему нужна была только Москва! И сразу касательно русских частей в войске Тохтамыша. Что это за русские отряды в войске татарском? А это сыновья Дмитрия Константиновича, княжившего в Нижнем Новгороде, — Василий и Семен со своими отрядами. Дмитрий Константинович сам отправил их в войско хана. Ведь Нижегородский князь — тесть Дмитрия Донского. Дмитрий Донской женат на дочери нижегородского князя Евдокии. И значит, Василий и Семен ее братья. Они спешат в Москву на выручку к сестре: «Дмитрий Константинович… послал к царю Тохтамышу двух сынов своих, Василия да Семена. Они же, придя, не нашли его, так как он шел быстро на христиан, и гнались вслед за ним несколько дней, и… настигли его близ пределов Рязанской земли».

Прошу снова обратить внимание на поспешность, с которой шел к Москве Тохтамыш. В тексте сказано, что татары шли «изгоном», то есть очень быстро. Шли длинными перегонами, одвуконь, то есть на каждого воина приходилось минимум по два коня — устал один, всадник пересаживается на другого. Это старинное русское слово — «одвуконь» — я впервые встретил в романе писателя Рапова «Зори над Русью», о котором уже упоминал в начале главы. Красивое слово… Так в Древней Руси обычно передвигались гонцы, чтобы не задерживаться, давая коню отдых. На ходу отдохнет, налегке.

У Тохтамыша таким темпом шло целое войско. Для татар, вообще говоря, иметь два-три коня на бойца — норма, поскольку всю военную поклажу и всю воинскую добычу татарин вьючил на своих лошадей. Но обладание несколькими лошадьми не всегда означало стремительности перемещения. Куда спешить? Но вот сейчас спешили. Значит, время было важнее. Значит, была особая причина, особая срочность. Что-то нужно было предотвратить, к чему-то успеть. А еще шли так быстро, чтобы обогнать весть о себе. Чтобы противник не знал о приближении войска.

А кто противник? Князь Дмитрий? Но князь Дмитрий прекрасно знал о приближении татарских войск! Он стремглав несется в Кострому, где еще есть надежда собрать преданные войска взамен предавших московских. А в Москве в это время…

«А в Москве было замешательство великое и сильное волнение… И созвали вече — позвонили во все колокола. И решил вечем народ мятежный, люди недобрые и крамольники: хотящих выйти из города не только не пускали, но и грабили, не устыдившись ни самого митрополита, ни бояр лучших не устыдившись, ни глубоких старцев. И всем угрожали, встав на всех вратах градских, и с сулицами,[6] и с обнаженным оружием стояли, не давая выйти тем из города, и, лишь насилу упрошенные, позже выпустили их, да и то ограбив…

Город же все так же охвачен был смятением и мятежом, подобно морю, волнующемуся в бурю великую, — продолжают летописцы, — и ниоткуда утешения не получал, но еще больших и сильнейших бед ожидал. И вот, когда все так происходило, приехал в город некий князь литовский, по имени Остей, внук Ольгерда. И тот ободрил людей, и мятеж в городе усмирил, и затворился с ними в осажденном граде со множеством народа, с теми горожанами, которые остались…»

Итак, в покинутую своим князем Москву пришел внук Ольгерда и возглавил сопротивление, затворил ворота, расставил людей по стенам. Тохтамыш не успел, как ни спешил. Но он этого еще не знал. Поэтому первое, что сделал передовой разъезд татар, в поту и мыле подскакавший к стенам города еще до подхода основных войск хана, это уточнил обстановку: «Татары, подойдя к городу в небольшом числе, начали крича выспрашивать, говоря: «Есть ли здесь князь Дмитрий?» Они же из города с заборол отвечали: «Нет». Тогда татары, отступив немного, поехали вокруг города, разглядывая и рассматривая подступы, и рвы, и ворота, и заборола, и стрельницы. И потом остановились, взирая на город».

Что мы видим? В оставленную, брошенную всеми Москву с двух сторон изо всех сил спешили два человека — Тохтамыш и Остей. Первым успел Остей. Татары опоздали. Психологическое состояние татар, проглядывающее в их действиях, понятно как день. Князя Дмитрия в городе нет. Значит, там восставшие. И, значит, город придется брать. Черт возьми! Татары, получив ответ со стен, отъезжают и начинают озабоченно осматривать фронт предстоящих работ. Люди они опытные, и проводить подобные рекогносцировки им не впервой. Осмотрев укрепления и поняв, что орешек крепок, они, вздохнув (или прошептав проклятья), «остановились, взирая на город».

Профессионалы свое дело сделали — осмотрели рвы и ворота, стены и башни. Оценили. И дальше, когда профессионал внутри воина свою работу закончил, — простая человеческая реакция: остановились и молча стали смотреть на этот город. Который нужно брать, потому что чуть-чуть не успели. А осадных орудий нет: обозами пожертвовали ради скорости. И брать надо быстро, потому что к Москве может подойти подкрепление. Восставшие действительно ждали подмоги: «Бахвалились, говоря: «Не страшимся прихода поганых татар, в таком крепком граде находясь, стены его каменные и ворота железные. Не смогут ведь они долго стоять под городом нашим, двойным страхом одержимые: из города — воинов, и извне — соединившихся князей наших нападения убоятся»».

В Москве, надо сказать, была самая настоящая революционная ситуация. Поведение многих мятежников напоминало поведение революционных матросиков в 1918 году: наглые, пьяные, нанюхавшиеся кокаина, они грабили, садистски вымещали свои старые обиды на прежних «хозяевах жизни» — барышнях, институтках, гимназистах, профессорах, попах. Кто был ничем, тот станет всем!.. Вот и в 1382 году мятежники, как отмечала Никоновская летопись, издевались над митрополитом, «великую княгиню Евдокею преобидели», то есть нехорошо обошлись с беременной женой Дмитрия Донского, хотя все же выпустили обоих из города.

«Дурные люди начали ходить по дворам, вынося из погребов меды хозяйские и сосуды серебряные и стеклянные, дорогие, и напивались допьяна… шатаясь… И потом влезали на городские стены, бродили пьяные, насмехаясь над татарами, видом бесстыдным оскорбляли их, и слова разные выкрикивали, исполненные поношения и хулы…»

Надо отметить, что подобным образом «революционное войско» вело себя, видя перед собой передовой отряд Тохтамыша. Но когда менее чем через сутки подошли основные силы царя, пьяную наглость сменил страх: «Со стен городских увидев силы великие, немало устрашились».

Первые несколько дней восставшие во главе с Остеем довольно успешно отбивали натиск татар. Описывая штурм, «Повесть…» между делом упоминает некоего купца Адама, который метким выстрелом из лука снял с коня «князя ордынского». Причем называет этого Адама «москвичом». Судя по явно неславянскому имени данного «москвича», можно предположить, что католические купцы в Белокаменной того времени обосновались уже довольно прочно. Это я к вопросу о запале заговора…

Как же Тохтамыш без осадных орудий, с одними лестницами взял каменную крепость? Хитростью.

Три дня прошло в бесплодных попытках взять город с налету, что называется, на арапа. Тохтамыш не строит осадных орудий, не ведет подкопов, не насыпает осадных валов, не готовится уморить город голодом. Он не делает ничего из того, что обычно делают осаждающие. Татаро-монголы — большие мастера брать города. Они знакомы с осадным делом еще со времен покорения Китая.

Обычно для переброски десанта на городские стены монголы использовали классические деревянные башни на колесах с перекидным мостом. Для разрушения стен — тараны и катапульты, стреляющие как обычными каменными ядрами, так и пороховыми фугасами. А также особыми зажигательными снарядами — глиняными сосудами с «греческим огнем» (в качестве горючей смеси использовали свиной или человеческий жир, который вытапливали из трупов). Стрелометы, заменявшие в ту пору пулеметы, имели дальность выстрела до полукилометра, а камнеметные установки «калибром» до 100 кг могли метнуть такой снаряд на расстояние до 200 м и обрушить зубец стены или проломить стену башенной надстройки. При этом артиллерийский парк монгольского войска мог колебаться от 20 до 200 единиц — в зависимости от величины города.

Конечно, осадные башни не возили с собой даже в разобранном виде. Это касалось и катапульт. Все строилось на месте имперскими инженерами, а в обозах везли только то, что нельзя добыть на месте, — толстые конопляные или кунжутные канаты, металлические детали сложной формы, гвозди, порох, инструмент… Осадив город, начинали строить осадную технику из местного дерева и тесать камни для катапульт. Однажды при осаде Хорезма монголы обнаружили, что в окрестности нет подходящих по размерам камней для катапульт. И тут же нашли выход из положения — начали рубить толстые деревья, вырезали из стволов огромные шары, пропитывали водой, отчего те тяжелели, и этими импровизированными снарядами стреляли.

А тут ни о каких осадных орудиях хронисты не упоминают — только лестницы и лобовой штурм каждый день. Тохтамыш спешил. Возможно, он и отдал бы приказ начать сооружать баллисты, но решил сначала попробовать и другой вариант. Который сработал.

К стенам города опасливо приблизилась ханская делегация. Возглавляли которую русские князья Василий и Семен. Они сообщили горожанам следующее: «Царь вам, своим людям, хочет оказать милость, потому что неповинны вы и не заслуживаете смерти, ибо не на вас он войной пришел, но на Дмитрия, враждуя, ополчился. Вы же достойны помилования. Ничего иного от вас царь не требует, только выйдите к нему навстречу с почестями и дарами, вместе со своим князем, так как хочет он увидеть город этот, и в него войти, и в нем побывать, а вам дарует мир и любовь свою, а вы ему ворота городские отворите».

После чего оба князя крест целовали за то, что туристический вояж хана в Москву пройдет без эксцессов. И ворота были открыты.

Почему хан устами русских князей говорит горожанам, что имеет зуб только на Дмитрия, ведь он же знает, что Дмитрия на Москве нет? И горожане знают, что он знает, — сами же ему на этот вопрос отвечали! Это было первое, что спросили осаждающие, — в Москве ли Дмитрий? Им со стен крикнули: нету его! Зачем же хан декларирует, что не имеет претензий к москвичам, а лишь к Дмитрию? А просто таким нехитрым образом хан решает ввести восставших в смятение и посеять в их рядах неразбериху и сумятицу: у меня, мол, с Дмитрием свои счеты, как и у вас, давайте договоримся…

Осажденные задумались. А вдруг действительно хан хочет всего лишь сместить беклярбека Дмитрия и договориться с их новым князем Остеем? Ведь он же прямо просит горожан «вместе со своим князем» выйти к нему навстречу с дарами?

С каким другим «своим князем» они могут выйти из города, если Дмитрия нет в городе?

Политика — хитрая штука! Немудрено, что москвичи были сбиты с толку. Дело в том, что внук Ольгерда Остей несколько лет назад переметнулся от литовцев к Москве, когда в Великом княжестве Литовском началась борьба за власть после смерти Ольгерда. Потом снова переметнулся и возглавил мятеж против Дмитрия. Мятеж прозападный и антиордынский. Но теперь татарская сила тучей стоит под стенами города; ожидаемого подкрепления с запада все нет, и взятие города — лишь вопрос времени. Так зачем тянуть и дразнить хана, если можно еще разок переметнуться? Может быть, Тохтамыш действительно решил договориться, отодвинув Дмитрия, который допустил в городе мятеж, то есть не справился с управлением? Тем паче, что русские князья Василий и Семен крест на том кладут. В общем, так и случилось: «Люди городские, поверив словам их, согласились и тем дали себя обмануть, ибо ослепило их зло татарское и помрачило разум их коварство бесерменское…»

Ворота города открылись, и встречать царя выдвинулась целая делегация лучших людей столицы во главе с новым князем Остеем. Однако вместе плюшек обманутые москвичи получили розги. Татары начали массовое избиение. Поскольку в мятеже участвовал весь город, секли всех. Первым был убит военный глава повстанцев князь Остей, а также сопровождавшие его лица — бояре, архимандриты, «попы с крестами» и «черные люди».

Сказание особо отмечает избиение работников идеологического фронта: «Начали сечь попов, игуменов, хотя и были они в ризах и с крестами… Можно было тут видеть святые иконы, поверженные и на земле лежащие, и кресты святые валялись поруганные, ногами попираемые, обобранные и ободранные… Церкви соборные грабили, и алтарные святые места топтали, и кресты святые и чудотворные иконы обдирали, украшенные золотом и серебром, и жемчугом, и бисером, и драгоценными камнями; и пелены, золотом шитые и жемчугом саженные, срывали, и со святых икон оклад содрав, те святые иконы топтали, и сосуды церковные, служебные, священные, златокованые и серебряные, драгоценные позабирали, и ризы поповские многоценные расхитили… Тут убит был Семен, архимандрит Спасский, и другой архимандрит, Иаков, и иные многие игумены, попы, дьяконы, клирошане, чтецы церковные и певцы, чернецы и миряне, от юного и до старца…»

Почему же татары секут попов нещадно, ведь выше мы видели, что еще со времен Батыя православная церковь была обласкана оккупантами? Вот именно поэтому! Мы столько для вас, чернорясников, сделали, и какова ваша благодарность? Мятеж! Плохо вам было под нами? Воли захотелось? Ну, так получайте!..

Был перебит весь московский гарнизон, как перешедший на сторону восставших, а также в процессе грабежа погублено великое множество гражданских жителей. Город взят и опустошен.

Что же произошло дальше? Войско Тохтамыша рассыпалось окрест, грабя мелкие городки. Надо же вознаградить солдат за ратный труд. Татарские отряды, как отмечает летопись, «ходили к Звенигороду и к Юрьеву, а иные к Волоку и к Можайску, а другие к Дмитрову». Ходить ходили, но взяли ли и пограбили ли, неизвестно. А вот про Переяславль хронист особо сообщает: туда Тохтамыш отправил «иную рать», город был взят, разграблен и сожжен. Почему? Не потому ли, что на переяславском столе сидел отец Остея?

Теперь посмотрим на тот отряд татар, который пошел на восток от Москвы, к Волоку Ламскому. Этому отряду не повезло. Он неожиданно наталкивается на немалое русское войско, во главе которого стоит двоюродный брат Дмитрия Донского князь Владимир Андреевич. Он вместе с Донским бился на Куликовом поле против Мамая, братья вместе принимали поздравления Тохтамыша с победой. Что же он делает в здешних лесах с войском? И что происходит дальше, после столкновения татарского отряда с русскими? Летопись описывает произошедшее весьма характерно: «Князь же Владимир Андреевич стоял с полками близ Волока, собрав силы около себя. И некие из татар, не ведая о нем и не зная, наехали на него».

Вот тот самый случай, когда впору воскликнуть: «Ты на кого наехал!?» Ибо наехали татары, как говорят уголовники, рамсы попутав, абсолютно без понятия: «не ведая о нем и не зная». Произошла короткая стычка, в которой татары были отброшены и бегом кинулись обратно к Тохтамышу с докладом. Что же сделал хан? Велел собраться и отомстить наглому войску, которое осмелилось напасть на имперских воинов? Нет. Узнав, чье это было войско, и, поняв из доклада, что стычка произошла по незнанию, случайно, Тохтамыш разворачивается и спокойно уходит обратно в Орду. Он не идет биться с Владимиром Андреевичем. Он сделал в Москве все, что должен был, и он уходит. Потому что Владимир Андреевич — союзник Дмитрия Донского, а значит, и его, Тохтамыша.

И тут возникает сразу несколько вопросов:

— Что делает Владимир Андреевич с войском под Волоком, если его вотчина — Серпухов? Почему он не дома?

— Отчего Тохтамыш, идя на Москву, взял штурмом и разорил Серпухов? Зачем он разорил город своего союзника?

Попробуем ответить. У Тохтамыша в его противостоянии против Мамая два союзника — Дмитрий Донской и Владимир Серпуховской. Теперь обоих в их родных городах нет. Они покинули свои пенаты. И оба города Тохтамыш разрушил. А когда бойцы Владимира Серпуховского случайно посекли его воинов, хан не стал мстить, проглотил. На какие мысли это наводит?

Заговор против Дмитрия Донского не мог, естественно, не касаться и его преданных подвассальных, придерживающихся той же проордынской идеологии. Значит, восстание было не только в Москве, но и в Серпухове. Москва охвачена восстанием, князя Дмитрия в городе нет, он собирает войска. Серпухов, как мы только что допустили, также охвачен восстанием, князя серпуховского в городе тоже нет. Только он не собирает войска. Он во главе войска стоит под Волоком. Просто «стоит», как пишут летописцы. Никуда не идет. Зачем стоит? И почему именно там?

А давайте вспомним, что восставшие москвичи ждали прихода какого-то войска. Восстание было пролитовским, значит, войско могло прийти только с запада. Вот его-то и караулил серпуховской князь Владимир Андреевич, стоя к западу от Москвы. По сути, он прикрывал Тохтамыша, пока тот разбирался с Москвой.

Разобравшись с Москвой и подавив мятеж самым жестоким образом, хан развернулся и пошел домой. Через рязанские земли. Нещадно грабя при этом: «Захватил землю Рязанскую и огнем пожег». Удивляться этому не стоит, если вспомнить, что рязанский князь Олег был врагом и Тохтамыша, и Дмитрия Донского — к Куликову полю он спешил, чтобы биться на стороне Мамая, но, как известно, опоздал. Тохтамыш расправился бы с Рязанью еще по пути в Москву, если бы не так торопился. Но вот после сделанного дела он уже не был связан временем и вовсю оттянулся на Рязанщине.

А что сделал Дмитрий Донской, вернувшийся к Москве с войском и увидевший великое опустошение? Официально-парадная версия истории говорит нам, что нашествие Тохтамыша было обычным татарским нашествием на Русь. Тогда прибывший из Костромы с войсками Дмитрий вместе с братом Владимиром и его ратью, наверное, объединились и погнались за Тохтамышем, чтобы свернуть негодяю башку? Нет! Дмитрий идет воевать Рязань! И довершает разгром, который не закончил Тохтамыш: «Князь Дмитрий послал свою рать на князя Олега Рязанского. Олег же со своей дружиной едва убежал, а землю Рязанскую всю захватили и пусту сотворили — пуще ему было, чем от татарских ратей». Дмитрий Донской, как видим, вместе с Тохтамышем громит Рязань! Одно дело ребята делают. Причем Донской еще пошибче Тохтамыша: пуще Олегу Рязанскому было от Дмитрия, чем от татарских ратей!

Вот такая история. Или, точнее говоря, версия. Слово «версия» смущать не должно, поскольку любой взгляд на историю, тем более такую давнюю, есть не что иное, как трактовка событий. И приведенная мною трактовка объясняет все или почти все странности и непонятки произошедшего не в пример лучше официально-парадной версии, в которой Дмитрий Донской значится спасителем Руси от Орды на поле Куликовом. Правда, после своего «спасения» Русь продолжала исправно платить Орде дань; Тохтамыш, поздравивший Донского с победой над Мамаем, вскоре зачем-то пришел разорять Москву, из которой отважный спаситель отечества трусливо сбежал в Кострому, а защищал столицу пришлый князь-литвин, незнамо как в ней оказавшийся (я лично читал предположение одного традиционного историка о том, что Остей, возможно, приехал в Москву… просто в гости к родственникам); затем Дмитрий громит рязанского князя, которого только что погромил Тохтамыш… Вы вольны выбирать любую версию, важно только, чтобы вы знали: у вас есть выбор. И этот выбор у вас никто не вправе отнять.

Глава 4

В жмых

Теперь, развалив или, по меньшей мере, подорвав фундамент пары основополагающих державных мифов русского сознания, самое время взять в руки лупу и внимательно рассмотреть, как же власть в России порабощала народ, формируя то, что за границей часто называют «загадочной русской душой».

Во время вышеупомянутого мятежа на Москве не раз звенел вечевой колокол. Тверская летопись говорит об этом прямо: «Люди сташа вечем, митрополита и великую княгиню ограбили и едва вон из города отпустили». Вече было в Древней Руси вполне распространенным и привычным политическим инструментом народной демократии. Потом оно было задавлено властной вертикалью.

Мы помним, что в начале становления нашего отечества было две Руси. Городская Русь пришлых скандинавских оккупантов и постепенно покоряемый океан лесной деревни. Князь имел полную власть внутри своего двора над своим имуществом и рабами, но не имел таковой над диким деревенским океаном, где жили люди вольные. Это были два полюса. Воля и рабство. И соприкоснувшись, они начали взаимодействовать, как два вещества в пробирке.

…Известно, что наша европейская цивилизация является прямым наследником и потомком Древнего Рима. Многое из того, к чему мы привыкли, на что падает наш взор, что является краеугольным камнем нашей цивилизации, есть наследие и изобретение античности. Вот и давайте плясать от Рима.

В республиканском Риме было две формы власти. Отеческая и общественная. Или, если хотите, внутрисемейная и вне-семейная. Глава семейства, отец пользовался внутри семьи абсолютной властью. Это обозначалось латинским словом dominium, то есть буквально «хозяин дома». Поскольку частная собственность в Риме была священной, от этого проистекало и всевластие господина. Он мог выдать замуж или женить, а также продать своих детей в рабство или даже убить своего собственного сына или дочь, и никто бы слова не сказал, — это же его сын! А вот обратная ситуация — отцеубийство — в головах римлян не укладывалась. В строгом правовом обществе Рима практически не было смертной казни. Высшей мерой социальной защиты и наказания преступника считалось изгнание. Но отцеубийство было тем редким и исключительным видом преступления, за которое следовала смертная казнь. Покусившегося на отца убивали, как собаку, — настолько чудовищным представлялось это преступление. В то время как, повторюсь, сыноубийство не считалось даже проступком. Отец, глава семьи, хозяин дома был абсолютным деспотом. В своем доме он мог все.

А вот общественная власть была сильно ограничена законами. Консула избирали на год. При этом консулов было два, и один мог наложить вето на решение другого. Был аристократический парламент, и были депутаты от народа — плебейские трибуны. Гражданин Рима обладал неотъемлемыми правами, и никто был не вправе ничего сделать римлянину без приговора суда, на котором непременно присутствовали обвинитель и защитник. Когда арестовали апостола Павла и хотели его хорошенько высечь, он заявил, что никто не вправе его ударить, потому что он римский гражданин. И его бить не стали: римских граждан и пальцем тронуть нельзя!..

Все это логично: абсолютная деспотия не страшна в рамках семьи, потому что в семье наличествует естественная животная любовь родителей к детям. А в общественной жизни, где царит равнодушие к чужим людям, где homo homini lupus est, нужны ограничители насилия. Это важный момент, который многими не замечается. Те странные граждане, которые ратуют за государственный патернализм, вожделеют твердой руки Хозяина, Вождя, Бога, на самом деле — психологически незрелые люди, инфанты. Им нужен заботливый любящий Отец. Хозяин дома, который не оставит в беде, поможет, пригреет, приголубит. Но у него тяжелая рука. И он имеет право в любой момент убить — по праву Отца. Именно так ведет себя Господь в глаза христиан — он нас бесконечно любит, и он же нас убивает.

Ратуя за сверхопеку государства, политические инфанты автоматически соглашаются на абсолютную деспотию. Тот, кто кормит тебя с руки, имеет на тебя право. Избыток получаемой в этом случае отеческой любви — обратная сторона той медали, на противоположной стороне которой полнейшее бесправие перед лицом Pater families — Отца семейства. То, что мы любим, к чему привязаны, мы склонны считать своим, неотъемлемым, находящимся в нашем полновластном распоряжении. А вот равнодушие, давая нулевую любовь, предполагает максимальную свободу. В пределах которой никто вас пальцем не тронет…

Это две разные идеологии власти — равнодушная свобода и смертельная любовь. Религиозные люди и коллективисты склоняются, как правило, ко второй, атеистичные и индивидуалистичные — к первой. Более того, сама форма власти воспитывает людей: недаром торжество буржуазной демократии и в Европе последних веков, и в Древнем Риме, который безусловно был буржуазной республикой со всеми ее атрибутами, привело к бурному взлету фактического атеизма. И напротив, авторитарные страны с Отцом во главе проецируют Отца и на небо, что заметно, например, и в авторитарной путинской России.

Вернемся, однако, в Древнюю Русь. Там какое-то время параллельно сосуществовали дикая вольница лесного океана и семейная деспотия князей и князьков, распространявшаяся на то, что они считали отчим домом, — свою семью, своих рабов, свои владения, доставшиеся от отца. Откусывая от этого бескрайнего пирога кусок за куском, а также конкурируя друг с другом, князья, а попросту говоря, главари вооруженных банд рэкетиров, старались распространить на захваченные территории свои представления о власти и собственности. Дело в том, что разделение понятий власти как таковой и собственности как таковой произошло в России довольно поздно. И вообще это разделение нетривиально для наивного сознания. Я властвую над своими вещами, потому что они мои! А поскольку вещами считались и рабы, я абсолютно властвую и над своими людьми тоже. Власть есть собственность, полновластное владение, не так ли?..

Но это не всегда так.

В Древнем Риме раб мог выкупиться из рабства, если заработал достаточно денег. Его деньги не принадлежали его хозяину. В средневековой- Европе гуляла поговорка «вассал моего вассала — не мой вассал». На Руси же самодержец был полновластным хозяином не только своих подданных (даже формально свободных), которых он мог казнить и миловать без суда, но и их имущества, которое мог отнять в любой момент. На Западе после крушения Римской империи понимание разделения власти и собственности тоже на какое-то время было утрачено. Пол Виноградофф в книге «Римское право в средневековой Европе» приводит сохранившийся эпизод беседы Фридриха II с правоведами. Фридрих спрашивает их, не является ли император полновластным «хозяином дома» (в римском понимании) для всей своей империи, в том числе хозяином имущества своих подданных. На что правоведы отвечают ему: нет, он повелитель «только в политическом смысле, но не в смысле собственника». Это первый шаг к понимаю того, что власть — просто слуга народа. Даже власть монархическая, наследственная.

Европа началась с Римской империи. С единого культурно разлинованного пространства. На излете империи в эту уже готовую изложницу влилось христианство и свободно растеклось по ней. Потом настала эпоха безвременья, но семена были посеяны, рукописные источники античности хранились в монастырях, а идеологическая площадка была подготовлена христианским бульдозером под фундамент будущего здания. Память о великом огне, горящем над миром, еще долго светила европейцам, вызывая перманентные попытки восстановить великую империю.

Первая такая попытка была предпринята Карлом Великим, который значительно расширил государство франков, и в 800 году был коронован папой римским на императорство. Этот символический акт как бы подтверждал стремление восстановить Западную Римскую империю. Затем случился второй акт этого великого исторического спектакля: в 962 году возникла Священная Римская империя германской нации, которая объединила земли германцев, франков и Италию. Первый император Священной Римской империи также был коронован папой римским, причем со званием «Император и Август».

Все эти императоры, хоть и не жили в Риме, но короновались именно в нем, поскольку пытались восстановить именно Римскую империю; считалось, что святость их власти проистекает из священного рода Рима. (В Византии, кстати, сильно ревновали, считая, что титул римского императора может носить только константинопольский император. И их можно понять.)

Власть императора в восстановленной империи была ненаследственной, а его должность — выборной. Правда, избирало не все население, а так называемые курфюрсты, то есть владетельные князья, но тем не менее. Вот эта ненаследственная «внешность» власти, которая требует стороннего благословения, и помогла пониманию того, что власть политическая не есть власть над имуществом. Власть политическая — отдельно, в нее избирают и на нее утверждают, а сундуки с добром, доставшиеся по наследству от папеньки, — отдельно.

Затем Европа прошла трудный период феодальной раздробленности, когда фактическую власть и земли разобрали на заплатки европейские феодалы и феодальчики — герцоги, бароны, графы. А болтающийся где-то высоко император или король власть имел только священную, номинальную, юридическую. Фактически же на местах хозяевами были феодалы. Которые вполне довольствовались сложившимся статус-кво: они реально рулят на земле, а король типа формальный хозяин.

То есть Европа двигалась от идеи империи и понимания того, что власть едина и центральна, но не всеобъемлюща.

На Русской же равнине все было наоборот: среди океана крестьянской вольницы сначала возникли торговые крепости викингов, потом началось их расширение до княжеств, потом дробление княжеств на уделы, раздаваемые многочисленным сыновьям. Но все эти князья, князьки и князёчки никогда не имели «царя в голове», то есть идеи центральной власти, — она появилась только с татарами. И после падения татаро-монгольского ига, когда Москва стянула русских, натянув на себя одеяло царя ордынского, над всей Русью воцарился один Пахан с мышлением мелкопоместного князька, а точнее, «хозяина дома», в коем все принадлежит ему и только ему — по праву наследования, вместе с чадами и домочадцами. Раздулся огромный головастик — размером со слона, но устроенный так же примитивно, как и все головастики.

В Европе мелкий феодал мог пойти на службу к крупному, то есть стать его вассалом; при этом стороны брали на себя взаимные обязательства — один нанимается и служит, другой опекает и платит за услуги. Распространенность таких отношений плюс рост городов, обусловленный урожайностью и породивший свободное и экономически самостоятельное население, плюс историческая память о правовом римском обществе возродили в Европе институт права.

В восточной Руси ничего этого не было. Но только в восточной! Любопытно, что в западной Руси, то есть в Великом княжестве Литовском, географически примыкающем к Европе, договорной вассалитет западного типа существовал. Договоры между отдельными русскими князьями и великим князем Литовским сохранились. Но их никогда не существовало на востоке Руси. Здесь боярин, то есть микродворянин, не был обязан служить князю. Но поскольку сохранить независимость мелкому в окружении крупных сложно, ему приходилось все-таки искать себе «крышу». Однако никаких взаимных обязательств это за собой не влекло. У подвассального боярина не было никаких прав, кроме права ухода от одного князя к другому, зато он мог сделать это в любой момент. Это была его единственная свобода. Но, как верно замечает Пайпс, «свобода, которая не зиждется на праве, не способна к эволюции и имеет склонность обращаться против самой себя». В результате, когда всё было стянуто под одного Хозяина всея Руси и переходить стало просто некуда, внезапно оказалось, что у дворян уже не осталось вообще никакой свободы.

Но первым русским царем стал все-таки монгол. И именно этот покоритель (уже второй по счету оккупант — после викингов) наложил азиатский отпечаток на управление в покоренном улусе. Как уже было сказано, монголы не рассматривали скудный русский лес как пригодную для колонизации территорию. Они просто выжимали все возможные соки из своего приобретения, доверив сам процесс выжимания местной полицейской власти, которая, по сути, ничем не отличалась от оккупационной, поскольку работала на нее, а в случае плохой работы лишалась последней путем аннулирования ярлыка на княжение или попросту усекновения головы. Это был естественный отбор на худших, в котором выиграли московские князья. Едва где вспыхивало антитатарское восстание, они тут же бросались его подавлять, как это сделал, например, Иван Калита, который, прознав про антиордынское восстание в Твери, тут же бросился в Орду и вернулся оттуда с татарским войском. Усилив басурманских карателей своими отрядами, московский князь буквально опустошил Тверскую землю. За что и получил от монголов звание гауляйтера всея Руси с правом сбора дани для оккупантов. Достойный продолжатель дела своего предка — Александра Невского!..

«Русская жизнь неимоверно ожесточилась, — пишет тот же историк, — о чем свидетельствует монгольское или тюркско-татарское происхождение столь великого числа русских слов, относящихся к подавлению, таких как «кандалы», «нагайка», «кабала»… В те годы основная масса населения впервые усвоила, что такое государство: оно забирает все, до чего может дотянуться, и ничего не дает взамен, и что ему надобно подчиняться, потому что за ним сила. Все это подготовило почву для политической власти весьма своеобразного сорта, соединяющей в себе туземные и монгольские элементы и появившейся в Москве, когда Золотая Орда начала отпускать узду, в которой она держала Россию».

Так велик был авторитет татар, так велико было почтение русских князей перед царем ордынским и его великой империей, что и столетия спустя, уже после ослабления ордынской хватки, русские правители считали ордынцев законными наследниками Руси. Русь относилась к Орде примерно так же, как римская провинция к Риму или современная Тверь к Москве, — она ощущала себя частью огромного единого целого. Наверное, этот тезис не будет воспринят читателем с должным вниманием, если не рассказать одну странную историю. Расскажу, нам спешить некуда…

Этот эпизод из нашей отечественной истории покрыт мраком и полон загадок. Историки знают только фактуру, канву событий — что именно случилось, но не знают почему. А случилось следующее.

Жил-был на Руси царь Иван IV, он же Иван Грозный. Который, кстати говоря, стал «царем» только после того, как завоевал Казань и Астрахань. Факт сам за себя говорящий — одолел царя татарского, сел на его трон, взял себе его титул. А до этого Иван был скромным «князем всея Руси». Так вот, однажды Иван Грозный по какой-то загадочной причине отрекся от престола. И посадил на свой трон некоего Симеона Бекбулатовича. Так Симеон стал царем и повелителем Руси, а Иван IV превратился в удельного Московского князька под ним. Он не только слез с трона, но и съехал из Кремля.

Все было «по-взрослому». Симеон был венчан на царство, а князь Иван писал царю Руси Симеону униженные челобитные: «Государю Великому князю всея Руси Симеону Бекбулатовичу Иванец Васильев… челом бьют, чтоб еси, государь, милость показал…»

Правда, царем Руси Симеон Бекбулатович пробыл недолго, всего около года. Потом безумный Грозный его сместил и, по некоторым данным, ослепил. Историки спорят, зачем это было сделано. Версии высказываются разные, порой самые экзотические. Например, такая. Гадалки предсказали, что царь помрет скоро, вот Грозный и решил обмануть судьбу, посадив царем куклу. Есть идея, что он решил бежать в Англию, вот и отрекся. Правда, идея эта довольно странная. Но есть и другая — «уйдя с работы», Грозный решил выдвинуть свою кандидатуру на польский трон, поскольку аккурат тогда в Польше проходили выборы короля местной аристократией. Однако и эта версия довольно смешна и также никакими историческими данными не подтверждается. Прочие версии перечислять не стану, поскольку дело не в причинах, которые заставили Ивана поменяться местами с Симеоном. А в том, почему именно с ним.

Дело в том, что Грозный считал Симеона законным претендентом на свой престол.

Обратите внимание: после того как Иван Васильевич и Симеон Бекбулатович поссорились и Грозный вернулся на царский трон, он своего ставленника ослепил. Не голову отрубил, и не четвертовал, и не содрал кожу живьем, не расстрелял из луков, хотя на подобного рода штуки Иван был горазд. Ослепил!.. Данная неприятная процедура обычно применялась к особам царских кровей, которых по каким-либо причинам не поднимается рука убить. Это первый примечательный факт.

А вот второй. Когда Иван Грозный умер, на трон воссел Борис Годунов. И все бояре целовали крест, клятвенно обещая Борису, что «царя Симеона Бекбулатовича и его детей и иного никого на Московское царство не хотети видети…» Ни самого Симеона, заметьте, ни его детей. Дети, понятное дело, наследники Симеона. А «царь» Симеон кто? Почему к нему такое серьезное отношение — и со стороны Ивана, и со стороны Бориса?

В те времена в делах престолонаследия люди были крайне щепетильны. Поэтому давайте посмотрим, кем же был этот Бекбулатович. А был он правнуком золотоордынского царя Ахмата. То есть прямым потомком Чингисхана. А поскольку Русь принадлежала Орде, была, если хотите, вотчиной царей ордынских, стало быть, претензии Симеона на престол были неубиенными. Он был законный наследник империи! В его жилах текла кровь самого Чингисхана! И столь серьезное отношение московских правителей к этому вопросу, а также тот факт, что Грозный стал царем только после завоевания Казани, говорит о том, что политически Москва рассматривала себя как наследницу империи, то есть Орды. У империи и калькировались методы организации жизни — как наиболее привычные. А какие у азиатов методы?

«Русский словарь, — продолжает Пайпс свои этимологические изыскания, — хранит отчетливые следы этого влияния. Слово «казна» есть прямое заимствование из языка татаро-монголов, равно как и понятие «деньги» и «таможня»… Связывавшая Москву с провинцией «ямская служба» была тем самым монгольским «ямом», но под другим начальством… Возможно, самым важным, чему научились русские у монголов, была политическая философия, сводившая функции государства к взиманию дани (или налогов), подержанию порядка и безопасности и начисто лишенная сознания ответственности за общественное благосостояние».

И никакой самостоятельности на местах! Присоединение какой-либо области к центру сопровождалось механическим переносом двора местного князя в столицу и его преобразование в приказ или, иначе говоря, «министерство» по управлению вновь присоединенной областью из центра. Властная вертикаль!.. Так формировалась знаменитая русская бюрократия, формировалась, разрушая властные структуры внутри присоединенных к Москве земель, поскольку все нити управления вытягивала на себя, обрывая горизонтальные связи на местах. Все решалось только через центр.

В результате на Руси сложилась репрессивная власть на манер привычной князьям ордынской, основной задачей которой было давить народ, прессуя его в жмых. А основной психологией и управленческим стилем московских князей и царей, прошедших долгий селекционный отбор Орды, на долгое время стала психология деспота. Освободившись от господства Орды, русские князья сами стали Ордой для собственного народа. Они умели осуществлять оккупационную политику и после падения власти Орды продолжали ее уже в своих интересах.

Москве очень хотелось быть Третьим Римом; цари даже начали рисовать свои родословные от самого Августа и считали, что Рим передал эстафету Византии, а та — Москве. Но духовно ближе московским царям был не Рим, а Сарай. Уже упомянутый Иван Грозный, который мог по первой прихоти лишить жизни любого холопа и дворянина, а также запросто отнять У любого все его имущество, и представить себе не мог, что может быть иначе. Более того, правителя, который был не в состоянии отнять у дворянина поместье или у купца товары, Грозный за правителя, равного себе, не считал. В 1570 году он написал английской королеве Елизавете довольно надменное письмо, в котором брезгливо укорял разочаровавшую его правительницу Англии: «Мы чаяли, что на своем государстве государыня и сама владеешь… И мы потому такие дела и хотели с тобой делать. А у тебя мимо тебя люди владеют и не токмо люди, но и мужики торговые… ищут своих торговых прибытков». Разве можно такое терпеть?!.

Политолог XVI века Жан Бодин писал, что есть два типа монархий. Монархия европейского типа, в которой «корона» есть не что иное, как страна, а вовсе не король, и король тут лишь наследственный правитель. И есть монархии восточного типа, где «король является хозяином имущества и личности своих подданных» и владеет ими, как хозяин дома рабами. Бодин приводил примеры таких стран — Османская империя и Московия. При этом он добавлял, что европейцы подобных режимов не потерпели бы.

Первые идеи о том, что властитель страны не есть ее собственник, появились у нас только в XVII веке — на тыщу лет позже, чем в постримской Европе. Но всходы из этих семян-идей на холодной русской почве взросли весьма чахлые. Их по сию пору затмевает уже подсохший, но все еще крепкий сорняк властной вертикали.

Академик Пивоваров рассказывал, что, прочитав впервые ельцинскую конституцию, которую принимали взамен отжившей свое советской, он поразился ее схожести с первой конституцией 1809 года, проект которой написал Михаил Сперанский. Конституция Сперанского принята не была, но на ее основе была разработана и принята в 1906 году первая российская конституция, дарованная народам России Николаем II. А после революции и отречения царя начали спешно готовить для утверждения Учредительным собранием другую конституцию — демократическую, но очень похожую на монархическую.

— Та конституция была такой же, как у Сперанского, — говорил Пивоваров, — только вместо монарха туда был вписан президент. О ельцинской же конституции 1993 года по какому-то ослепительному незнанию своей истории многие юристы говорят, что она якобы списана с американской или с французской. Полная ерунда, ельцинская конституция — практически тот же самый документ, который готовили к Учредительному собранию 1918 года. И там прописано, что вместо «наследственного» царя мы получаем президента. То есть получается «выборное самодержавие» — мы с вами идем и выбираем царя… Так и вышло. Борис Ельцин 31 декабря 1999 года отрекся от власти. А перед этим сказал, что передает власть преемнику. Тогда Владимира Владимировича Путина никто не знал, таких, как он, было много. Но 20 марта были выборы, и на них Путин получил 67 % голосов. Вновь сработал принцип «центричности власти», вновь стало понятно, что Россия не может без одного вождя… А что сделал Владимир Путин? В августе 2004 года он встречался в здании МГУ со своими доверенными лицами. И сказал: «Я обязуюсь вырастить обществу наследника». Любая европейская конституция предполагает разделение власти на три ветви: исполнительную, законодательную и судебную, согласно идее Монтескье. И в России тоже есть разделение власти. Но «изюминкой» конституции Сперанского стало то, что одна власть не вписывается в систему разделения. Она над ней — это царская власть. Несмотря на то, что существует разделение властей, царская власть ничем не ограничена. Так было в Конституции 1906 года, так было и в Конституции, подготовленной юристами Временного правительства к Учредительному собранию. И так же Сергей Алексеев, член-корреспондент РАН из Екатеринбурга, и Сергей Шахрай (он был вице-премьером в правительстве Ельцина) — два юриста, два доктора юридических наук — написали «Конституцию Ельцина». Я спросил потом у Шахрая, читал ли он конституцию Сперанского. Он ответил, что нет. Все получилось само собой. Как продолжение русской традиции… Даже партийная система у нас имеет иное наполнение, нежели на Западе. Идея создания партии нового типа, которая сосредоточит в своих руках всю власть, принадлежит Ленину, он писал об этом в работе начала XX века «Что делать?». Но одновременно с созданием первой Государственной Думы генерал Трепов выдвигает идею создания партии власти, которая включала бы элиту, богатых людей и владельцев средств массовой информации, — чтобы Дума была управляемой. И сейчас мы снова имеем в Думе партию власти. Ничего подобного нет ни в одной стране мира…

Отдав должное наблюдательности академика Пивоварова, приведу небольшой отрывочек из воспоминаний Анатолия Черняева, помощника М. С. Горбачева. Думаю, он будет к месту:

«Вчера в 10.00, будучи на работе, смотрел по ТВ коронацию Ельцина. Это не просто новая власть, даже не только новая государственная структура. Это смена системы… В речи актера и депутата Басилашвили, написанной «лейтенантами» Ельцина, есть Владимир Святой-Креститель, есть Сергий Радонежский, есть Петр Великий и Екатерина II — создатели Российского государства… М. С. решил выступить после гимна («Славься, наш русский царь»), колокольного звона и заключительной речи Ельцина».

Ну, а теперь, после этого небольшого, но полезного экскурса в новейшую историю, вернемся снова в Древнюю Русь. Сложившийся еще при татарах бюрократический аппарат для взимания дани, который теперь действовал в интересах собственной верхушки, продолжил линию на закрепощение населения — и не только крестьян, но и дворян. Какое-то время у них еще сохранялась практика менять господина. Но эта практика все более и более становилась теорией. Московские князья стали препятствовать свободному переходу служилого люда еще до Куликовской битвы. Их потомки еще больше закрутили гайки, начав выстраивать систему круговой поруки, когда при поступлении на княжескую службу дворянин не просто присягал новому хозяину, но и целовал крест, обещая не покидать его. А окружающие его служивые люди подписывали поручение за нового члена «семьи», причем, как отмечают историки, «число поручителей иногда заходило за сотню». Таким образом, при «предательстве» одного страдали все. Формально право уйти со службы у боярина было, в договоре оно прописывалось, но поскольку издревле на Руси жили не по писаным договорам, а «по понятиям», де-факто дворянин тоже оказывался «крепостным».

Расширение Московии совершенно выхолостило даже теоретическую возможность для дворян покинуть Главного. Какое-то время еще можно было утечь в Новгород или в Литву. Но потом и Новгород был испепелен, а переход на Запад стал считаться изменой, поскольку в 1386 году Литва приняла католичество. Кроме того, был установлен принцип обязательности государевой службы. Хочешь иметь «бизнес» в Московии — работай на государство, то есть на государя. Не хочешь — пеняй на себя…

Глава 5

Дутый всадник

Говорят, в кабинете у Путина висит портрет Петра I. Не удивлюсь, если так. Они чем-то похожи. Ну хотя бы тем, что оба из Санкт-Петербурга. Правда, один там родился, а другой этот город родил… Возможно, если бы Путин знал о Петре больше, он, разочаровавшись, снял бы его портрет со стены. В конце концов, чем Путин хуже Пушкина или, на худой конец, Льва Толстого? А те прошли именно такой путь — от обожания до резкого неприятия. Оба светила русской словесности безудержно славословили Петра, поддавшись настроениям школьной программы. Но когда они сами начали изучать документы той эпохи, чтобы написать книгу о великом реформаторе, настроение у обоих резко изменилось. Пушкин писал потом, что указы Петра писаны кнутом, а Толстой и вовсе называл его «осатанелым зверем» и «великим мерзавцем».

Петр I — один из главных мифов нашей истории. О нем снимают патриотические фильмы, его медный всадник гордо вздымает лошадь над Северной Пальмирой, а школьники заученно бубнят про «окно в Европу». Миф о великом реформаторе нам вбивают со школьной скамьи, и он так крепок, что выбить его оттуда — непростая задача. Но благородная…

Царь Петр из фильмов и учебников столь велик и прекрасен, что порой вместо номера к его имени приставляют «Великий». За пару дней до написания этих строк мне довелось побывать в одной военной академии, которая носит имя Петра. Полное название этого учреждения выглядит совершенно сюрреалистично: «Военная Орденов Ленина, Суворова и Октябрьской революции академия Ракетных войск стратегического назначения имени Петра Великого». Тут тебе и революция, и враг царизма Ленин, и царский сатрап Суворов, и царь по кличке Великий. В этом названии, как в маленьком осколке зеркала, отражается вся историческая шизофрения, царящая в голове современного россиянина. Впрочем, быть может, это никакая и не шизофрения, а норма для России, поскольку при всей внешней противоположности царей и революционеров, в них было нечто общее — самодержавность. Все они делали одно дело — толкали Россию подальше от цивилизации и свободы.

С детства мы приучены, что Петр I был очень прогрессивным царем. Он завел в отсталой Руси европейские порядки — иноземные одежды, курительные трубки, металлургические заводы, флот. Он реформировал армию, перестроив ее на иностранный лад. Он разбил шведов, взял Азов, сбрил боярам бороды, основал Петербург и вообще дал тормозной России мощный пинок под зад в сторону Европы. При этом сам Петр однажды признался: «Нам нужна Европа на несколько десятков лет, а потом мы к ней должны повернуться задом». То есть отношение к Европе у него было как у современных диковатых мусульман, — они всеми силами стремятся эмигрировать в Европу, поскольку телесным естеством понимают: жить в Европе хорошо. Но умом они Европу ненавидят, стремясь превратить ее в привычный кишлак. Когнитивный диссонанс разрывает дикарей — установки, вбитые с детства, противоречат реальности, разрушая личность.

Однако по факту никакого толчка вперед Петр России не придал, и практически все его успехи и достижения — дутые. А итоги его правления — отрицательные. Петр Великий пинками своих ботфортов отбросил Россию в прошлое. А ведь она только-только начинала поднимать голову…

Россия шла по той же неизбежной цивилизационной траектории, что и Европа, но с опозданием. Это отставание русской элитой замечалось и было предметом перманентной рефлексии. Однако все попытки догнать Европу ускоренным темпом раз за разом проваливались, поскольку осуществлялись теми же методами, которые и обуславливали российское отставание. Кнутом нельзя освободить… Невозможно заставить ребенка расти быстрее, таская его за уши. Зато можно уши оторвать.

С чего же начать рассказ о великой трагедии, в которую впихнул нашу страну царь «Великий»? При монархическом правлении, тем более таком полновластном, как в России, личность правителя накладывает неизбежный отпечаток на всю страну. Поэтому начнем именно с личности Петра.

Высокий, худой, очень сильный физически, агрессивный, запойный алкоголик с маленькой головкой. Крайне жестокий, сифилитик, склонный к педерастии. Пучеглазый. Припадочный… Это если вкратце. А теперь в подробностях.

Образован Петр был крайне плохо. Собственно, его и не учили толком ничему, поскольку все внимание было отдано наследникам престола — Федору и Софье. Но волею судеб на троне оказался именно он — недоучившийся переросток, сбегавший от своего вечно пьяного воспитателя Никиты Зотова, который был мелким служащим в одном из царских приказов. Никитку двинули на воспитательную ниву исключительно за хорошее знание Священного Писания. Вот этому Никитка и учил Петра. При этом сам Петр учиться не желал, ему больше нравилось бегать с потешными солдатами. Да и в дальнейшем он мог здорово выточить на станке какую-нибудь деревяшку или славно помахать топором. А вот писал всю жизнь с ошибками. Работяга, но не профессор. «Казалось, природа готовила в нем скорее хорошего плотника, чем великого государя», — писал историк позапрошлого века Ключевский. И добавлял: «С детства плохо направленный нравственно и рано испорченный физически, невероятно грубый по воспитанию и образу жизни, бесчеловечный…»

Порой на Петра накатывала какая-то дьявольская ярость, которую он не мог контролировать. Тогда он набрасывался на людей и бил их кулаками и ногами. Кроме того, ему, по всей видимости, нравился запах крови. Петр сажал на кол и наблюдал за мучениями, заботливо надев на посаженного шапку и шубу — чтобы не замерз раньше времени. Он лично принимал участие в допросах с пристрастием и пытал людей, показывая палачу, как правильно рвать ноздри щипцами или выдирать клещами зубы. Если Петру во время пирушки казалось, что кто-то из его гостей плохо ест или мало пьет, он мог силой влить ему в глотку уксус или кубок вина. Нажравшись, Петр вскакивал на стол и начинал плясать вприсядку среди посуды, громыхая ботфортами.

Однажды в Голландии, за что-то осерчав на двоих людей из своей свиты, Петр стал требовать у голландцев топор и плаху, чтобы тут же собственноручно казнить провинившихся. Шокированные голландцы еле-еле отговорили его от этой дикой затеи. В той же Европе, посетив вместе со свитой анатомический театр, Петр с удовольствием смотрел, как препарируют труп. Некоторым из его свиты стало дурно, что вполне естественно для неподготовленных людей. Увидев это, Петр рассвирепел, схватил своими железными ручищами бледных спутников за шею, нагнул к трупу и заставил зубами рвать мышечную ткань.

Легкие эпилептические припадки, которые порой накатывали на самодержца, разные специалисты объясняют по-разному: кто детскими психологическими травмами, кто — алкогольной эпилепсией. А на мой взгляд, этиология его психического нездоровья не важна. Важно то, что на троне российском в очередной раз сидел ненормальный. Не в первый раз и не в последний…

Что же натворил этот больной с Россией? Начнем по порядку…

Действительно ли Петр реформировал армию, заведя полки по иноземному образцу? Обывателю это представляется так. Раньше было дворянское ополчение (рыцарская конница в русском варианте) и стрельцы в красных длиннополых кафтанах, с секирами, в смешных шапочках, напоминающих колпаки. А потом пришел Петр и заменил устаревших стрельцов на модных солдат в треуголках.

Стрельцов у нас обычно рисуют с бердышами (секира на длинном древке), хотя из самого названия ясно, что они были вооружены еще и огнестрельным оружием — сначала фитильным, потом кремневым. Но главное, стрелецкое войско было войском наемным, добровольческим. Стрельцы по способу существования напоминали казаков, то есть в мирное время они занимались мирным трудом — в основном ремеслами или мелкой торговлей. В стрельцы поначалу набирали людей, как тогда говорили, «гулящих», то есть свободных. В дальнейшем служба стала почти полностью наследственной — стрельцами становились сыновья стрельцов. Таким образом, сложилось целое сословие, или каста военных.

Стрельцы получали жалованье из казны — аж по пять рублёв в год! — и жили в стрелецких слободах. У них были свои огороды; кроме того, стрельцы имели определенные льготы в виде освобождения от судебных и налоговых пошлин, а также получали хлебное и вещевое довольствие. Помимо зерна и сукна им выдавалась еще и соль. (Что, кстати, весьма немаловажно! Соль тогда была «белой валютой». Между прочим, при Петре налог на соль подскочил на 100 %, и в результате многие просто не могли себе позволить подобной роскоши. А к чему приводит дефицит натрия в организме, можете узнать из учебника физиологии.)

В мирное время, чтобы служивый люд не простаивал, стрельцы занимались также охраной правопорядка и пожарной охраной. Во время войны, правда, проводились дополнительные наборы, когда в ополчение забирали крестьян — по одному на определенное количество крестьянских дворов. Но костяк войска был профессиональным. Командовали стрельцами десятники, пятидесятники и сотники. Они получали уже по пятнадцать рублей. Любопытно, что примерно с середины XVII века на должность сотников, то бишь на «офицерские» должности, стали назначать не только боярских детей, но и талантливых рядовых, отличившихся по службе.

Конечно, сама организация и тактика ведения военных действий по мере совершенствования вооружений меняется, и начиная с какого-то момента русское войско тоже потребовало реорганизации. Только началось это не с Петра, а гораздо раньше. Во время Русско-польской войны Смутного времени воевода Василия IV Михаил Шуйский увидел, как лихо действуют шведская и немецкая пехота, приметил новинки в организации их войска и решил переформатировать русское войско по европейскому образцу. Он набрал крестьян и отдал их в обучение бельгийскому офицеру, который учил мужиков держать строй и обращаться с оружием. Не буду вдаваться в технические детали обучения и описывать различия в тактике боя стрельцов и новых соединений, скажу лишь, что европейская военная наука пошла на пользу, позволив русским войскам «нового образца» одержать ряд побед над поляками.

Чуть позже глава Пушкарского приказа Анисим Радишевский написал первый в истории нашей страны воинский устав — «Устав ратных, пушечных и других дел, касающихся до воинской науки». Сей замечательный документ вводил новые рода войск — части «иноземного строя», а именно солдатские полки, драгун, гусар, — а также новые воинские звания. Теперь в русской армии были не только десятники и сотники, которые командовали «старыми» соединениями, но и поручики, майоры, генералы, командовавшие реформированными на евроманер частями.

Иными словами, к моменту воцарения Петра русская пехота уже на две трети состояла из «иноземных полкой», обученных иностранцами (полки нового строя насчитывали 78 тысяч человек, а стрельцов было всего 17 тысяч). И повзрослевший Петр вовсе не ликвидировал, как полагают многие, стрелецкие части. Да, у него была такая попытка после стрелецкого бунта. Но столкнувшись с неприятелем и увидев стрельцов в деле под Нарвой и Азовом, он затею о расформировании стрелецких частей оставил. И стрелецкие части были в армии почти до самой смерти Петра, лишь постепенно вытесняясь солдатскими полками.

Настоящая «заслуга» царя-реформатора состоит не в заведении полков «иноземного строя» в русской армии. И не в том, что Петр переодел солдат в европлатье и ввел в армии новые звания. А в том, что он постепенно сменил наемную армию на рекрутируемую. Стрельцы в армию нанимались сами. Солдат же в нее забривали. У прежних государей в армии служили свободные люди — за зарплату и привилегии. У Петра в армии служили рабы — за пайку. Солдат в петровской армии клеймили, как скот. Да они и были скотом, человеческим стадом, без прав и надежды.

За малейшее ослушание там могли убить: более ста видов проступков со стороны солдата карались смертной казнью, которая производилась «застрелением, мечом, виселицею, колесом, четвертованием и огнем».

Самих рекрутов не только клеймили, их заковывали в цепи и гнали к месту сбора, чтобы не разбежались. Кормежка и условия содержания заключенных (а как их еще назвать?) были столь ужасными, что армия стала буквально пугалом для российских крестьян. Она немногим отличалась от концлагеря. Солдаты от гнилой кормежки и холода мерли, как мухи. На одного погибшего в бою в петровской армии приходилось двое умерших от болезней.

Об этом писал и сам Петр в письме чиновнику, ведающему набором рекрутов: «Как, ваша милость, сие получишь, изволь не помедля еще солдат, сверх кои отпущены, тысячи три или больше прислать в добавку, понеже при сей школе много учеников умирает».

Не зря секретарь австрийского посла в России Иоганн Корб, написавший в конце XVII века книгу «Дневник путешествия в Московию», назвал петровские полки «сбродом самых дрянных солдат». Все, кто мог и хоть на копейку ценил себя, из такой армии бежали. Но вместо каждого беглого или умершего от нечеловеческих условий содержания та же деревня обязана была поставить еще одного рекрута. Солдат Петр не ценил, относясь к ним как к расходному материалу. Товар бесплатный, чего его ценить?

Надо сказать, современная российская армия, которой солдаты тоже достаются бесплатно, их точно так же совершенно не ценит. И условия содержания в российской армии начала XXI века не сильно отличаются от века XVII-гo, если газеты с завидной периодичностью сообщают, как в N-ской части целая рота солдат слегла с пневмонией или из-за отсутствия отопления в казарме, или по причине того, что офицерам зимней ночью вздумалось выгнать солдат в одних трусах на плац в воспитательных целях. То, что достается даром, никогда не ценится.

«Иные с охотой хотели бы идти на службу, но, видя сначала над братией своей такой непорядок, в великий страх приходят», — это сказано о петровской армии.

«Я бы пошел в армию, поскольку, в принципе, там интересно, оружия много, но только не в такую, как у нас, которая больше на концлагерь похожа», — а это сказал мне мой племянник Антон.

История повторяется…

Кстати, слова о том, что «иные с охотой хотели бы идти на службу…», написал не какой-нибудь недружественный, но внимательный иностранец петровской эпохи. Это фраза из инспекционного доклада Военной коллегии. Коллегия проинспектировала обстановку в армии, после того как в 1718 году наконец-то решили разобраться, отчего в армии 45 тысяч рекрутов недобрано, а 20 тысяч припустили в бега… Вот абзац из этого любопытного документа целиком:

«Когда в губерниях рекрутов сберут, то сначала из домов их ведут скованных и, приведши в города, держат в великой тесноте, по тюрьмам и острогам немалое время и, таким образом еще на месте изнурив, отправят, не рассуждая по числу людей и далекости пути с одним и то негодным офицером или дворянином, при недостаточном пропитании, к тому же поведут, упустив удобное время, жестокою распутицей, отчего в дороге приключаются многие болезни и помирают безвременно, а всего хуже, что многие и без покаяния; другие же бегут и пристают к воровским компаниям — ни крестьяне, ни солдаты, но разорители государства становятся. Иные с охотой хотели бы идти на службу, но, видя сначала над братией своей такой непорядок, в великий страх приходят».

Не хотел бы я больше переключаться с рабской петровской армии на рабскую современную, но не могу, поскольку параллели с современностью, черт бы их драл, лезут сами!

Всем известно, что в 1941 году товарищ Сталин учредил в РККА так называемые заградотряды, которые располагались в тылу наших войск и открывали огонь из пулеметов по своим отступающим войскам, карая их таким образом «за трусость». Но это не было изобретением Сталина. Отряды, стреляющие в собственные отступающие войска, ввел в русской армии Петр I.

История повторяется…

А взять расходы на оборону! Аграрные государства львиную долю бюджета тратят на армию и ведение боевых действий. Так, например, Византия, идеологическим продолжателем которой считала себя Русь-Россия, тратила на войну от 80 % (ок. 300 г.) до 65 % бюджета (842 г.) По мере развития технологий эта цифра, как видите, имеет тенденцию к снижению. Предшественник Петра I на русском троне царь Федор Алексеевич тратил на армию 46 % казны. Но в эпоху петровского милитаризма траты государства на армию выросли и стабильно превышали 70 % ВВП, в отдельные годы пиково взлетая до 96 %.

Один из отечественных историков поделился следующим наблюдением: если из любимого детища Петра I — Санкт-Петербурга — изъять все здания и памятники, связанные с армией и чиновничеством, от города практически ничего не останется. В эпоху Петра и далее, писал он, «не армия была при государстве, а государство при армии». Петр перевел на военные рельсы всю страну. Специалист по петровской эпохе Николай Павленко писал, что даже «учебные заведения, созданные при Петре, напоминали казарму, а учащиеся — рекрутов».

И сразу же скажем об СССР, милитаризация в котором достигала уровней, феноменальных для современного мира.

Там тоже все стояло на военных рельсах. Своего рода Табель о рангах, то бишь государственные звания были введены даже для артистов! И по сию пору наши служители Мельпомены гордятся ими — «народный артист», «заслуженный артист». Смешно… Но совершенно не смешно то, что советский ВПК потреблял 95 % алюминия, 95 % всей вычислительной техники, 90 % выпускаемых в стране дизельных двигателей. На его долю приходилось 80 % всего научного потенциала страны, 80 % продукции машиностроения, 60 % всей стали и чугуна… СССР выпускал танков в 2,3 раза больше, чем США, в полтора раза больше истребителей, в три раза больше подлодок, в 12 раз больше пушек, в 15 раз больше баллистических ракет… На войну работала вся экономика, а выпуск гражданской продукции осуществлялся по остаточному принципу. Выпуск вооружения составлял до 80 % ВВП страны.

История повторяется…

Но, может быть, Петр, раздувая армию, руководствовался принципом «не хочешь кормить свою армию, будешь кормить чужую»? Этим принципом у нас вообще любят оправдывать милитаризацию. Однако возникает резонный вопрос: а при таких тратах на оборону, достигающих порой 96 % от всего бюджета, может быть, как раз выгоднее было бы кормить чужую армию? Вряд ли с чужой будет хуже. Хуже уже просто некуда! Какая разница между оккупационной армией и петровской, если Петр I, по сути, оккупировал свою собственную страну? Это не шутка и не публицистическое преувеличение. Это постыдный факт нашей истории. Петровские полки, которыми он заполонил империю, вели себя в местах расквартирования в точности так же, как ведут себя оккупанты в чужой стране.

Так как хваленая петровская армия обладала крайне низкой боеспособностью (о чем мы еще скажем пару слов), Петр, компенсируя ее ужасающее качество количеством, развел столько полков, что они легли тяжким бременем на страну. А поскольку гражданский бюрократический аппарат петровской власти был так же неэффективен, царь использовал для управления страной армию. Армейцы заменили даже судейских, вовсю отправляя на местах суд скорый, но не всегда справедливый. Кроме того, командирам полков было поручено осуществлять «присмотр» за гражданской властью, то есть за губернаторами.

Армия собирала налоги, выписывала крестьянам паспорта, если тех вдруг нужда припирала уйти на заработки в город. (Кстати, при Сталине, как вы помните, крестьяне тоже были закрепощены, паспортов точно так же не имели и должны были испрашивать их для перемещения по собственной стране. История, мать ее, повторяется!..)

Ну, суд и выписывание бумаг еще ладно, но как же армия справлялась со сбором налогов? Да по-армейски! С помощью карательных экспедиций. Ключевский писал об этом так:

«Полковые команды, руководившие сбором подати, были разорительнее самой подати. Она собиралась по третям года, и каждая экспедиция длилась два месяца. Шесть месяцев в году села и деревни жили в паническом ужасе от вооруженных сборщиков, содержавшихся при этом на счет обывателей, среди взысканий и экзекуций. Не ручаюсь, хуже ли вели себя в завоеванной России баскаки времен Батыя».

Пьяная солдатня, которую насильно вселяли на постой к гражданским лицам, превращая дома обывателей в нечто среднее между казармами и коммуналками, вела себя с населением собственной страны абсолютно по-хамски. Да и офицеры были не лучше: «При квартирах солдаты и драгуны так несмирно стоят и обиды страшные чинят, что и исчислить их неможно. А где офицеры их стоят, то еще горше чинят… И того ради многие и домам своим не рады, а в обидах их никакого суда сыскать негде».

Один из провинциальных начальников строчит жалобу в столицу: «Офицеры обычно знать не хотят местное начальство, грубят и дерзят воеводе, а когда воевода пожалуется полковнику, то это хорошо, если полковник грубо ответит, что это не дело воеводы судить поведение господ офицеров; а то пошлет команду, отберет у воеводы шпагу, посадит его под арест, яко сущего злодея…»

Историк А. Буровский так описывает поведение петровской армии на собственной территории:

«В Костроме полковник Татаринов выгнал за город членов городского магистрата.

В Коломне генерал Салтыков бил бургомистра смертным боем.

Другого коломенского бургомистра некий драгунский офицер велел высечь, и его солдаты ревностно выполнили приказ.

В Пскове солдаты застрелили члена ратуши, а бургомистра били так, что он от побоев помер.

Впрочем, продолжать можно долго, едва ли не до бесконечности».

Буровский закончил, а я продолжу…

Петр на деле установил в России военно-полицейский режим. Это была самая настоящая хунта. Беспредел. Всевластье погон, неподконтрольных судебной системе. Несчастные жители города Вятка писали жалобу на действия офицера, присланного Петром для догляду: «Приходит в канцелярию пьяный не в указанные часы… А нам не объявляя вины и без всякой причины, держит под арестом почасту, а другим временем и скованных, и, забрав вятских обывателей, как посадских, так и уездных лучших людей… держит под земскою конторой за караулом и скованных, где прежде сего держаны были разбойники, и берет взятки». Не правда ли, напоминает наши времена, когда государевы люди в погонах крышуют бизнес, отправляют бизнесменов в тюрьму по надуманным обвинениям и вымогают взятки?

История повторяется…

Вывод: армия Петра I, призванная защищать отечество, превратилась в оккупационную армию, которая это отечество разоряла и всячески притесняла. Результат был плачевным. Миряне от такой армии бежали, как от огня, покидая насиженные места. Буровский приводит такой факт: в Казанской губернии ушли в бега 13 тысяч гражданских лиц, на коих было возложено содержание полка. И это произошло всего за два года расквартирования. А документы Сената бесстрастно сообщали: «…российские крестьяне разоряются и бегают не только от хлебного недорода и подушной подати, но и от несогласия офицеров с земскими правителями, а солдат с мужиками».

Может быть, новая петровская армия хотя бы неплохо показала себя на поле боя, ведь не зря же Петр проводил армейскую реформу, постепенно заменяя старинную дворянскую конницу и стрельцов полками «иноземного строя»? Снова нет.

Как писал видный историк и специалист по русской армии Иван Солоневич, в 1708 году под Могилевом, где русские войска разбили неприятельский корпус под командованием шведского генерала Адама Левенгаупта, «дело решила старомосковская (дворянская) конница, а вовсе не полки нового строя». Другой автор, Борис Башилов также отмечал, что в кампании 1701–1703 гг. главные победы были одержаны не «полками нового строя», а дворянской конницей. Ну, а про то, что, увидев стрельцов в деле под Нарвой и Азовом, Петр оставил идею ускоренного расформирования стрелецких полков, мы уже говорили…

Созданная Петром постоянная армия больше напоминала ОМОН. Она была плохо приспособлена к войне с внешним захватчиком, но зато здорово могла давить возможные недовольства населения. Она была слишком велика для мирного времени, что изнуряло экономику, а в случае каких-либо катастроф не была «заменяемой», то есть не предполагала призыва резервистов в ополчение. Именно поэтому уже в XIX веке России, столкнувшейся с сильными соперниками, пришлось отказываться от петровского принципа и возвращаться к более гибкой «полупрофессиональной» армии, допускавшей возможность призыва ополчения в военное время. Тот же Солоневич писал, что вместе с сутью петровской армии пришлось отказаться и от ее формы — «голландских башмаков с пряжками и чулками». Они и вправду плохо подходили для нашего климата, чего Петр по своему обыкновению не учел.

Да один только тот факт, что петровской армии потребовалось два десятилетия, чтобы в составе международной коалиции, состоящей из Дании, Польши, Саксонии и России, одолеть Карла XII, который в лучшие годы обладал армией, не превышавшей 45 тысяч человек, говорит о многом. Для сравнения: в армии Петра было 200 тысяч рекрутов.

Зачем же нужна была Петру такая огромная армия? С кем он воевал? И за что?

Первое, что приходит в голову из усвоенного в школе: Петр хотел получить выходы к морю. Он за них и воевал — и на Черном море, и на Балтике. Вопрос о том, зачем нужны были Петру выходы к морю, пока отложим, он требует отдельного рассмотрения. А сейчас разберемся в том, насколько успешно воевал этот победоносный император.

Он отвоевал Прибалтику, обеспечив себе выход к морю. Он взял Азов, также обеспечив выход России к морю. Но как взял Азов, так и отдал. И Прибалтику готов был отдать. Ведь вояка из Петра был как из кота балерина… Вот вам прекрасная иллюстрация того, как Петр начинал войны.

Под турецким султаном о ту пору сидело множество завоеванных турками православных народов — болгары, греки, сербы… И они отчаянно взывали к Большому Брату с просьбами освободить их из-под ига мусульман. Письма к Петру от братушек изобиловали обещаниями легкого похода: трудностей не предвидится, порабощенные народы восстанут, а турки при виде славного воинства Петрова сами разбегутся.

Надо полагать, политической разведки как таковой у Петра не было. В политической обстановке он ориентировался только по письмам трудящихся, и потому принял решение идти воевать турок. В 1711 году войско московитов вошло в Молдавию. Трудности со снабжением начались сразу же, никакого восстания угнетенных братушек не случилось, а единственная помощь Петру с их стороны исчислялась отрядом в 5000 штыков.

В результате турецкая армия блокировала Петрово войско, и через три дня Петр подписал капитуляцию. Перепуганный царь был готов в обмен на мир отдать шведам (союзниками которых были турки) не только всю завоеванную ранее Прибалтику, но и Псков. Этого турки не потребовали, но отобрали у Петра завоеванный им Азов и заставили физически уничтожить свои причерноморские крепости — Таганрог и Каменный Затон. Кроме того, Петр обязался не вмешиваться в польские дела, не держать на Черном море флота, а все наличные корабли там сжечь. Вот такой успешный вояка был царь Петр.

Целый ряд историков отмечали низкую боеспособность петровской армии. Петр умудрялся проигрывать даже те сражения, в которых у него было многократное превосходство в силах. Так, например, в сражении при Головчине у Петра было двукратное преимущество, и он проиграл. При Нарве у Петра было пятикратное превосходство в силах, и он тоже проиграл. Историк Н. Павленко по этому поводу заметил, что под Нарвой солдаты Петра «не обнаружили ни мужества, ни выучки».

— Позвольте! — скажут мне возмущенные читатели. — Но знаменитое сражение под Полтавой было выиграно! И Прибалтику Петр все-таки отвоевал!

Верно. Но что было под Полтавой? И как вообще шведы там оказались? Где Швеция, а где Украина!.. И почему Ключевский писал: «Стыдно было проиграть Полтаву… Отощавших, обносившихся, деморализованных шведов, которых затащил сюда 27-летний скандинавский бродяга»?

Скандинавский бродяга, о котором говорит Ключевский, — это шведский король Карл XII. Его судьба напоминает судьбу Ганнибала, который двадцать лет провоевал в Италии, не получая из Карфагена никакой помощи, и в конце концов был закономерно разбит. Карл был прирожденным полководцем. Война, а не мирный труд, была его стихией. Вовлеченный историческим водоворотом в войну, он 15 лет мотался по Европе, одерживая блистательные победы. Но скучные стокгольмские торговцы и парламентарии не желали материально поддерживать его славу, постепенно отказывая Карлу в финансировании войны. Они справедливо полагали, что бесконечная война лишь изнуряет экономику Швеции и что лучше торговать, чем воевать.

Карл был с этим не согласен. Его психотип не предполагал понимания подобных сентенций. Он был рыцарь! Он был воспитан отвратительно, то есть на понятиях чести. А это означает бескомпромиссность и неумение ставить на первое место как интересы других, так и собственное телесное благополучие. Карл таким и был — он мерз и голодал вместе со своими солдатами и офицерами, вместе с ними терпел нужду и побеждал.

Талантливый и дерзновенный, он был из того типа людей-покорителей, который любили описывать советские фантасты шестидесятых. Им все равно, что покорять, лишь бы покорять, — тайны мироздания или другие планеты и страны. Такие люди для прогресса нужны. Но их не может быть слишком много: кто-то должен и работать — торговать, сеять, производить, потреблять произведенное…

Ключевский, сравнивая военные дарования Карла и Петра, писал: «Петр редко становился во главе своих полков, чтобы водить их в огонь, подобно своему противнику Карлу XII». А Евгений Тарле так характеризовал шведского короля: «Карл был одарен от природы некоторыми очень важными качествами, дающими военный успех. Он был очень силен, если не как стратег, то, безусловно, как тактик, находчив в бою, быстр, необычайно решителен, когда требовалось внезапно, тут же, под бомбами и пулями менять планы атаки… Человек одаренный и всепоглощающей страстью к войне, и бесспорным, хоть и изменившим ему в конце умением ее вести». И добавлял, что к закату Карловой славы «в Европе его уже перестали величать Александром Великим и начали чаще называть Дон-Кихотом».

Карл XII и вправду был страшный авантюрист и рисковый Малый. Он полтора десятка лет вел совершенно ненужную шведской короне войну, которая была необходима только ему одному и велась лишь ради его личной славы. Немудрено, что такая война, в силу ее ненужности Швеции, постепенно затухла. В результате чего Петр овладел брегами Балтики и победил под Полтавой, куда Карл попал в надежде повернуть против России Украину.

В Полтавской битве участвовали измученные, изголодавшиеся после тяжелой зимы шведы с малым количеством пушек. У Петра орудий было в несколько раз больше. Такую битву и в самом деле сложно было проиграть: петровские пушки, почти не боясь ответных залпов, косили шведов, как траву.

Впрочем, главным итогом войны со шведами и петровских свершений считают все же завоевание выхода к морю, а не проходную Полтаву, строительство Петербурга и флота. Правда, отдельные историки всю славу победителя шведов отдают не Петру, а Шереметеву, но мы мелочиться не будем. Оставим также в стороне жестокости, которыми сопровождался захват прибалтийских земель и о которых историки пишут: «Шереметев вошел беспрепятственно в Вещенберг, знаменитый в древней русской истории город Раковор, и кучи пепла остались на месте красивого города. Та же участь постигла Вейсенштейн, Феллин, Обер-Пален, Руин; довершено было и опустошение Ливонии».

Вернемся к главному вопросу — зачем Петру был нужен выход к морю? Говорят: для торговли. Не может сильная держава не иметь развитой торговли, а главный торговый путь всегда морской. Это верно. Но тут возникают два возражения.

Первое. А кто сказал, что у России не было выхода к морю? Был! На протяжении сотен лет был и успешно использовался. Это порт Архангельск.

Здесь варили соль, томили деготь и курили смолу, отсюда шла торговля пенькой, медом, рыбой, пушниной, клыком моржа, вологодским маслом. Тут была развитая лесная промышленность и строились железоделательные заводы. Край в самом буквальном смысле переживал расцвет. Его не коснулось запустение, связанное с объединительными процессами, то есть с военным объединением Руси под рукой Москвы, что сопровождалось опустошением и обнищанием как самой Московии, так и присоединенных к Москве земель — Новгородчины, Псковщины… Сюда не докатилось разрушительное эхо Ливонской войны (первая война за Прибалтику времен Ивана Грозного) и опричнины. Даже наоборот, население, во все стороны бежавшее от ужасов Ивана Грозного, добегало и до этих вольных краев, внося своим свободным трудом вклад в развитие экономики региона.

В сферу экономического притяжения славного города Архангельска попали все Заонежье, бассейны Двины и Печоры, Карельский полуостров, Великий Устюг с окрестностями, а после похода Ермака в Сибирь — и сибирские земли, откуда через Сольвычегодск в порт Архангельск потянулись сибирские меха и камни.

До разорения Новгородчины бесноватым Иваном Грозным сюда проникали и новгородские товары — кожи и лен. А из Москвы шли зерно, булат, кованое оружие и все, что притекало в Москву с востока.

Как мы уже знаем, скудная на урожаи русская земля давала не слишком большой прибавочный продукт, но все, что давала, растущие города успешно продавали, используя свое «транзитное» положение между Западом и Востоком. Жаль только, что этому естественному развитию все время мешала центральная (читай, московская) власть, перманентно затягивавшая гайки централизации.

Весной, летом и осенью Архангельск представлял собой настоящий Карфаген времен расцвета: здесь жались бортами все флаги мира — англичане и шведы, датчане и французы, немцы и голландцы… Город сверкал. Гостиные дворы и кабаки для заморских гостей, огромные рынки и склады, театральные представления и иноземная речь. Пряности и сахар. Фарфор и средиземноморские вина. Солонина и ром.

Инжир и жемчуг. Английская шерсть и лимоны. Китайский шелк и голландская бумага. Ювелирные изделия и краска для тканей.

Привозные товары по рекам отправлялись через Вологду «вниз», в континентальную Россию. С XVI по XVII век через Архангельск торговали с миром все главные русские города. Одного порта вполне хватало. Свиную щетину сюда поставляли 9 городов, льняное масло — 5, топленое свиное сало — 13, пеньку — 18, выделанную кожу — 25 городов…

Правда, Иван Грозный в лучших традициях централизма начал мешать торговле, установив государственную монополию на торговлю поташом (зольный продукт, применяемый для изготовления мыла и стекла), ревенем и зерном. Впоследствии эту эстафету у него перехватил Петр I, а у Петра — Сталин, введший абсолютную монополию трона на всю внешнюю торговлю.

История повторяется. И усугубляется…

Порт Архангельск вовсе не был тесен. Всего за полвека с 1600 по 1650 годы он увеличил прием иностранных судов втрое! Правда, потом наступил резкий спад, но произошло это только благодаря мудрому руководству из Москвы, где решили в очередной раз порулить экономикой, отменив некоторые льготы для иноземных купцов. Предлог был смешным и чисто идеологическим, как это всегда у нас бывает: царь Алексей Михайлович мотивировал воздвижение препон перед торговыми гостями из Англии тем, что в Англии… произошла революция. А на возражения купцов заявил, что не желает иметь дело с народом, который «недоброе дело сделал и доброго короля своего Карлуса до смерти убил». Это называется «назло маме отморожу уши»: если до ущемления англичан в порт Архангельск прибывало английских кораблей больше, чем голландских, то после доля английских судов стала составлять лишь одну двадцатую часть от голландских.

Экономический спад был вызван, кроме прочего, еще и желанием Кремля оградить русских от иностранной конкуренции (сразу вспоминается история с АвтоВАЗом, который ограждают, ограждают, а ему все хуже и хуже делается: в стерильной обстановке «ограждения» иммунитет и вовсе перестал работать). Москва повысила пошлины для ввозимых иностранных товаров, что и привело к падению.

Однако, по счастью, экономика обладает свойством прорастать даже сквозь уродливые чугунные заграждения. Мировая торговля ширилась, поэтому, несмотря на регулировочные меры Москвы, Архангельск с ними справился, и после падения снова потихоньку начался рост.

О значимости допетровской морской торговли России говорит тот факт, что две трети таможенных сборов в казну давал порт Архангельск, а остальное поступало от приграничных сухопутных городов.

Итак, на две трети казна пополнялась таможенными сборами от морской торговли. И после этого нам будут говорить, что Россия не имела выхода к морю?

Второе. А так ли необходим морской порт для торговли? Город Новгород, как известно, выхода к морю не имеет. Однако в допетровской Руси Новгород входил в крупнейшую международную торговую организацию того времени — Ганзейский союз, тогдашний аналог ВТО. Человечество, как видите, всегда тяготело к свободной торговле. Именно свобода торговли, свобода обмена плодами своего труда является базой для экономической и личной свободы.

История взлета и падения Ганзы настолько показательна, что не рассказать ее я не могу, тем паче, что этого прямо требует «антимосковская» идея книги. Ведь именно московский централизм не дал тогда Европе в очередной раз включить Русь в европейскую орбиту.

Чем примечателен Ганзейский союз? А тем, что это было первое столь мощное негосударственное, а правильнее сказать, надгосударственное интеграционное образование, созданное не для того, чтобы политически покорять территории, а для того, чтобы расширять зону свободной торговли в мире.

Ганзейский торговый союз родился в XII веке и просуществовал более четырехсот лет. Вокруг него возникали и исчезали государства, а это не властно-вертикальное, а сетевое образование жило и процветало. Оно было действительно сетевым — без единого центра, без конституции, без бюрократии…

Возник этот союз из купеческих нужд. И до Ганзы купцы веками плавали по Северному морю и Балтике. Но плавание это было сопряжено с риском — на море промышляли норманнские пираты, а торговле мешали разнокалиберные стандарты, существовавшие в средневековых городах. Нарушение какого-нибудь бюрократического пункта, например, несоблюдение стандарта по ширине продаваемого полотна могло привести к крупному денежному штрафу и даже разорению.

И постепенно, с центром в немецком городе Любеке, начал формироваться «всемирный» купеческий союз, вступая в который, купцы обязались следовать определенным правилам, совместно действовать против разбойников, скидываясь и нанимая вооруженную охрану или карательные отряды, целью которых был поиск и уничтожение пиратских баз. Основное и главное правило союза — свободная торговля без препон и ограничений. В обязанность городских властей, зависимых теперь от купцов, входила оборона города от пиратов и охрана торговых путей.

В XIII веке Любек открывает при английском дворе свое торговое представительство, влияет на европейскую политику и городские стандарты.

В XIV веке Ганзейский союз становится столь влиятельной организацией, что города валят в него валом: число городов — членов союза подбирается к сотне. Постепенно-постепенно в Ганзейский союз вошли все значимые города тогдашней ойкумены — Любек, Гамбург, Лондон, Брюгге, Берген, Кёльн, Псков, Новгород и многие другие. Торговое представительство Ганзы открывается в Венеции, а ганзейские купцы свободно плавают и по Средиземному морю. Количество городов в союзе перевалило за полторы сотни и приближалось к двум.

Денежный оборот Ганзейского союза, явившего собой чудесный пример самоорганизации, превышал бюджеты крупных европейских стран. Совокупный торговый флот (исключая военные корабли конвоя) превышал полторы тысячи судов. Тысячи складов по всей Северной Европе ждали их прихода.

Купцы Ганзы имеют привилегии везде, а Ганзейский союз принимает меры международной экономической блокады. Однажды в Норвегии, в чудесном городе Бергене, который сейчас называют воротами в норвежские фьорды и одновременно туристической столицей Норвегии, местные власти решили ущемить свободу торговли — то ли пошлины повысить, чтобы наполнить местную казну, то ли еще как-то ущемить интересы Ганзы. В ответ союз объявил мораторий на поставку в Берген зерна, и властям пришлось отыграть свои решения назад.

Сложился даже особый надгосударственный и наднациональный ганзейский менталитет — общественный стереотип, отражающий реальность, который рисовал ганзейца как неверующего в бога, но придерживающегося твердых этических принципов сурового человека, который, однако, ценит жизнь во всех ее проявлениях. Что касаемо атеизма ганзейских купцов, он был им присущ в полной мере. При этом купцы были достаточно консервативными, чтобы не выставлять напоказ и не шокировать обывателей своим свободомыслием. Они могли исправно посещать церковь, но признавались, что религия их волнует мало, если волнует вообще. Она — для крестьян… Надо отметить, что развитие городов и торговли, то есть цивилизованной жизни, закономерно выводит человеческий психотип за рамки религии. Этот феномен отмечался во все времена и у всех народов, начиная с римлян.

Место божьих запретов в психике ганзейцев занимала светская этика, точнее, этика деловая, купеческая, которая работает в общем случае лучше «потусторонней» мифологической, поскольку зиждется на конкретных делах и выгодах. Ганзейцы не одобряли вызывающего и разгульного поведения своих коллег, злоупотребления алкоголем.

Воистину воздух свободы творит с людьми чудеса. А ганзейцы были свободными, то есть горожанами. Им было с чем сравнивать свое состояние, ибо вокруг кишело Средневековье — миллионы полунищих крестьян, зависимых от своих неграмотных баронов. И они ценили свободу, как одно из главнейших достояний города. «Воздух города — воздух свободы», — гласила средневековая поговорка. Именно в средневековых городах начал складываться тот класс свободных работающих людей, который в XX веке получил название среднего и который является основой современной цивилизации.

Вы только представьте себе это: кругом навоз Средневековья, а венчает сию кучу жемчужная сеть общеевропейского союза — предтеча современного Евросоюза, — где все решают города и их свободное население, которое и является «сувереном» союза. В этом союзе единые правила. Один язык общения (немецкий с примесью латинского). Одно миропонимание. Единая система мер и весов. Одна расчетная валюта — гульден.

Возникают страховые компании, которые возмещают застраховавшим свое имущество купцам все риски — военные, пиратские… Страховые компании, например, возместили европейским купцам потери, которые они понесли во время взятия Новгорода русским сатрапом Иваном III. Возместили, но надорвались.

Закат Ганзы начался именно тогда, когда деспотическая Москва в своем неистовом собирании русских земель, решила «собрать» и демократический Новгород. Тяжкий удар по Новгородской республике нанес Иван III. Результатом присоединения стало резкое сокращение международной торговли. Сократились и импорт, и экспорт. Для Ивана III это было неважно, ему важнее было подавить вольности, нежели получить с них дополнительные дивиденды. Вотчинный менталитет! Важнее быть абсолютным хозяином, чем терпеть рядом с собой хозяйчиков помельче, делясь, таким образом, властью и унижая себя неполновластием. Московские правители уважали только силу.

Иосиф Грозный (Сталин) пренебрежительно спрашивал, сколько у папы римского дивизий, раз он считает себя моральным авторитетом в делах европейской политики…

Василий III, когда ему предложил дружбу император Бабур из недавно основанной в Индии Могольской династии, эту дружбу высокомерно отверг — на том основании, что не может считать Бабура равным себе, поскольку не знает, является ли он полновластным хозяином, то есть абсолютным деспотом, или он «государству тому урядник», то есть обладает всего лишь политической властью…

Иван IV называл братом наследственного польского короля Сигизмунда, но отказался называть так преемника Сигизмунда Стефана, потому что тот был избран на должность… Ну, а как ответил Иван Грозный английской королеве Елизавете, мы уже знаем…

Пахан считает равным себе только пахана. Его авторитет — это авторитет силы.

Уничтожение и унижение Новгорода Иван III начал с того, что снял и увез символ Новгородской республики — вечевой колокол, с помощью которого народ собирался на площади, как когда-то он собирался на площадях древних греческих полисов, чтобы принимать решения и выбирать исполнительную власть. Этот колокол столетиями звучал над «вечным» городом. Новгородская республика представляла собой не только колыбель русской демократии, она была лучшим, что случилось в Руси-России, быть может, за всю ее историю. Это было огромное самостоятельное русское государство, богатое и свободное, простирающееся на восток почти до Урала а на север аж до Белого моря и Кольского полуострова. О масштабах этого государства говорит тот факт, что после завоевания Новгорода Московское княжество выросло по площади сразу в пять раз.

Новгород не был захвачен Батыем, а, как мы знаем, был «притянут» к Орде батыевым холуем Александром Невским. После смерти Невского и постепенного заката Орды Новгород понемногу раздышался и снова стал полноценной парламентской республикой с двумя палатами. Верхней был так называемый совет господ, в котором заседала местная аристократия, а нижней как раз и было народное вече. Князя же в Новгороде выбирали, он исполнял роль военачальника и жил даже не в самом городе, а поодаль.

Новгород был огромным перевалочным пунктом оптовой торговли. Здесь товар даже не проверялся покупателем, поскольку запечатывался специальными пломбами, гарантировавшими качество. Соль тут продавали мешками, мед, сельдь, вино — бочками. Иголки — сотнями. Воск, из которого в Европе делали свечи и который экспортировался туда из России бортниками, поставлялся ими в огромных, похожих на сыр кругляшах весом в десятки килограммов, их катили, а не таскали. А импортировал Новгород вина французские и испанские, специи, цветные металлы, сукно. Одного только немецкого сукна в Новгороде ежегодно продавали десятки тысяч погонных метров.

Господин Великий Новгород поражал приезжих вольностью нравов, незабитостью и достатком жителей, видимым невооруженным глазом богатством. Здесь, как и в древнем республиканском Риме, все были грамотными, поскольку дети учились в школах. Люди не носили лаптей, а носили сафьян — обувь из тонкой и ярко выкрашенной козьей или овечьей кожи. И они не боялись испачкать нарядную обувь в традиционной русской грязи, поскольку грязи на улицах Новгорода не было: городские службы работали не покладая рук, выстилая улицы и набережные бревенчатыми тротуарами. По сути, это была Европа.

Именно эту европейскую весну раз за разом и приходила душить Москва. После Невского сюда совался татарский беклярбек Дмитрий Донской, который силой заставил новгородцев формально признать свою зависимость от Москвы. Дело Донского продолжил Иван III, а завершил Иван Грозный.

Поскольку экономически Новгородское государство тяготело к Европе, а от московской династии только зло терпело, там периодически возникали идеи перейти под власть Великого княжества Литовского, отчего в Москве сильно напрягались. К концу XV века идеи перейти под власть Литвы воплотились в политические настроения масс, олицетворяла которые некая Марфа Борецкая; к ее двору стекались свободные граждане антимосковской партии.

Представители этой партии объявили на вече, что Новгород — сам себе господин, его жители всегда были свободными и холопства московского не хотят. В ответ Иван III и предпринял поход на Новгород против «изменников христианству». В сражении на реке Шелони Русь республиканская проиграла Руси деспотической. Вечевой колокол был снят и под плач новгородцев увезен в Москву.

Действия Ивана III в Новгороде наилучшим образом иллюстрируют вотчинную ментальность как полную противоположность ментальности европейской, основанной на римском праве и разделении власти политической и власти собственнической, вещной. Иван III действовал в абсолютно сталинском духе. Точнее, наоборот, Сталин, который учился царствовать у наиболее одиозных русских царей, действовал, как Иван III. В покоренных после Второй мировой войны странах — в Венгрии, например, — Сталин пласт за пластом срезал местные элиты, которые могли иметь в глазах народа хоть какой-то авторитет. Так он упрочивал собственную власть, основанную только на насилии и ни на чем больше. Генсек компартии Венгрии Матьяш Ракоши назовет это позже тактикой салями. Кусок за куском…

Иван III делал то же самое — он арестовывал и вывозил из Новгорода все наиболее авторитетные аристократические семьи. Часть арестованных была ликвидирована без суда и следствия, а часть расселена, правда, не в ГУЛАГе, а в Подмосковье. Их новгородские земли, дома и имущество были опять-таки без суда и следствия отняты московским деспотом, который считал все завоеванное своим личным имуществом, включая людей. Процедура «чистки» проводилась Иваном III не один, а целых пять раз с промежутками в два-три года. «Мы снимали слоями», — так подобную политику через полтыщи лет охарактеризует сталинский нарком Каганович, вспоминая репрессии.

Марфа Борецкая, ставшая свидетельницей покорения Новгорода, говорила, что это — начало конца. Что площади великого города зарастут травой, угаснет блеск его лучших семей, останется лишь изустная слава и сказки — о Садко, о былом величии города. И будущий путник уже не найдет на его месте ничего, кроме печальных развалин, только снимет шапку и скажет: «Здесь был Новгород».

«Будет день, и погибнет великая Троя…»

Однако Новгород еще дышал. И помнил. И жил. И торговал. Окончательную точку в новгородском величии поставил Иван Грозный — богобоязненный собиратель русских земель, как его хотела представить нам сталинская пропаганда. Таковым он до сих пор и остается в глазах многих недалеких россиян. Никто даже и не задумывается, а зачем вообще нужно было «собирать» русские земли, если они и так русские? И что значит «собирать»? Вот есть несколько русских государств — и что в этом плохого? Почему их непременно нужно «собирать», то есть объединять под одним самодурствующим начальником? Однако «собиратели» у нас в чести! Почему? Просто так. У всех русских должен быть один начальник. А не два. И не три… Кровавый зверь Иван Грозный только оттого и числится великим государственным деятелем, что сгонял русских и нерусских под свое ярмо. Сие у нас считается вельми отменным занятием. Властная вертикаль…

Этот «собиратель», на дух не переносивший никакой свободы, зимой 1570 года обложил Новгород, желая окончательно задушить город. Для начала его передовой отряд захватил все окрестные монастыри. Пять сотен монахов по приказу богобоязненного царя были насмерть забиты палками. Кровавый снег лежал вокруг осажденного Новгорода. А вскоре он стал красным и в самом городе.

Геноцид, который учинил безумный царь со своими садистами в Новгороде, глубоким шрамом остался на истории России. Головорезы московского деспота устроили в вольном граде какой-то кровавый праздник пыток. Горожан и горожанок, детей и стариков раздевали, обливали горючей жидкостью и поджигали, расстреливали из луков, сажали на кол, вырезали из кожи ремни… Царь лично наблюдал за пытками, поскольку уж очень он это дело любил, не меньше, чем Петр.

Людей подвозили к прорубленным в Волхове полыньям целыми улицами, ставили перед прорубью на колени, срывали шапку, били окровавленной дубиной по голове и сталкивали в черную воду. Пытавшихся выплыть били баграми по головам. В день успевали убивать от пятисот до полутора тысяч человек. И вся эта кровавая потеха продолжалась шесть недель! А потом безумный царь переключился на новгородские окрестности. И начал истреблять людей целыми селами — убивали скот, у беременных женщин вырезали младенцев из живота, насиловали детей, загоняли в избы семьями и сжигали. На 250 верст вокруг Новгорода местность была опустошена. Царю нужно было убить вольницу вместе с теми, кто ее помнил. И он это сделал.

Так собиралась Россия под Москву. И уж лучше бы она не собиралась… Уж лучше бы Новгород бы передан, как того опасался Иван Грозный, «иноплеменникам, королю польскому Жигимонту Аугусту».

Кстати, по пути в Новгород Иван Грозный разорил и Тверь, где был устроен страшный погром — убили несколько тысяч человек. Просто так. А поскольку царю хотелось обеспечить внезапность нападения, он выслал впереди войска передовой отряд под командованием опричника первой тысячи Василия Зюзина и отдал приказ убивать всех свидетелей перемещения его войска. Кстати, Новгород не сопротивлялся. Официально он находился под властью Москвы (как и Тверь), поэтому ворот перед царем не замыкал, напротив, Ивана Грозного встретила у ворот целая делегация лучших людей города во главе с архиепископом Пименом. Иван Грозный отобедал, выпил вина, затем издал свой знаменитый опричный клич «Гойда!», после которого его палачи бросились сеять вокруг смерть и ужас.

В то же самое время и с тем же криком «Гойда!» опричники царя резали население Нарвы, обвиняемое в том же — в государевой измене, то есть в желании перейти под крыло польского царя. Ивану везде чудились заговоры… В маленькой Нарве была вырезана десятая часть населения, включая младенцев и женщин, и уничтожено огромное количество купеческих товаров. Со складов и из лавок каратели выносили меха и ткани, пеньку и лен, поджигали все это, а то, что не горело, просто сбрасывали под лед в речку Нарву. Зачем?.. Иностранные купцы были в шоке от подобного варварства. А английский представитель торговой компании Джером Герсей писал, что это была самая жестокая резня, о которой он когда-либо слыхал. Это он еще в Новгороде не был!..

Причем, что интересно, каратели Грозного не трогали иностранцев, а убивали только русских; иностранным купцам под страхом смерти было запрещено прятать в своих домах подданных царя Ивана, ибо свои на Руси всегда считались большими врагами, чем чужие. Чужие люди — это чужое имущество. А русские люди — это свое имущество, с которым можно поступать как угодно.

Еще один момент. «Собиратель земель русских» Иван Грозный в ту самую пору, когда казнил русский народ в Новгороде и Нарве, параллельно вел так называемую Ливонскую войну. Это была затяжная война за Прибалтику. Если вы посмотрите в какую-нибудь энциклопедию, то увидите, что война эта, по мнению историков, «велась Россией за выход к Балтийскому морю». А выход этот был нужен ей, разумеется, для торговли с Европой. И никто, прочтя такое, не задумывается над сутью написанного.

Потому что вот так совершенно незаметно слово «Россия» у нас уже стало синонимом «Московского царства». Мы смотрим на историю из будущего, в котором мы — представители той самой победившей Московии. И потому безальтернативно отождествляем Московию и ее правящую династию с Россией. А ведь была и другая Россия, получше. Которая уже торговала с Европой! Без всякого выхода к морю — через озерно-речную систему Новгородской республики и Пскова. Через порт Архангельска. Она была частью Европы. А потом быть ею перестала, задавленная московитами, набравшимися от азиатской Орды спеси и навыков террора как метода управления.

В 1494 году Иван III закрыл в Новгороде огромные склады Ганзы. Это был удар, после которого Ганза, по мнению историков, так и не смогла оправиться. И Новгород тоже. Бывший когда-то столицей государства и крупнейшим европейским торговым центром, после покорения двумя Иванами он превратился в маленький тихий провинциальный городок, да так и не вылез из этого состояния по сию пору.

Погибла великая Троя…

Ливонская война, которую вел Иван Грозный за выход к Балтике (так считают историки) или за то, чтобы снова прибрать к рукам земли, которые он полагал своей вотчиной (так считал сам Грозный), окончилась неудачно для бесноватого. И окончательный выход к морю осуществил уже Петр. Для чего? Чтобы русские могли торговать? Но зачем было воевать, если русские уже торговали? Они до «московских собирателей» без стеснения торговали с Европой в Новгороде, Пскове и Архангельске. А вот балтийская государственная торговля, которую пытался развернуть Петр I, так развернута и не была. Почему? А по той же причине, по которой Петру не удались и все прочие его начинания, — не с того начинал…

Петр I, побывав в Европе и своим глазами увидев отставание России, решил провести на родине модернизацию. «Модернизация» — слово нам знакомое. И сегодня перед нами стоит эта актуальнейшая задача. И при Хрущеве она стояла. И при Сталине. Ой, да проще сказать, при ком такая задача не стояла!.. Как видим, занятие это для России вполне традиционное.

История в нашей стране не просто повторяется. Она ходит кругами, как слепая кобыла…

«В Европе фабрики и заводы? — рассуждал Петр. — И мы построим! В Европе флот? И мы создадим! В Европе купцы торгуют? И я своих назначу и пошлю! Там платья другие носят? Бороды бреют? Табак курят? И у нас все так будет!..» Вот только Петр, не обладая системным образованием и вообще будучи человеком не шибко умным (в чем мы еще убедимся), перенимал в Европе только внешнюю, поверхностную сторону, не замечая и не понимая глубинных основ европейского устройства и причин Европейского цивилизационного отрыва. Так тихоокеанские дикари, приверженцы «культа карго», перенимают лишь внешнюю канву жизнеустройства белых людей — строят соломенные самолеты, маршируют с деревянными винтовками, надеясь путем подражания сравняться по богатству и жизненному успеху с белыми людьми.

Петр открывал школы, но кто в них учился? Подневольные дети под страхом казни (об этом чуть ниже). Петр директивно строил металлургические заводы, но кто на них работал? Рабы. Петр в приказном порядке основывал предприятия, в том числе торговые компании, а потом силился всучить их в частные руки «хотя бы и неволей». Такой вот «капитализм навыворот» — странная смесь госкапитализма, феодализма, рабовладения и азиатской сатрапии.

К чему было насильственное бритье бород и насильственно-директивное переодевание России в евроодежды, если первые модники на Москве начали брить бороды и носить европейские камзолы задолго до воцарения Петра — еще при его предшественниках на троне? Ну подожди ты чуть-чуть — и все произойдет естественным путем! Не надо тащить зеленый росток вверх, так его можно вырвать. И ведь вырвал! Отбросил Россию назад, недоумок… До Петра в России при дворе уже говорили о необходимости ликвидации или облегчения крепостного права. Петр же взял прямо противоположную линию — на усиление крепостничества и ограничение свобод.

А ведь главным секретом взлета Европы было именно освобождение труда. То есть освобождение личности. Дайте людям свободу, и они все сделают сами. Не нужно издавать указов о том, чтобы у нас были свои торговые компании и заводы — предприимчивые граждане их сами построят. А если не строят, значит, невыгодно, значит, пора экономическая не пришла или условия не созданы.

Помните порт Архангельск? Там, как мы знаем, еще до Петра были железоделательные заводы. Да и вообще железный век длился к моменту воцарения Петра уже пару тысяч лет. Где же русские брали железо? Делали. Без всяких петровских директив. Но Петр полагал, что директивная экономика — лучшая на свете! Что только указами и директивами можно помочь экономике, разогнать ее! Увы… Потом те же петровские ошибки один в один повторил Сталин, решивший модернизировать страну и отбросивший ее при этом назад. Сталинская индустриализация оказалась даже вреднее петровской — в силу ее тотальности, хотя обе эти индустриализации убили экономику России, поскольку проводились на неэкономических принципах. Но о современных сатрапах позже. А пока вернемся в петровскую эпоху, которую у нас так любят превозносить.

Для чего Петр взял Азов? Опять мы слышим: «Он искал выход к морю…» А Петр знал, что выход из Азовского моря в Черное через Керченский пролив контролируют крымские ханы?.. А он ведал, что выход из Черного моря в Средиземное контролируют турки, и потому Азов в этом смысле — бесполезен? Не подумал. Потом только сообразил. И перекинулся на север, где основал Петербург — прорубил, как говорится, окно в Европу. То самое окно, которое наглухо заколотили его предки в Новгороде.

А, кстати, действительно ли основал?.. Может быть, и основание Санкт-Петербурга Петром — тоже миф?

Вы будете смеяться, но миф. Вернее, миф лишь отчасти. Петр действительно решил завести тут столицу с таким названием. И действительно «В гранит оделася Нева; мосты повисли над водами; темно-зелеными садами ее покрылись острова, и перед младшею столицей померкла старая Москва…» Но дело в том, что безлюдье на месте будущего Питера — миф. На месте Санкт-Петербурга в то время уже был город.

Легенда о том, будто Петербург был выстроен на пустынных брегах, не соответствует действительности. Местность, напротив, было довольно заселенной. Более того, тут жило великое множество русских, которым оккупация Москвой прибалтийских берегов совершенно не понравилась, и они даже эмигрировали в Швецию, не дожидаясь прихода царя-освободителя. Видимо, догадывались, какого рода свободу может принести Москва. Тем не менее, здесь стояли многочисленные села и немалый по тем временам город Ниеншанц с многотысячным населением, лесоперерабатывающими заводами, домами и храмами, рынками и площадями, а также с оборонительной крепостью.

Ниеншанц располагался при впадении Охты в Неву, то есть на месте современного города, который разросся и поглотил бывшую шведскую крепость. Петр же начал возведение северной столицы рядышком, в нескольких километрах от Ниеншанца, причем в чертовски неудачном месте. Поскольку свои начинания Петр I выдумывал из головы и начинал без всякой предварительной проработки, отчего практически все они закончились крахом, то и здесь он поступил как обычно: ткнул пальцем в устье Невы, и началось тяжелейшее строительство. А предварительные исследования провести не помешало бы. Ведь городок Ниеншанц люди построили именно там, где они его построили, не зря. Дело в том, что левый берег Охты — самое близкое к морю место, которое не затопляется во время наводнений, когда западный ветер гонит нагонную волну с моря в устье Невы. И Ниеншанц не затапливало даже во времена самых больших наводнений, которые случаются здесь раз в сто лет.

Петру это в голову не пришло. И он в самом буквальном смысле сел со своей новой столицей в лужу — в лужу перманентных наводнений. И обеспечил своей дурацкой ошибкой себе и жителям города проблемы аж на триста лет вперед. Все цари, а потом и советская власть всю жизнь мучились с этими наводнениями, заливавшими город с завидной периодичностью. И лишь в конце XX века грубая градостроительная ошибка была исправлена — для защиты города от нагонной волны пришлось построить дамбу.

Похожая история произошла у Петра и с русским флотом. Есть легенда, что Петр I создал российский флот. В городе Москве стоит даже гигантский памятник работы Зураба Церетели, на котором царь Петр крутит штурвал. Официально монумент, правда, не считается памятником царю. Его формальное название «В ознаменование 300-летия российского флота». А Петр там красуется только потому, что он считается основателем отечественного военного флота. Что неправда. Причем по нескольким причинам сразу.

Флот в нашей стране был и до Петра. Я не имею в виду флот рыбацкий и грузовой — и так ясно, что он был, и к тому же весьма развитый. Я говорю о флоте исключительно военном. Правда, поскольку выходов к морям у нас тогда было не так уж много, весь военный флот был преимущественно речным и озерным. Во время войны 1658 года против шведов, например, успешно применялись речные корабли на Западной Двине. Благодаря этому к концу XVII века русскими уже был накоплен немалый опыт взаимодействия речных флотилий и сухопутных войск.

В 1667 году на Оке решили строить флотилию боевых кораблей для защиты торговых путей на Волге и Каспии от разбойников. Каспий, конечно, формально является озером. Но его не зря именуют морем. По размерам — настоящее море! И потому флот, который должен был действовать на Каспии, вполне можно считать морским. Первый русский морской — по всем статьям — корабль был построен именно тогда. Он назывался «Орел» и нес на борту 26 пушек. Можно ли строительство первого военного корабля считать точкой отсчета или днем рождения русского военного флота? Или один корабль еще не флот?

Но русские воевали на кораблях и до XVII века! Еще в XVI веке казаки вели успешные боевые действия с турками и крымскими татарами на парусно-гребных кораблях; казачьи флотилии насчитывали до сотни судов, каждое из которых несло до 80 бойцов. Сотня судов во флотилии — это уже флот? Или еще не флот, поскольку к нему не приложил руку Петр I?

Отмотаем военно-исторический счетчик еще немного назад и увидим, как в XII веке новгородцы берут штурмом Стокгольм, приплыв туда немалым флотом. И корабли у них были для того времени просто огромные — по 30 метров в длину, 6 метров в ширину, двух- и трехмачтовые, вооруженные тараном и осадными метательными машинами. (Для сравнения: «трансокеанские» каравеллы Колумба, построенные через триста лет, имели в длину всего 25 метров.) Но ведь это же были новгородцы, те самые, которых отечественная историография считает каким-то «неправильными» русскими — ненужными, ненастоящими русскими, предателями и западниками, поскольку к тому времени они еще не были покорены Москвой и превращены в вотчинных рабов. А значит, все их достижения — не в счет. История пишется победителями! То есть Москвой. И потому родоначальником русского флота считается у нас безумный царь Петр, который русский флот на самом деле не основал. А уничтожил.

Это не преувеличение. Это факт. Который требует осмысления. Напомню, что Петр «сдирал» все европейское весьма поверхностно. Там курят? И наших надо заставить! Там кафтаны не носят? И я у себя запрещу! Там бороды бреют? И я своих приучу! Там корабли с голландскими обводами? И у меня будут только такие!

Когда Петр впервые приехал на русский Север, он увидел, что местные корабелы строят корабли не такие, как в Голландии, а иной формы. Петр возмутился: нецивилизованно! Он в Голландии привык к другим пропорциям. И потому запретил строить знаменитые поморские кочи, специально приспособленные для плавания по ледовитым морям. Голландские корабли действительно имели иные обводы корпуса, поэтому были более скоростными, но они, в отличие от поморских кочей, не ходили среди плавучих льдов. Тем не менее весь северный флот по приказу Петра был уничтожен. Физически. Взамен, как пишет историк Буровский, «из сырого леса наскоро стали строить другие [корабли], но когда построили, мореходными качествами прежних они вовсе не обладали. Россия, русское Поморье, навсегда потеряла свой приоритет в северных морях; свое «ноу-хау», позволявшее ей очень уверенно конкурировать с любыми иноземцами и осваивать Субарктику и даже Арктику».

То же самое проделал Петр и на юге России — уничтожил каспийский флот. Каспийские корабли, заходившие в Волгу, называли бусами. Это были настоящие грузовые гиганты водоизмещением до 2000 тонн! (Для сравнения: знаменитые испанские каравеллы имели водоизмещение от 60 до 400 тонн.) Пузатые русские корабли вальяжно рассекали широкую Волгу, выходили в открытое море… Петр был в ужасе: в Голландии так корабли не строят! Там корабли узкие и изящные. Сломать! «Указы Петра, — говорит Буровский, — уничтожили строительство этих кораблей, и спустя 50, 100 лет пришлось заводить флот, что называется, на голом месте».

Но, может быть, уничтожив гражданский, Петр создал хотя бы военный флот? Ведь строил же он какие-то корабли на Балтике! Готовил морских офицеров, заставлял дворянских сынков мачты и парусное вооружение на иностранный манер называть…

Да, строил. Но лучше бы не строил. Поскольку все, что делал Петр, шло только во вред, истощая страну и бесцельно расходуя ресурсы. Евгений Анисимов — историк и лауреат Анциферовской премии, которую дают за исследования по истории Петербурга, пишет, что военные корабли, построенные Петром, «были весьма разнотипны, строились из сырого леса (и потому оказались недолговечны), плохо маневрировали; экипажи были слабо подготовлены». Ему вторит коллега В. Павленко, отмечающий низкое качество петровских кораблей, сделанных по знакомому каждому россиянину принципу «кампанейщины».

Естественно, что после смерти Петра эти корабли, не найдя никакого применения, просто сгнили на рейде. Так что никакого нового флота Петр не создал. Он только разрушил старый — северный и южный торговые флоты России. Разрушил парой своих глупых указов.

Кстати, об указах… Именно петровские указы как нельзя лучше характеризуют личность Петра и его миропонимание, отразившееся во всей Петровской эпохе, поэтому на них нужно остановиться подробнее.

За свою многотрудную, но крайне бестолковую жизнь Петр издал тысячи указов. Вот какой был деятельный государь! Какие же бездны мудрости кроются в этих государственных документах, согласно которым, по мысли Петра, должна была жить Россия?

У нас почему-то очень любят цитировать петровский указ от 9 декабря 1709 года, гласящий: «Подчиненный перед лицом начальствующим должен иметь вид лихой и придурковатый, дабы разумением своим не смущать начальство». Его приписывают петровскому чувству юмора. Не буду спорить. Скажу лишь, что Петр относился к тому типу бюрократических деятелей, которые всерьез полагают, что страной вообще и экономикой в частности можно руководить с помощью мудрых указов, и если прописать все-все-все до тонкостей, выйдет просто чудесно.

Похожих идей в ту пору придерживались многие. Это был «мейнстрим» философской мысли. Вокруг царила великая ньютоновская эпоха! Эпоха механики, когда вся вселенная представлялась чем-то вроде сложно устроенного часового механизма, работающего без сбоев и ошибок. И если во все вникнуть разумением, все хорошенько и по уму отладить, механизм станет работать превосходно. В том числе и механизм государственной машины. (Частично этими представлениями потом питался и социализм с его наивными представлениями о возможности управления экономикой.)

Современная физика, давно выросшая из коротких штанишек ньютоновской механики и породившая иное миропонимание, иную, более сложную философию бытия, далеко ушла от прежних представлений XVII–XIX веков. Но в старых представлениях «философской механики», увы, застряли и по сию пору барахтаются разного рода марксисты, современные троцкисты, социалисты и прочие леваки, ярко демонстрирующие и физическую, и философскую отсталость своего мышления.

Однако в петровскую эру лучшие умы человечества придерживались именно механицизма. Даже великий Лейбниц — отец дифференциального исчисления, лично знакомый с Ньютоном, — полагал, что государство можно превратить в нечто похожее на музыкальную табакерку, где разумные указания министерств будут беспрекословно выполняться нижестоящими бюрократическими инстанциями, а люди-винтики — исправно транслировать и выполнять то, что спущено им сверху. Таким представлялось ему и немецкой философии той поры идеальное государство. Протомарксист… А Россия в Петровскую эпоху отдувалась за его идеи, как потом в эпоху Сталина — за идеи другого немца.

История повторяется…

У Маркса был ученик и сподвижник — Энгельс. У Лейбница тоже был ученик и сподвижник — Христиан Вольф. Он полагал, что правительство ради так называемого «всеобщего блага» (мифологема, которой по сию пору козыряют современные социалисты) вправе силой принуждать людей к работе, директивно «устанавливать заработную плату и цену товаров», отвечать за развлечения масс, культурную политику, цензурировать музыкальные и прочие произведения искусства и наблюдать за нравственностью населения. Узнаете? Вот когда зародились в теории практические кошмары XX века!

Понятно, что малограмотный Петр I в тонкостях европейской философии был не силен. Он ничего не знал о критических аргументах Лейбница, эмпириков и сенсуалистов против теории врожденных идей и о законе достаточного основания, впервые сформулированного Лейбницем. Но «пролетарскую суть» царь ухватил: для управления государством надо писать очень подробные указы!.. Петр долгое время переписывался с Лейбницем, а Христиана Вольфа даже приглашал возглавить Санкт-Петербургскую Академию наук. Однако трудов обоих философов в силу низкого образовательного уровня не осилил. Будучи не в состоянии одолеть всего Лейбница, он поручил составить для него краткую аннотацию из его философии, с каковой и ознакомился. И, согласно примитивно понятой выжимке из наивной европейской философии, русский царь прописывал в своих указах все до самых тонкостей.

О чем он только не издавал указов!

О покупке монстров: «Когда кто принесет какой монструм или урода человечья, тому, дав деньги по указу, отпускать не мешкав, отнюдь не спрашивая: чье…»

«О наказании солдат за побег: из трех человек, по жеребью, одного смертию, а двух кнутом и ссылкою вечно на каторгу» (указ от 19.01.1705 года).

«О запрещении петербуржцам подбивать сапоги и башмаки скобами и гвоздями» — с целью поберечь деревянные мостовые (12.09.1715). При этом купцам, продающим сапожные подковки, указ грозил каторгой.

«О наблюдении Московским обывателям чистоты на дворах и на улицах, о свозе всякаго помету…» (22.02.1709).

«О приучении дровосеков к распиловке дров» (23.12.1701).

«О ношении платья всякаго чина людям Саксонскаго и Немецкаго, о неделании мастерам Русскаго платья…» (22.12.1704).

«О неторговании Русским платьем и сапогами и о неношении таковаго платья и бород» (29.12.1714).

«О ношении платья на манер Венгерскаго» (04.01.1700).

«О воспрещении взяток» (24.12.1714).

Царь, отлаживая идеальный государственный механизм, то есть механизм, основанный только на голых идеях о том, как правильно устроить мир (например, всем кораблям в стране придать единообразную форму, а все «неправильные» корабли запретить), тем не менее сталкивался с сопротивляющейся жизненной практикой. Лейбницу и его ученику Вольфу было хорошо — они были чистыми теоретиками, как Карл Маркс, который всю жизнь писал о труде и капитале, хотя при этом не имел ни работы, ни опыта управления капиталом (великий теоретик никогда в своей жизни не трудился, а жил на подачки спонсоров). Но Петр-то был практиком! И потому, видя, что большая часть его указов не выполняется и что самые мелкие вопросы приходится решать лично царю, поскольку сами они в выстроенной им системе управления не решаются (при невероятно разросшемся бюрократическом аппарате), в отчаянии восклицал: «Да невозможно мне одному уследить за всеми вопросами в государстве!»

Но и эту проблему он тоже пытался решить указами!

Устав от информационных потоков, Петр строчит новый указ — «О неподаче просьб мимо присутственных мест Государю, кроме важных Государственных дел», в котором пишет: «Всяких чинов людям сказать… ни с каким челобитьем к Самому Великому Государю, не бив челом и не подав челобитен судьям, не ходили и челобитен не подавали; а буде кто придет, и тому учинено будет наказание. А ныне бьют челом Самому Великому Государю о всяких делах, не бив челом в приказах судьям, и буде которые челобитчики ныне явятся с челобитьем Самому Великому Государю, опричь Государственных дел и о неправом вершенье на судей, не бив челом и не подав челобитен в приказах судьям, и тем быть в наказанье без пощады…»

Вот тут самое время и место вспомнить программу «Время», в которой оба наши президента — и Путин, и Медведев — периодически жалуются: «Очень плохо, что ничего у нас в стране не решается без вмешательства президента! Подъезд не отремонтируют, пока президент команду не отдаст…»

История повторяется…

А между тем жизнь неоднократно преподносила Петру уроки, из которых он не делал никаких выводов. Решил снять колокола с церквей, чтобы перелить их в пушки, но не учел, что состав сплава в пушках и колоколах разный. В результате в пушки было перелито менее 10 % сброшенных с церквей колоколов. Или взять историю с лесом…

Для строительства флота, который стал новой петровской игрушкой, наряду с неудачно заложенным Петербургом, требовалось много качественной древесины. На строительство одного военного корабля уходило более 3000 стволов. А Петр возжелал поиметь тысячу кораблей! Понятно, что Россия — страна лесная, но для кораблей лес нужен не абы какой. Нужны корабельные сосны, нужен дуб.

Опасаясь, как бы темные крестьяне, не знавшие тонкостей мореплавания, не вырубили всю нужную для строительства флота растительность, Петр учреждает строгий госконтроль над стратегическими ресурсами. А как иначе? Учет и контроль! Ведь это же разумно! Пусть же торжествует разум над косной материей!

И вот Петр велит сначала описать все леса в России на 50 верст от больших и на 20 верст от средних рек. Он запрещает рубить дуб, сосну диаметром более полуметра, лиственницу, вяз, клен, карагач. Причем, что характерно, запрещено было рубить не только государственные леса, но и частные. Этот запрет хозяевам распоряжаться собственным имуществом характерен для политической реальности России, где государь, то есть деспот, «хозяин дома» (а домом является все государство!), считает себя вправе распоряжаться по собственному произволу не только жизнью, но и имуществом подданных.

Нарушителей ждало суровое наказание, вплоть до смертной казни, и наказанным мог быть не только исполнитель (крестьянин), но и помещик, отдавший приказ о рубке, — его ждало вырывание ноздрей и каторга. За порубку собственного леса!

Каждый указ для проведения его в жизнь требует специальных чиновников и потому тянет за собой другие указы. И следующим указом была учреждена очередная бюрократическая контора, которая под руководством сидящего в столице обер-вальдмейстера следила за исполнением первого указа.

Однако, как и в случае с неправильным выбором места для строительства города, когда Петр не учел опасность наводнений, как и в случае с уничтожением поморских кочей, когда Петр не учел ледовую обстановку, в данной истории Петр не учел, что его указ невероятно осложнит жизнь населения, поскольку запрещенные породы дерева использовались для самых разных нужд — для строительства мельниц, изготовления бочек, бортей и проч. Россия — лесная страна, и дерево тут — основной материал. Разные породы обладают разными свойствами и используются в разных целях.

Пришлось писать новый указ, исправляющий прежние ошибки. Теперь уже Петр вводит «квоты» на использование ранее запрещенных к вырубке пород: «на сани и на телеги, на оси и на полозья и к большим чанам на обручи рубить заповедныя деревья: дуб, клен, вяз, карагач, лиственницу, а на мельничныя потребы, на пальцы и на шестерни рубить клен…»

Но поскольку бюрократическая машина обладает, как известно, своим характером (крайне вредным), склонностью к взяточничеству и казнокрадству, а также великой инертностью (а выстраиваемая Петром машина в силу гигантизма была крайне неповоротливой), чиновники на местах, зависящие только от центра и не имевшие никакой ответственности перед регионами, начинали перегибать палку по принципу «лучше перебдеть». И Петр опять пишет очередной разъясняющий указ, окорачивающий местных чиновников, у которых случилось головокружение от успехов: «Известно Его Величеству учинилось, что надсмотрщики лесов не токмо в рубке той липы, но и лык на лапти драть не дают и с лаптями и с лыки многих берут и приводят в город к Воеводам, и от того уездным людям чинится разорение…»

В результате одних только указов, связанных с лесом и древесиной, Петр I, привыкший управлять страной с помощью директив, написал больше сотни! При этом все попытки сбережения леса обернулись своей полной противоположностью: огромное количество древесины, вырубленной на юге и севере России для строительства флота, просто сгнило, поскольку Петр и его бюрократическая система были поистине «гениальными» управленцами. Что и понятно: чиновник всегда руководит делом хуже, чем хозяин.

И вот вам сразу история (та самая, которая повторяется) из нашего недавнего прошлого. Тоже про лес. И про директивную экономику. Маленький отрывочек из книги Виктора Шмакова «Экология общества»:

«В 1976 году мы с туристической группой спускались на надувных плотах по речке Юрюзань. Уральская река, горная, сплавная, то есть по ней сплавлялся лес. В течение почти двух недель мы плыли среди спиленных и сброшенных в воду бревен. Слышно было, как на склонах гор, не переставая, работали бензопилы. Большущие бульдозеры сталкивали спиленный лес в реку.

И вот, километров за семь до впадения Юрюзани в Павловское водохранилище (оно искусственное, на реке Уфа) мы вечером обнаруживаем, что на берегах как-то сконцентрировались стоянки таких же, как мы, туристских групп. Обычно-то мы, выбирая место стоянки, отплывали на сотню-две метров и останавливались. А тут все остановились рядом друг с другом. Спрашиваем, в чем дело. Отвечают: затор. Ладно, разбили палатки, переночевали.

Утром пошли на разведку. Я такого никогда не видывал! Река сплошь — от берега до берега и до самого дна забита бревнами! Река не из воды, а из бревен! По этому сплошному массиву можно ездить на тракторе. Мы по нему и пошли в сторону водохранилища. Прошли километра три-четыре, видим — посреди реки большой плавучий кран, пробирается на чистую воду к водохранилищу. Берет впереди себя огромными клешнями-захватами охапку бревен, переносит их назад, бросает, берет следующую охапку и т. д. Мы спросили у машиниста о смысле этой работы. Он говорит, что пробирается так уже третий год, до чистой воды еще года два-три.

Пошли дальше. В месте впадения Юрюзани в Павловское водохранилище река перегорожена сетью из мощных якорных цепей: по водохранилищу ходили пассажирские суда на подводных крыльях (типа «Заря»), и для них крайне опасным могло быть столкновение с «топляком» (это бревно, пролежавшее годы в воде, плавает практически под водой, как правило, в наклонном состоянии — один конец близко к поверхности воды). Но сеть не спасала — топляки в водохранилище все равно попадались.

Неподалеку плавали плавучие краны; они брали из воды бревна, выволакивали их на берег, а бригады рабочих загружали бревна на железнодорожные платформы. Причем скорость выемки бревен из воды была существенно ниже скорости заготовки и поступления леса.

А там, в верховьях реки, лесорубы выполняли план, получали зарплату за ненужную и вредную (!) работу, боролись за переходящие знамена ударников социалистического труда… Вид этой загубленной реки уже тридцать с лишним лет стоит перед глазами.

Мало того, большая часть леса, погруженного на железнодорожные платформы, отправлялась потом на переработку за несколько тысяч километров в северокавказские республики, там из бревен получали доски и брусья, и эту продукцию везли уже к нам, обратно… Кстати, мне потом знакомые рассказывали, что такие же реки они видели и в Карелии, и в Сибири».

Директивная экономика…

А еще Петр I любил порулить ценами — в полном соответствии с рассуждениями тогдашних «протомарксистов», мечтавших построить идеальное бюрократическое государство-машину. Например, когда после пожара в Москве весной 1712 года закономерно выросли цены на древесину, Петр указом решил их опустить! Для слежения над ценами были выделены специальные бюрократы, «которые в… лесных припасах и дровах настоящую цену знали».

До каких только мелочей и до какого маразма не доходил Петр, стараясь своими указами втиснуть властную вертикаль в любую щель! Он регулировал длину кафтанов и исподнего белья. Решал, что венгерские кафтаны носить можно, а испанские штаны нет: «Поелику по Невской першпективе шатается множество обормотов бездельных в штанах гишпанских, полиции их брать и лупить кнутом нещадно, пока сии гишпанские штаны в обрывки полные не превратятся».

Он указывал крестьянам, как правильно жать, и даже выпустил специальный указ о «модернизации сельского хозяйства» — о переходе от серпа к косе-литовке.

Крестьян он посредством указов учил правильно ставить печи, обмазывать глиной потолки, копать могилы, крыть крыши, выделывать обувь.

Он выпустил указ о том, как нужно правильно жениться. А ежели кто будет жениться не по правилам, тому кнут и каторга, причем как жениху с невестой, так и всем их родственникам.

Прослышав что-то о полезных ископаемых, Петр повелел всем помещикам доложить про ископаемые, которые скрываются в их землях. За неисполнение — кнут и ссылка. И это при том, что ни одного геолога среди его помещиков не было.

Он запретил в Петербурге весельные лодки — переправляться на ту сторону реки можно было только под парусом. Петр даже выпустил целый указ-инструкцию о том, как правильно парусные лодки сушить, красить и ремонтировать.

Попам во время службы было велено «упражняться в богомыслии». В противном случае следовало стандартное наказание (кнут и ссылка).

Историк Андрей Буровский приводит цифру — 20 тысяч указов, написанных Петром. Это значит по два указа в сутки за все время царствования, без перерывов на загранвояжи и войны. Петр «писал эти указы постоянно, в том числе и в самых малоподходящих местах: например, во время поездок, в возке, в курной избе на лавке или сидя прямо на бревне или на пне, пока перепрягают лошадей».

Однажды царю вздумалось поменять стандарт ширины тканого полотна на европейский. И он своим очередным указом запретил русскую ширину полотна, директивно его расширив. Он только не учел (как это всегда с ним бывало), что ткани в России выделывались на не фабриках, а кустарно — бабами в избах. А там тесно, и широкий станок просто поставить было негде. Естественно, в дикой глуши, куда петровские указы вообще не доходили, деревенские бабы продолжали делать полотна прежней ширины. А вот в местах более цивилизованных этот указ имел последствия вполне катастрофические. Так, например, были загублены Холмогорские мануфактуры. Дело в том, что ткацкая «промышленность» там работала по рассредоточенному принципу: хозяева мануфактур просто давали бабам сырье, и те трудились у себя дома — в тесных избах, где, как уже было сказано, широкий станок просто не помещался. «В результате, — пишет историк, — северные ткацкие мануфактуры пришли в совершеннейший упадок».

Ну, так что можно сказать про этого царя-реформатора, ознакомившись с его законотворческой деятельностью? Лично у меня такое мнение: он был просто дурак. Обыкновенный дурак на троне. Дурак, которого наша историография подняла до уровня мудрого государственного деятеля, принесшего «многая польза» отечеству. Кстати, а давайте-ка посмотрим на итоги петровского правления. Поищем, так сказать, упомянутую пользу…

Говорят, Петр сильно развивал в России науки. Дворянских детей отправлял учиться за границу, обывательским открывал местные школы. Но поскольку сопровождалось все это обычным для Петра насилием, толку не было никакого. Так как порой приходилось детей отлавливать и водить в школы под конвоем, ничего кроме отвращения к наукам у детей и их родителей это не вызывало. Одно дело, когда родители выкладываются, стремясь дать детям образование, и совсем другое — когда условия существования не требуют образования, оно избыточно и, навязываемое силой, воспринимается только как наказание, от которого нужно всячески бежать. В Новгороде никто никого не заставлял учиться, и все были грамотными. А при Петре…

При Петре все было через силу, даже веселье и учение. Он загонял дворян на свои «ассамблеи» и пьянки, где, бывало, заставлял пить без меры, буквально насильно вливая в глотку гостям вино, невзирая на состояние их здоровья. Он понастроил разных «навигацких» и прочих школ, где науки вбивали кнутом, а за побег из школы следовало традиционно жестокое наказание — прямо как при Сталине, который перед войной силком загнал всех подростков в ФЗУ, а за побег из «ремеслухи» — тюрьма.

История повторяется…

В учебном классе петровской школы обычно сидел подневольный человек — солдат с пучком розог, который следил за прилежанием других подневольных — учеников. Ибо и армия в стране Петра была призывной службой, и учеба. А порой даже и торговля с промышленностью.

Поскольку Петр взвалил на дохлую клячу российской экономики непосильный груз своих амбиций, совершенно не сообразуясь с возможностями клячи, она постепенно стала подыхать. Многочисленные ученые затеи Петра плохо финансировались или не финансировались вообще. Например, в 1711 году ученики Навигацкой школы разбежались, чтобы не помереть от голода, поскольку почти полгода не получали стипендий и «не токмо кафтаны проели, но и босиком ходят, просят милостыню…» Руководители школы слали по инстанции слезные просьбы: «Потребны на содержание [школы] деньги, а буде деньги давать не будут, то лучше распустить, понеже от нищенства и глада являются от школяров многие плутости».

То же самое происходило и в Морской академии, где курсанты ради пропитания продали часть одежды и обувь. Приехавший с ревизией Петр обнаружил отсутствие восьмидесяти пяти курсантов: дети попросту разбежались, решив, что риск помереть от голода в Академии для них выше, чем риск попасть на эшафот за дезертирство. (За побег полагалась казнь, а за прошение об отчислении — каторга. И вообще, количество «смертных» статей в законах России при Петре I выросло в три с лишним раза по сравнению с его предшественниками на троне.)

Аналогичные проблемы (невыплата содержания) испытывали и те студиозусы, которых Петр послал учиться за границу.

Ключевский в своей «Русской истории» писал: «Дело ладилось плохо: детей в новые школы не высылали; их набирали насильно, держали в тюрьмах и за караулом… В рязанскую школу, открытую только в 1722 г., набрали 96 учеников, но из них 59 бежало. Вятский воевода Чаадаев, желавший открыть в своей провинции цифирную школу… разослал по уезду солдат воеводской канцелярии, которые хватали всех годных для школы и доставляли в Вятку. Дело, однако, не удалось».

Бегство самых разных категорий граждан от государства в эпоху Петра приняло поистине эпический размах. Бежали ученики, бежали рекруты, бежали крестьяне от непосильных налогов. Бежали формально свободные, бежали подневольные…

И вот результат: из сорока двух так называемых цифирных школ, открытых нашим великим реформатором, после смерти Петра сохранилось только восемь. Из двух тысяч учеников-рекрутов, им набранных, реально выучилось только три сотни. Замах на рупь, удар на копейку…

А собственно наука? Как поживала при Петре наука, ведь он очень о ней заботился, наверное, раз создал Академию наук?.. Да, заботился. Да, создал. Но по-своему, по-петровски. Во всем цивилизованном мире научные академии были общественными организациями, объединяющими лучших ученых страны, университетских преподавателей. И только в российском насквозь забюрократизированном государстве, полностью вытеснившим своей тушей из аквариума страны гражданское общество, Академия наук представляла собой государственную контору — место службы чиновников от науки, получающих за свои академические звания деньги из бюджета. Так было при Петре, так было при Сталине, так есть и сейчас.

Вместо того чтобы давать людям свободу, Петр ее отнимал. А поскольку у несвободных людей нет никакого интереса работать, нет ни малейшей возможности для маневра в социальном пространстве, Петру приходилось ради поддержания хоть какого-то движения в теле страны пронизывать ее спицами бюрократического управления, превращая в этакого Франкенштейна. Непомерно раздутый Петром аппарат, огромная неэффективная армия, также сидящая на шее народа, так оную шею пригибали, что Россия еще долго не могла оправиться после петровских «реформ».

Как уже было сказано, траты, которыми нагрузил страну Петр, совершенно не соответствовали ее возможностям. Ключевский писал по этому поводу, что Петр «не понимал вопроса о согласовании военного расхода с платежными силами народа». Уже одно только это, помимо кампанейщины и нарушения технологии строительства, объясняет, почему сгнил после смерти Петра весь выстроенный им флот. А часть кораблей оказалась бесполезной еще при жизни Петра. Строя океанские суда на манер голландских, Петр не учел, что плавать им придется в балтийской луже с узкими проливами, где, как писал историк И. Солоневич, «для такого флота не было адекватных боевых задач». Поняв это наконец, Петр на последнем этапе Северной войны был вынужден строить более мелкие галерные суда. Но слишком уж часто (если не сказать всегда) он начинал какое-то дело, вбухивал в него огромные средства и только потом понимал: снова вышло не то, снова чего-то не учли. Так и растратил Россию…

Ученик Ключевского Николай Рожков констатировал, что петровская милитаризация была осуществлена «ценою разорения страны». И немудрено: в рекруты был забрит почти каждый десятый мужчина — страна с числом мужского населения в пять миллионов человек имела армию в четыреста тысяч штыков. Да-да, вся петровская Россия, как это ни покажется удивительным, имела население современной Москвы — двенадцать миллионов человек, из коих примерно половина была мужеска полу. Мало? Но после петровских реформ их осталось еще меньше! Известный русский историк Павел Милюков, посвятивший немалую часть своей жизни изучению Петровской эпохи, писал, что после петровского правления Россия недосчиталась 20 % населения. И он еще был довольно оптимистичен: его коллеги называли цифру 25 %. Четверть страны вылетела в трубу петровских реформ! Не все они погибли. Часть просто бежала из столь благословенной родины.

Экономика России околела даже раньше, чем околел сам Петр. В последние годы Петрова царствования армия и чиновничество совсем перестали получать жалованье. А через четыре года после смерти Петра Лефорт писал, что чиновники не получают жалованья по 8–10 лет. Петр оставил в наследство России ярмо оккупационной армии, которую та просто не могла содержать. В результате участие России в Семилетней войне спонсировала Австрия, участие России в наполеоновских войнах финансировалось на деньги Англии. Россия поневоле стала европейским наемником, которого покупал тот, у кого были деньги. Историк М. Покровский даже писал, что Тильзитский мир был подписан Россией только потому, что у Англии кончились деньги, а без чужого топлива российская военная машина функционировать не могла. Именно этим, по мнению некоторых экспертов, объясняется и поражение России в Крымской войне. Впрочем, так далеко от Петровской эпохи мы пока отдаляться не будем. А посмотрим-ка лучше, какими методами Петя-царь пытался поднять экономику.

Петя-царь любил флот. А для флота нужны паруса. И вот государь повелевает построить полотняные заводы для изготовления парусины. А потом, увидев, что их содержание чересчур накладно, решает отдать предприятия эффективным менеджерам, то есть приватизировать — передать в частные руки. При этом царь подозревает, что охотников взять на себя такую обузу будет немного. Отчего и возникает следующая идея: «отдать их торговым людям, а буде не похотят, хотя бы и неволей». Крепостные крестьяне, крепостные рабочие, теперь вот и купцы пусть будут крепостные…

Как поступают в нормальных странах? Нужны государству паруса? Оно их покупает у частных производителей. Нет денег? Ну, тогда не покупай. Хочешь, чтобы в казне были деньги, — способствуй развитию бизнеса, милое государство! Тогда у тебя будут деньги и на паруса, и прочие цацки… А в России все по-другому. Как провести индустриализацию-модернизацию страны и перевооружение огромной армии, если денег нет? Рецепт известен — рабский труд. Возведем заводы руками подневольных! В полях подневольные, на «стройках века» подневольные, инженеры в «шарашках» тоже подневольные. А государство само занимается бизнесом, монополизировав внешнюю и внутреннюю торговлю. Все через задницу! И потому никогда ничего не получается. Каждый модернизационный рывок, совершенный через силу, только отбрасывает страну назад. Так было при Петре, так было при Сталине. Почему буржуазные революции стран Европы мощно толкнули свои страны вперед? Потому что развязали руки частной инициативе. Для того и делались. Почему социалистическая революция толкнула страну назад? Потому что частную инициативу убила…

А ведь Петр I не только заводы директивно создавал, но и торговые компании!.. Разумеется, весь этот госкапитализм и регулирование экономики с помощью кнута и топора ни к чему хорошему не привели. Вместо того чтобы способствовать развитию мелкого и среднего бизнеса, Петр, с его фундаментальной идеей всеобщего разумного регулирования, свободу и свободных людей в стране нещадно давил. Чего стоит один только указ 1722 года, который окончательно закрепощал свободных горожан, предписывая «всем вольным и гулящим людям» либо записаться на воинскую службу, либо найти себе хозяина и приписаться к нему в качестве холопа. Ну и кому в таких условиях развивать свое дело, если все уже «при деле»?

Говоря об успехах Петра в индустриализации страны, часто приводят цифры небывалого роста мануфактур при этом деятельном государе: к концу его правления их число далеко перевалило за две сотни. Но что это были за мануфактуры?

Это были мертворожденные казенные заводы, передаваемые промышленникам в управление (знаменитые Демидовские заводы тоже начинались с этого). Все, что могло угробить естественный рост экономики, Петром активно применялось — план производства (госзаказ), государственные субсидии, монополия… Казенные заводы и заводы, переданные в частные руки, первым делом обязаны были выполнить «план по валу», то есть передать государству казенный заказ, а уж на свободный рынок могли выкидывать только излишки. Такой вот «усеченный рынок» не позволял в полной мере внедрять технические новинки и практически ликвидировал конкуренцию. Стабильность заказов позволяла хозяевам жить технологически тускло, но спокойно. Отсюда низкое качество продукции. Сукно, например, из которого шили мундиры, едва не расползалось под руками. Что, впрочем, не удивительно при такой организации. Посмотрите на наши «Жигули»…

Петр, как позже китайцы под чутким руководством своей коммунистической партии, решил завалить страну чугуном. Для чего понастроил множество горных и металлургических заводов. Но на подобное количество заводов в России просто не было свободной рабочей силы; отсюда и посылка в цеха крепостных рабов. (Многие экономические историки считают, что именно распространение подневольного труда было главной причиной отставания русской промышленности от Запада в течение всего XVIII века. Кстати, до Петра подневольный труд на заводах России не применялся, сие есть его личное ноу-хау.) Это во-первых. А во-вторых, Петр не учел, что такое количество металла России просто не нужно. Петр навыпускал столько пушек, что превысил все разумные нормы обеспечения войск орудиями — и это тоже не секрет, об этом также пишут историки.

В результате из сотни основанных царем мануфактур через полвека после его смерти осталось только 10 %, остальные почили в бозе в силу полной нежизнеспособности. И еще удивительно, что они столько продержались, потому как пять петровских государственных заводов по производству шелка были закрыты почти сразу после строительства и пуска в строй — по причине отвратительного качества продукции. А вскоре после смерти Петра было закрыто несколько металлургических, парусных, канатных и других заводов — тоже в силу ненужности. Были закрыты верфи на обоих морях (Черном и Балтийском).

А как вам понравится петровский указ от 1712 года, обязывающий купцов строить суконные и прочие фабрики? После таких кунштюков чего ж удивляться развалу петровской командно-административной экономики! Протекционизм, монополизм, борьба с конкурентами при помощи указов — все это ее отнюдь не оздоровляло. Протекционизм не давал стимулов для повышения качества отечественной продукции. Госмонополизм вообще вытеснял частника из сферы бизнеса. А Петр, стремясь наполнить скудеющий бюджет, вводил одну государственную монополию за другой — монополия на торговлю солью, алкоголем, кожей, дегтем, поташом, пенькой, смолой, щетиной… Шаг за шагом Петр душил то, что составляет основу экономики страны — частный бизнес. Купцы разорялись тысячами. 1705 год стал переломным в истории российского купечества, в рядах которого произошло катастрофическое сокращение и резкое падение доходов тех, кто еще оставался на плаву.

Росли и налоги, что тоже, как вы понимаете, не способствовало оптимизму предпринимателей и обывателей. Налог в виде обязательного использования гербовой бумаги для заключения любых сделок, налог на дубовые фобы, налог на бани, на хомуты, на сапоги, на дрова, на огурцы, на бороду… И десятки других, выдуманных из головы поборов. Плюс порча монеты, то есть чеканка денежек с содержанием серебра ниже обозначенного номинала, что снизило покупательную способность рубля вдвое… При этом огромная петровская бюрократия разворовывала до 70 % собираемых в стране налогов…

Только перед самой смертью, увидев катастрофу своими глазами навыкате, Петр начал лихорадочно исправлять ситуацию — стал отказываться от госмонополий. Но поздно пить боржоми…

Петр был большой ребенок. Жестокий и незрелый. Он не правил страной для людей. Он игрался. Одной из таких игрушек был для Петра Санкт-Петербург. Город создавался вовсе не ради нужд государства. Плюньте тому в лицо, кто скажет, будто Петру был нужен торговый порт, мол, именно поэтому он и начал строить здесь город. Россия уже отвоевала у ослабевшей Швеции всю Эстляндию и Лифляндию. То есть у Петра появились готовые города и порты — Выборг, Ревель (нынешний Таллин) и Рига. Торговать с Европой можно было также через водные пути Новгорода и Пскова. Можно было продолжать торговать через Архангельск. Вон какой выбор! Но Петру нужно было нечто свое собственное, связанное только с ним. Психологически он не вышел из возраста подросткового максимализма. Чувствуя ущербность своей страны по сравнению с «взрослыми» странами, Петр хотел, чтобы и у него все было как у «больших»! И корабли, и камзолы, и трубки курительные. Вот и свой город, свою столицу сделаю — совсем новую! Не хуже, чем в Европе! И плавать у меня по Питеру будут, как в Голландии, — на парусах, даже если на веслах удобнее.

Петр любил свой Санкт-Петербург, как мальчик новую машинку. Эту болезненную любовь отмечали все, даже иностранные представители. Петр говорил, что готов отдать половину России за один Петербург. Он старался ради него. Запретил по всей России строить дома из камня, опасаясь, что не хватит камня для Петербурга, — точно так же, как ранее запретил по всей России рубить лес ради другой своей игрушки — флота: из опасения, что не хватит деревьев на кораблики. Он директивно обязал русских купцов две трети товаров продавать через Санкт-Петербург, оставив для Архангельска лишь треть. По сути, это было убийство экономики целого края — начатое с уничтожения поморских кочей и довершенное этим вот указом, после которого в Архангельск прибыло с товарами за всю навигацию только 26 кораблей вместо обычных сотен. И после этого на многие годы Архангельск угас, там даже исчезла корабельная школа.

А ведь все те новации, которые недалекие люди ставят Петру в заслугу, на самом деле уже проклевывались в России до Петра — и «новоманирные» полки европейского строя, и заморские науки, и специалисты, и мануфактуры, и даже камзолы с бритьем бород. Ключевский писал: «Уже до Петра начертана была довольно цельная преобразовательная программа, во многом совпадавшая с реформой Петра, в ином шедшая даже дальше ее». Но Петр начал внедрять все это столь резко, что напрочь загубил. Искажения и помехи, внесенные им в естественный ход социальной эволюции, перекосили экономику страны не меньше, чем насильственная сталинская индустриализация.

Именно при Петре экономика России приобрела ярко выраженный сырьевой характер. Страна и раньше торговала сырьем — льном, поташом, воском, пенькой, пушниной, диким медом… Но экспортировала также и готовые изделия — оружие, выделанные кожи. А при Петре совсем перестала торговать продукцией, целиком переключившись на сырье и полуфабрикаты — вроде чугуна, который производили в большом переизбытке только потому, что именно Петр распоряжался экономической стратегией государства, решая, что стране нужно, а что нет. В итоге Петр в самом буквальном смысле уничтожил целые отрасли русской промышленности. Оказывая поддержку одним, он вытеснял других.

Вот чудесная история с полотняной мануфактурой Тамеса. Петр, как известно, до жути любил голландцев и потому пригласил в Россию из Голландии некоего Тамеса, который по прибытии взял имя Иван. Оный Иван Тамес получил от Петра в дар казенные полотняные мануфактуры. А также кучу привилегий. Результат — погубленные конкуренты и обанкротившийся Тамес. Тамесу не помогло даже то, что на него работали рабы (Петр подарил голландцу целую деревню крепостных).

Ростки свободной экономики были безжалостно затоптаны Петром. Буровский пишет: «Начиная с последних лет Алексея Михайловича в Московии развивалась рыночная экономика…» Петр поступал совершенно иначе. Если давал льготы — то таким образом, чтобы исключить всякую конкуренцию между владельцами предприятий. Если давал подряды — то «своим».

И без того слабые городские росточки в России были также втоптаны в грунт петровским каблуком. Он уничтожил даже те робкие зачатки местного самоуправления, которые появились до него. К моменту воцарения Петра урбанистическое население холодной России составляло всего 3 % от общего числа ее жителей. Петр придавил самомалейшие городские свободы. В результате гражданское общество стало играть в жизни страны еще меньшую роль. Достаточно вспомнить о «Медном бунте», случившемся в Москве еще в допетровскую эпоху. По описаниям очевидцев этого бунта, в частности, иностранного офицера, состоявшего на службе при московском дворе (как видите, иностранцы в русской армии были еще до Петра), этот бунт, как ни парадоксально, — акция гражданского общества, то есть свободных людей, недовольных действиями властей. А кроме медного были и другие бунты, устраиваемые горожанами, — например, соляной.

Петр же настолько загасил гражданские свободы и исказил развитие цивильного общества в стране, сместив весь акцент на погоны, что в послепетровскую эпоху все перевороты в стране осуществляли исключительно военные, как в какой-нибудь латиноамериканской или африканской стране. Это вошло в историю как «гвардейское столетие». Именно гвардия военизированного Петербурга целую сотню лет определяла российскую политику и персоналию царя. Почитай, все самодержцы послепетровской эпохи — ставленники гвардии. Гвардия свергала неугодных ей царей, душила их шарфами, била табакерками… Последнее выступление этой расфуфыренной и обнаглевшей публики состоялось в декабре 1825 года, но, слава богу, было подавлено николаевскими пушками. Впрочем, бездарная история декабристов — отдельная песня…

Ключевский полагал, что именно перенос столицы из старокупеческой Москвы с обширным городским населением в полувоенный Санкт-Петербург, где кроме бюрократических контор, штабов и адмиралтейства поначалу ничего и не было, оторвал власть от того единственного городского народа, который и мог с ней говорить на равных.

Именно Петр «на промышленной основе» внедрил в общество политический сыск. То есть создал самое настоящее и, быть может, первое в мире полицейское государство. Именно он пронизал всю плоть государства штатными фискалами и добровольными доносчиками. За неосторожное слово можно было в момент попасть на дыбу. Простая баба, проходившая мимо повешенных стрельцов, перекрестившись, произносит «Кто знает, виновны ли?» И тут же попадает в пыточные подвалы. Да не одна, а с мужем. Допытываются: кто подучил крамолу говорить?

Полицмейстер Санкт-Петербурга, некий Девиер, навел на обывателей такой ужас, что весь город дрожал при одном упоминании его имени. А прусский посол Мардефельд писал, что полицмейстер вымогает взятки и непомерно притесняет население.

Засилье полицейских и армейских погон (армия при Петре больше исполняла роль внутренних войск, нежели боролась с неприятелем) усугублялось полным развалом судебной машины. До воцарения Петра какая-никакая, но была личная неприкосновенность. Были целовальники… Знакомое слово? Целовальник — это прямое свидетельство зарождавшегося на Руси до Петра гражданского общества. Так называли выборных, которые, давая клятву, целовали крест. Целовальники на общественных началах занимали самые разные должности и появились на Руси в конце XV века. Они были помощниками таможенных начальников, земских старост, а также исполняли роль присяжных в суде. Их избирали из местных авторитетных сограждан. Неплохое начало! Которое было выдрано с корнем петровской бюрократической бороной, не оставившей в России ни одного зеленого ростка. А вместо суда с присяжными (целовальниками) возникла петровская карательная машина, пытками вырывавшая признание. Что нам очень знакомо по сталинским временам.

Но самое главное, что нужно отметить, — именно с Петра народ российский раскололся на два народа — аристократический и «черный». При этом первый народ жил интересами, никак не пересекающимися с интересами второго. «Верхний» народ одевался по-другому (по-европейски), брился, в отличие от «нижнего» — крестьян и посадских. У аристократии была иная система ценностей, иной язык (многие дворяне в послепетровские времена даже не умели писать по-русски, а только по-французски). Это, конечно, мешало формированию единого буржуазного национального государства. И, в конечном счете, привело к трагедии 1917 года.

На протяжении всей истории нашего многострадального отечества мы видим одно и то же: едва проклюнутся где оттепельные ростки, как сразу находится очередной великий государственный деятель, который начинает эти ростки усиленно затаптывать под громкие патриотические фанфары и фразы об усилении государства и наведении порядка. Такое ощущение, что государство для русских — не инструмент обустройства жизни, а цель оного обустройства. Будучи формальными христианами, мои соотечественники порой забывают, что не человек для закона, а закон для человека… В результате в выигрыше всегда оказывается вечная российская бюрократия.

Петр I, заложивший фундамент колоссального здания этой бюрократии (справедливости ради отметим, что котлован был отрыт еще до него — татарами) и введший свою знаменитую «Табель о рангах», не представлял, какое тяжкое наследство он оставляет своим венценосным преемникам.

Будучи зависимыми не от капитала, а от бюрократии, русские цари и царицы все более и более укрепляли роль аппарата, давая служилому люду все новые послабления, и вскоре дух Табели о рангах воцарился над необъятной империей.

Анна Иоанновна несколькими указами сильно облегчила служивую судьбу дворянства. Она разрешила уходить в отставку в 45 лет. Позволила начинать службу номинально, то есть едва ли не с самого рождения родители приписывали годовалого мальчика к какому-либо полку, и он «тянул солдатскую лямку» параллельно с игрой в бирюльки, год от года рос в чинах и к моменту совершеннолетия достигал уже звания поручика, если не выше. Многодетным дворянским семьям разрешено было и вовсе часть детей от службы освобождать. Да и служба особо не парила: всегда можно было, сказавшись больным, отправиться в длительный отпуск в собственное поместье.

Елизавета разрешила образованным юношам, избравшим карьеру чиновника, начинать ее не с самого низу, а перепрыгивать через несколько ступеней иерархии.

Петр III издал манифест, который и вовсе освободил русское дворянство от необходимости службы.

Екатерина II в нескольких манифестах подтвердила дарованные Петром III вольности, присовокупив от себя еще добрую горсть привилегий, которые затрагивали всю чиновную и помещичью элиту России.

В общем, петровские строгости как-то подрассосались, запах крови и вид плахи подрассеялись. И с чиновным аппаратом произошло то же самое, что и в XX веке после смерти Сталина. Выстроенный так, что его колеса непременно должны смазываться кровью, он, потеряв эту смазку, вовсе перестал работать.

При той же Екатерине было постановлено всем высшим чиновникам, безупречно отслужившим семь лет, присваивать очередное звание. Павел сократил этот срок до четырех лет. При этом должность мог занять только человек, имеющий соответствующее звание, точнее, чин. Иными словами, достаточно было не спорить с начальством и тихо сидеть на месте, чтобы гарантированно получать повышения — и в званиях, и в должностях, коли соответствующие вакансии освободятся. Это автоматическое повышение по службе значительно усилило аппарат. И ослабило корону.

Пагубные последствия Табели прекрасно понимали многие современники. Князь Петр Долгоруков, например, сокрушался: «Император всея Руси… полностью лишен права, на которое могут притязать не только все конституционные монархи, но даже и президенты республик — права выбирать себе чиновников. Чтобы занять в России должность, надобно обладать соответствующим чином. Если монарх отыскивает честного человека, способного выполнять известную функцию, но не состоящего в чине… он не может его на нее назначить… Во всех цивилизованных странах человек, посвятивший 10–15 лет жизни учению, странствиям, земледелию, промышленности и торговле, человек приобретший специальные знания… займет государственную должность, где сможет выполнять полезное дело. В России все совсем иначе».

Действительно, в России царила самая настоящая несменяемая номенклатура. Можно было прекрасно знать промышленное дело, но не занять поста, связанного с промышленностью. Потому что не было нужного чина. И пост занимал ничего не сведущий в промышленности человек, всю жизнь проработавший чиновником на разных местах и заработавший за выслугу лет нужный для занятия кресла ранг.

Это была абсолютно ненормальная система. Хорошо знакомая людям, помнящим времена СССР и понимающим значение не зря употребленного мною слова «номенклатура». Советский чиновник мог год руководить баней, потом пару лет отделом культуры, потом цехом по производству чайников, а там, глядишь, и…

В те недалекие (во всех смыслах) времена страной действительно управлял серый, бездарный аппарат; и мы к этому привыкли. Но не менее бездарный аппарат руководил ею и столетиями ранее.

Так бывает, когда в стране некая идея превалирует над нормальными экономическими ценностями.

Например, идея «сильного государства»…

Часть II

Даль светлая

Здесь зациклилось время,

Как веревка в петле…

Слишком тяжкое бремя —

Жить на этой земле.

Юрий Нестеренко

Ну, это был прекрасный фильм!.. Впрочем, почему был? Он и сейчас есть, и по-прежнему прекрасен. «Город Зеро». Не смотрели?

Враги естественной России и друзья России противоестественной, то бишь красно-коричневые и прочие поборники высокой морали, очень критично относятся к этому кино. Мне попалась как-то работа одного красного теоретика, который в своем исследовании, посвященном фильму, обвинял его едва ли не в распаде СССР. Хотя это все равно, что пенять на зеркало за кривую рожу.

«Город Зеро» — творение эпохи перестройки. Фантасмагория о русско-советских мифах. Еще совсем молодым советским человеком я смотрел этот фильм с огромным эстетическим удовольствием. Я видел на экране все то, что наблюдал в жизни. Эти провинциальные проходные, где постоянно забывали заказать пропуск… Эти директорские кабинеты, оклеенные домашними обоями… Эти перекидные календари и шариковые ручки в виде отбойного молотка на директорских столах… Эти провинциальные русские города со старинными звенящими трамваями и неторопливым населением, для которого все едино — что сегодня, что завтра, что сказочное, что настоящее…

Русь посконная плавно перелилась в Русь советскую, неся в себе все родовые пороки. А также мифы, с коими — даже разоблаченными! — она никак не желает расставаться. Казалось бы, давно вскрыт и разрушен миф об Иване Сусанине. Который никакого государя в Смутное время не спасал и никаких поляков ни в какие костромские леса не заводил. Ибо не было под Костромой поляков. И царя по лесам и болотам искать не нужно было — он сидел в городе… Поляков не было, подвига не было, а опера в честь подвига есть. И памятник Ивану Сусанину есть. И праздник «4 ноября», посвященный победе над поляками и в народных мозгах неразрывно связанный с именем Сусанина, тоже есть.

Вообще, русская историография — штука лукавая и двусмысленная. Она неявно постулирует, что славяне в целом и русские в частности всегда страстно желали объединиться и зажить одной большой счастливой семьей. Поэтому военные усилия Москвы по объединению славян рисуются исключительно в положительном свете — даже когда русские ради этого убивают русских, как, например, при Грозном в Новгороде. Или когда Москва празднует «воссоединение» Украины с Россией… Или когда Карамзин пишет: «Пусть иноземцы осуждают раздел Польши: мы взяли свое»… А вот если объединительная инициатива исходит не от Москвы, а от той же Польши, как это, например, было в Смутное время, поднимается патриотический вой: оккупанты, захватчики!..

Товарищ Сталин производство патриотических мифов продолжил и поставил на поток — чего стоит одна только эпоха борьбы с «безродным космополитизмом» и «преклонением перед Западом», породившая поговорку «Россия — родина слонов».

Сияют в сознании сограждан сталинские мифы яркими огнями, ничуть не ослабевая! Скажем, миф о 28 героях-панфиловцах по сию пору упоминается, в том числе и на ТВ, как нечто реально случившееся. Только вдумайтесь: разоблаченная Генпрокуратурой еще в 1948 году фальсификация фронтового корреспондента, то бишь придуманная от начала и до конца история о героическом бое, в котором погибли 28 панфиловцев во главе с политруком Клочковым, якобы сказавшим знаменитые слова: «Велика Россия, а отступать некуда — позади Москва!», до сих пор является одним из системообразующих мифов о Великой Отечественной войне!.. Об этой высосанной из пальца придумке написаны стихи, «героям-панфиловцам», как и Сусанину, поставлены памятники, к которым возлагают цветы…

Мы поклоняемся сказкам, вместо того чтобы строить — даже не быль, а быт…

Глава 1

Хруст французской булки

История России напоминает качели — вверх-вниз, вверх-вниз… То вдруг, подчиняясь общецивилизационным тенденциям, страна делает естественный шаг вперед в своем развитии, то вдруг взлет сменяется закручиванием гаек — это побеждают традиция и централизация, придавливая на корню то, что было рождено предыдущим взлетом. Косная тысячелетняя система сопротивляется освобождению людей, как болезнь сопротивляется иммунитету.

Типичный колебательный процесс.

Сейчас, в начале XXI века, мы присутствуем при рождении нового мифа, появление которого я предсказал еще лет двадцать назад, когда это никому не могло присниться даже в страшном сне. Я говорю про миф о великом и могучем, прекрасном и справедливом Советском Союзе, который сгубили злые силы. Сгубили коварно и подло. Но ничего! Ужо возродится великий и могучий, в котором не было капиталистов, а производительные силы принадлежали всему обществу и работали на благо общества, а не кучки мироедов!.. Советский агитпроп, в который не верили сами работники агитпропа, чудесным образом туннелировал, подобно квантовой частице, и возродился в головах юного поколения как незамутненная истина.

Сценка в супермаркете. Разговаривают двое молодых служащих в униформе, расставляющие товары на прилавке. Видно, что работа их уже достала своей однообразностью и не радует размером зарплаты. Один другому:

— Да, сейчас, при капитализме, — не то, что при социализме, приходится на хозяина работать. А тогда каждый работал на себя…

Социализма они не застали, но миф о нем воспроизводят. И немудрено. Общественная психология тоже качается маятником, как и история. Только период тут поменьше. Поэтому, предсказывая двадцать лет назад ностальгическую волну и рождение новых мифов о благословенном СССР, я не сильно напрягался интеллектуально — несмотря на активную ненависть позднесоветских людей к прежнему строю, легко можно было предположить этакую психологическую аберрацию. Так часто бывает: плохое забывается, а молодость вспоминается. Миф быстро подхватывают те, кто в советской нищете не жил, в очередях не стоял и кому приходится работать, чтобы прокормиться. А работать лень! Лучше помечтать. Да и доставшаяся от русско-советского прошлого мировоззренческая система не слишком способствует развитию трудолюбия — скорее уж иждивенчества. Одна только поговорка «работа дураков любит» чего стоит! Чего стоит сказочный русский архетип — валяющийся на печи дурак, получающий на халяву, как Леня Голубков, полцарства и царевну в придачу.

Миф о Великом и Могучем ширится и крепнет. За один только 2011 год, в котором большей частью писалась эта книга, в КПРФ вступило 30 тысяч молодых людей, не нюхавших советского пороху. Было арестовано с десяток нью-террористов, готовых с бутылками коктейля Молотова «бороться с режимом» за светлое будущее и «против эксплуатации». По Интернету толпами шныряют неомарксисты, изучающие основоположников; на форумах и в блогах вовсю идет обсуждение, как нам построить Социализм-2.0; вечный мальчик Анатолий Вассерман ностальгирует о мудром вожде Иосифе Сталине и плановом хозяйстве, а народ в программе «Исторический процесс» подавляющим большинством голосует за Кургиняна против Сванидзе, то есть за Советский Миф. Миф, который я убью. Или, по крайне мере, покалечу…

Демонтаж мифа начнем с постепенного раскручивания больших и мелких гаек. Будем отнимать у мифа штангу за штангой, опору за опорой. Пока он не рухнет сам.

Начнем, пожалуй, сначала. Это будет логично, не правда ли? А в начале было слово. Которое сегодня звучит точно так же, как звучало в годы нашей застойной молодости. Нам в школе преподавали, что отсталая Россия очень страдала под гнетом самодержавия. Крестьяне были неграмотны и бедны, рабочие жили на горьковском «дне», и редкий бомж подозревал, что человек создан для счастья, как птица для полета. Нечеловеческие условия жизни и жестокая капиталистическая эксплуатация привели к тому, что в России приключилась социалистическая революция и был построен социализм.

Потом, под грохот ломающейся красной империи режиссер Станислав Говорухин снял фильм «Россия, которую мы потеряли», рассказывающий о том, что не так уж плохо жила царская Россия. Фильм был той смысловой точкой, которая завершила «красный проект». Прошли годы. Изо всех щелей повыползли неокрасные, и название говорухинского кино приобрело некоторый, я бы сказал, иронический оттенок. Мол, знаем мы, какую Россию потеряли, не надо нам туфту гнать о богатой и благословенной державе, была бы она богатая и успешная, не случился бы народный бунт. Не надо нам этого кича про «хруст французской булки»! Ситными булками хрустело только дворянство да буржуи, а простые люди жили в беспросветной нищете. Или вы думаете, от хорошей жизни люди царизм свергли? От вековечной отсталости российской!..

Сразу отвечу, что причиной российского катаклизма была не отсталость. Будь Россия «навеки отсталой», была бы в ней тишь да благодать. Вон в отставших на тысячи лет племенах Амазонии живут себе спокойно люди без всяких революций и не думают вождя свергать и строить социализм или там буржуазное общество. Потому что их политическая структура соответствует уровню экономического развития. Все гармонично. Причина русского бунта была как раз в том, что Россия ускоренными темпами наверстывала свое отставание от Европы. Новая буржуазная экономика переросла старую политическую систему. Которая лопнула. Это и называется буржуазной революцией. Такое было и в Европе. Но в России вместо развития буржуазного общества приключился извечный наш исторический колебательный процесс, который завершился закручиванием гаек и жутчайшей сталинской реакцией, то есть обратным сползанием в феодализм, только на сей раз красный.

Революции устраивают сытые люди. И происходят они, как правило, после очень быстрого экономического роста. Камешком, спускающим лавину, является временное экономическое затруднение — типа неудачно завершившейся войны. Растущие по инерции экономические ожидания людей сталкиваются с реально ухудшившейся экономической ситуацией. И в результате этого психологического разрыва происходит взрыв социальный. Получается парадоксальная вещь: фактически люди живут гораздо лучше, чем жили десять и двадцать лет тому назад, но психологическая иллюзия говорит им, что жизнь стала невыносима: слишком уж большим получается разрыв между растущими быстрее экономики ожиданиями и внезапным экономическим провалом. Фрустрация!

Мы живем как раз в таком опасном периоде. Все «нулевые» годы XXI века уровень жизни россиян рос очень быстро. Никогда за всю свою историю мы не жили так хорошо. А к хорошему привыкают легко. И начинают считать это нормой. Ожидания растут быстрее возможностей (экономики). И когда из-за кризиса в экономике наступает падение… Это чревато неприятностями. Утешает лишь то, что демографическая ситуация современной России не слишком способствует революциям.

Так что объективно Россия в начале XX века жила весьма недурственно. Она всплывала наверх в экономическом океане так быстро, с такой скоростью, что приключилась с ней кессонная болезнь. Старые политические рамки, как я уже сказал, быстро перестали соответствовать новым экономическим условиям. Скорлупа треснула и развалилась. Это произошло столь катастрофически, что просто убило страну, обнулив ее экономику до уровня разрухи.

Знаете ли вы, что на излете царизма, то есть в последние десятилетия перед катастрофой, Российская империя построила столько же километров железных дорог, сколько потом протянула за все время своего существования советская власть со всеми своими бульдозерами и экскаваторами, комсомольскими стройками и дизельными рельсоукладчиками?.. Кстати говоря, царское железнодорожное строительство практически решало в стране проблему голода. Это очень важный момент. Красные любят говорить, будто именно советская власть с ее коллективизацией ликвидировала в России извечную проблему недостатка продовольствия. Это миф. Проблема голода была решена царизмом, а большевики, напротив, раз за разом погружали страну в пучину голода.

Давайте внимательно разберемся… Родовая проблема России — климат и почвы, это мы знаем. Климат порождал перманентные неурожаи, а глинистые почвы — распутицу. Плюс к этому логически вытекающая из скудных почв низкая плотность населения и, как следствие, огромные незаселенные расстояния. При таких расстояниях и такой распутице доставка товаров внутри России обходилась дороже, чем их завоз из-за границы. Скажем, в начале XX века привезти пуд угля из Англии в Питер стоило 12 копеек, а с Украины — почти рубль. В этих двух цифрах — вся Россия.

Как это связано с голодом? Очень просто. В огромной России неурожай никогда не охватывал целиком всю страну.

В каких-то губерниях случался недород, а в каких-то все вызревало успешно и даже рекордно. И вполне «можно было бы доставлять хлеб из урожайных мест в неурожайные, ликвидируя голод. Но как доставлять? В 1845 году на Псковщине случился неурожай. По этой причине пшеница там стоила в семь раз дороже, чем на Орловщине с ее хорошим урожаем. Казалось бы, рынок должен эту ситуацию исправить — при такой-то марже толпы мешочников и целые купеческие хлебные караваны должны были устремиться из Орла во Псков и спасти Псковщину от голода. Ан нет! Транспортировка зерна по осенней распутице и его порча из-за долгого путешествия сжигала всю возможную прибыль.

Все изменили железные дороги. Распутицы на них не существовало, скорость была по тем временам просто огромной, перевозимые в вагонах массы не шли ни в какое сравнение с гужевым транспортом. Вот вам ключ к решению «голодной проблемы». Точности ради нужно отметить, что строить железные дороги правительство заставила не проблема голода, а военные нужды. Крымская война показала, что не только захватчикам трудно оккупировать Россию из-за ее бесконечных расстояний и отсутствия дорог, но и самому правительству трудно защищать в таких условиях окраины империи. Современная (по тем временам) армия, обладающая орудиями крупных калибров и ведущая военные действия, нуждается в перевозке гигантского количества грузов — снарядов, зерна, консервов, пороха, орудий, мин… Армия была всего лишь несамостоятельной частью единого государственно-экономического механизма — рукой страны, которой нужно было обеспечить нормальное кровоснабжение. Как перевозить орудия береговой артиллерии с какого-нибудь Путиловского завода в Крым, если в Проливах владычествует неприятель? А огромные снаряды? На телегах? По грязи?

Именно это заставило русское правительство начать грандиозное строительство железных дорог — главной инфраструктуры страны. Если для строительства первой в России чугунки между Санкт-Петербургом и Павловском всё, включая костыли и рельсы, приходилось закупать в Европе, то теперь Россия развернула собственное производство всего необходимого. Да и само строительство железных дорог, как ни странно, было организовано по уму. Если раньше железные дороги строило само государство, финансируя их строительство из казны, в результате чего к началу Крымской войны на всю гигантскую империю была протянута лишь одна тысяча километров путей, то потом, спохватившись, начали привлекать частных инвесторов. И дело пошло куда как шибче! Именно переориентация царского правительства в этом деле с госкорпораций на частный интерес привела к буму железнодорожного строительства. Вот лишь одна цифра для понимания скорости начавшегося роста: всего за три года (с 1866 по 1869) число разрешений на строительство новых ниток выросло в 139 раз!

Госкорпорации только разворовывали деньги. Созданное при участии государства Главное общество российских железных дорог, которое должно было протянуть трассу в Крым, так ее и не построило, зато директор ГОРЖД построил себе в столице огромный дом и прикупил на Орловщине немалое поместье. Да и бюрократический аппарат в госкорпорациях рос отчего-то как на дрожжах (в аппарате того же ГОРЖД, например, числилось более 800 чиновников). В конце концов ГОРЖД закономерно обанкротился, оставив государству долгов на 130 миллионов рублей — огромные по тем временам деньги. Потому и решено было отдать инициативу в частные руки.

Абзацем выше я написал, что «Россия развернула собственное производство всего необходимого» для железнодорожного хозяйства. Что значит «Россия»? Разумеется, под словом «Россия» я вовсе не имел в виду государство. Под Россией я понимаю людей, то есть частников, которые только и могут наилучшим образом развивать экономику. Частный интерес в строительстве железнодорожных путей подстегнул развитие металлургии и машиностроения. Сначала паровозы закупали за рубежом, потом было организовано их сборочное производство, затем наладили собственное, а после него и свое проектирование и инженерную разработку новых моделей, в том числе обогнавших свое время — так, например, в 1880 году в России был испытан первый электровоз. Заводы росли, как грибы. И, как мощные пылесосы, они начали высасывать из села в город лишнее население, ускоряя процесс урбанизации.

Кстати, об электровозе… Первую железнодорожную ветку в России начали электрифицировать не при Советской власти, как думают многие, а при царе-батюшке — в 1913 году. Жаль только, начавшаяся Первая мировая война помешала закончить проект, а то бы первые электрички побежали от Санкт-Петербурга в сторону Хельсинки еще в начале XX века, при Николае II.

Разумеется, проект электрификации железных дорог был не единственным достижением русского капитализма. Знаменитый Транссиб был построен тогда же. И по сию пору царский рекорд не побит: Транссибирская магистраль, соединившая Владивосток со столицей, остается наиболее протяженной железной дорогой в мире. Ее строительство было самым настоящим инженерным подвигом. Для того времени подобный проект — примерно то же самое, что для шестидесятых годов — высадка на Луну, а для сегодняшнего дня — полет человека на Марс. Для доставки грузов в Сибирь пришлось даже использовать практически бездействующий Северный морской путь, по которому ученые-гидрологи провели десятки пароходов с оборудованием из Мурманска до устья Енисея.

Железный путь тянулся от Санкт-Петербурга до Владивостока и Порт-Артура с небольшим разрывом — через Байкал поезда переправлялись на пароме, но в 1905 году была завершена Кругобайкальская железная дорога, и теперь пассажир мог проехать от Атлантического океана, из какого-нибудь Лиссабона или Парижа до самого Тихого океана только по «железке». Правда, этот проект, который в силу его гигантизма не потянули бы частные инвесторы, пришлось финансировать из казны. Как и Лунный проект США, кстати говоря. И как в проекте высадки на Луну, многие технические решения при прокладке Транссиба были совершенно новыми и неординарными, их приходилось искать на ходу, сталкиваясь с тяжелыми природными препятствиями. Мост через Амур, например, длиной 2,6 км современники называли амурским чудом.

По завершении строительства Транссиба на прибайкальской станции Слюдянка был открыт вокзал, построенный целиком из мрамора — как памятник сему титаническому труду. Пресса западных стран, для которых Россия тогда еще не была изгоем, удовлетворенно писала, что после открытия Суэцкого канала, сократившего путь из Европы в Азию вдвое, строительство Транссиба стало аналогичным по значимости событием, последствия которого изменят мир.

По тогдашним меркам проект был невероятно дорогим, он обошелся почти в полтора миллиарда золотых рублей. И наверняка, учитывая государственное финансирование, немало было украдено. Но! Если пересчитать себестоимость строительства в сопоставимых деньгах, то получится весьма интересный результат: себестоимость километра железной дороги при царе-батюшке обходилась в 74 000 рублей. А после победы большевиков и установления коммунистического режима, то есть воцарения власти трудящихся, которая не могла позволить каким-то там буржуям наживаться на народном горбу, себестоимость километра выросла более чем в десять раз (в рублях 1913 года). Видимо, у народной власти очень высокие накладные расходы…

И еще пара циферок. В подарок от проклятого царизма, угнетавшего народы, большевикам досталось 81 тысяча километров путей общего назначения, и еще 15 тысяч километров железных дорог в строительстве. Это все было протянуто примерно за сорок лет. Сколько же построили за те же сорок лет большевики? Будем отмерять от 1920 года — аккурат как закончилась Гражданская война и началось мирное строительство. Итак, к 1960 году в СССР протяженность железнодорожных путей общего пользования составляла 125 тысяч километров (не считая подъездных путей заводов и фабрик). Отнимаем из второго первое и получаем 44 тысячи километров, построенных красными. Правда, во времена индустриализации большевики протянули уймищу внутризаводских дорог, что несколько скрасило отставание, однако на сегодняшний день 80 % железных дорог, находящихся в собственности РАО «РЖД» досталось ему от царской власти. Любителей красного цвета может утешить лишь то, что часть построенных коммунистами железных дорог покинуло Россию, уйдя вместе с получившими независимость колониями.

…В общем, царская Россия по темпам развития была в пятерке мировых лидеров, рост промышленной продукции достигал почти 9 % в год. Бюджет России был не просто бездефицитным, его доходы с каждым годом росли, в результате чего увеличивался профицит бюджета. Если в 1908 году превышение доходов страны над ее расходами составляло 30 миллионов золотых рублей, то в 1912 году — уже 335 миллионов. Не правда ли, разительный контраст между основанной на частном интересе николаевской Россией и полугосударственной петровской экономикой, напрочь разорившей страну? Плюс правильная монетарная политика. Еще в 1896 году в Российской империи было введено золотое обеспечение рубля. При этом имперский Госбанк мог выпускать бумажные рубли с таким расчетом, чтобы количество необеспеченных золотом кредитных банковских билетов не превышало золотого запаса более чем на 300 миллионов рублей. Но и этот безобидный предел никогда не превышался. Даже когда случилась война (Русско-японская), никто не побежал в банки занимать очередь, чтобы обменять свои кредитки на золото, — настолько сильна была русская валюта. Война для России закончилась неудачно, страну сотрясали революционные выступления, но рубль не покачнулся и правительство удержалось.

А чего ему не удержаться, если экономика растет, жизнь улучшается день ото дня, налоги низкие… Налоги действительно не напрягали, в сравнении с европейскими странами они были просто мизерными. Если пересчитать на золотые рубли, то прямые и косвенные налоги в Англии, например, составляли почти 43 рубля на душу населения в год. В Германии — 23 рубля. Во Франции — 22 рубля. А в России — 9 рублей. Необидный налог…

Конечно, царская Россия продолжала оставаться аграрной страной с низким (в сравнении с Европой) уровнем урбанизации. Но она уверенно и быстро шла по тому же пути, что и европейские страны. И к 1913 году поступления в бюджет от промышленности уже сравнялись с поступлениями от сельского хозяйства; промышленными товарами страна уже обеспечивала себя на 80 %.

Рост был буквально взрывным. За тридцать предвоенных лет русская промышленность выросла в четыре раза, а за последние четыре года число новых предприятий подскочило почти в полтора раза.

Быстро росло благосостояние населения, и на этом надо остановиться подробнее, ибо миф о беспредельной нищете россиян, приведшей к революции, чрезвычайно живуч и, к сожалению, ядовит.

Возьмем для сравнения 1894 год — начало царствования Николая II. Тогда число открытых частных счетов в Государственном банке (он тогда назывался Сберегательной кассой) составляло немногим более полутора миллионов. И хранилось на этих счетах 330 300 000 рублей граждан. К 1908 году количество открытых счетов учетверилось, и на них теперь лежало более миллиарда золотых рублей, а точнее, 1 207 000 000 руб. А к 1914 году эта сумма удвоилась, достигнув цифры в 2,24 миллиарда рублей. Но ведь в России был не только Госбанк, но и частные кредитные учреждения! И в них общая сумма вкладов выросла почти в девять раз!

Богатело и имперское крестьянство, которое у нас все последнее столетие называлось нищим. За счет чего же оно богатело? Дело в том, что бурное развитие промышленности произвело в России тот же эффект, что и в Европе, — резкий рост урожайности. Судите сами — за двадцать предвоенных лет:

— количество выпускаемого чугуна выросло на 250 %;

— стали — на 225 %;

— меди, столь необходимой для электротехнической промышленности, — на 375 %;

— добыча угля подскочила на 300 %;

— марганца (легирующая добавка для производства высококачественных сталей) — на 364 %.

Все вышеперечисленное плюс строительство новых машиностроительных заводов позволило увеличить производство сельскохозяйственных машин на 690 %. Что, в свою очередь, повысило урожайность с 33 до 58 пудов с десятины. Повышение производительности труда в сельском хозяйстве освободило крестьянские руки, которые можно было занять на заводах — что еще больше повысило бы урожайность на селе. Россия вошла в тот же цивилизационный цикл положительной обратной связи, в который ранее вошли другие страны. Благосостояние населения росло не по дням, а по часам. Жизнь по-настоящему становилась сладка: выработка и, соответственно, потребление сахара за тот же период подскочили в два с половиной раза. Потребление чая за двадцать предвоенных лет выросло вдвое, текстильная промышленность свой выпуск также удвоила. И если бы не война и не революция…

Но, может быть, на фоне роста благосостояния было хотя бы нещадное угнетение рабочего класса? Давайте посмотрим…

При Петре I, которого так обожал Сталин, угнетение было — на заводах работали безропотные рабы. Но уже начиная с Екатерины II в России появляется первое «рабочее законодательство», регламентирующее труд на предприятиях. XVIII век — это век гуманизма, век просвещения, век французских философов, век атеизма — родного брата гуманизма. Прогрессивные идеи витают в воздухе, и Екатерина II запрещает женский и детский труд (до 12 лет), устанавливает верхний предел продолжительности рабочего дня в 10 часов. (Забавно, что Екатерина забежала в этом вперед европейского паровоза: в Англии и Франции российский трудовой кодекс попал в списки запрещенной литературы!)

Далее в России шло только по нарастающей — принимались законы о соблюдении техники безопасности на особо опасных производствах, подростков запрещалось ставить в ночную смену. Законодательно ограничивались даже штрафы, которые капиталист был вправе налагать на рабочих, — они не могли превышать трети зарплаты. Более того! Штрафы эти шли не в карман хозяину, а в особый фонд, деньги из которого тратились на коллективные нужды самих рабочих.

В начале XX века на фабриках уже вовсю действовали профсоюзы, которые получили законодательно закрепленное право на забастовки. (Напомню любителям Совка и радетелям за пролетариат, что в «стране победившего пролетариата» забастовки были запрещены. А выступления рабочих против родной советской власти подавлялись силой оружия.) С 1912 года в империи начала действовать система социального страхования трудящихся.

Без преувеличения можно сказать, что русское трудовое законодательство на тот момент было одним из самых прогрессивных в мире. Но многие русские капиталисты обогнали даже это законодательство. Так, например, на заводах Нобеля на премирование рабочих выделялось не 6 % чистого дохода, как в других местах, а целых 40 %. Цифра кажется невероятной, но это факт. На всех предприятиях Нобеля, кроме того, были оборудованы заводские столовые, в которых половина обеда оплачивалась хозяином. А чай выдавали вообще бесплатно.

Исследователь быта дореволюционных рабочих и автор нескольких книг о русских предпринимателях начала XX века Валерий Чумаков пишет: «К каждому заводу был прикреплен свой врач, который лечил рабочих и служащих совершенно бесплатно… В Баку для рабочих был выстроен специальный рабочий городок… с мощеными улицами и даже с фонтанами. В Баку, Астрахани и Питере Эммануэль Нобель открыл для детей рабочих школы, в которых могли учиться и взрослые. Для таких рабочих-учащихся устанавливались специальные льготы, им сокращали рабочий день, давали дополнительные выходные, повышали зарплату, быстрее продвигали по службе…

С 1909 года Товарищество начинает строить на базе своих южных складов, в особенности тех, что расположены на Черном море, «дачи-санаториумы», в которых служащие компании и их семьи живут и получают качественное лечение практически бесплатно…»

Любители СССР очень гордятся санаториями и профилакториями на берегу Черного моря, в которые рабочих иногда посылали некоторые заводы, совершенно не подозревая, что это вовсе не изобретение советской власти, что это было у нас и до революции.

Более того, «в 1893 году Эммануэль начал строить «Рабочий городок» [для своих рабочих]. По территории намостили хорошие дорожки, посадили сады, разбили парки, обустроили футбольное поле, зимой превращавшееся в каток, теннисный корт и даже насыпали горку для катания на санях. В городке была своя библиотека, школа и медицинский пункт. Был и рабочий клуб, представлявший из себя что-то вроде музея, в котором демонстрировалась продукция завода: двигатели, паровые машины, автомобильные и каретные колеса, первые в мире сепараторы для производства сливок, творога и масла… На территории были построены 13 четырехэтажных зданий с трехкомнатными квартирами, центральным отоплением, водоснабжением и канализацией. Вот в этих квартирах и жили лучшие рабочие кадры предприятия…

Аналогичный питерскому поселок, только для бакинских сотрудников, был построен в местечке Бузовны на Апшероне. В нем отдыхали во время своего отпуска особо отличившиеся рабочие и служащие компании. Это был первый в России, а возможно и в мире, ведомственный дом отдыха.

Недалеко от Выборга, где, по мнению Эммануэля, северный климат наиболее подходил для поправки здоровья, для детей рабочих был выстроен санаторий. Тут же, недалеко от усадьбы Нобелей, Мария Нобель устроила летний лагерь, в котором по шесть недель в году отдыхали от сорока до пятидесяти детей. Вильгельмина Людвиговна Ольсен-Нобель, родственница Нобелей и жена финансового директора компании, организовала в Санкт-Петербурге общество помощи кормящим матерям «Капля молока». Общество закупало молоко наилучшего качества, стерилизовало его и раздавало «поставленным на учет» женщинам с грудными детьми бесплатно. В день здесь окормлялось 20 матерей.

В 1896 году на главной в России промышленной выставке в Нижнем Новгороде завод «Людвиг Нобель» получил очередную высшую награду — двуглавого орла, уже третьего по счету, не только за высокое качество продукции, но и за «заботливое отношение к рабочим»…»

Восьмичасовой рабочий день был здесь введен задолго до революции; зарплаты были достойными, штрафов не было вообще.

Вы можете сказать: да это только сумасшедший Нобель такое творил, а вот остальные мироеды… Что ж, посмотрим и на остальных мироедов. А я, оставляя в покое Нобелей, скажу только, что на их бакинских промыслах работал сторожем молодой человек по имени Иосиф Джугашвили. Вот настрадался-то бедный от российских капиталистов! И потом Йося всю жизнь только и делал, что защищал несчастных рабочих и крестьян, все более и более их освобождая…

Великую цивилизаторскую роль играли на диких окраинах империи российские капиталисты. Перед ними стояла непростая задача: вырастить грамотных потребителей — фундамент буржуазного общества. Можно вытащить человека из аула, труднее вытащить аул из человека. И с этой задачей очеловечивания туземного населения наши ребята вполне справлялись. Тот же автор приводит примечательную цитату из мемуаров капиталиста Сименса, который построил в Закавказье (территория нынешнего Азербайджана) металлургический завод:

«Стоило больших трудов приучить азиатских работников жить в каменных домах. Дело в том, что у местных жителей, имеющих весьма низкие потребности, не было никаких стимулов для того, чтобы много работать. Как только работник накапливал денег, достаточных на несколько недель проживания, он бросал работу, и эти несколько недель просто отдыхал, с легкостью проживая заработанное (типичное поведение дикаря с инфантильно коротким горизонтом прогнозирования. — A. H.). Для того чтобы справиться с этой пагубной чертой местного характера, был лишь один выход. Нам необходимо было развить в наших людях повышенные потребности, что заставило бы их для удовлетворения этих потребностей больше работать и зарабатывать. В качестве рычага мы использовали извечную, врожденную потребность женщин к обустройству красивого и уютного семейного дома и их страсть к красивой одежде. Когда несколько семейных пар были поселены в быстро отстроенных рабочих домах, жены рабочих весьма быстро оценили их удобство и комфорт. Мужчинам тоже понравилось, что теперь во время дождя у них не капает с потолка. Далее мы постарались помочь женщинам покупать всякие мелкие побрякушки и вещицы, делающие жизнь в домах еще более приятной, а их самих — более привлекательными, в том числе и для мужей. Вскоре они уже вовсю покупали ковры, зеркала, новые модные наряды. У них появились те самые повышенные потребности, о которых мы мечтали, и удовлетворять эти потребности должны были мужья, которым и самим новоприобретенный комфорт оказался по вкусу. Все это вызывало зависть женщин, все еще живших в землянках и мечтавших теперь о переселении в надземное жилье. Уже вскоре нам пришлось начать большое каменное строительство для всех наших постоянных работников».

Капиталисты строят дома для рабочих и окультуривают их. Такими темпами того и гляди к канализации приучат!.. Как видите, подтверждается тезис, который я сформулировал уже достаточно давно: всем лучшим в нас мы обязаны всему худшему, что в нас есть. На этом примере мы видим, как пробуждение зависти заставляет работать и поднимает человека из скотского состояния, облагораживая и оцивилизовывая его. Ибо цивилизация как раз и есть умножение потребностей и тяга к комфорту… Но не будем прерывать Сименса, который дает советы своим коллегам по капиталу:

«Мне хотелось бы посоветовать применять подобную систему стимулирования во всех наших колониях. Человек, не имеющий потребностей, будет испытывать враждебность по отношению к любым попыткам культурного воздействия. Только после того как потребности в нем проснутся и встанут на ноги, только после того как он привыкнет хорошо работать для того, чтобы их удовлетворить, только после этого он станет благодарным объектом для попыток социального, религиозного и культурного развития… (Насчет религиозности Сименс заблуждается: оцивилизовывание элиминирует религию. — А. Н.). Когда тремя годами позже я вновь посетил Кедабек, я нашел его уже довольно высоко-европеизированным городком».

А дальше следует весьма примечательный в психологическом смысле кусок. Дело в том, что наступление цивилизации на дикие окраины, развитие культуры потребления и проч. приводит к примечательному эффекту: туземное население начинает перенимать и второстепенные признаки головной культуры, то есть не только науку и технику, но и наряды, имена, бытовые привычки, блюда… Так провинциальные варвары пару тысяч лет назад давали своим детям римские имена, а евреи Российской империи и Советского Союза — русские. А вот в Закавказье, пишет Сименс, «всю связанную с рудниками администрацию составляют немцы… Смешно бывает слышать, как русские, татарские и персидские рабочие порой пытаются переделать свои и чужие имена на немецкий манер, как коверкают непривычные названия немецкого оборудования, а порой даже, подобно шахтерам из Гарца, пытаются по-немецки ругаться».

Вы можете возразить, что не везде было такое чудесное изобилие и благолепие. Это верно. Дерево начинает пробиваться через грунт с крохотного листка. А если с нашей извечной русской нетерпеливостью начать этот росток дергать вверх, как его дергал Петр, или, наоборот, затаптывать, как Сталин, он будет погублен. Это первое. Второе. Давайте посмотрим, кто больше всех бузил в царской России?

В 1905 году центром революционного движения на Пресне стала знаменитая Трехгорка — Прохоровская Трехгорная мануфактура, где рабочим платили самую большую в стране почасовую зарплату. На Дербеневке стержнем революционного фурункула стала ситцевая фабрика «Эмиль Циндлер», где рабочие имели бесплатную больницу и школу. В Сокольниках активно нагнаивалась бунтарскими настроениями фабрика Абрикосова, где условия проживания рабочих вообще были лучшими — для пролетариев были построены благоустроенные общежития, бесплатные больницы, столовые и школы, а продукция самой фабрики (конфеты и прочие сладости) рабочим продавалась за 10 % от себестоимости. Более того, по выходным для рабочих крутили в кинотеатре бесплатное кино.

Ну, кто еще продолжает верить в миф о том, что тяжелая нужда является причиной революции?.. Не зря говорят: дашь палец, откусят руку. Пришедший из деревни обнищавший крестьянин был счастлив получить работу в городе и не протестовал против самых ужасных условий. Но чем лучше жили рабочие, тем больше они наглели. Ожидания росли быстрее возможностей. Русские капиталисты собственной добротой сами выращивали своих могильщиков.

Самым известным капиталистом, спонсировавшим революцию, был, конечно же, Савва Морозов. Юный Савва окончил Московский университет, после чего продолжил обучение в Кембридже, где учился химии. В 25 лет он стал директором отцовских предприятий. И понеслось! Культура пёрла, аж скрипела… Савва, организовал для любимых рабочих Общество трезвости, чтобы они были меньше похожи на свиней и больше на людей. Кстати, аналогичными мероприятиями занимались и другие прогрессивные капиталисты-цивилизаторы, например, тот же Нобель. Последний из построенного им для рабочих «Городка Солнца» (напомню: с кинотеатром, садами, дорожками, футбольным полем, детскими горками, теннисным кортом, музеем, библиотекой, школой и больницей) безжалостно вышвыривал алкоголиков и лиц, злоупотребляющих водкой. Собственно говоря, и квартиры он там давал только непьющим, чтоб не отравляли жизнь другим. А вот Сталин, которого многие леволиберальные интеллигенты — и у нас, и на Западе — считают прогрессивным деятелем, напротив, сделал ставку на спаивание народа: ему нужны были деньги на милитаристскую индустриализацию — отсюда алкогольная монополия и водопады водки. Причем вместо традиционного напитка из зернового спирта, то есть дистиллята, Сталин организовал промышленное производство этилового спирта — чистого химиката, который нигде в мире не производится в питьевых целях. Везде в качестве крепких напитков люди употребляют дистилляты, то есть перегонные напитки из зерновых и фруктовых культур — на всех, повторяю, континентах и во всех странах. И только в СССР пили заводской гидролизный спирт, полученный путем смешивания в реакторах опилок с серной кислотой и известью, да еще гордились своей «традиционной русской водкой», не подозревая, что этому «исконному напитку» всего несколько десятков лет. «Русская водка» — тоже сталинский миф. В тридцатые годы спиртовые заводы, как бы знаменуя собой индустриализацию, возникали по всей стране при целлюлознобумажных комбинатах. Иосиф Виссарионович очень радовался этой идее — производить спирт из опилок. Через газету «Правда» Сталин поздравил советских химиков, которые «дали возможность сэкономить государству миллионы пудов хлеба».

…Не будем, впрочем, уходить далеко от Саввы Морозова, который разбил для своих рабочих «сад отдыха», где люди могли культурно отдохнуть и где ежевечернее играл духовой оркестр, оплачиваемый Саввой. И в самом деле, почему по паркам должны гулять одни дворяне да интеллигенты? Пусть и рабочий люд не ханку жрет, а выводит своих жен на прогулки под белыми ажурными зонтиками. Пусть люди раскланиваются со знакомыми, слушают музыку и играют в парках в шахматы… Вот по какому пути шла Россия до 1917 года. Точнее, вот какое направление развития она взяла. В обществе, критично настроенном к монархии, были разлиты эгалитарные тенденции а ля Великая французская революция, а в воздухе пахло конституционной монархией.

В парке Саввы Морозова пел Шаляпин, а рабочим бесплатно раздавали чай и сладости. Морозов открыл даже театр для рабочих. Родственники Саввы, владеющие Никольской мануфактурой, глядя на такое дело, тоже стали вводить на своих предприятиях культурку: ими были построены больницы, школа, читальный зал и даже футбольный стадион, где была создана одна из первых в России футбольных команд «Клуб-спорт «Орехово»», неоднократно становившаяся чемпионом империи. И играли в ней, в отличие от современных «заводских» команд, не нанятые за границей негры, а самые обычные пролетарии.

Большевики, совершая государственный переворот, обещали дать крестьянам землю, а фабрики передать рабочим. Мне не очень понятно, зачем рабочим фабрики, если ни талантами управленцев, ни навыками маркетинга эти люди не обладали. А если бы обладали, не были бы работягами. Помню, встретился я с одним умным дядей в кафе для важных переговоров. И попросил официантку сделать музыку потише, потому что грохот беседовать мешает. Она отказалась. Вся моя аргументация разбивалась о ее неширокий лоб, как об стенку горох.

— Девушка, объясните, пожалуйста, вашему менеджеру, что это кафе, а не концертный зал, сюда люди приходят поговорить, а не музыку послушать. Это не консерватория.

— Ну, неизвестно, — глубокомысленно тупила узколобая.

Мой собеседник одернул меня:

— Саша! Опомнитесь! С кем вы говорите? До кого вы пытаетесь донести свою логику? Если бы она была в состоянии ее понять, она бы тут не работала.

Он был прав: каждому свое. Рабочим фабрики не нужны, а кухарки управлять государствами не умеют. Но вот землю крестьянам — это очень в кассу. Здесь большевики угадали. Но обманули, как они это делали на протяжении всей истории их воровской власти.

Давайте же посмотрим, как обстояли дела с землей в аграрной России. Про рост урожаев, вызванный развитием промышленности, я уже сказал. Россия вовсю экспортировала в Европу зерно, яйцо куриное, масло, лен, коноплю, хлопок. За каких-то несколько лет империя умудрилась увеличить зерновой экспорт в 3,5 раза. Экспорт яйца — на 300 миллионов штук. А в производстве льна ей вообще не было равных — 80 % мирового льна производила Россия.

Часто приходится слышать, что без сталинской коллективизации Россия никак не смогла бы поднять свое село, мол, только большевики, силком загонявшие крестьян в колхозный рай, спасли Россию-матушку от голода. Мы уже знаем, что это не так: Россию спасало от голода развитие железнодорожной сети. А результатом сталинской коллективизации, отнявшей у крестьян землю, стало — как раз наоборот — убийство сельского хозяйства. Один только примерчик. Царская империя оставила в наследство красным узурпаторам умопомрачительное количество скота. Несмотря на Гражданскую войну и разруху, в 1929 году, то есть к началу коллективизации, в стране было более 270 миллионов голов скота. А через четыре года, то есть к 1933 году, в России осталось всего 118 миллионов голов. Потрясающий успех коллективизации! Я бы даже сказал феноменальный!

Но еще ужаснее были людские потери. Решив построить социализм, то есть сделав ставку не на лучших, а на худших, большевики решили уничтожить передовых крестьян (кулаков) «как класс». Вы понимаете, что это значит? Попробуйте представить себе это системно. Вот есть у вас сельское хозяйство — как некая производящая машина. Какие-то линии этой машины работают лучше и выдают больше продукта. Другие работают хуже и выдают продукта совсем мало. И вот вы, подчиняясь не разуму, но неким своим абсолютно оторванным от жизни идеологемам, решаете уничтожить именно ту часть системы, которая выдает больше всего продукта, причем наивысшего качества. Кто вы после этого?..

Можно ли принять более абсурдное решение? Вопрос риторический…

Уничтожить лучшее в системе — это решение человека верующего, а не прагматика. Это решение — катастрофическое. Это решение убило не только сельское хозяйство как производящую систему, но убило и в чисто физическом смысле несколько миллионов граждан своей страны.

Своей коллективизацией большевики гротескно воскресили то, от чего николаевская Россия начала избавляться, поскольку это мешало ее сельскому хозяйству подняться по волне промышленной революции, — общинность. И с этой точки зрения большевизм был не прогрессивным явлением, как мнится отдельным малограмотным гражданам, а, напротив, крайне реакционной попыткой возродить казарменное прошлое, пропахшее петровскими ботфортами.

После того как было отменено крепостное право, крестьяне вовсе не стали частниками и фермерами, поскольку земля, на которой они работали, принадлежала не им, а общине, или, что то же самое, «миру». Общинное хозяйство позволяло крестьянам выживать в условиях жесткого климата и бедных почв с помощью взаимовыручки. Кроме того, мир наделял каждую семью наделами — в зависимости от числа едоков, то есть по справедливости. С этой справедливостью, тормозящей развитие капитализма в России, нужно было заканчивать. И здесь, на мой взгляд, совершенно необходимо короткое теоретическое отступление-пояснение.

Сколько копий сломано вокруг «эксплуатации» и «социального неравенства»! Сколько завиральных левых теорий вокруг этого накручено! Есть люди, которые левые теории разделяют, а есть те, которых от них воротит. Без особого преувеличения можно сказать, что люди, генетически склонные к коллективизму, то есть с сильным стадным инстинктом, тяготеют к левым, коллективистским теориям. А люди, у которых индивидуализм и самостоятельность (в том числе в мышлении) превалируют над стадным инстинктом, придерживаются противоположных взглядов — праволиберальных.

Если оставить сказочные псевдоэкономические теории типа марксизма и вернуться в лоно науки, можно утверждать, что именно социальное неравенство сделало человека человеком. Точнее говоря, социальная конкуренция, приводящая к экономическому расслоению общества, является двигателем социального прогресса. И корни этого неравенства (и, соответственно, этой конкуренции) лежат в нашей животности. Ведь у стадных животных тоже не все особи равны — кто-то альфа, а кто-то омега, кто-то доминантен, а кто-то подонок (в смысле обретается на социальном дне). Только в стаде валютой служат сила и характер, а в цивилизованном обществе — ум и деньги.

Но саму стаю или стадо диких homo тоже можно считать единой структурной единицей, ведущей диалектическую войну за выживание со средой. То есть, с одной стороны, мы имеем стадо как естественное проявление коллективизма, с другой — в этом сплоченном коллективе мы видим жесткую конкуренцию за места в иерархии, что подразумевает эгоизм и борьбу с себе подобными за ресурсы. При этом стая как целое действует в интересах самой себя, конкурируя с другими аналогичными автономными системами.

Если условия жизни ухудшаются, коллективизм внутри стаи растет; параллельно ровно на такой же градус вырастает ненависть к «чужим». Это состояние войны или выживания. Ну а если кругом мир и за ресурсы нет столь острой конкуренции, отношения к соседям доброжелательнее, зато внутри стаи возрастает разобщенность. И это понятно: особи уже не так сильно зависят друг от друга, прожить можно и в одиночку. Именно этот феномен облегчения жизни в современном обществе и разрушает институт семьи: люди уже не так сильно держатся друг за друга. Это в крестьянском мире семья представляет собой единую хозяйственную ячейку, а в мире стиральных и посудомоечных машин, полуфабрикатов и печек СВЧ, в мире пенсий и соцзащиты нет нужды в «партнере до гроба».

Заметьте, кстати, что левацкие, то есть эгалитаристские, уравнительные настроения в головах розовых и красных очень близко соседствуют с рассуждениями о необходимости «беречь природу», «жить в согласии с природой», «экономить невозобновляемые ресурсы» и прочей чепухой. Это как раз рецидив «дефицитного мышления».

Я сейчас не рассматриваю особенности стареющих обществ типа современного европейского, я хочу, чтобы вы поняли основной посыл: если тотального дефицита ресурсов нет, если речь идет не о физическом выживании здесь и сейчас, а о развитии, то есть экспансии, верх берут индивидуалистические черты. Этот посыл подтверждается не только общей логикой, он был проверен опытным путем. Причем проверен и в «поле», то бишь в рамках мировой истории, и в лабораторных условиях. В 2011 году в Стэнфордском университете биологами-эволюционистами была проведена работа по проверке гипотезы о связи эгалитаризма с дефицитностью. И блестяще подтверждена. Авторы разработали и запустили компьютерную модель общества с разными начальными данными. Точнее говоря, моделей было две: эгалитарная, с крепкими связями и равномерным распределением ресурсов между членами общины, и классовая — с неравномерным распределением ресурсов.

Обе модели запускались в средах разной степени дефицитности. Выяснилось, что в нише с богатыми ресурсами система начинает активно расширяться, стремясь заполнить собой нишу; при этом внутри нее растет разность экономических потенциалов между особями — идет активный естественный отбор (то есть отбор на лучших). А это значит, что система развивается (усложняется).

А вот в нише с бедными ресурсами, которых едва хватало для выживания, социальный прогресс практически не шел. Это мы можем наблюдать у северных народностей, которые вели существование на пределе возможного да так и остались на уровне каменного века, пока к ним не пришли белые цивилизаторы. Но даже в бедных экологических нишах особи с наиболее развитым индивидуалистическим началом проявляют большую готовность предпринять действия по изменению ситуации, например, мигрировать в поисках более тучных экологических ниш. Именно из этой когорты выходят завоеватели и первооткрыватели. Иными словами, общества, в которых превалирует индивидуалистическое начало, более способны к эволюционированию и потому выигрывают конкурентную гонку у обществ, затормозивших свое развитие в трясине эгалитаризма. Цивилизация вытесняет дикарей — это мы видим на многочисленных исторических примерах.

Так вот, в скудных русских условиях крестьянство столетиями жило в условиях эгалитарной модели, с одной стороны, не позволяя выскочкам высовываться над «опчеством», с другой — общими усилиями вытаскивая отстающих. Развитие капитализма резко изменило условия игры! Теперь с использованием новейших технологий и механизмов можно было поднять урожайность, сделав экологическую нишу более богатой. И эгалитарная конструкция стала тормозить развитие. Поэтому социальная система начала от нее избавляться. Мы называем этот процесс «столыпинской реформой». Ее суть как раз и состояла в замене неполноценной (коллективной) собственности на землю, частной, единоличной.

Проект разрушения общины и воспитания фермера, то есть индивидуалиста-единоличника, был столь же важен для оцивилизовывания Российской империи, как успешные попытки капиталистов вырастить квалифицированного потребителя на диких окраинах империи. Столыпин подошел к проекту масштабно. Каждой крестьянской семье, согласившейся переехать в Сибирь, полагалось 15 гектаров земли на члена семьи и еще 45 — на всю семью. Перевозка обеспечивалась за казенный счет, при этом выделялись подъемные — 200 рублей. Это немало, учитывая, что корова тогда стоила 8–10 рублен, буханка ржаного хлеба 1 копейку, килограмм помидоров 1 копейку, сахар 7 копеек за фунт, мясо 12 копеек за фунт (фунт — это примерно 400 граммов). Плитка шоколада весом в 100 граммов стоила 15 копеек. Курица на базаре — 30 копеек. А пуд (16 кг) замороженного молока можно было приобрести за полтинник.

Ну и, раз уж мы заговорили о ценах, нужно, наверное, пару слов сказать о зарплатах. Сколько получали работяги, изнывающие под гнетом русского капитала? Дневной заработок квалифицированного рабочего составлял примерно около двух рублей. То есть за пять дней работы слесарь или кровельщик мог купить корову.

На что же променял народ такую жизнь, сделав революцию? Что дали народу большевики?

Историк Владимир Махнач приводит такой пример:

«Видоизменяясь и трансформируясь, не выходит из употребления миф об отсталости царской России. Сопоставление полностью развенчивает этот миф. Мы сошлемся на чрезвычайно интересное исследование, которое было проведено в начале семидесятых годов известным физиком Федосеевым, занимавшимся сопоставлением жизненного уровня. При принятии уровня жизни в России 1913 года за сто условных единиц, уровень жизни в Великобритании в том же 1913 году составил 80 условных единиц — на одну пятую ниже. Уровень жизни в Великобритании в 1968 году составлял 216 условных единиц, а уровень жизни в Советском Союзе в том же 1968 году — 53 условные единицы. В 1968 году мы жили вдвое хуже, чем в 1913!»

Можно не поверить физику. Что он понимает в экономике, каким инструментарием обладает, кроме системного анализа? Хорошо. Отставим физика. Спросим у самих большевиков! Никита Хрущев вспоминал:

«Сейчас это для некоторых… звучит странно. Но это правда. Когда до революции я работал слесарем и зарабатывал свои 40–45 рублей в месяц, то был материально лучше обеспечен, чем когда работал секретарем Московского областного и городского комитетов партии. Я не жалуюсь, а просто иллюстрирую, как мы тогда жили».

Так зачем же вы тогда революцию делали, ребята? На это Хрущев тут же отвечает:

«Мы жили для дела революции, ради будущего коммунизма, все и вся было у нас подчинено этому. Нам было трудно. Но мы помнили, что первыми в мире строим социализм и поэтому должны затянуть ремешки потуже…»

Здорово, правда? Оказывается, революцию делали ради самой революции. Ради того, чтобы построить социализм и ремешки потуже затянуть…

Столыпинская реформа позволила России завалить Европу зерном, маслом и яйцами. После советской же коллективизации зерно закупалось в Канаде и США, а пьяные колхозники распевали под гармошку частушки:

К коммунизму мы идем,

Птицефермы строятся,

А колхозник яйца видит,

Когда в бане моется…

Думаете, русские крестьяне очень любили колхоз и общину? Я иногда слышу такие рассуждения. Зюганов, например, любит так говорить. Мол, колхозы есть традиционный наш коллективистский образ жизни, из которого прямо вытек социализм… Этот парень с картофельным лицом неправ. А прав профессор-историк Ракитов, который однажды в беседе со мной обронил по этому поводу простую, но замечательную фразу: «Наша традиционная общинность рухнула, едва рухнули цепи, скреплявшие ее…»

Столыпинский закон от 9 ноября 1906 года, разрешавший крестьянам выходить из общины со своим наделом земли, сработал мгновенно. Едва он вступил в силу, как было подано 2,5 миллиона заявлений от крестьян с просьбой о выходе из постылого общака. Уходили самые лучшие. Уходили от опеки коллектива самые уверенные в себе. Уходили те, кто не желал делиться.

Обработать столько заявлений — задача сложная. Не враз решаемая, учитывая, что толкового земельного кадастра в империи не было. Работа предстояла огромная. Империя переписывала и перемеривала самое себя — тысячи землемеров побежали по России, вымеряя землю, деля ее. И всего за несколько лет миллионы крестьян успели получить наделы в собственность. К 1914 году в результате аграрной реформы 13 % земель, ранее принадлежавших общинам, перешли в индивидуальную собственность крестьян. Еще бы чуть-чуть — и большевикам с их запоздалым лозунгом «Землю — крестьянам» ничего бы не светило. России было нужно лет двадцать спокойствия, чтобы стать нормальной европейской буржуазной страной, да еще и одной из самых богатых в Европе. Увы… Началась большая война, послужившая тем самым камешком, который спустил лавину.

Кстати, а как же крестьяне разобрались с вышеупомянутым земельным законом, как они писали прошения миллионами, если были практически поголовно неграмотны? Да так вот так и писали — буквами. Потому что байки о поголовной неграмотности людей в царской России — большевистский миф. Причем лживый донельзя. Судите сами.

С 1918 по 1920 годы в стране гремела Гражданская война, а с двадцатого года уже можно было начинать восстанавливать хозяйство и вообще заниматься чем-то, кроме войны, — например, ликбезом. Так вот, опрос населения, проведенный новой властью в 1920 году, установил, что 80 % молодежи умеют читать и писать. Кто же их научил?

Царизм проклятый!

Это в Петровскую эпоху люди не хотели учиться, потому что воспринимали учебу как привычную государственную повинность. Как каторгу. Как нечто, куда гонят штыками. А в николаевское время всеобщего подъема народное образование переживало расцвет в самом буквальном смысле. В течение каких-то двадцати лет ассигнования казны на народное просвещение выросли в шесть раз. Причем в эту цифру не входят бюджеты учебных учреждений с иным типом финансирования — земские школы, военные школы, технические школы. Но и местные ассигнования на образование за тот же срок тоже изрядно выросли — в четыре раза. В результате к 1914 году в стране на обучение тратилось полмиллиарда золотых рублей. В стране работало 123 745 школ.

Количество неграмотных сокращалось с потрясающей скоростью. Например, если в 1875 году в России было 75 % неграмотных, в 1900–51 %, то в 1913–27 % (а среди молодежи — 20 %). Откуда такие данные? А из Большой советской энциклопедии 1920-х годов. Энциклопедия выдержала три издания с этими цифрами, а потом советская цензура спохватилась и табличку со статисткой роста грамотности в царской России из энциклопедии изъяла: уж слишком она противоречила большевистскому мифу о великом ликбезе. Гораздо любопытнее другое: на XV съезде Коммунистической партии Надежда Константиновна Крупская прямо заявила, что ситуация с образованием в СССР пребывает в худшем состоянии, чем была в царской России.

Для школьников российской империи обучение было бесплатным; более того — в Думу в 1907 году был внесен законопроект «О введении всеобщего начального обучения в Российской империи», то есть образование должно было стать обязательным для всех детей империи! Закон гласил, в частности, что «нормальным районом, который должна обслуживать одна школа, признается местность с трехверстным радиусом». Этот закон увяз в поправках, но нет сомнений, что если бы не война и не революция, он был бы принят. Не успели.

Эх, если бы не революция!..

Глава 2

Какая такая революция?

А была ли она — революция? Или это тоже миф?

Ну, это смотря какую революцию вы имеете в виду. Буржуазная февральская революция была и выразилась в отречении царя и переходе власти к Временному правительству. Тихая, бескровная революция. Управленческая. То есть революция в управлении страной. А вот социалистической революции 1917 года, той самой Великой Октябрьской Социалистической революции, которую праздновали на протяжении десятилетий, о которой писали книги и снимали фильмы, конечно же, не было. Это сталинский миф. Первые годы большевистская военная хунта незаконную узурпацию власти в октябре 1917 года революцией и не называла; большевики честно говорили: это был военный переворот, по сути — государственное преступление. И только воцарение Сталина придало перевороту высокий статус революции. Сталин был большой любитель переписывать историю и творить мифы.

Я сейчас говорю о революции именно в марксовом понимании этого слова. И более того, берусь утверждать, что Ленин марксистом не был. На этом необходимо остановиться подробнее, поскольку социалистическая революция 1917 года, совершенная российским пролетариатом под руководством русских марксистов во главе с Лениным, является краеугольным камнем всего здания красной мифологии.

На самом деле не было ни революции, ни марксистов, ни участия пролетариата в перевороте, ни «народной власти». Напротив, кучке международных террористов, спонсируемых из-за границы и взявших власть в России, на протяжении долгих десятилетий приходилось расстреливать на улицах восставший пролетариат.

Все помнят только восстание рабочих в Новочеркасске в 1962 году, когда «народная власть» перестреляла голодный народ из пулеметов. Кое-кто помнит тбилисский расстрел 1956 года, на котором мой друг, профессор Нурбей Владимирович Гулиа, получил пулю, еще будучи ребенком, пришедшим посмотреть на «несанкционированный митинг».

И практически никто не знает о восстании в Новороссийске в 1956 году, когда толпа взяла штурмом отделение милиции и разгромила его, а затем пошла штурмовать банк. Все прямо по заветам Ленина — банки, мосты, телефон, телеграф. Причина восстания — полицейский беспредел. Точнее, милицейский — именно так называлась в полицейском государстве под названием СССР полиция… В том же году волнения начались и в Оренбурге. Причина простая — жрать нечего… Тогда же случилось восстание в Славянске.

А кто помнит о восстании в голодном Темиртау в 1957 году? А ведь в нем участвовало более пяти тысяч человек! После подавления восстания тайная полиция коммунистов провела массовые аресты, за которыми последовали расстрелы…

Кто помнит о восстании в Подольске в том же году? В восстании участвовало около трех тысяч человек. Причина — полицейский беспредел. Восстание подавлено, зачинщики отданы под суд.

1959 год. Восстание целинников в Казахстане, протестующих против скотских условий жизни. Напомню детям: целинники — это люди, работавшие на целине. Проект распашки целинных земель в степной зоне СССР — еще одна неудавшаяся попытка советской власти накормить страну, не меняя режима. Вот что пишет о причинах восстания В. Козлов в книге «Неизвестный СССР. Противостояние народа и власти 1953–1985 годах»:

«Иногда жители городка не могли умыться в течение 3–5 дней. Белье молодые рабочие стирали около бачка с питьевой водой, сушить его было негде, часто люди были вынуждены надевать мокрую одежду. Постельное белье не менялось порой в течение 20 дней. Плохо работало освещение, не было радио, газеты поступали нерегулярно. Были случаи, когда люди в пище находили червей, ели тухлое мясо, испорченные продукты».

Прямо броненосец «Потемкин» какой-то! Большевики не извлекли из червей и тухлого мяса никаких уроков…

1961 год. Вся Чита обклеена листовками: «Болтун Хрущев, где твое изобилие?» Массовые забастовки на заводах и фабриках по всему СССР. Причина та же — жрать нечего… Восстание в Краснодаре. Один из лидеров восставших комсомолец Симоненко призывает людей устроить «вторую Венгрию» и смести, наконец, советскую власть. Его товарищ уточняет: свергать нужно КПСС, которая довела страну до ручки. Восставшие разгромили военную комендатуру. Во время штурма убит школьник…

В том же году восстание в Бийске. И в Муроме. Восставшие, вооруженные топорами и камнями, штурмом взяли отделение милиции и захватили 68 пистолетов и автоматов. Теперь и они с огнестрелом! Однако восстание подавлено, а его участники казнены…

В ответ на подавление этого восстания в Коврове возникает организация «Молодая гвардия», поставившая своей целью месть за погибших в Муроме товарищей и «свержение коммунистического режима», как они писали в листовках… Восстание перекидывается в Александров. Цель восставших — отомстить за казненных муромчан. В город входят войска генерал-майора Кроженко. При подавлении восстания автоматным огнем убито несколько рабочих.

1962 год. Забастовки и волнения охватывают десятки районных и областных центров. Забастовки в Артемьевске, Краматорске, Омске, Донецке, Кемерово, Иваново, Одессе. Забастовка на плавучем рыбзаводе «Чернышевский» в Охотском море. Причина все та же — жрать нечего. Восстание замученных беспредельной нищетой рабочих в Новочеркасске и его жесточайшее подавление с залитой кровью главной площадью города. Ситуацию с продовольствием в Новочеркасске лучше всего иллюстрирует следующая цитата из книги исследователя проблемы Владимира Козлова «Неизвестный СССР»: «За картошкой на рынке занимали очередь в час ночи. Ели даже жареную картофельную шелуху». При этом цены росли, а зарплаты снижались! Рабочим стало просто нечем кормить детей. Они возмутились. Их расстреляли…

Одной из подстрекательниц и врагов социалистического государства была объявлена 38-летняя уборщица НЭВЗ М. Залетина. Эта несчастная женщина, мать троих детей выкрикивала в толпе «антисоветские лозунги» о том, что «зарплата у нее 30 рублей, муж погиб, а детей кормить нечем».

Вот еще один «антисоветский элемент» — отец троих детей И. Иванов, слесарь того же предприятия, не знавший, как прокормить детей на зарплату и поддержавший «антисоветский» лозунг «Мяса, масла, повышения зарплаты!»

Восстание было совершенно стихийным, но в среде рабочих быстро возникли внятные идеи: «Захватить банк, телеграф, обратиться с воззванием по всей стране с тем, чтобы свергнуть советское правительство…»

После расстрела рабочих и повальных арестов в Новочеркасске в Ростове-на-Дону тоже стало неспокойно: на стенах стали появляться надписи «Вива, Новочеркасск!»

1963 год. Восстание в Сумгаите. Тысячи рабочих собрались на центральной площади с криками: «Хлеба! Мяса! Хлеба! Мяса!» Но откуда местная власть могла взять им хлеба и мяса, если даже в столице республике, Баку, был недостаток продовольствия? Восстание продолжается несколько дней, при подавлении убито 4 человека…

Восстание в Кривом Роге. И когда! 7 ноября! В день Великой Октябрьской революции. Отчего же не празднуется трудящимся? Ведь день-то какой нынче светлый! Аккурат в этот день в 1917 году большевики совершили вооруженный переворот и установили самую что ни на есть народную власть — все для трудящихся! Где же слезы благодарности? Почему не кушают рабочие за праздничным столом? Причина одна — кушать нечего.

1964 год. Восстание в Бронницах. Причина — полицейский беспредел. Народ взял штурмом ментовку. Крысы в мундирах разбежались… Восстание в Ставрополе. Взято штурмом РОВД. В город введены войска. Проводятся аресты.

…Заметьте, раз за разом люди штурмуют главный символ полицейского режима — местные отделения милиции, на которые возложена обязанность соблюдения порядка…

1967 год. Восстание во Фрунзе. Взяты штурмом два РОВД и один ГОВД. Подавление восстания, аресты… Восстание в Чимкенте. Люди снова штурмуют УВД. В город снова введены войска, снова жертвы — семь человек убито, пять десятков ранено, снова повальные аресты — в застенки брошено восемнадцать человек… Восстание в Степанакерте… В Прилуках люди штурмуют РОВД… В Слуцке сожжено здание суда, пять тысяч восставших не пускают к зданию пожарные машины… Восстание в Туле…

1968 год. Четыре тысячи восставших штурмуют в Нальчике отделение милиции.

1969 год. Забастовка в Кишиневе.

1972 год. Восстание в Днепродзержинске. Толпа с криками «На горком!» бьет стекла в здании, врывается внутрь. Затем следует штурм ГОВД. В город введены войска. Арестовано несколько сотен человек.

1974 год. Восстание в Рубцовске. Сотни восставших берут штурмов РОВД.

1975 год. В этом году у коммунистов случился «второй» броненосец «Потемкин». На большом противолодочном крейсере «Сторожевой» вспыхнуло антисоветское восстание матросов и офицеров под руководством замполита (!) корабля, капитана третьего ранга Саблина. Восставшие планировали войти в Ленинград, поставить «Сторожевой» рядом с «Авророй» и обратиться к нации с призывом смести антинародную власть. Восстание было подавлено превосходящими силами.

1977 год. Восстание в Новомосковске. Опять громят милицию… Забастовка в Каунасе и на текстильных предприятиях Иванова.

1980 год. Забастовка рабочих в Тарту.

1981 год. Восстание в Орджоникидзе. На улицах тысячи людей.

1983 год. Забастовки в Нарве и Выборге.

1984 год. Захваты и разгромы РОВД и ГОВД в нескольких городах…

Я начал рассказ о восстаниях с 1956 года, но восстания рабочих и крестьян против коммунистов были и раньше. Они начались сразу после того, как красная хунта захватила власть. Большевики совершили путч в конце 1917 года. А уже в начале января 1918-го пулеметным огнем была встречена 60-тысячная (!) демонстрация рабочих, выступавших за скорейший созыв Учредительного собрания, которое и должно было избрать новую законную власть в России. Но большевики, узурпировавшие власть, отдавать ее просто так не собирались. Примечательно, что похоронены эти первые жертвы большевиков были девятого января, в годовщину Кровавого воскресенья.

Конечно, большевики и тогда, и потом уверяли, что шествие организовала «буржуазия». Не будем верить большевикам и не поверим «буржуазии» в моем лице, которая все нагло отрицает в своей обычной либеральной манере. Спросим обласканного большевиками пролетарского писателя Максима Горького. Вот что он пишет:

«5 января 1918 г. безоружная петербургская демократия — рабочие, служащие — мирно манифестировали в честь Учредительного собрания. Лучшие русские люди почти сто лет жили идеей Учредительного собрания — политического органа, который бы дал всей русской демократии свободно выразить свою волю. В борьбе за эту идею погибали в тюрьмах, в ссылке и на каторге, на виселицах и под пулеметами солдат тысячи интеллигентов, десятки тысяч рабочих и крестьян. На жертвенник этой священной идеи пролиты реки крови — и вот народные комиссары приказали расстрелять демонстрацию, которая манифестировала в честь этой идеи. Напомню, что многие из народных комиссаров сами же на протяжении всей политической деятельности своей внушали рабочим массам необходимость борьбы за созыв Учредительного собрания. «Правда» лжет, когда она пишет, что манифестация 5 января была сорганизована буржуями, банкирами и т. д. и что к Таврическому дворцу шли именно «буржуи» и «калединцы»… «Правда» знает, что в манифестации принимали участие рабочие Обуховского, Патронного и других заводов, что под красными знаменами российской социал-демократической партии к Таврическому дворцу шли рабочие Василеостровского, Выборгского и других районов… Я спрашиваю «народных» комиссаров, среди которых должны же быть порядочные и разумные люди: понимают ли они, что… неизбежно удавят всю русскую демократию, погубят все завоевания революции?»

Как в воду глядел буревестник революции!

14 января 1918 года расстреляны рабочие в Туле, собравшиеся «для обсуждения вопроса об убийстве большевиком Кожариным двух железнодорожников — Сошникова и Илларионова». Собрание разогнано и расстреляно Красной гвардией, находящейся в распоряжении тульского городского ревкома.

5 мая 1918 года расстреляны рабочие Березовского завода на Урале, вся вина которых заключалась в том, что они решили переизбрать Совет рабочих депутатов. Поняв, что их в Совдепе может уже не оказаться, большевики открыли огонь на поражение. Документы эпохи свидетельствуют:

«Минут десять спустя после возвращения из Совета делегации на собрание явился отряд вооруженных красногвардейцев во главе с пьяным одним из членов Совета, и без всякого предупреждения было сделано в толпу несколько залпов. Пятнадцать человек остались на месте убитыми — совершенно безвинных людей, — остальные бросились бежать, а залпы гремели один за другим. Кровь пролилась… Судорожно корчились на земле тяжелораненые, а пьяный предводитель таких же пьяных красногвардейцев приказал ловить и арестовывать убегающих от расстрела рабочих. Несколько человек были схвачены и посажены в арестантскую при Совете. К вечеру того же дня Совет издал и расклеил по заводу следующее обстоятельное постановление: «Ввиду открытого бунта, направленного к ниспровержению существующей советской власти, с сего числа на приисках Березовского завода вводится военное положение. Выход на улицу разрешается с 6 часов утра до 7 часов вечера. Лица, агитирующие против советской власти, а также и задержанные после 7 часов вечера на улице, будут расстреляны без всякого снисхождения. Совет».

В тот же вечер арестованные без суда и следствия были расстреляны около здания Совета. А на завод прибыл карательный отряд красногвардейцев.

Еще нет никакой гражданской войны. Россия еще может, избрав через «Учредиловку» новую законную власть, приступить к мирному строительству. Но нет — «Октябрь уж наступил». На горло стране…

Рабочие поняли, во что они вляпались с этой «народной» властью, как окрестили сами себя самозванцы-большевики. Рабочие принимают резолюции:

«На улицах и в домах днем и ночью ежедневно происходят убийства. Убивают не только грабителей и не только грабители, но и ответственные агенты советской власти. Убивают под видом борьбы с контрреволюцией, убивают не врагов народа, а честных мирных граждан, рабочих, крестьян, студентов, солдат. Убивают без суда и следствия, рассчитанно и хладнокровно. Убивают нашим именем, именем революционного пролетариата. Мы, представители рабочего класса, перед лицом всей России заявляем, что эти убийства позорят честь революции и демократии. Мы с отвращением и негодованием отметаем от себя ответственность за кровавые дела. Мы призываем всех рабочих и всех честных людей присоединиться к нашему возмущению и протесту и требуем открытого суда над всеми зверствами и убийствами».

Поздно, ребята. Кровавая красная хунта начинает красный террор против населения страны в полном соответствии с указаниями международного террориста Ленина «навести тотчас массовый террор».

В том же месяце (май 1918 года) состоялся расстрел рабочих Ижорского завода, что в Колпино. Потому что рабочим, представьте себе, захотелось есть, а есть было нечего («нечего жрать» — это общий рефрен всей советской власти, начиная с голодного 1917 года и заканчивая голодным же 1991 годом). После первого залпа по женщинам и детям из толпы выкрикнули: «Ты заместо хлеба даешь пули, этого даже царское самодержавие не делало!..»

Узнав о расстреле в Колпино, поднялись рабочие на заводе Речкина, на Арсенале, на заводе Сименс-Шуккерта, на Руссо-Балте, на Путиловском, на Обуховском, на Вагоностроительном, на писчебумажной фабрике… Рабочие полагали, что родная рабоче-крестьянская власть должна если уж не защищать их интересы, то хотя бы не убивать их. Святая простота! Никогда большевистская власть не была ни рабочей, ни для рабочих, о чем мы еще серьезно поговорим, исследуя мифы красного проекта.

На могилы убитых были возложены венки с надписями «Жертвам произвола — защитникам голодных», «Жертвам голодных — погибшим от сытой власти». На митинг протеста против «революционной власти» рабочие вышли, распевая революционные песни. Однако большевики уходить были не намерены, они знали один-единственный метод управления — насилие, и потому выпустили манифест, в котором пообещали «беспощадно подавлять»…

После месяца мая следует месяц июнь. И в нем не обошлось без пулеметов. В той же Туле советские власти выслали «вооруженные отряды с пулеметами и броневиками» для подавления рабочей стачки.

Работать на «народную» власть рабочие совершенно не желали! И это не моя выдумка. И не выдумка врагов советской власти, проклятых белогвардейцев и прочих наймитов капитала. Это сказал, выступая на I съезде Совнархоза в мае 1918 года, видный революционер Алексей Гастев: «По существу, мы сейчас имеем дело с громадным, миллионным саботажем. Мне смешно, когда говорят о буржуазном саботаже, когда на испуганного буржуа указывают как на саботажника. Мы имеем саботаж национальный, народный, пролетарский».

Выше я вкратце упомянул подавление большевиками только массовых выступлений и только рабочих, не касаясь ежедневного «бытового» террора, сопровождавшегося грабежами населения и геноцидом целых социальных слоев. Так называемые большевистские «чрезвычайки», превратившиеся тогда в «человеческие скотобойни», внушали народу страх и ненависть к новой власти, которая поставила бессудные казни без вины на поток. Это сейчас геноцида в приличном обществе стыдятся. А тогда большевики им хвастались. Вот какие инструкции давал своим подчиненным крупный чекист М. Лацис:

«Мы не ведем войны против отдельных лиц. Мы истребляем буржуазию как класс. Не ищите на следствии материалов и доказательств того, что обвиняемый действовал делом или словом против Советов. Первый вопрос, который вы должны ему предложить, — к какому классу он принадлежит, какого он происхождения, воспитания, образования или профессии. Эти вопросы и должны определить судьбу обвиняемого. В этом — смысл и сущность красного террора».

Чуяли большевики, что не понравится народу их власть. Поэтому, едва придя к власти, сразу стали строить не заводы и фабрики, а концлагеря. Даже начавшаяся война им в этом не мешала. Через два года после октябрьского путча в России уже было два десятка концентрационных лагерей, в которых находилось 16 тысяч заключенных. Строительство идет нарастающими темпами, и ровно через год лагерей уже 86, в них заключено 59 тысяч человек. Это немного. Но только потому, что большевикам больше нравится казнить, а не сажать: убивать проще: закопал — и никаких хлопот.

В одной только Одессе, едва придя к власти, коммунисты всего за несколько месяцев расстреляли и перевешали 25 тысяч человек, в Севастополе — 29 тысяч. Иван Грозный устроил массовую бойню только в Новгороде. Большевики — по всей стране…

Удивительно ли после этого, что в армии Колчака дрался с большевиками Рабочий стрелковый корпус численностью 150 тысяч человек? Это были уральские и ижевские рабочие, на своей шкуре испытавшие и чекистскую избирательную мясорубку, и совсем неизбирательные массовые расстрелы рабочих.

Ладно, с рабочими ясно. А что с крестьянами? Большевики обещали им землю. Свободу не обещали, свобода у крестьян уже была аж три поколения. Поэтому обещать свободу большевики не могли, а вот отнять могли. И отняли. А взамен свободы дали расстрелы, грабежи и голод.

В чем же была проблема с селом? Проблема с селом была ключевой! Именно проблема деревни помогает понять весь кафкианский абсурд той античеловеческой власти, которая воцарилась в октябре 1917-го. Почему-то на это мало кто обращает внимание, а стоило бы.

Вот смотрите. Крестьяне пашут. Все последние годы перед революцией производительность их труда растет, а земля постепенно переходит от коллективов к единоличникам (это и есть главная причина роста). Крестьяне дают продукт. Много продукта. Те мегатонны зерна, масла, яиц, которые до Первой мировой Россия экспортировала, теперь оставались на родине. Их можно было скушать. Почему же большевики начали говорить о голоде и недостаче хлеба в городах? Почему в деревню вдруг потянулась большевистская продразверстка? Зачем большевики уморили голодом более трех миллионов крестьян, силой отняв у них хлеб?

Потому что они не хотели покупать у крестьян хлеб. Большевистская власть — власть изначально преступная; власть, которая возвела грабеж и отъем ценностей граждан в свою идеологическую базу. Есть два пути для одного человека взять у другого нужное — купить или отнять. Больше никаких путей человечество не изобрело. Капитализм — это когда «купить», то есть осуществить обмен на взаимовыгодной основе. Социализм — это «отнять». Первый способ основан на добровольном согласии. Второй — на принуждении силой. Первый способ взаимовыгоден обеим сторонам. Второй — только одной стороне, отнимающей. Именно поэтому политическая система социализма неизбежно выстраивается как тоталитарная. Именно отсюда лагеря и репрессии. Система, основанная на принуждении, не может иметь другого политического облика.

Красные на это отвечают: крестьяне отказываются продавать хлеб! А новой власти не на что его купить. Заводы стояли, промтовары, на которые деревня могла бы теоретически обменять еду, не производились. Разруха, Гражданская война, а города надо было кормить, бла-бла-бла…

Да, разруха. Да, Гражданская война. Но зачем вы ввергли страну в пучину Гражданской войны своим переворотом? Почему нельзя было созвать Учредительное собрание и выбрать власть, пусть не большевистскую, а коалиционную — с эсэрами и прочими — и обойтись без войны с собственным народом и, соответственно, без разрухи?

Отрекся царь; Временное правительство собирает «учредиловку», а Учредительное собрание решает дальнейшую судьбу страны и определяет структуру ее власти. Зачем нужен был большевистский путч и насильственный захват власти, ввергший страну в войну? Зачем было расстреливать рабочих?.. Это первое.

Второе. Слова о том, что городу нечего было предложить крестьянству в обмен на жратву, — правда. А вот слова о том, что у правительства не было денег, — ложь. У большевиков золото было. То самое царское золото, на которое они за границей закупали оборудование и проводили индустриализацию страны. Более того! Они не только золото вывозили за границу, но и зерно, силком отнятое у крестьян. Вывозили в обмен на станки.

Возразят: но ведь отсталой России действительно была нужна индустрия! Отвечу: а чем вас не устраивала царская индустрия? Перед войной и революцией Россия развивалась, то есть индустриализировалась, сумасшедшими темпами. Ее промышленная сила сравнялась с сельскохозяйственной. Еще десять-двадцать лет, и страна прошла бы путь естественной урбанизации, который прошли все развитые европейские страны. Вы хотите индустриализации? Просто продолжайте ее! Но нет! Эти сначала все разрушили «до основанья, а затем» начали индустриализацию по новой. Начали милитаристскую индустриализацию.

Ну хорошо, господа товарищи, вы хотели прийти к власти. Пришли. Через гражданскую войну и массовый кровавый террор. Дальше что? Крестьяне не хотят отдавать вам хлеб даром? Дайте им золото! Ведь это же свои собственные трудящиеся, ради которых вы, с понтом, и затевали революцию! Но вместо того чтобы поддерживать собственных трудящихся золотом, большевики… стали поддерживать западных капиталистов, отправляя туда золото эшелонами. И зерно — эшелонами.

А если бы у русских крестьян появились реальные золотые деньги, золото осталось бы в стране. И зерно, которое большевики вывозили, отнимая его у крестьян силой, осталось бы в стране и было бы съедено. Вывозя золото и зерно, большевики тем самым «ввозили» в страну нищету и голод. А вот если бы золото было отдано собственным крестьянам, у последних возникла бы покупательная способность. То есть у них было бы то, ради чего могли работать городские рабочие, — золотые монеты. А если с готовностью работают рабочие, значит, шевелится промышленность, развивается индустрия. То есть сама собой случается та самая индустриализация, ради которой большевики рвали ногти всей стране. Она проходила бы так же естественно, как проходила в царской России. К всеобщей выгоде. А не к всеобщему лагерю с принудительными работами, в который превратилась страна под чутким руководством большевистских мечтателей.

Поскольку большевики не были настоящими хозяевами страны, а были, по сути, оккупантами, они и относились к национальному добру как к чужому — наплевательски. Даже то зерно и тот скот, которые силой оружия отнимали у крестьян, зачастую просто пропадали — зерно сгнивало, а скот подыхал по пути от бескормицы. Исследователь Михаил Капустин приводит выдержки из архива партии эсэров (архив ныне хранится в Амстердаме):

«Скот повезли из деревни Троицк-Дубрава Козловского уезда не в ближайший уездный город, а в Тамбов, и треть скота пала в дороге от недостатка кормов и усталости».

«Собранные насильственно зерно и картошка часто поедаются крысами на складах и просто на улице. Зимой 1919–1920 годов около 60 000 пудов картошки погибло вследствие этого на Покрово-Марфинском складе, несколько тысяч пудов — на Якоревском складе и т. д. В деревне Шульгино Мельгуновского уезда 4000 пудов конфискованного зерна съели крысы…»

«Распределение собранного зерна ведется несправедливо. В то время как все население живет на строгом нормировании и не имеет права получать больше положенного по продуктовым карточкам, члены коммунистической партии пользуются многочисленными привилегиями и исключительными условиями. У них есть особые столовые, они с легкостью получают дополнительные товары, одежду и обувь. Например, перед Пасхой тамбовские губернские продотряды получили из Москвы, из Наркомата продовольствия, телеграмму с приказом послать в Москву в адрес ЦК РКП(б) вагон гусей. Приказ был исполнен. Тамбовский комитет поступил точно так же, и члены партии и их родственники получили 30 пудов гусей».

Этот момент — привилегии для большевиков — ключевой в понимании природы красной власти, и позже мы на нем остановимся подробнее… А пока еще почитаем архивы. Потому что они описывают действительное отношение новых бар к крестьянству.

«В Ветлужском и Варнавинском уездах Костромской губернии начальство, приехав в деревню, целиком ставило сход на колени, чтобы крестьяне почувствовали почтение к советской власти».

«Обычно в село присылается карательный отряд раздетых красноармейцев, которые тут же раздевают крестьян и одеваются сами. Во главе отрядов стоят «тройки», в которые входят комендант отряда, председатель «чрезвычайки» и палач, расстреливающий непокорных».

Все эти экспроприации сопровождались немыслимыми издевательствами коммунистов и продотрядовцев над крестьянами. Вот что пишет Шолохов Сталину по поводу невероятных успехов коллективизации и методах, которыми большевики добывали хлеб:

«т. Сталин!

Вешенский район, наряду со многими другими районами Северо-Кавказского края, не выполнил плана хлебозаготовок и не засыпал семян. В этом районе, как и в других районах, сейчас умирают от голода колхозники и единоличники; взрослые и дети пухнут и питаются всем, чем не положено человеку питаться, начиная с падали и кончая дубовой корой и всяческими болотными кореньями. Словом, район как будто ничем не отличается от остальных районов нашего края…

Вешенский район не выполнил плана хлебозаготовок и не засыпал семян не потому, что одолел кулацкий саботаж и парторганизация не сумела с ним справиться, а потому, что плохо руководит краевое руководство…

(Здесь я ненадолго прерву Шолохова. Это последнее предложение — квинтэссенция, суть сталинско-большевистского социализма. Крестьянами, оказывается, нужно руководить, чтобы они работали! Иными словами, над ними необходим надсмотрщик. Кнут. Почему так? Почему ни в одной стране мира и ни в какую другую эпоху крестьяне в надсмотре и руководстве не нуждались, а тут для самой обычной работы им нужно «руководство»? Надсмотрщики были нужны только при рабовладельческом строе, потому что без надсмотрщика раб не работает: ему это неинтересно. Думаю, больше ничего пояснять не надо… — А. Н.).

…На изрядной и никем не учтенной площади высев зерна был произведен в значительно меньшей норме, чем полагалось бы, т. к. зерно крали колхозники во время сева из сеялок. В этом деле бесспорно одно: воровали не «из любви к искусству» и не ради стяжания, а в большинстве случаев потому, что в 1931 г. получили, по сути, полуголодную норму…

Отсюда и началось массовое хищение хлеба. Колхозник рассуждал так: «В 1931 г. план мы выполнили с напряжением и весной на семена занимали у нас. А теперь, вместо обещанного в мае снижения цен, придется платить в два с половиной раза больше. Значит, хлеб заберут весь до зерна. Надо запасаться!»

И начали запасаться, невзирая на постановление «Об охране общественной собственности». Воровали на покосе, на гумнах — всюду! И не только воровали, но и плохо работали. (А почему плохо работали? А по той же причине, по которой крестьянам при советской власти зачем-то понадобились надсмотрщики — стимула работать нет: работают ведь не на себя, а на дядю. В этом и состояла цель большевистской реформы на селе — отбить у людей охоту работать на себя, ибо работать на себя — значит обогащаться, а это противоречит догматам секты. — А. Н.).

…В августе в течение трех недель шли дожди. Они погубили десятки тысяч центнеров хлеба. В один из таких дней я ехал верхом через поля Чукаринского колхоза. Дождь прошел утром. Грело солнце. Копны, испятнившие всю степь, надо было раскидывать и сушить, но бригады все были не в поле, а на станах. Подъехал к одному стану. Человек 50 мужчин и женщин лежат под арбами, спят, вполголоса поют, бабы ищутся — словом, празднуют. Обозленный, я спрашиваю: «Почему не растрясаете копны? Вы что, приехали в поле искаться да под арбами лежать?» И при сочувственном молчании остальных одна из бабенок мне объяснила: «План в нонешнем году дюже чижолый.

Хлеб наш, как видно, весь за границу уплывет. Через то мы с ленцой и работаем, не спешим копны сушить… Нехай пашеничка трошки подопреет. Прелая-то она за границу не нужна, а мы и такую поедим!»

…На расширенном заседании бюро РК в присутствии уполномоченных РК и секретарей ячеек прорабатывается решение крайкома о Гольмане и Добринском. Овчинников громит районное руководство и, постукивая по кобуре нагана, дает следующую установку: «Хлеб надо взять любой ценой! Будем давить так, что кровь брызнет! Дров наломать, но хлеб взять!»

Отсюда и начинается «ломание дров»… Когда начались массовые обыски (производившиеся обычно по ночам) с изъятием не только ворованного, но и всего обнаруженного хлеба, хлеб, полученный в счет 15 %-ного аванса, стали прятать и зарывать, чтобы не отобрали. Отыскание ям и изъятие спрятанного и не спрятанного хлеба сопровождалось арестами и судом; это обстоятельство понудило колхозников к массовому уничтожению хлеба. Чтобы хлеб не нашли во дворе, его стали выбрасывать в овраги, вывозить в степь и зарывать в снег, топить в колодцах и речках и проч.

В Плешаковском колхозе два уполномоченных РК — Белов и другой товарищ, фамилия которого мне неизвестна, допытываясь у колхозников, где зарыт хлеб, впервые применили впоследствии широчайше распространившийся по району метод «допроса с пристрастием». В полночь вызывали в комсод[7] по одному колхознику, сначала допрашивали, угрожая пытками, а потом применяли пытки: между пальцев клали карандаш и ломали суставы, а затем надевали на шею веревочную петлю и вели к проруби в Дону топить.

В Грачевском колхозе уполномоченный РК при допросе подвешивал колхозниц за шею к потолку, продолжал допрашивать полузадушенных, потом на ремне вел к реке, избивал по дороге ногами, ставил на льду на колени и продолжал допрос…

После отъезда Овчинникова в Верхне-Донской район работой стал руководить Шарапов. Вот установки, которые он давал уполномоченным РК, командирам агитколонн, всем, кто заготовлял хлеб: «Не открывают ям — оштрафуй хозяйств 10–15, забери у них все имущество, картофель, солку, выкинь из домов, чтобы гады подыхали на улице!..»

О работе уполномоченного или секретаря ячейки Шарапов судил не только по количеству найденного хлеба, но и по числу семей, выкинутых из домов, по числу раскрытых при обысках крыш и разваленных печей. «Детишек ему стало жалко выкидывать на мороз! Расслюнявился! Кулацкая жалость его одолела! Пусть, как щенки, пищат и дохнут, но саботаж мы сломим!..»

По колхозам широкой волной покатились перегибы. Собственно, то, что применялось при допросах и обысках, никак нельзя было назвать перегибами; людей пытали, как во времена Средневековья, и не только пытали в комсодах, превращенных буквально в застенки, но и издевались над теми, кого пытали. Ниже я приведу краткий перечень тех «способов», при помощи которых работали агитколонны и уполномоченные РК, а сейчас в цифрах, полученных мною в РК, покажу количество подвергавшихся репрессиям и количество хлеба, взятого с момента применения репрессий…

Теперь о методах, которые применили во всех колхозах района… Выселение из дома и распродажа имущества производились простейшим образом… Было официально и строжайше воспрещено остальным колхозникам пускать в свои дома ночевать или греться выселенных. Им надлежало жить в сараях, в погребах, на улицах, в садах. Население было предупреждено: кто пустит выселенную семью, будет сам выселен с семьей. И выселяли только за то, что какой-нибудь колхозник, тронутый ревом замерзающих детишек, пускал своего выселенного соседа погреться. 1090 семей при 20-градусном морозе изо дня в день круглые сутки жили на улице. Днем, как тени, слонялись около своих замкнутых домов, а по ночам искали убежища от холода в сараях, в мякинниках. Но по закону, установленному крайкомом, им и там нельзя было ночевать! Председатели сельсоветов и секретари ячеек посылали по улицам патрули, которые шарили по сараям и выгоняли семьи выкинутых изломов колхозников на улицы.

Я видел такое, что нельзя забыть до смерти: в хуторе Волоховском Лебяженского колхоза ночью, на лютом ветру, на морозе, когда даже собаки прячутся от холода, семьи выкинутых из домов жгли на проулках костры и сидели возле огня. Детей заворачивали в лохмотья и клали на оттаявшую от огня землю. Сплошной детский крик стоял над проулками. Да разве же можно так издеваться над людьми?

Мне казалось, что это — один из овчинниковских перегибов, но в конце января или в начале февраля в Вешенскую приехал секретарь крайкома Зимин. По пути в Вешенскую он пробыл два часа в Чукаринском колхозе и на бюро РК выступил по поводу хода хлебозаготовок в этом колхозе. Первый вопрос, который он задал присутствовавшему на бюро секретарю Чукаринской ячейки: «Сколько у тебя выселенных из домов?..»

После этого по району взяли линию еще круче. И выселенные стали замерзать. В Базковском колхозе выселили женщину с грудным ребенком. Всю ночь ходила она по хутору и просила, чтобы ее пустили с ребенком погреться. Не пустили, боясь, как бы самих не выселили. Под утро ребенок замерз на руках у матери. Сама мать обморозилась…

Число замерзших не установлено, т. к. этой статистикой никто не интересовался и не интересуется; точно так же, как никто не интересуется количеством умерших от голода. Бесспорно одно: огромное количество взрослых и «цветов жизни» после двухмесячной зимовки на улице, после ночевок на снегу уйдут из этой жизни вместе с последним снегом. А те, которые останутся в живых, — будут полукалеками.

Но выселение — это еще не самое главное. Вот перечисление способов, при помощи которых добыто 593 тонны хлеба:

1. Массовые избиения колхозников и единоличников.

2. Сажание «в холодную». «Есть яма?» — «Нет». — «Ступай, садись в амбар!» Колхозника раздевают до белья и босого сажают в амбар или сарай. Время действия — январь, февраль. Часто в амбары сажали целыми бригадами.

3. В Ващаевском колхозе колхозницам обливали ноги и подолы юбок керосином, зажигали, а потом тушили: «Скажешь, где яма? Опять подожгу!» В этом же колхозе допрашиваемую клали в яму, до половины зарывали и продолжали допрос.

4. В Наполовском колхозе уполномоченный РК, кандидат в члены бюро РК Плоткин при допросе заставлял садиться на раскаленную лежанку. Посаженный кричал, что не может сидеть, горячо, тогда под него лили из кружки воду, а потом «прохладиться» выводили на мороз и запирали в амбар. Из амбара — снова на плиту, и снова допрашивают. Он же (Плоткин) заставлял одного единоличника стреляться. Дал в руки наган и приказал: «Стреляйся, а нет — сам застрелю!» Тот начал спускать курок (не зная того, что наган разряженный) и, когда щелкнул боек, — упал в обмороке.

5. В Варваринском колхозе секретарь ячейки Аникеев на бригадном собрании заставил всю бригаду (мужчин и женщин, курящих и некурящих) курить махорку, а потом бросил на горячую плиту стручок красного перца (горчицы) и приказал не выходить из помещения. Этот же Аникеев и ряд работников агитколонны, командиром коей был кандидат в члены бюро РК Пашинский, при допросах в штабе колонны принуждали колхозников пить в огромном количестве воду, смешанную с салом, с пшеницей и с керосином.

6. В Лебяженском колхозе ставили к стенке и стреляли мимо головы допрашиваемого из дробовиков.

7. Там же: закатывали в рядно и топтали ногами.

8. В Архиповском колхозе двух колхозниц, Фомину и Краснову, после ночного допроса вывезли за три километра в степь, раздели на снегу догола и пустили, приказав бежать к хутору рысью.

9. В Чукаринском колхозе секретарь ячейки Богомолов подобрал 8 человек демобилизованных красноармейцев, с которыми приезжал к колхознику, подозреваемому в краже, во двор (ночью), после короткого опроса выводил на гумно, строил свою бригаду и командовал «огонь» по связанному колхознику. Если устрашенный инсценировкой расстрела не признавался, то его, избивая, бросали в сани, вывозили в степь, били по дороге прикладами винтовок.

10. В Затонском колхозе работник агитколонны избивал допрашиваемых шашкой. В этом же колхозе издевались над семьями красноармейцев, раскрывая крыши домов, разваливая печи, понуждая женщин к сожительству.

11. В Солонцовском колхозе в помещение комсода внесли человеческий труп, положили его на стол и в этой же комнате допрашивали колхозников, угрожая расстрелом.

12. В Верхне-Чирском колхозе комсодчики ставили допрашиваемых босыми ногами на горячую плиту, а потом избивали и выводили, босых же, на мороз.

13. В Колундаевском колхозе разутых до боса колхозников заставляли по три часа бегать по снегу. Обмороженных привезли в Базковскую больницу.

14. Там же: допрашиваемому колхознику надевали на голову табурет, сверху прикрывали шубой, били и допрашивали.

15. В Базковском колхозе при допросе раздевали, полуголых отпускали домой, с поддороги возвращали, и так по нескольку раз.

16. Уполномоченный РО ОГПУ Яковлев с оперативной группой проводил в Верхне-Чирском колхозе собрание. Школу топили до одурения. Раздеваться не приказывали. Рядом имели «прохладную» комнату, куда выводили с собрания для «индивидуальной обработки». Проводившие собрание сменялись, их было 5 человек, но колхозники были одни и те же. Собрание длилось без перерыва более суток…

Обойти молчанием то, что в течение трех месяцев творилось в Вешенском и Верхне-Донском районах, нельзя. Только на Вас надежда.

Простите за многословность письма. Решил, что лучше написать Вам, нежели на таком материале создавать последнюю книгу «Поднятой целины».

С приветом М. Шолохов.

Ст. Вешенская СКК»

Описанное Шолоховым происходило в 1933 году, после коллективизации. Но и до нее большевики обходились с крестьянами не лучше, что в результате привело к масштабной крестьянской войне. Которую коммунистам пришлось подавлять, применяя пушки и химические оружие.

«В Епифанском уезде Тульской губернии расстреляно 150 человек, в Медынском уезде Калужской губернии — 170, в Поисском уезде Рязанской губернии — 300, в Касимовском — 150, в Тверской губернии — 200, в Велическом уезде Смоленской губернии — 600 человек».

«Во время Колывановского восстания в 1920 году в Томской губернии было расстреляно более 5000 человек. Аналогичное восстание в Уфимской губернии было подавлено с лютой жестокостью: по официальным данным, расстреляно было 10 тыс. крестьян (а по неофициальным — 25 тысяч и более)».

«В Тамбовской губернии в 40 волостях происходили совершенно стихийные восстания. Подавлялись они самым бесчеловечным образом. Были пущены в ход броневики и удушающие газы. Расстреливали заведомо невинных, в чем большевики сознавались позднее сами: «Неудобно было отпускать, сказали бы, что мы боимся их, надо было поддерживать авторитет и порядок». Воронежская, Костромская, Орловская губернии — 1000 расстрелянных. Некоторые деревни артиллерийским огнем стерли с лица земли. Учесть все жертвы практически невозможно…»

Восстания охватили не только Тамбовщину. Нижегородская область, Псковская, Тверская, Вятская, Казанская — все в огне восстаний против большевиков. Последние подавляли восстания с немыслимой жестокостью. Крестьян не только расстреливали. Их секли шомполами, прогоняли сквозь строй, пытали горящими углями, рубили головы шашками, поставив на колени… К скотине хозяин лучше относится, чем большевики к народу. Впрочем, они-то, как я уже сказал, хозяевами не были. Они вели себя как оккупанты. И не скрывали этого. Ленин прямо говорил об оккупации России. Его подручные говорили и писали о том же. Вот доклад Антонова-Овсеенко в ЦК РКП(б) от 20 июля 1921 года о подавлении крестьянского восстания на Тамбовщине:

«Точный план оккупации разработан в начале марта, причем в соображение принимались не только военные, но и хозяйственные требования. Основным районом оккупации признан сектор между ж.-д. линиями Тамбов — Борисоглебск, Тамбов — Кирсанов и границей Саратовской губернии…»

А вот председатель Тамбовской уездной политкомиссии 4-го боеучастка пишет «о результатах оккупации населенных пунктов Тамбовского уезда»:

«По приказанию командвойск от 18/VI части нашего участка должны были оккупировать 3 волости Тамбовского уезда. Оккупировать одновременно все три волости не представлялось возможным за отсутствием реальной силы.

19/VI оккупированы были Беломестная и Козьмодемьяновская Криуши частями 46-й бригады. 20–22/VI были оккупированы Беломестная Двойня и Незнановская Двойня частями 15-й Сибкавдивизии.

Население к оккупации относилось выжидательно и полагало, что эта оккупация равняется целому ряду предыдущих налетов красноармейских частей, и совершенно не помогало, [не думая], что оккупация будет носит длительный и методичный характер…Мною был применен следующий метод: если население отказывалось выдавать бандитов и оружие (и оно отказывалось), то брались заложники из сотен, давалось на размышление 30 минут, и если не выдавали, заложники расстреливались, и это продолжалось до тех пор, пока население не заговорит. Наряду с заложниками-мужчинами брались и женщины, которые также расстреливались. Этот метод дал благоприятные результаты… 5 дней операции в 4-х селах, а именно: Беломестная Криуша, Козьмодемьяновская Криуша, Незнановская Двойня и Беломестная Двойня дали следующие результаты: расстреляно бандитов и заложников — 154 человека…»

Расстрел мирного населения, чтобы выдали партизан, — типичная политика оккупационной армии. Губисполком оккупантов не стесняясь печатал официальные объявления о том, что за срыв прокламации сожжены такие-то и такие-то села в 6–10 тысяч жителей.

Но не только рабочие и крестьяне противились установлению так называемой советской власти. Армия порой тоже взбрыкивала. Один из самых известных такого рода «взбрыков» — Кронштадтский мятеж.

В школе нам говорили, что в Кронштадте вдруг ни с того ни с сего возник контрреволюционный мятеж. Это, конечно, неправда. В Кронштадте возник как раз революционный мятеж. Матросы Кронштадта организовали «Временный революционный комитет матросов, красноармейцев и рабочих Кронштадта», от лица коего выступили с воззванием к народу. Они хотели вернуться к идеалам революции, которую понимали как свободу и демократию, то есть власть народа, а не одной партии. А большевики принесли несвободу. Матросы ведь не были слепыми. Большевистские зверства творились на их глазах. Бесконечные ночные расстрелы, пытки в ЧК, грабежи и издевательства новых хозяев над крестьянами — и это народная власть? И это революция? И за это мы проливали кровь? Матросы — сами в большинстве своем выходцы из деревни — знали из писем родственников и коротких побывок на родине, какой беспредел творят большевики.

Я хочу, чтобы вы уверенно спустили в унитаз информационную шелуху и мифы, которые вам всю жизнь вбивали в голову, и поняли одну простую вещь: власть в России в октябре 1917 года захватила тоталитарная политическая секта — крайне агрессивная и зашоренная. Большевики сразу же вместо расширения гражданских свобод начали со свободой бороться — и с политической свободой (запретив все прочие партии, кроме своей), и с экономической (попросту закрепостив трудящихся). Они начали создавать трудовые армии, в которых люди должны были работать так же, как солдаты служить, — по принуждению. Рабочих загоняли в цеха, крестьян — на поля. Первые совхозы на селе были созданы буквально сразу после революции. И вот результат их хозяйствования (цитирую по книге М. Капустина «Конец утопии»):

«Урожай 1919 года оставлен под снегом, без присмотра, в скирдах, уничтожается грызунами на ссыпных пунктах и в амбарах. Большая часть скота в советских хозяйствах страдает от болезней и гибнет в огромных количествах. Многие поля в запустении… По официальному заявлению упоминавшегося съезда земледельцев, советские хозяйства Тамбовской губернии к концу сельскохозяйственного года не только ничего не дали государству, но обратились к продорганам с просьбой о 2 млн пудов корма для скота и людей. Всю зиму крестьяне под угрозой реквизиции были обязаны обеспечивать из своего скудного запаса корм для рабочего скота советских хозяйств. В 1920 году поля совхозов были вспаханы и засеяны большей частью с помощью принудительного труда дезертиров и крестьян, которых силой оружия заставляли возделывать не свои собственные земли, а поля советских хозяйств. Так было в деревне Мельгуны Тамбовской губернии, где вооруженная охрана находящегося по соседству сахарного завода блокировала все выходы из деревни и, стреляя в воздух, применяя насилие, заставила крестьян отправиться на обработку полей, принадлежащих мельгуновскому государственному сахарному заводу.

Крестьяне выражали естественное возмущение и спрашивали, «чем, собственно, большевистский социализм отличается от крепостного права». Вынужденные трудиться для совхозов и поставлять им фураж, крестьяне невольно забрасывают собственные хозяйства. В результате — резкое сокращение посевных площадей, даже по официальным данным, безусловно, заниженным, достигает в Тамбовской губернии 15 % крестьянских пахотных земель; ненормальная продовольственная политика советской власти сказывается и на росте недосеянных полей.

Многочисленные натуральные налоги, вся тяжесть которых ложится на крестьянские хозяйства, действительно сильно напоминают крепостное право. Крестьяне обязаны по первому требованию уездных властей бросать свою собственную работу, возить дрова в город и на железнодорожные станции, расчищать снег, перевозить солдат и губернских чиновников, выполнять любые повинности по приказанию местных властей. Крестьянин лишен выбора места, времени и рода работы. В советской России он превращен в обычную рабочую лошадь, в бесправную и бессловесную скотину».

Большевики действовали так, словно всю страну желали превратить в невольников, работающих из-под палки. Вот с этими-то узколобыми политическими сектантами и попытались разобраться матросы. Кронштадтский ревком воззвал:

«Трудящиеся Кронштадта решили более не поддаваться краснобайству коммунистической партии, называющей себя якобы представительницей народа, тогда как на деле выходит совсем наоборот. Местные коммунисты признают свои ошибки… Предлагаем всем немедленно присоединиться к Кронштадту, дабы общими усилиями достичь долгожданной свободы».

И еще: «Гнуснее и преступнее всего созданная коммунистами нравственная кабала: они наложили руку и на внутренний мир трудящихся, принуждая их думать только по-своему, прикрепив рабочих к станкам, создав новое рабство. Сама жизнь под властью диктатуры коммунистов стала страшнее смерти. Здесь поднято знамя восстания для освобождения от трехлетнего насилия и гнета, владычества коммунистов, затмившего трехсотлетнее иго монархизма».

Поразительно. Как боролись с царизмом и как его ненавидели! И вот всего за три года коммунисты своим гнетом «затмили трехсотлетнее иго монархизма». Это надо было постараться…

В отличие от коммунистов, восставшие не собирались заливать страну кровью и мстить коммунистам за три года их кровавого правления: «Трудящимся не нужна кровь. Они прольют ее только в момент самозащиты. У них хватит выдержки, несмотря на все возмутительные действия коммунистов, чтобы ограничиться лишь изоляцией их от общественной жизни…»

Кронштадтцы призывали:

«Товарищи и граждане!.. Широкие массы трудящихся поставили себе целью общими дружными усилиями вывести Республику из того состояния разрухи, с которой не смогла справиться коммунистическая партия. В городе создан образцовый порядок. Советские учреждения продолжают работать. Предстоит произвести выборы в Совет на основании тайных выборов…

Мы знаем, что питерские рабочие измучены голодом и холодом. Вывести страну из разрухи сможете только вы совместно с моряками и красноармейцами. Коммунистическая партия осталась глухой к вашим справедливым требованиям, идущим из глубины души… Вы, товарищи, давно уже ждали новой жизни, ждали безнадежно. Коммунистическая партия не дала ее вам. Так создавайте же ее сами».

Большевики подавили кронштадтское восстание с присущей им жестокостью. Мало кто из восставших уцелел. Но один из уцелевших умудрился дожить аж до 1994 года. Он родился в 1899 году и умер в возрасте 95 лет. Его звали Иван Ермолаев. В год его смерти президент России Борис Ельцин своим указом реабилитировал восставших, сняв с них таким образом клеймо врагов народа. Иван Ермолаев был единственным человеком, кого эта политическая реабилитация застала в живых.

Вспоминая Кронштадтское восстание, экс-матрос рассказывал, что «это был не мятеж, это был протест обиженного народа! Мы пытались защитить отцов своих, которые были истерзаны продразверсткой в деревнях России. Мы знали, что наши семьи задавлены продразверсткой, терроризированы продотрядами, доведены до голода, и впереди не видно никакого просвета, никакой надежды на улучшение. Все началось 1 марта 1921 года во время митинга, когда моряки — в большинстве своем крестьянские дети, вернувшиеся после отпусков из сел и деревень на флот, — потребовали от приехавшего к нам Калинина немедленно отменить продразверстку, расформировать продотряды, ввести продналог и разрешить крестьянам свободно торговать».

Ермолаев был одним из авторов резолюции, разработанной экипажами двух кораблей — «Петропавловск» и «Севастополь» — и направленной правительству большевиков:

«Мы просили у власти дать народу то, что она сама обещала, когда вела народ в революцию. Поставили на голосование. И большинство коммунистов Кронштадта эту резолюцию поддержало. А 3 марта «Известия» сообщили, что в Кронштадте начался контрреволюционный белогвардейский мятеж, возглавляемый царским генералом Козловским. Но у нас никакого царского генерала Козловского не было! Вообще ни одного белогвардейца не было! Однако делегатов, которых мы посылали в Москву и Питер, по пути арестовывали и расстреливали без суда и следствия».

Поразительно в этой истории вот что. К тому времени большевики во главе с Лениным уже поняли: еще чуть-чуть — и они, ненавидимые рабочими, крестьянами и армией, не удержатся у власти с такой политикой, и решили пойти на попятный — ввести вместо продразверстки продналог (то есть вместо того, чтобы отнимать все, решили отнимать только часть). Однако, несмотря на то что известие об этом успокоило бы кронштадтцев и «рассосало» мятеж, коммунисты решили показательно убить возмущенных матросов, дабы впредь трудящимся неповадно было восставать против власти трудящихся.

Ермолаев вместе с немногими уцелевшими матросами после штурма по льду ушел в Финляндию. Но большевики по-обезьяньи хитры и злопамятны! В октябре следующего года они объявляют амнистию для рядовых участников кронштадтских событий. Всем бежавшим за границу разрешено возвратиться в Россию. Ермолаев возвращается, и его немедленно арестовывают и ссылают на Соловки. «А как же амнистия?» — спросите вы. Большевикам нельзя верить, отвечу я. Большевистская власть изначально лживая. И случаев подобных большевистских заманух, когда из-за границы приглашали, обещая амнистию, а потом сажали и расстреливали, не счесть.

Примечательно, что детонатором к Кронштадтскому восстанию послужили недовольство и забастовки рабочих Трубного, Путиловского и Балтийского заводов. Рабочие вышли на митинг, потому что большевики на треть срезали хлебную пайку. Рабочие требовали еды и ликвидации большевистского засилья в Советах. Разумеется, большевики в своей обычной манере обозвали эти митинги «контрреволюционными» и бросили на их подавление красногвардейцев и курсантов военных училищ. В среде рабочих начались массовые аресты.

В Кронштадте на линкорах «Севастополь» и «Петропавловск» матросы решили послать в Питер делегацию, чтобы разобраться, что там происходит. Разобрались. И приняли резолюцию. Требования матросов были следующими:

— свобода слова и печати, свобода собраний и профессиональных союзов и крестьянских объединений;

— освобождение политических заключенных социалистических партий, а также всех рабочих и крестьян, красноармейцев и матросов, заключенных в связи с рабочими и крестьянскими движениями;

— перевыборы Советов тайным голосованием; ликвидация всех политотделов и коммунистических боевых отрядов;

— предоставление крестьянам свободно распоряжаться землей и торговать получаемой от нее продукцией;

— уравнение пайка для всех трудящихся (чтобы коммунисты не жировали, пользуясь своим положением).

Разумеется, столь контрреволюционных требований большевистская партия выполнить не могла и потому начала готовить штурм с целью смертью подавить инакомыслие. Ишь чего удумали — пайки коммунистической верхушке урезать! Да за такое убивать надо! Большевики ночей не спят, думая, как участь народа облегчить, а неблагодарный народ хочет им спецкормушки закрыть. Уравниловки захотели, твари! Будет вам уравниловка — на кладбище!..

Поначалу кронштадтские матросы, которые не требовали ничего экстраординарного, были удивлены, что их вполне умеренные требования коммунистами были расценены как «белогвардейский мятеж». И послали в Питер делегацию для разъяснения своей позиции. Но делегатов, как известно, красные просто расстреляли, а семьи кронштадтских матросов взяли по своему террористическому обыкновению в заложники. После чего начали стягивать к Кронштадту войска.

Большевики спешили, поскольку опасались, что сначала в Питере, а потом и по всей стране события пойдут по кронштадтскому варианту. Понимали: народ по горло сыт их палаческой террористической властью (террористическую суть которой большевики и не скрывали, публично объявив о «красном терроре»).

Вечером 7 марта по матросам Кронштадта, вздумавшим замахнуться на святое — большевистские пайки и привилегии, было выпущено пять тысяч снарядов. Матросов хотели застать врасплох. Но первую атаку героический Кронштадт отразил огнем фортов и линкоров.

Террористическая власть тогда висела на волоске. Боясь, что двадцать тысяч штурмующих Кронштадт красноармейцев перейдут на сторону матросов, коммунисты всячески скрывали от них требования восставших, упорно называя революционных кронштадтцев белогвардейцами. Понимая, что открывшаяся правда может их просто смести, коммунисты не останавливались даже перед репрессиями среди своих. Так, была арестована и расстреляна служащая четвертого артдивизиона Анна Кожевникова. Вся вина девушки состояла в том, что она поделилась с сослуживицей правдой — сказала, что в Кронштадте, оказывается, многие коммунисты вышли из компартии, примкнув к восставшим.

Расстреляли за «дезертирство» трех курсантов, посмевших отступить после захлебнувшегося штурма. Был расстрелян телеграфист Герасимов. Его вина состояла в том, что он задержался с докладом начальству, получив телефонограмму. Большевики нервничали… Потому что 91-й полк в Сестрорецке уже отказался выступать против восставших. 187-я отдельная бригада и морской дивизион, дислоцированные в Ораниенбауме, также поддержали требования кронштадтцев.

Большевики могли управлять только с помощью репрессий, иных инструментов власти они не знали. Поэтому расстрелы продолжались. Расстреляли семерых курсантов, решивших не мараться в братоубийственной бойне и ушедших в Петроград. Затем расстреляли 74 красноармейца за вымышленную вину — в назидание остальным.

Осажденные кронштадтцы не оставляли надежды вразумить коммунистов. После удачно отбитого штурма они направили еще одну делегацию в Питер, чтобы разъяснить возникшее недоразумение: мы не против революции, мы просто за свободу. Этих делегатов постигла та же участь, что и первых. Потому что коммунисты были как раз против свободы.

Тем временем перепуганные большевики продолжали подтягивать к Кронштадту войска, беспрестанно талдыча солдатам про мифический белогвардейский мятеж. Кроме того, они возлагали большие надежды на китайские и башкирские части, которые по-русски лыка не вязали.

Именно перед штурмом Кронштадта карателю Тухачевскому пришла в голову идея обстрелять матросов химическими снарядами. Однако в Кронштадте в тот момент присутствовали представители Красного Креста, и могла получиться нехорошая международная огласка. Большевики всегда стеснялись заграницы и потому от идеи использовать химическое оружие отказались. Зато Тухачевский потом использовал свою идею во время оккупации Тамбовщины, где огласка коммунистам не грозила.

К вечеру 17 марта Кронштадт был взят. Командарм посылает секретную телеграмму о том, что делать с матросами Кронштадта: «Жестоко расправиться с мятежниками, расстреливая без всякого сожаления… Пленными не увлекаться». И с мятежниками не церемонились.

Сам каратель Тухачевский, как известно, был расстрелян во время сталинских чисток. А кронштадтские матросы, которых расстреливал Тухачевский… Они ведь тоже были не без греха, как все революционеры. Объясню… Когда на экраны современной России вышел фильм «Адмирал» про Колчака, вся красная тусовка была взбешена одним эпизодом, в котором революционные матросики беспричинно расстреливают офицеров. «Разве могли революционные матросы поступать столь бесчеловечно? — гневно вопрошали красные интернет-борцы с «либеральным режимом». — Ведь они же хорошие!»

Хороших революционеров не бывает…

В начале 50-х годов прошлого века в Париже вышли воспоминания Лидии Фельдман — жены начальника управления кадров Красной Армии и сестры жены Тухачевского. Она рассказывает, как один из сторонников Тухачевского оправдывал его: «Если бы Тухачевский не пустил по льду ночью замаскированные части, которые неожиданно к утру окружили крепость, то Кронштадт сопротивлялся бы еще долго и несомненно получил поддержку не только питерских рабочих, но и пролетариата других городов страны…» После чего в красках расписал зверства Тухачевского в городе. Лидия была поражена этим рассказом о палачестве Тухачевского и все высказала ему в глаза при встрече. Что же ответил женщине побледневший и взбешенный Тухачевский с трясущимися губами? Смысл его речи сводился вот к чему: кого ты жалеешь — матросню?

Красный командарм поведал Лидии следующее: «Ведь ты должна помнить, как беспощадно действовала во время революции матросня! Кто ходил по домам с обысками, грабил, насиловал, зверски расстреливая схваченных, не доводя их даже до чрезвычаек?.. Каким зверским образом расправлялись матросы с офицерами флота, вообще с офицерами и даже с теми старыми заслуженными солдатами, которые имели мужество отстаивать свое бывшее начальство?.. В этом пьяном, кровавом разгуле, да еще при неумеренном употреблении кокаина, большинство матросов окончательно превратились в бандитов. В людей, которые не способны уже жить нормальной жизнью, без дебошей и крови… Нет, мне этой сволочи не жаль. Они никогда не станут в моих глазах героями — ни революционными, ни контрреволюционными… Спроси у того, кто тебе все это рассказал, если это мужчина, как он реагировал на матросские расправы и самосуды? Противнее всего то, что сейчас только из-за того, что матросы подняли мятеж против власти, их считают «героями» и чуть ли не причисляют к лику святых — и даже те, родных и близких которых они в революцию растерзали… или наглумились…»

В революции нет святых… Революция — это грязь и кровь, уголовный беспредел и вырвавшийся наружу подавляемый садизм. Вот что такое революция. И даже хорошо, что она пожирает своих детей…

Когда-то князь Владимир крестил Русь огнем и мечом, вводя ей в кровь новую веру с помощью кнута. Большевики действовали так же, инжектируя в тело страны новую веру пулей и штыком. Большевикам нужна была только власть, а не власть народа, и если в Советах они вдруг получали меньшинство, то запросто могли снять с политической повестки лозунг «Вся власть Советам». Когда-то большевики называли кронштадтцев «гордостью революции», потому что их усилиями влезли на трон. Но стоило матросам прочухаться и понять, во что они вляпались с этими красными, как они тут же стали «белогвардейскими мятежниками» и «контрреволюционерами».

Будучи сами замаранными в крови революции, матросы наконец поняли главное: монополия на власть развращает. Поэтому и выдвинули лозунг: «Власть Советам, а не партиям!» И это их понимание прекрасно отражено в Манифесте кронштадтского ревкома:

«На горьком опыте трехлетнего властвования коммунистов мы убедились, к чему приводит партийная диктатура. Немедленно на сцену выползает ряд партийных генералов, уверенных в своей непогрешимости и не брезгующих никакими средствами для проведения в жизнь своей программы, как бы она ни расходилась с интересами трудовых масс. За этими генералами неизбежно тащится свора примыкающих прихвостней, не имеющих ничего общего не только с народом, но и с самой партией. Создается класс паразитов, живущих за счет масс, озабоченный своим собственным благополучием, а не тех, кто создает ему обеспеченную жизнь».

Глава 3

Класс паразитов

А знаете, почему я столько времени и внимания в книжке о мифах уделил кронштадтскому мятежу? А по той же самой причине, по которой дедушка Ленин в сердцах заявил, что восстание в Кронштадте опаснее для большевиков, чем Деникин, Юденич и Колчак вместе взятые! Вождь мирового пролетариата понял: матросы интуитивно прозрели саму суть большевизма. И суть эта состояла в том, что никакой социалистической революции не было. Никакой диктатуры пролетариата и власти трудящихся не было. Ленин не марксист. А в России после буржуазной управленческой революции февраля 1917 года произошла самая настоящая контрреволюция, отбросившая страну с буржуазно-прогрессивного на феодально-регрессивный путь развития — назад, к временам Ивана Грозного и Петра I. Только так можно было остановить развал империи, поскольку мир тогда вступил в эпоху крушения империй. И произошедшее — часть того страшного колебательного процесса, который является сутью русской истории.

Я понимаю, что сказанное выше для многих людей звучит слишком неожиданно. И потому вынужден остановиться на этих тезисах подробнее.

Знаете ли вы, что и Ленин, и Троцкий сходились в оценке кронштадтского мятежа, полагая его сползанием «к буржуазному режиму»? Это абсолютно верно. Кронштадтский мятеж был «точкой бифуркации», после которой страна, объективно тяготеющая к буржуазному строю, действительно могла начать дальше развиваться по рельсам, проложенным Февралем. Свернуть ее с этого естественного пути развития, повернуть историю вспять могла только жесточайшая сила, величайшая диктатура — и то на короткое по историческим меркам время.

В пользу буржуазного пути развития была вся та инерция прогрессивного хода, которую набрала царская Россия на пути промышленной революции. Против была вся мрачная история России с огромным и крайне инертным крестьянским накопителем жестоких традиций. Как земные океаны, будучи гигантскими аккумуляторами тепла, являются климатическими балансирами планеты, так гигантская крестьянская масса, будучи инертным носителем мрачной традиции, сыграла роль того аккумулятора или источника инфантилизма, низкой образованности и привычки к несвободе, который позволил большевикам затормозить ход естественной истории на всей территории империи.

Начнем вот с чего…

Что такое марксизм? Один из героев фильма «Свой среди чужих, чужой среди своих» произносит такую фразу: «Это, брат, марксизм. Наука!» Однако марксизм наукой является не более, чем фрейдизм или мазохизм. Он не обладает необходимым для научного знания требованием фальсифицируемости, то есть в рамках марксизма нельзя сделать такое предсказание, которое, если не сбудется, опровергнет всю теорию. Вот теория относительности научна, поскольку в ее рамках Эйнштейн сделал рискованное предсказание об отклонении светового луча Солнцем; предсказание сбылось и подтвердило теорию. А если бы не сбылось, поставило бы на теории относительности жирный крест. В рамках марксизма это невозможно — тем, собственно говоря, учение и отличается от науки. Тут как в психоанализе Фрейда: один и тот же сон можно толковать как в рамках теории Фрейда, так и в рамках других теорий.

Маркс сделал предсказание о нарастающем накале классовой борьбы и грядущей пролетарской революции, которая, по его теории, должна была произойти сначала в самой промышленно развитой капиталистической стране — Англии. Не сбылось. И хитрый еврей Маркс тут же объяснил свой провал в рамках своего же учения… Так вот, когда несбывшиеся предсказания теорию не опровергают, а вызывают многословные оправдания, поиск объяснений и заплаток, это и означает, что мы имеем дело не с наукой, а с типичной религиозной доктриной, в которую можно только верить.

Тем не менее на шкале «вера — знание» марксизм был все-таки ближе к науке, нежели традиционные религии, ибо он распространил на человеческое общество, состоящее из субъектов, объективные, то есть природные закономерности развития.

Маркс верно догадался, что устройство общества зависит от технологий, которые общество накопило по мере прогресса, а не от культуры и не от каких-то врожденных биологических констант. Технологии производства выстраивают под себя социальные институции — сия тривиальная по сегодняшним меркам мысль была тогда гениальной догадкой. Все остальное в его теории — пустые выдумки о мифической «прибавочной стоимости» и сказочном обществе всеобщей халявы (коммунизме).

На смену феодальному обществу в результате буржуазной революции пришло общество капиталистическое. Если феодальная экономика имела в своей основе сельское хозяйство и собственность на землю, то капиталистическая являлась экономикой промышленной, а ее основой был капитал. Две эти формации разделяла революция, то есть социальный кризис, когда старая общественная система стала мешать развиваться новым технологиям, которые требовали для своего развития иначе отформатированного социального пространства. А далее Маркс сделал экстраполяцию. Он рассудил: когда технологии (Маркс называл их «производительными силами») еще немного разовьются, они вновь вступят в противоречие с конструкцией социальной системы (которую он называл «производственными отношениями»), снова произойдет революция и установится следующий тип общественных отношений, который Маркс назвал коммунизмом.

Феодальных земледельцев сменил класс буржуев-капиталистов. А кто будет главенствующим классом при коммунизме? Маркс решил, что пролетариат. Идея совершенно идиотская.

С какого перепою вдруг станут главенствующим классом в обществе люди не шибко умные, малообразованные и к тому же пьющие? И почему именно они? Почему не ученые? Не литераторы? Не адвокаты?.. При феодализме главными были феодалы, а «эксплуатируемыми» — крестьяне. Но после буржуазной революции крестьяне отнюдь не стали главенствовать! При капитализме же главные — буржуи, а «эксплуатируемые» — пролетарии. Так почему же после очередной революции именно они должны стать главным классом? Отчего не инженеры, например, уж коли революции вызываются приходом новых технологий?..

Тужась изо всех сил, Маркс выдумал так называемую «прибавочную стоимость». Это некая часть стоимости, которую Маркс произвольно выделил из общей производимой на заводе стоимости и объявил, что сия фикция есть мера эксплуатации рабочих. Мол, капиталист отнимает часть денег у пролетариев, не доплачивая им.

Маркс, полагавший, что хозяин свечного заводика отнимает часть произведенной рабочими стоимости и прикарманивает ее, просто не учел стоимость интеллектуального труда по организации производства, рекламной раскрутке товара и проч. Он попал в «механистическую ловушку»: великий XIX век был веком однозначной ньютоновской механики, веком твердых тел, веком физического абсолютизма и объективизма. На относительность сущего, информатику, кибернетику и саму организацию материи в пространстве наука обратила внимание лишь столетием позже, оценив важность процессов самоорганизации, удивившись синергетике и поняв неотделимость информации от материи. Во времена же Маркса картина мира была проще и механистичней. Есть рабочий, который конкретно трудится, а есть капиталист, который мешки не ворочает, а болтает за рюмкой виски с другими такими же о каких-то поставках. Разве ж это труд?

Тем не менее методологически Маркс был прав. Он понимал, что покуда в обществе не разовьются «производительные силы» (технологии), под них не перестроятся «производственные отношения» (социальная структура общества), ибо перестраиваться просто не подо что. Базы нет! Технологии — база. Социум — надстройка. Сначала формируется фундамент, а уж на него ставится здание.

Ленин этого не понимал. Точнее, не хотел понимать. Он говорил: да хрень это все! Мы сначала завоюем власть, а потом построим под нее базис!.. И в этом смысле Ленин марксистом не был. Он был авантюристом с весьма упрощенной картиной мира. Отсюда и реки крови. У сектантов всегда так…

О какой «социалистической» революции в марксовом понимании могла идти речь в полуаграрной России, едва-едва совершившей буржуазную революцию? Ей теперь еще десятилетиями или столетиями нужно было строить капитализм — заводы, фабрики, университеты, постепенно-постепенно растить базис.

Помните главу о Петре I? Повторим: нельзя, таская младенца за уши, за пять минут вырастить его до взрослого состояния. Уши скорее оторвешь. Нельзя силком тащить вверх едва проклюнувшийся из земли зеленый росток. Вырвешь — и вся недолга…

Для эволюционного роста нужно время. База растет эволюционно, поскольку постепенно создаются и внедряются в производство изобретения, строятся заводы. А вот социальная надстройка, как штука более «эфемерная», может измениться революционно, когда подросшему технобазису станет тесен кафтан прежних социальных отношений.

Ко времени крушения феодализма в недрах феодального общества уже вызрел тот класс, который сверг старые порядки — буржуазия, предприниматели. Теперь, по Марксу, нужно пару столетий подождать вызревания нового класса — пролетариата. В России он был еще малочисленным — в сравнении с развитыми странами Европы, где, между прочим, никакой пролетарской революцией пока даже и не пахло. И тем не менее Ленин что-то безграмотно вешал о пролетарской революции в крестьянской России. И даже от имени пролетариата затеял переворот и взял власть, намереваясь построить здание прежде фундамента. Ну и какой он после этого марксист?

Маркс писал, что «ни одна общественная формация не погибает раньше, чем разовьются все производительные силы, для которых она дает достаточно простора, и новые, более высокие производственные отношения никогда не появляются раньше, чем созреют материальные условия их существования в недрах самого старого общества». И еще Маркс писал, разжевывая для непонятливых: «Страна, промышленно более развитая, показывает менее развитой стране лишь картину ее собственного будущего… Общество не может ни перескочить через естественные фазы развития, ни отменить последние декретами».

Можно ли считать марксизмом то, что писал Маркс? Если да, то Ленин — не марксист, ибо Маркса он опроверг, заявив, что в России все будет совсем не так. В России, мол, следом за буржуазной незамедлительно случится пролетарская революция. Не дожидаясь не только прохождения буржуазного этапа и развития производительных сил в его недрах, но и развития самого пролетариата. Вот так вот — пролетарская революция без пролетариев… Не терпелось вождю.

Большевики-ленинцы говорили, что они захватят власть и будут «осуществлять диктатуру пролетариата». А захватив ее, объявили во всеуслышание, что власть в стране взяли «рабочие и крестьяне». Это была ложь. Рабочих и крестьян большевики расстреливали. А среди самих большевиков практически не было ни рабочих, ни крестьян — одни дворяне. И это тоже было против марксизма.

По Марксу, буржуазия, придя к власти, начинает править в своих интересах. Что вполне естественно. Было бы странно, если бы пришедший к власти класс начал вдруг осуществлять правление в интересах другого класса. Это не по Марксу. Маркс учит: у каждого класса свои коренные интересы. У буржуазии свои. У рабочих — свои. А Ленин утверждал, что большевики, то есть дворяне, придя к власти, будут изо всех сил защищать интересы другого класса — пролетариата. С чего бы? Да и откуда дворянам известны интересы рабочих, если вся эта большевистская шатия-братия ни минуты в своей жизни не работала на заводах? Эти теоретики болтались по швейцариям, пили пиво на незаработанные деньги, витали в политических эмпиреях да писали статейки. Они были так называемыми «профессиональными революционерами», то есть, в нынешней терминологии, международными террористами.

Спросим Ленина: а почему бы не осуществлять пролетарскую власть самим пролетариям? Зачем им нужен посредник в лице профессиональных террористов из дворян, захвативших власть в результате переворота? Ленин на это отвечает: пролетариат туп и незрел, мы лучше этого быдла знаем, что ему, быдлу, надо… Что ж, ответ принимается. Но этот ответ к марксизму не имеет никакого отношения, поскольку он марксизму в корне противоречит.

Да и после Ленина рабочий класс никогда не был в СССР правящим классом. И не мог быть! Ведь для того чтобы чем-то управлять, нужно иметь способности, талант, образование. А человека, проявившего способности и выучившегося, начинают двигать по карьерной лестнице, весьма далекой и от промасленной спецовки, и от рабочей слободки. То есть никак пролетарий не может руководить государством!.. Иногда, правда, для отвода глаз, каких-нибудь рабочих, узбеков, доярок и прочих малограмотных запускали в Верховный Совет СССР, но никакого отношения к принятию решений эти болванчики не имели. Как, впрочем, и сам Верховный Совет. Власть в «стране Советов», вопреки писаной Конституции, принадлежала совсем другой организации. Управление страной осуществлялось не Советами и не министерствами, а параллельной теневой структурой власти — той самой партией, которая узурпировала власть в стране в октябре 1917 года. Страной управляли обкомы и крайкомы, ЦК КПСС и Политбюро. А Советская власть была ширмой, мифом, муляжом. Со времен Кронштадта и даже ранее.

Декларация и Конституция — это одно. А реальность — совсем другое. Декларировалась власть народа, то есть власть рабочих и крестьян. Но поскольку рабочие и крестьяне непосредственно властвовать не могут — они для этого ни умом, ни рылом не вышли, — управляли страной совсем другие люди. Можно ли их назвать классом в марксистском понимании этого слова?

Можно. И даже нужно, если мы хотим оставаться в рамках марксовой парадигмы.

Конечно, рекрутировался этот правящий класс из народа, точнее, из Партии. Но отнюдь не все члены КПСС принадлежали к управленческому классу, в интересах которого и осуществлялось управление. Этот класс получил свои «привилегии» с самого начала — с октября 1917 года — и при этом обладал тем признаком, которым и должен обладать класс, — несменяемостью. Название этого руководящего класса, в который можно было попасть, но из которого практически невозможно было выпасть, — «номенклатура».

Номенклатуре формально ничего не принадлежало. Номенклатура практически никак не была оформлена документально. Но она существовала на практике и фактически распоряжалась всем достоянием страны. Человек, попавший в номенклатуру, то есть в бюрократическую аристократию тоталитарного государства, мог быть спокойным за себя и своих детей: вылететь из красной аристократии было практически невозможно. Впрочем, о красной аристократии как правящем классе мы еще скажем пару добрых слов, а пока вернемся к политической мифологии.

Во мне со школьных лет сидел миф о том, что для революции необходимо руководство революционной партии. Потому-де Ленин и организовал партию профессиональных революционеров, чтобы она возглавляла массы. Но если почитать самих основоположников и покопаться в истории, этот советский миф растворяется, как сон, как утренний туман. Представьте себе цыпленка, который перерос скорлупу. Ему нужны чуткие руководящие указания для того, чтобы взломать скорлупу изнутри? Нет, размер цыпленка сделает это сам по себе — без команд, просто по самой физике процесса. Так же, без всяких указаний партии, лед разрывает бутылку. Природе не нужны указивки. Заслуга Маркса как раз и состоит в том, что он распространил природные законы развития на общество. Собственно говоря, об этом писал и дружок Маркса Энгельс, ухвативший идею на лету: «Революция — это чистое явление природы, совершающееся больше под действием физических законов, нежели на основании правил, определяющих развитие общества в обычное время».

Разве Великой французской революцией или Английской буржуазной революцией руководила «руководящая и направляющая»? Нет. Это был взрыв котла. Какая партия руководила антисоветской революцией 1968-го года в Праге или 1956-го года в Венгрии или 1991 года в России? Какая партия, наконец, руководила Февральской революцией 1917 года, если наш дорогой Вождь мирового пролетариата ховался в то время в Швейцарии?

В том-то и дело, что для революции никакая «руководящая и направляющая» не нужна. Кучка экстремистов нужна только для узурпации власти. Что и произошло в России в октябре 1917 года. Революция — стихийное явление. Путч — результат действия заговорщиков и террористов, тем он и отличается от революции.

Знаете, сколько большевиков было о ту пору в Российской империи? Численность партии на конец 1917 года колебалась в пределах 200–350 тысяч человек. Этого более чем достаточно для вооруженного захвата власти и взятия ключевых мест (банки, телеграф, телефон, мосты — все, как учил Ленин, готовивший путч), но на народную стихию никак не тянет. Что такое 200 тысяч? Это одна сороковая часть от численности российского пролетариата (при том, что доля самого пролетариата в империи была менее 10 % всего населения). Но реально после путча руководило страной менее 1 % всей партии большевиков — исключительно ее дворянская верхушка. Это и был зародыш того нового класса, который, придя к власти, начал стремительно разрастаться.

Злобная шутка истории — ранее, при вотчинном праве, российская аристократия управляла страной и пользовалась своим имуществом, но и жизнь свою, и имущество могла мгновенно потерять просто по прихоти самодержца, поскольку институт политической власти в России испокон веку не был отделен от института частной собственности специальным механизмом, носящим название римского права. Мы это уже проходили в первой части книги. Россия начала выбираться из этой ловушки лишь после петровского царствования, постепенно дифференцируя институты и начиная понимать разницу между властью над людьми и властью над вещами. Россия, освобождаясь буржуазно, все больше и больше догоняла в этом смысле Европу.

Путч 1917 года, свергнувший революционное правительство, отбросил страну назад — в петровщину, в вотчинность. Новый победивший класс под названием «номенклатура» — та самая новая аристократия, являвшаяся, по сути, бюрократической партократией, имела только власть, но не собственность. Собственность номинально принадлежала «короне», «народу» а фактически ею распоряжался сначала диктатор (бывший уголовник по кличке Сталин), а затем — «аристократический сенат» — кучка высших бюрократов из номенклатуры, отделенных от народа непроходимой кремлевской стеной.

Воцарившийся на русском престоле после смутных времен Иосиф Грозный (Сталин) был не кем иным, как полновластным самодержцем подразвалившейся после смуты начала XX века империи. Он продолжал ту же великоимперскую политику по стягиванию земель, что вели его предшественники, и обладал такой полнотой власти, какой было мало у кого из тиранов в человеческой истории. Собственно говоря, не тираном он быть не мог. Только тотальная тирания, выжигавшая народ, как хворост, могла еще какое-то время — в современных условиях мировой буржуазно-технологической модернизации — не только сдерживать империю от распада, но и приумножать ее. Правда, цена, которую пришлось заплатить за этот откат в дикое феодальное прошлое, оказалась чересчур высока — десятки миллионов погибших, обнищание страны, порабощение населения в виде повторного закрепощения крестьян, а перед самой войной — и рабочих с инженерным корпусом.

Власть Сталина была тотальной. Абсолютной. Он, лично просматривая списки арестованных из высших эшелонов власти, принимал решения, жить им или умереть. Одной из характерных черт, говорящих о провале России в Средневековье, была официально узаконенная при Сталине система пыток. Как допетровские целовальники сменились казенной петровской дыбой, так царские присяжные сменились Тройками и подвалами Лубянки. Русский маятник совершил свой очередной мах.

Но поскольку жил Сталин не в Средние века, а в эпоху модерна, в новейшее время, он прикрывал свои расправы судебными декорациями. До Сталина российская судебная машина с ее присяжными заседателями была одной из самых современных. При Сталине она исчезла, полностью заместившись фанерной декорацией, с которой мы и по сию пору имеем дело. И это не могло самым пагубным образом не отразиться на психологии населения — в голову каждого был забит гвоздь, который намертво приколотил словечко «суд» к монументальной стенке с исполинской надписью «государство». Если в сознании западного человека государство представляет собой небольшую ажурную конструкцию, созданную для решения задач комфортного проживания обывателя, то в голове россиянина «государство» — это огромный и полумистический, сакральный монстр, к которому относится все, что «не народ» — суд, парламент, депутаты, чиновники, полиция-милиция… Оно — всесильный господь. Отсюда и перманентные вопли о том, что «государство должно…»

Оно действительно должно всем и вся, ибо кроме государства у нас больше ничего нет. Есть только атомизированный народ и огромная серая туча над ним, погромыхивающая и периодически поражающая того или иного микроба зевсовой молнией. Государство должно инвалидам, оно должно здоровым, оно должно воспитывать и разграничивать, утирать сопли и следить за нравственностью… В такой парадигме не могли не вырасти поколения инфантильных люмпенов. И они выросли.

В понимании западного гражданина государство — это просто люди, то есть налогоплательщики, на деньги которых государство и творит свои благие дела путем их распределения. Поэтому когда на Западе раздаются голоса о том, что государство кому-то там чего-то должно, в голове обывателя мгновенно срабатывает: а за чей счет? У кого надо отнять, чтобы другим добавить? А у нас этого элементарного понимания нет. Напротив, есть иллюзия всесильности, безбрежности и неохватности государства, которое в России стократ больше, чем аппарат для создания комфортного быта. Которое для простого русского — почти бог. А бог обладает двумя качествами — он грозен и безжалостен, но и всемогущ. А раз так, пусть государство возьмет, откуда хочет, и всех нуждающихся всем обеспечит! Безумный в представлении западного человека тезис о том, что «государство должно кормить народ», в России воспринимается всерьез и произносится миллионами людей. Миллионами инфантильных русских люмпенов…

Никакими «перегибами», как у нас это любят делать, объяснить все ужасы сталинизма невозможно. Без стальных болтов этих самых «перегибов» советская конструкция просто не могла устоять. Средневековая система, закрепостившая крестьян на земле и объявившая их де-факто госсобственностью, а также привязавшая рабочих к заводам,[8] могла существовать только по средневековым законам. Иначе говоря, она держалась только на жестокости и страхе.

Не личными качествами Ежова, Ягоды или Берии объяснялись сотни тысяч казненных и миллионы попавших в лагеря. Перечисленные главпалачи были только винтиками выстроенной системы — типичными представителями того класса, который пришел к власти. И в котором снова, в который уже раз, шел антиэволюционный отбор на худших — на наименее самостоятельных, наиболее подлых, готовых выполнять приказы вышестоящих, не рассуждая.

Запад, привыкший к рефлексии и сложности человеческой натуры, строил бесчисленные догадки — каким образом Сталину удалось провести свои знаменитые процессы, в которых старые большевики и несгибаемые ленинцы, не боявшиеся царской охранки, признавались на открытых судебных процессах в самых абсурдных и чудовищных преступлениях. Симпатизирующая левой идее западная розовая интеллигенция выстраивала сложнейшие психологические теории о том, почему старые большевики наговаривали на себя напраслину: мол, они считали, что тем самым помогают делу революции, жертвуют собой и даже своим добрым именем, ибо в данный момент делу революции необходимо… бла-бла-бла. Мягкотелым западным интеллигентам и в голову не могло прийти, что на самом деле все было гораздо проще и без всяких тонких психологических изысков: на территории СССР воцарилась деспотия, которая просто ломала людей с помощью самых изощренных пыток, после которых любой исход — в том числе даже расстрельный приговор суда — казался человеку избавлением.

После Второй мировой войны СССР экспортировал эту систему пыточного конвейера в так называемые «страны народной демократии», то есть страны Восточной Европы, оккупированные войсками СССР, где под чутким сталинским руководством начали строить тоталитарный социализм. Именно оттуда и произошла утечка «пыточной технологии». В чем она заключалась? Посмотрим источники…

О новом эксплуататорском классе, родившемся в России после октября 1917 года, писали многие исследователи — Джилас, Восленский… Я процитирую последнего, поскольку он не просто наш соотечественник, перебежавший на Запад, но и человек, который в силу своей биографии был знаком со многими высокими людьми из класса номенклатуры.

Михаил Восленский — доктор наук, историк, работал переводчиком на Нюрнбергском процессе, потом трудился в системе Академии наук — в секторе общих проблем империализма Института экономики АН СССР, в Институте мировой экономики и международных отношений РАН, в Институте всеобщей истории АН СССР. Неплохой послужной список… Он занимался современной историей, вращался в высших кругах власти, был специалистом в области марксизма-ленинизма и живым свидетелем функционирования номенклатуры, а в 1972 году во время командировки в ФРГ стал «невозвращенцем». Юному поколению это слово ни о чем не говорит. А невозвращенцами во времена СССР называли тех преступников, все преступление которых состояло в том, что они решили поменять страну проживания. Сегодня это совершенно нормально, и никому в голову не придет называть человека, переехавшего жить из одной страны в другую, преступником. Ну родился человек в Германии, учился в США, работает и живет в Австралии. А выйдет на пенсию, переедет на побережье Испании. В чем проблема?.. Но поскольку со времен Ивана Грозного (да и ранее) российская власть полагала подданных рабами трона, то есть своим имуществом, переход на Запад считался в глазах самодержавной власти не бытовым явлением, не просто переездом на новое место жительства, а предательством Родины. То есть худшим видом преступления. При советской власти, которая являлась ментальным наследником Ивана IV и Петра I, за это было предусмотрено уголовное наказание.

В 1929 году ЦИК СССР принял постановление, ставившее вне закона «граждан СССР за границей, перебежавших в лагерь врагов рабочего класса и крестьянства и отказывающихся вернуться в Союз ССР». В ноябре того же года статья о невозвращенцах была внесена в УК. Советские граждане, не пожелавшие вернуться в прекрасный социалистический рай из гнусного капиталистического ада, обвинялись ни много ни мало в государственной измене. Это означало заочный смертный приговор. Если же вас, мои юные читатели, интересует, как обстояли дела с эмигрантами при упомянутом выше Иване Грозном, на коего Сталин равнялся, рекомендую ознакомиться с перепиской обиженного Грозного и князя Курбского, который стал первым громким политэмигрантом, сбежавшим на Запад. В этих письмах диссидент Курбский обвиняет Грозного в том, что царь залил страну кровью. А тот, худого в том не видя, отвечает, что он есть самодержец всей земли русской со времен славных Александра Невского и Дмитрия Донского, и кто его власти противится, самому богу противится: «Смотри же сего и разумевай, яко противляйся власти, богу противится; и аще кто богу противится, сии отступник именуется, еже убо горчайшее согрешение».

Так вот, будучи компетентным специалистом по советской управленческой кухне, Михаил Восленский в ФРГ даже возглавил Институт по изучению советской системы. И касательно пыточного сталинского конвейера он пишет следующее:

«Скрываемая методика подготовки сталинских процессов стала доподлинно известна через Чехословакию, куда — как и в другие «страны народной демократии» — советниками из МГБ СССР был перенесен советский опыт. Подсудимого подвергали «конвейеру» — продолжавшемуся ряд суток непрерывному допросу. Следователи работали в три смены по восемь часов, допрашиваемому же не давали спать, а в нужных случаях били и морили жаждой. Метод был безотказный: на какие-то по счету сутки подследственный подписывал любой протокол. Но следователи знали, что это — первый тур, и спокойно ожидали дальнейшего. Отоспавшись, узник, как и ожидалось, отказывался от самоубийственных показаний. Тогда он вновь и вновь подвергался «конвейеру», пока не начинал сознательно стремиться к любому приговору, даже к смертной казни. Именно такое устойчивое состояние и требовалось для выступления на процессе. Изготовлялся сценарий процесса, и подсудимый, как актер, заучивал наизусть свою роль. Во время судебного заседания председатель трибунала армвоенюрист Ульрих и прокурор Вышинский имели перед глазами экземпляры сценария. Подсудимый разыгрывал свою партию и получал за это бесценное вознаграждение: вплоть до самого расстрела ему позволяли спать и не били. Таков был нехитрый механизм, поражавший западный мир своей «загадочностью» процессов в соцстранах с 1936 по 1953 год.

Разумеется, когда нужно было, по профессиональному выражению НКВД, «добыть» лишь письменное признание арестованного, а показывать допрашиваемого публике не требовалось, поступали проще: следователь — один или с бригадой молодых палачей, обычно слушателей школы НКВД, — избивали подследственного на ночных допросах, гасили о него папиросы и вообще всячески проявляли свою изобретательность. Так были «добыты» подписи старых большевиков под самыми фантастическими показаниями. В этих показаниях фигурировали новые имена, и, соответственно, производились новые аресты».

Естественно, в таких жестких условиях формировался вполне определенный психотип, известный ныне как психотип советского человека, — запуганный, четко понимающий поговорку про сверчка и шесток, боящийся собственной власти больше, чем внешнего врага, привыкший молчать (о «разговорчиках» могут донести), торопливо соглашающийся с начальственным мнением и это начальство втихую ненавидящий. Даже если совок истерически боготворит начальство и искренен в своем отношении к нему, достаточно щелчка, чтобы это чувство обожания переросло в не менее истерическую ненависть — столь же искреннюю. Русский советский привык говорить одно, а подразумевать другое. Двоемыслие не есть порок данного человека и свидетельство его двуличности, это всего лишь необходимый навык выживания в среде. Система отбора работала так, что наверх, в новый эксплуататорский класс номенклатуры, попадали люди, у которых эти качества были наиболее выражены.

Восленский вспоминал, что один из его знакомых лично знал Ежова и рассказывал, что тот вовсе не был садистом и палачом. Он любил читать стихи Есенина, да и сам был не чужд сочинительству — писал лирические стихи, красиво ухаживал за дамами и был чертовски обходителен. Не был садистом и Ягода, а Берия так вообще примерный семьянин… Иными словами, красный социализм Сталина воспроизводил и востребовал тот же тип людей, что и черный социализм Гитлера, — добрых и обходительных в быту палачей, «на работе» сжигавших людей в печах. Ежов исправно присылал товарищу Сталину списки врагов народа, прося приговорить их «по первой категории», то есть к расстрелу, и Сталин охотно соглашался.

«Бить, бить, бить. На допросах пытать», — пишет резолюцию на показаниях очередного врага народа Молотов.

Как известно, сейчас отдельными младосталинистами делаются отчаянные попытки переписать историю. Они походя отвергают подлинность исторических документов, называя подписи Сталина, Молотова или Берии на документах из «Особой папки Политбюро» поддельными, впадают в многословные рассуждения о том, что не могли, мол, сталинские соколы расстрелять поляков в Катыни, что никаких секретных протоколов при разделе Польши не было, и даже находятся такие, которые вообще отрицают наличие пыток в системе сталинской тайной полиции. Светлый сталинский миф вновь восходит над миром…

О секретной телеграмме 1937 года, которая разрешала чекистам пытать арестованных, заявил еще Хрущев на XX съезде. Так называемая поспеловская спецкомиссия ЦК КПСС также выявила «факты незаконных репрессий, фальсификации следственных дел, применения пыток и истязаний заключенных». Однако любой документ, появляющийся на свет божий из красных архивов и свидетельствующий о преступлениях красной власти, младосталинистами объявляется поддельным и подброшенным туда «лично Хрущевым». Последний же обвиняется ими в том, что предал дело социализма. Ибо социализм в их понимании есть сплошное принуждение, сапоги, собачий лай, колючая проволока и Всевидящий Отец.

Шифрограмма Сталина секретарям обкомов, крайкомов, ЦК нацкомпартий, наркомам внутренних дел, начальникам УНКВД гласит:

«ЦК ВКП стало известно, что секретари обкомов и крайкомов, проверяя работников УНКВД, ставят им в вину применение физического воздействия к арестованным как нечто преступное. ЦК ВКП разъясняет, что применение физического воздействия в практике НКВД было допущено с 1937 года с разрешения ЦК ВКП… Известно, что все буржуазные разведки применяют физическое воздействие в отношении представителей социалистического пролетариата, и притом применяют его в самых безобразных формах. Спрашивается, почему социалистическая разведка должна быть более гуманной в отношении заядлых врагов рабочего класса и колхозников. ЦК ВКП считает, что метод физического воздействия должен обязательно применяться и впредь, в виде исключения, в отношении явных и неразоружающихся врагов народа как совершенно правильный и целесообразный метод. ЦК ВКП требует от секретарей обкомов, крайкомов, ЦК нацкомпартий, чтобы они при проверке работников НКВД руководствовались настоящим разъяснением.

Секретарь ЦК ВКП(б) И. Сталин».

Что это? Хрущевская фальшивка, стремящаяся очернить белого и пушистого грузина? Или того пуще — подделка времен перестройки? Нет, конечно. Этот документ хранится в Архиве Президента РФ (Ф. 3. Оп. 58. Д. 6. Л. 145–146) и представляет собой машинописные страницы с личными рукописными правками Сталина.

Кстати, вопреки мнению красно-коричневых, никаких фальшивок в наших архивах пока что не обнаружено. Ни одной. Но легенды, активно бурлящие в красной тусовке, говорят о том, что «в годы перестройки наши архивы оказались наводнены фальшивками». Так и представляю себе Горбачева, тайно отдающего приказ о создании института фальшивок, в котором десятки историков и архивистов на пожелтевшей бумаге и пишущих машинках «Ундервудъ» настукивают фальшивки, потом самый коварный из них расписывается за Сталина, Молотова, Берию, а затем их размещают в архивах, фальсифицируя картотеку и номера хранения — в ожидании, когда сюда забредет честный исследователь, наткнется на сей документ и ахнет… Вера в красное — та же религия, если глядя на документ эпохи, ее адепт начинает рисовать в уме подобные схемы «либеральных заговоров» под руководством Горбачева — Ельцина.

Сталин лично давал указания «бить подозреваемых смертным боем», о чем свидетельствовал не только вероотступник Хрущев, который лично слышал от Иосифа Грозного такие приказы, но и, например, замминистра МГБ Гоглидзе, который упоминал о сталинских приказах «лупить нещадно».

И лупили… Рокоссовскому выбили зубы. Королева едва не забили до смерти во время допросов. Петлякову тоже выбили зубы. Туполева сначала пустили «по конвейеру», потом пригрозили, что арестуют семью, после чего он «признался». Кстати, обещание арестовать семью, изнасиловать жену или дочь — типичная чекистская угроза тем, кто слишком долго сопротивляется пыткам, утомляя следователей… Поликарпова приговорили к расстрелу, и он два месяца ожидал в камере исполнения приговора.

Я только что перечислил малую долю известных людей, случайно уцелевших в этой кровавой мясорубке. Но больше было тех, кого ее жернова перемололи. Конструктор знаменитой «Катюши» Лангемак расстрелян. Начальник ЦАГИ Харламов расстрелян… Начальник 8 отдела ЦАГИ Чекалов расстрелян. Замначальника отдела подготовки кадров ЦАГИ расстрелян… Это только авиация, и только ЦАГИ. Репрессивная машина работала по тому же принципу, что и средневековая охота на ведьм, — берется человек, из которого под пытками вырывают показания на ближайшее окружение. Всех этих людей арестовывают и бросают в пыточные камеры, где, доведенные до безумия болью, они выкрикивают новые фамилии. Волна арестов ширится, словно круги на воде…

Можно заставить человека признаться в чем угодно. Туполев, например, признался в организации «русско-фашистской партии», во внедрении в авиастроение «порочной американской технологии», во вредительском несовершенстве своих самолетов, а также в шпионаже в пользу Франции с 1924 года, причем якобы шпионские сведения Туполев передавал не кому-нибудь, а лично министру авиации Франции Денену. Так что анекдотический «туннель от Бомбея до Лондона» не столь уж и анекдотичен.

Блюхеру на допросе выбили глаз. Кандидату в члены Политбюро Эйхе на допросе сломали позвоночник. Дважды героя Советского Союза Якова Смушкевича арестовали прямо в госпитале. Принесли в тюрьму из госпиталя на носилках, потому что ходить он не мог. На носилках же его пытали и на носилках расстреляли. Ничто его не спасло. Ни «дважды геройство», ни то, что он воевал в Испании под именем летчика Дугласа, за голову которого Герман Геринг назначил награду в миллион марок, поскольку Дуглас наводил на немецких асов из эскадрильи «Кондор» немалый страх.

К чему я все это говорю? А к тому, что первый слой русской элиты сняла революция. Все те, кто хоть что-нибудь значил в профессиональном или интеллектуальном смысле, эмигрировали из страны — на знаменитом «философском пароходе», на кораблях из Севастополя, через китайскую границу… А тех, кто не успел, сняли вторым слоем — их прикончили чистки двадцатых и тридцатых. Такое ощущение, что большевики во главе со Сталиным нарочно ухудшали генофонд нации, производя искусственный отбор на худших, — вырезали (в физическом смысле) лучших, оставляя «социально близких».[9]

Редкая птица долетала в сталинских застенках «до середины Днепра», то есть выдерживала пыточный маршрут до конца. Одним из таких «экзотов» был генерал Горбатов. Он не только выжил, не только не раскололся, но и оставил воспоминания. При Брежневе затрепанную книжку Горбатова, увидевшую свет во время хрущевской оттепели, передавали друг другу под клятвенные заверения вернуть и читали ночами, потому что на переиздание надеяться было уже невозможно. Моим родителям эту книгу принесли какие-то знакомые с работы, и за пару дней вся семья ее проглотила. Горбатов подробно описал чекистский конвейер:

«Моими соседями [по камере в Лефортово] оказались комбриг Б. и начальник одного из главных комитетов Наркомата торговли К. Оба они уже написали и на себя, и на других чепуху, подсунутую следователями. Предрекали и мне ту же участь, уверяя, что другого выхода нет. От их рассказов у меня по коже пробегали мурашки. Не верилось, что у нас может быть что-либо подобное.

Мнение моих новых коллег было таково: лучше писать сразу, потому что все равно — не подпишешь сегодня, подпишешь через неделю или через полгода.

— Лучше умру, — сказал я, — чем оклевещу себя, а тем более других.

— У нас тоже было такое настроение, когда попали сюда, — отвечали они мне…

На этот раз я долго не возвращался с допроса.

Когда я с трудом добрался до своей камеры, мои товарищи в один голос сказали:

— Вот! А это только начало.

А товарищ Б. тихо мне сказал, покачав головой:

— Нужно ли все это?

Допросов с пристрастием было пять с промежутком двое-трое суток; иногда я возвращался в камеру на носилках. Затем дней двадцать мне давали отдышаться.

Больше всего я волновался, думая о жене… Во время одного из допросов я случайно узнал, что фамилия моего изверга-следователя Столбунский… До сих пор в моих ушах звучит зловеще шипящий голос Столбунского, твердившего, когда меня, обессилевшего и окровавленного, уносили: «Подпишешь, подпишешь!»

Выдержал я эту муку во втором круге допросов. Дней двадцать меня опять не вызывали. Я был доволен своим поведением. Мои товарищи завидовали моей решимости, ругали и осуждали себя, и мне приходилось теперь их нравственно поддерживать. Но когда началась третья серия допросов, как хотелось мне поскорее умереть!

Мои товарищи, потеряв надежду на мою победу, совсем пали духом. Однажды товарищ Б. меня спросил:

— Неужели тебя и это не убеждает, что твое положение безвыходно?..

Много передумал я за эти три месяца. В первый раз я не жалел, что родители умерли (отец в 1935, а мать в 1938 году)…

Помню — это был предпоследний допрос, — следователь спросил меня, какие у меня взаимоотношения с женой. Я ответил, что жили мы дружно.

— Ах, вот как. Ну, тогда мы ее арестуем и заставим ее писать на себя и на тебя, — заявил следователь».

Горбатов ничего не подписал. Возможно, потому, что у заваленных работой следователей до его жены просто руки не дошли. Но это генералу не помогло. Ему все равно дали 15 лет. Суд длился пять минут. Горбатов вспоминает:

«Я знал, что было немало людей, отказавшихся подписать лживые показания, как отказался я. Но немногие из них смогли пережить избиения и пытки — почти все они умерли в тюрьме или в тюремном лазарете».

Помимо так называемой поспеловской комиссии репрессии расследовала еще и комиссия Президиума ЦК КПСС под руководством Н. Шверника. В документах этой комиссии приводится выдержка из письма заместителя командующего Забайкальским военным округом комкора Лисовского, который вспоминал о своем прохождении семи кругов чекистского ада: «Били жестоко, со злобой. Десять суток не дали ни минуты сна, не прекращая истязаний. После этого послали в карцер… По 7–8 часов держали на коленях с поднятыми вверх руками или сгибали головой под стол, и в таком положении я стоял также по 7–8 часов. Кожа на коленях вся слезла, и я стоял на живом мясе. Эти пытки сопровождались ударами по голове, по спине».

В сталинской библиотеке множество книг было испещрено его пометками. Иосиф Виссарионович любил читать о царях. А в книге про Ивана Грозного на полях собственноручно написал: «Учитель!» Его трогательное отношение к Невскому, Грозному и Петру I известно. Их он считал лучшими, примерными. О них в сталинскую эпоху снимали фильмы и писали книги, несмотря на то что сии повелители были типичными предводителями эксплуататорского класса, с которыми победивший пролетариат вроде бы раз и навсегда покончил. Ан нет! Жестокие деспоты перевоплотились и пришли на Русь снова — на сей раз в образе Сталина, видевшего себя прямым продолжателем их великоимперского дела. Дела собирателя земель — и русских, и не русских.

Товарищ Сталин был прилежным учеником. Иван Грозный повырезал свою властную элиту. И Сталин сделал то же самое. Грозный поубивал кучу своих военачальников, принесших Московии множество побед. И Сталин поубивал своих. Грозный использовал опричников для резни, а потом вырезал самих опричников. И Сталин снимал чекистов слоями. Расстрелял палача Ягоду и заменил его палачом Ежовым. Расстрелял палача Ежова и заменил его палачом Берия. Вместе с главпалачами шла под нож и вся чекистская головка.

Предшественники Сталина на троне воевали за Прибалтику, бились с Польшей, стремились в своей экспансии на юг и на восток. И Сталин боролся за Прибалтику, откусил половину Польши (а потом захапал всю), тянулся на юг, к Персидскому заливу, и на Восток — к Китаю и Корее. Политика Сталина была столь естественным и прямым продолжением имперской политики царской России, что это даже не вызывало в сопредельных государствах удивления, а просто констатировалось.

Сталин и Грозный были политическими клонами. Оба были жестоки до бессмысленности. Оба залили страну кровью. Оба были подозрительны и всюду и всегда с помощью спецслужб искали врагов. Оба лично санкционировали казни высших бояр. Оба потом находили врагов даже в рядах спецслужб и вычищали вчерашних опричников. Оба обладали параноидальными чертами или же просто были откровенными параноиками с манией преследования.

И так же, как Грозный, Сталин был представителем правящего класса. Только совершенно особого класса, небывалого. Ничего подобного тому эксплуататорскому классу, который пришел к власти в России в октябре 1917-го, история не знала. Этому классу не принадлежало в стране ничего, кроме чистой власти.

Этот класс выковывался и созревал в кипящей крови сталинских чисток. На смену одному слою элит приходил другой. В 1930 году среди высшей партийной элиты — секретарей крайкомов, обкомов и ЦК национальных компартий — 70 % были людьми с дореволюционным партстажем. И десяти лет не прошло, как картина изменилась: в 1939 году среди высшей парт-элиты людей с дореволюционным партийным стажем осталось менее 2 %. Остальных Сталин вырезал. Он выкинул их из гнезда, словно отожравшийся в этом чужом гнезде кукушонок.

Из 1956 делегатов XVIII съезда КПСС уцелело меньше половины. И это касается не только высокопоставленных коммунистов. Выше я упоминал, что к концу 1917 года в партию большевиков вступили 350 тысяч человек. Как вы понимаете, в основном это были молодые люди. Учитывая боевые действия и то, что средняя продолжительность жизни в стране была около 70 лет, можно было бы ожидать, что к моменту моего рождения и даже к моменту, когда я пошел в школу (1964 и 1971 годы, соответственно) рядовых партийцев с дореволюционным стажем должно было бы сохраниться процентов тридцать. Это были бы весьма бодрые старички лет 65 и старше. Однако старых партийцев, доживших до 1971 года, осталось немногим более 3000 человек. То есть менее 1 %.

Недочищенные Сталиным.

Сталин активно резал коммунистов, за что ему можно было бы поставить золотой памятник, если бы с той же активностью он не вырезал целые научные и конструкторские школы, разведчиков и дипломатов, специалистов и литераторов. Только с помощью террора можно было противостоять ходу истории, который властно склонял социальные системы к свободе личности, распаду империй и слому властной вертикали. Этот террор все углублял и углублял незаживающую пропасть между требованиями времени и средневековыми методами управления страной. Техника требовала свободы оператора у станка цивилизационной машины, а политическая система эту свободу зажала сильнее, чем при царизме. Контраст между овладением энергией атома и средневековыми пытками в застенках тайной полиции был слишком велик. Такая система не могла долго существовать.

И по сию пору можно прочесть в каких-нибудь учебниках, что СССР сделал шаг вперед по сравнению с царской Россией. Но фактически это был шаг назад — в историческом смысле. СССР никогда не был тем румяным молодцем, каким рисовал себя на плакатах. Он всегда был горбатым уродцем с внутренностями, пораженными неизлечимой проказой.

— А почему же он тогда так долго протянул? — восклицают любители Совка.

Долго?.. Камень летать не может. Но если его бросить вверх, затратив энергию, он полетит по баллистической кривой — сначала вверх, потом вниз. Вот так камень летать может. Все существование СССР было полетом по «баллистической кривой». С неизбежным финалом. И что полет был «долгим», я бы не сказал. Судите сами. Вся элита раннего СССР была царской. Сталин родился в 1879 году. Хрущев — в 1894. Косыгин — в 1904… Так вот, уже первое поколение сталинской элиты полностью или частично осознало «тупиковость» социализма. Не все, а самые умные его представители. Косыгин в шестидесятые годы предложил так называемую косыгинскую реформу, целью которой было вывести народное хозяйство СССР из планового тупика и которая заключалась во введении рыночных элементов в советскую экономику. Косыгин предлагал хозрасчет, материальное стимулирование работников, сокращение директивных плановых показателей. Он говорил о необходимости разрешить предприятиям самим определять номенклатуру выпускаемой продукции, осуществлять инвестиции, ориентироваться в своей деятельности не на показатели, а на прибыль и рентабельность, самим определять численность нужного им персонала, заключать договоры с такими же «вольными» предприятиями…

Это все, конечно же, были полумеры и паллиативы, и реформа так и не была осуществлена. Но факт состоит в том, что в недрах сталинского социализма уже зрели представители правящего класса, которые отчетливо видели пороки окружавшей их системы. Более того, они эту систему ненавидели! И таких было довольно много. Горбачев, Ельцин, Яковлев и прочие вершители перестройки неоднократно признавались в своей ненависти к коммунизму и в своей тайной решимости этот абсурдный строй сломать. И вокруг них образовалась огромная масса недовольных из правящего класса, из номенклатуры. Что ж, людям сверху коренные пороки строя были действительно виднее, чем людям снизу. Но каков сам факт! Егор Яковлев родился в 1930 году. Горбачев — в 1931 году. Ельцин — в 1931 году. То есть после революции прошло всего 13 лет, когда они появились на свет. И при них СССР уже рухнул. Они — воспитанники нового строя. Они им сформированы целиком и полностью. Их юность и молодость пришлись на сталинские годы, на самую оголтелую красную пропаганду. Они — всего лишь второе поколение, пришедшее перехватить державу и скипетр у тех первых большевиков, которые родились при царе, отобрали у него власть и строили новую красную реальность. И уже второе поколение руководителей решило отказаться от красного кошмара! Не все, повторюсь. Но критической массы недовольных среди элиты оказалось достаточно для закрытия проекта.

Сталин постоянно боролся с врагами, полагая скрытыми врагами всех без исключения. И он был прав! Скрытыми врагами этого строя в конце концов оказались все. Строй плодил врагов, как грязь микробов. И когда враги закономерно добрались до самого верха, до кресла генсека, строй рухнул. Так было и в Китае… СССР валила его же элита, валили те, кто должен был защищать, — секретари обкомов и ЦК, трижды Герой социалистического труда академик Сахаров, именитые и обласканные партией писатели и многие, многие другие.

Два зрелых поколения продержалась советская власть. И померла. По меркам Истории — миг. С этой точки зрения весь красный проект был всего лишь мгновенным румянцем, который перед смертью выступает у чахоточного больного. Кажется, на поправку пошел! Ан нет, то была предсмертная вспышка.

Вся советская реинкарнация российской империи была лишь вспышкой имперской агонии.

Знаете, что произошло в 1991 году? Не только умерла империя. Но еще получилась и «вторая серия» буржуазной революции, задавленной большевиками в октябре 1917 года. Дело Февраля было закономерно продолжено. Правда, с потерей семидесяти с лишним лет. Эволюция взяла свое.

За счет чего российская империя не рухнула в начале XX века? За счет чего она даже прирастала территориями, если время властно требовало растрескивания имперского льда и ледохода? Гравитация требует, чтобы камень упал. А он летит! За чей счет?

За счет миллионов жизней, пущенных псу под хвост. Менделеев полагал, что к концу XX века численность населения России достигнет 400 миллионов человек. Сейчас по факту — 140. Где остальные? Сгорели, удерживая империю в ее новом, красном обличье. Не будь октябрьского путча 1917 года, Россия в ее нынешних границах, возможно, имела бы население, превышающее население США. И Второй мировой войны, скорее всего, удалось бы избежать, поскольку Гитлер был странами Запада допущен к власти только как противовес Сталину — в надежде, что схлестнутся эти два дракона.

Сталинские репрессии, изрядно повыкосившие Россию, были обусловлены не только патологическим характером личности Сталина. Но и самой сутью власти нового класса. Что представлял собой класс социалистической номенклатуры? Это весьма специфическая страта, власть которой обусловлена не экономически, то есть осуществляется не с помощью правового механизма защиты частной собственности, а идеологически — номенклатура отнимает у людей свободы, а взамен говорит, что будет о них заботиться, словно пастух об овцах.

Вотчинный строй, характерный для Руси и ранней России, хотя и рассматривал население страны как свою собственность, но был основан все-таки на понятии частной собственности — по меньшей мере для одного человека. С точки зрения Ивана Грозного, его подданные были его рабами, а их имущество было его имуществом — холопы царские, включая самых родовитых бояр, распоряжались своим имуществом постольку, поскольку им это разрешал царь. Сталин же, фактически владея страной и холопами столь же полновластно, как и Грозный, должен был, однако, декларировать свою отделенность от собственности. Ему не принадлежало ничего. Все принадлежало государству. Но в том и состояла хитрость, что государством был он.

Генсек был единственным хозяином страны. Несменяемым. Но ненаследственным. И потому после смерти Сталина созревший на крови класс коммунистических бояр устроил бунт. Они устали жить под дамокловым мечом! И потому отреклись от «культа личности» на XX съезде своего ордена. Это и было окончательным завершением процесса формирования нового класса. И верхней точкой взлета камня. Примерно в это же время страна перешла демографический Рубикон — количество городского населения наконец-то сравнялось с сельским. Дальше баллистическая кривая потащила камень страны вниз.

Но прежде чем проследить глазами за его падением, щелчком затвора камеры остановим время и спросим себя: а для чего же требовались репрессии в прагматическом смысле? Со сталинской патологической подозрительностью и жестокостью ясно. Параноик есть параноик. Но каков был системный смысл репрессий?

А смысл этот заключался в том, что системе были нужны рабы. В самом прямом смысле этого слова. От людей, как мы уже знаем, можно добиться чего-то только двумя способами — добровольно и принудительно. То есть за деньги или под страхом наказания. Денег у Сталина не было. Вернее, было царское золото, но идеология политической секты, которая привела его к власти, запрещала рынок, запрещала людям наживаться и тем самым «культивировать свои частнособственнические инстинкты». Поэтому золото утекало туда, где это не запрещалось, — на Запад, к капиталистам. А своих приходилось принуждать. Ну, а где находятся все наши «кладовые полезных ископаемых»? На северах и на Дальнем Востоке.

Я был в чукотском городке Эгвикинот, расположенном почти на полярном круге. Он создавался как порт для Иультинского месторождения, где добывали вольфрам и олово. От порта к комбинату тянется трасса, построенная на костях заключенных, как Беломорканал и прочие сталинские стройки. Иультинский комбинат возведен на том же «строительном материале». Строили его зэки и работали на нем зэки. В местном музее, похожем на музей Освенцима или Дахау, в стеклянной урне лежат вещи погибших политзаключенных — очки, часы…

Теперь комбинат закрыт. Потому что в таких условиях не то что вольфрам, но и золото добывать не всегда выгодно — слишком дорого приходится платить рабочей силе за ужасные условия вечной мерзлоты. Известно, что белым людям крайне трудно приспособиться к жизни в горах выше двух километров и севернее среднегодовой изотермы в минус два градуса по Цельсию. А тут — вечная мерзлота! Дискомфорт приходится компенсировать деньгами, что делает добычу нерентабельной. Вот если бы люди работали бесплатно…

И они работали. С 1926 по 1939 годы число жителей Дальнего Востока выросло на 350 %, Восточной Сибири — на 385 %, европейского Севера России — на 560 %. И это были, как вы понимаете, совсем не комсомольцы-добровольцы…

Вот зачем Сталину понадобились репрессии. Чтобы заставить миллионы людей работать даром — за миску баланды. Система ГУЛАГа была органично включена в систему социалистического хозяйства как его неотъемлемая часть, и периодически разные министерства просили товарища Берию подкинуть им рабсилы.

Именно в таких декорациях и формировался класс номенклатуры. Любой советский боярин мог в любой момент отправится валить лес, чего ему совершенно не хотелось. И потому советская аристократия с восторгом приняла XX съезд. Который окончательно сформировал ее психологический облик.

Поскольку в цивилизационном смысле Россия после Октября, вместо того чтобы шагнуть вперед, шагнула назад, к феодализму, ее новый правящий класс, именуемый номенклатурой, оказался похожим на феодальный порой даже в мелочах. Если когда-то царь «сажал» дворянина-чиновника на должность, да и об удельных князьях так говорили — «сел на стол», «посажен на княжение», то теперь, при красном тиране, в языке вдруг всплыла та же норма: стали говорить «сел на область», «посажен на министерство», «сидит на кадрах». Эту этимологическую особенность подметил еще Восленский.

«Эксплуататорский класс буржуазии» (если придерживаться марксистской парадигмы) обладал имуществом и не собирался ни с кем своим имуществом делиться. Класс номенклатуры имуществом не обладал, но обладал властью и точно так же не собирался ни с кем делиться тем, что имел.

И как ранее бароны, герцоги, князья и виконты, красные номенклатурщики обладали определенными сословными привилегиями — в зависимости от «звания». Кому-то полагалась икра в продовольственном пайке или «заказе», получаемом через так называемый «распределитель», а кому-то нет. У кого-то была комната отдыха с санузлом в кабинете, а кто-то рылом не вышел. Кому-то полагается большая приемная с двумя секретарями, а кому-то маленькая, с одним. Кому-то черная «Волга», а кому-то «Чайка».

Эту бросающуюся в глаза сословность отмечали даже дружественно настроенные к Советской власти иностранцы. Скажем, приехавшая в 1970-е годы в Новосибирский академгородок польская ученая-социолог, отвечая на вопрос, как ей в городке понравилось, неожиданно для советской стороны заявила:

«Мы живем в несовершенном мире, в жестко дифференцированном обществе. В больших городах эта дифференциация — должностная, материальная, правовая — затушевана, и это позволяет людям из низших слоев общества не так остро страдать из-за своей второсортности. У вас в Новосибирске разница положений режет глаз. Академик непременно живет в коттедже, член-корреспондент — обладатель половины коттеджа; старший научный имеет право на квартиру с потолком высотой в три метра, у младшего потолки — два метра с четвертью, этаж неудобный и санузел совмещенный. У вас достаточно ткнуть пальцем в окно дома, где живет ученый, чтобы определить его общественное положение, его права, его возможности, его перспективы».

В стране, где деньги ничего не решали, поскольку денег было много, а товаров на эти деньги не хватало, все решали не деньги, а привилегии. Полагающиеся человеку в зависимости от его ранга и занимаемого в иерархии положения. Муравьиное общество… Здесь работали не на результат, а на показатели, здесь для хорошей жизни нужно было не хорошо работать, а занять соответствующую нишу. Занял — и ты сыт.

Даже в самые плохие времена номенклатура ни в чем не испытывала нужды — зря, что ли, власть брали? Про вкусно питавшегося в разруху товарища Ленина и про товарища Жданова, во время ленинградской блокады имевшего личного повара и кушавшего блины с икрой, распространяться не буду, чтобы лишний раз не злить любителей красненького. Они и так загадили весь Интернет, требуя доказательств, что товарищ Жданов во времена блокады кушал икру и пирожное. Я докажу больше — что не только Жданов во время блокады кушал икру. Я покажу на примере рядового «дворянина» из нового эксплуататорского класса, как жилось номенклатуре во времена ленинградской блокады, когда холопам выдавали по 125 граммов липкого хлеба на рыло, когда ленинградцы сожрали всех собак и кошек, а в городе процветало людоедство.

Доктор философских наук из РГУ Н. Козлова опубликовала в журнале «Социологические исследования» дневник мелкого партийного функционера из блокадного Ленинграда. Звали функционера Николай Рибковский. Он вел дневник, подобно многим в те годы, и писал в нем в самый разгар блокады:

«С питанием… особой нужды не чувствую. Утром завтрак — макароны, или лапша, или каша с маслом и два стакана сладкого чая. Днем обед — первое щи или суп, второе — мясное каждый день. Вчера, например, я скушал на первое зеленые ши со сметаной, на второе котлету с вермишелью, а сегодня на первое суп с вермишелью, на второе свинина с тушеной капустой».

На улицах города валяются замерзшие трупы, а утомленный трудной партийной работой Рибковский весной 1942 года попадает в закрытый партийный санаторий:

«Вот уже три дня как я в стационаре горкома партии. По-моему, это просто-напросто семидневный дом отдыха, и помещается он в одном из павильонов ныне закрытого дома отдыха партийного актива Ленинградской организации в Мельничном ручье. Обстановка и весь порядок в стационаре очень напоминают закрытый санаторий в городе Пушкине… Очевидцы говорят, что здесь охотился Сергей Миронович Киров, когда приезжал отдыхать… От вечернего мороза горят щеки… И вот с мороза, несколько усталый, с хмельком в голове от лесного аромата вваливаешься в дом — с теплыми, уютными комнатами, погружаешься в мягкое кресло, блаженно вытягиваешь ноги…

Питание здесь, словно в мирное время в хорошем доме отдыха: разнообразное, вкусное, высококачественное. Каждый день мясное — баранина, ветчина, кура, гусь, индюшка, колбаса; рыбное — лещ, салака, корюшка, и жареная, и отварная, и заливная. Икра, балык, сыр, пирожки, какао, кофе, чай, триста грамм белого и столько же черного хлеба на день, тридцать грамм сливочного масла. И ко всему этому по пятьдесят грамм виноградного вина, хорошего портвейна к обеду и ужину…

Питание заказываешь накануне по своему вкусу. Я и еще двое товарищей получаем дополнительный завтрак, между завтраком и обедом: пару бутербродов или булочку и стакан сладкого чая.

К услугам отдыхающих — книги, патефон, музыкальные инструменты — рояль, гитара, мандолина, балалайка, домино, бильярд… Но вот чего недостает, так это радио и газет… Да. Такой отдых в условиях фронта, длительной блокады города возможен лишь у большевиков, лишь при Советской власти. Товарищи рассказывают, что районные стационары нисколько не уступают горкомовскому стационару, а на некоторых предприятиях есть такие стационары, перед которыми наш стационар бледнеет.

Что же еще лучше? Едим, пьем, гуляем, спим или простр бездельничаем, слушая патефон, обмениваясь шутками, забавляясь «козелком» в домино или в карты… Одним словом, отдыхаем!.. И всего уплатив за путевки только 50 рублей».

Конец цитаты…

Просто поразительно, сколько барства сидит в бывших холопах! Стоит такому только чуть-чуть вознестись над серой массой и попасть в номенклатуру, как он тут же задирает нос и начинает вести себя как аристократ. Так советские офицеры, оказавшись в роли оккупантов в поверженной Германии, сразу же начали занимать лучшие квартиры, обставлять их хрусталем и натасканной отовсюду мебелью, нанимать многочисленных слуг из немцев. При этом за электричество и газ они предпочитали не платить вовсе. И если какой-нибудь майор оккупационной администрации захватывал немецкий автомобиль и начинал на нем ездить, он опасался только одного — чтобы его не увидел полковник и не отобрал машину. Ибо «по вотчинному праву», а точнее, по праву старшего самца в стае, высокоранговый офицер всегда может отнять у низкоранговой особи вещь, которая той «не по статусу», ибо понятия собственности нет, а есть понятие ранга.

Об этом также можно прочесть в воспоминаниях фронтовиков. Вот, например, как капитан Г. Климов описывает одно из партсобраний в послевоенной Германии:

««Ну, значит, возьмем, к примеру, майора Астафьева, — поправляется подполковник. — После того как он был назначен комендантом в H., человек явно разложился. Недалеко от города находится княжеский замок, где жили разные бароны. Теперь майор Астафьев устроил там свою резиденцию. Живет он там так, как царские бояре да дворяне не живали. Надо сказать — не жизнь, а малина».

В словах подполковника проскальзывает налет зависти. Видимо, он не раз пировал в сказочном замке со своим коллегой Астафьевым, но потом они что-то не поделили, и подполковник решил вспомнить о морали.

Я смотрю по залу, в надежде обнаружить майора с дворянскими наклонностями. К моему удивлению, почти все майоры, присутствующие в зале, опустили свои глаза с подозрительной стыдливостью.

«Ну, так вот, — говорит подполковник, — майор Астафьев явно разложился. Он держит в замке больше прислуги, чем покойный граф. Каждое утро, когда майор Астафьев изволят продрать глаза, то не помнят, где они находятся. Пока не выглушат полведра огуречного рассола. Это чтобы опохмелиться после ночной пьянки.

Потом майор Астафьев, как подлинный барин, вытягивает свои ножки. Одна немка надевает чулок на левую ногу, другая — на правую. Третья держит наготове шелковый халат. Штаны он тоже без посторонней помощи надеть не в состоянии».

В зале заметное оживление и смех. Образ жизни бравого майора явно импонирует слушателям.

«Но это только цветочки, а ягодки еще впереди! — восклицает оратор. — Сожительство с немками возведено у майора Астафьева в систему. Он имеет специальную команду, которая только тем и занимается, что ловит для него женщин по всему району. Пойманных держат несколько дней в погребе комендатуры, после чего они попадают в постель майора».

Я замечаю неподалеку одного майора, который, закусив язык, старательно что-то пишет на разбросанных перед ним листках бумаги. По-видимому, это и есть майор Астафьев.

Конечно, он пишет не оправдательный материал, а обвинительный. Только уже по адресу подполковника.

«Часто дело доходит до явного самодурства, — продолжает подполковник. — Недавно коменданту Астафьеву после очередной пьянки захотелось ухи. Недолго думая, он приказал открыть шлюзы искусственного пруда около замка и наловить ему таким образом рыбы. Пара рыбешек попала майору на уху, а несколько сот центнеров рыбы погибло. Разве это не возмутительные факты, товарищи офицеры?»

Его слова вызывают в зале скорее веселье, чем возмущение. Каждый вспоминает подобные случаи из собственной практики и делится впечатлениями с соседом.

«Случай майора Астафьева, — заканчивает подполковник, — интересен для нас тем, что это показательное явление. Во многих комендатурах мы имеем положение, немногим отличающееся от случая майора Астафьева. Дальше такое положение вещей не может быть терпимо. Наша задача здесь — вскрыть и заклеймить подобные позорные явления, призвать к порядку распоясавшихся самодуров, напомнить им о существовании пролетарской законности».

На лицах присутствующих веселое оживление сменяется целомудренным молчанием, глаза снова начинают изучать носки собственных сапог. Дело принимает неприятный оборот, когда речь заходит об ответственности. Теперь война окончена, и коменданты по опыту знают советские законы. Советское правосудие, исходя из догмы психологического воспитания коллектива, часто применяет практику «козлов отпущения», на которых искупаются все грехи коллектива и где закон применяется с усиленной строгостью для острастки других».

Поправлю автора: и во время войны советские баре вели себя ничуть не лучше. Маршал Еременко вспоминал:

«Что я обнаружил в 43-й армии? Командующий армией генерал-лейтенант Голубев вместо заботы о войсках занялся обеспечением своей персоны. Он держал для личного довольствия одну, а иногда и две коровы (для производства свежего молока и масла), три-пять овец (для шашлыков), пару свиней (для колбас и окороков) и несколько кур. Это делалось у всех на виду, и фронт об этом знал.

КП Голубева, как трусливого человека, размещен в 25–30 км от переднего края и представляет собой укрепленный узел площадью 1–2 гектара, обнесенный в два ряда колючей проволокой. Посредине — новенький рубленый, с русской резьбой пятистенок, прямо-таки боярский теремок. В доме четыре комнаты, отделанные по последней моде, и подземелье из двух комнат, так что хватает помещений и для адъютантов, и для обслуживающих командующего лиц. Кроме того, построен домик для связных, ординарцев, кухни и охраны. Подземелье и ход в него отделаны лучше, чем московское метро. Построен маленький коптильный завод. Голубев очень любит копчености: колбасы, окорока, а в особенности рыбу, держит для этого человека, хорошо знающего ремесло копчения. Член Военного совета армии Шабанов не отставал от командующего.

На это строительство затрачено много сил и средств, два инженерных батальона почти месяц трудились, чтобы возвести такой КП. Это делалось в то время, когда чувствовалась острая нехватка саперных частей для производства инженерных работ на переднем крае… В этой армии… от командарма до командиров частей каждый имеет свою личную кухню и большое количество людей, прикомандированных для обслуживания…»

Ну, и раз я начал свой «сословный экскурс» с научного городка в Новосибирске, им и закончу. Научные городки в СССР начали строить, после того как Хрущев побывал на Западе и узрел там две замечательные вещи — кукурузу и университетские городки. Чтобы с помощью высокоурожайной кукурузы накормить, наконец, народ, а с помощью научных городков поднять отстающую советскую науку, Хрущев решил внедрить обе эти прелести в мерзлый советский грунт. Но кукуруза в социалистическом Заполярье расти отказалась, а научные городки… Там, по идее, планировалась научная тусовка. То есть совместное демократичное сосуществование единомышленников, бредящих наукой и наукой живущих. Плотный коллектив, который всегда вместе и в котором похлопывают друг друга по плечу академик с лаборантом, фамильярно называя друг друга «Стив» и «Джек»… ой, простите… «Ваня» и «Саня» и разгадывая тайны мироздания. Задумка хорошая. Но в сословном обществе СССР она тут же выродилась. Как это происходило, рассказывает советский научный журналист семидесятых годов:

«Первое, что, как я уже говорил, с самого начала отличало научные городки, это недостаток продуктов питания. Но недостаток этот сразу выявил «классовый» характер населения. Младшим научным полагались свои распределительные талоны, докторам — другие. Члены-корреспонденты и академики получали «кремлевский» паек. Особенно дефицитно в городах науки мясо. Неся из магазина свой весьма скромный, выданный по талону кусочек говядины, мэнээс из Академгородка мог видеть, как к коттеджу подъезжает закрытый автофургон, из которого дюжие молодцы вытаскивают и вносят в дом тяжелые, накрытые салфетками корзины с набором мясных и прочих продуктов. Новосибирские «младшие» рассказывали мне также о существовании особого, специально для академиков, «Дома ученых» с изысканным рестораном. А также о том, как в «общем» Доме ученых на специальном заседании Правления доктора наук серьезно обсуждали, может ли вообще кандидат наук быть действительным членом Дома».

Психологию нового паразитического класса, в особенности его высшей аристократии, прекрасно описал тесно контактировавший с ним Восленский:

«Вы идете по чистому, словно вылизанному коридору здания ЦК КПСС. Новый, светлый паркет, светло-розовая солидная дорожка — такие только в ЦК и в Кремле. Маленькие тонконогие столики с сифонами газированной воды… Вы входите в кабинет. Письменный стол, слева от него — квадратный столик для телефонов, неподалеку — сейф; застекленные книжные полки; диван. У заведующего сектором — маленький столик с двумя креслами для посетителей, впритык к его письменному столу. У заместителя заведующего отделом — длинный стол для заседаний в стороне от письменного стола; в небольшой приемной сидит секретарша. У секретаря ЦК — большая приемная, где царит номенклатурный чин под названием «секретарь секретаря ЦК». Рядом — кабинет помощника. За просторным кабинетом «самого» — комната отдыха. На стенах — портреты: Ленин, генсек. Мебель стандартная, сделанная по заказу в конце 60-х годов, когда вывезли мрачную мебель сталинского времени, но особенно модернизировать не рискнули и создали своеобразный стиль — бюрократический полумодерн.

Вот он сидит за письменным столом — в добротном, но без претензий на моду костюме. Выбрит и подстрижен старательно, но не модно. Ни анархической неряшливости, ни буржуазного лоска: тот же бюрократический полумодерн. Когда-то он — или его предшественник — изображал из себя представителя пролетариата, был революционен, груб и размашист. Потом он был молчалив и суров, сгусток стальной воли. Теперь он обходителен: справляется о здоровье и вместо грубого «ты давай сделай так!» или сурового «сделать так!» любезно говорит: «Как ваше мнение, Иван Иванович, может быть, лучше будет сделать так?» Но смысл неизменен: это — приказ.

И вот этим он упивается. Он отдает приказы — и все должны их выполнять. Пусть кто-нибудь попробует ослушаться! У него мертвая хватка бульдога, и он сумеет так проучить непокорного, чтобы и другим неповадно было. Он фанатик власти. Это не значит, что ему чуждо все остальное. По природе он отнюдь не аскет. Он охотно и много пьет, главным образом дорогой армянский коньяк; с удовольствием и хорошо ест: икру, севрюгу, белужий бок — то, что получено в столовой или в буфете ЦК. Если нет угрозы скандала, он быстренько заведет весьма неплатонический роман. У него есть принятое в его кругу стандартное хобби: сначала это были футбол и хоккей, потом — рыбная ловля, теперь — охота. Он заботится о том, чтобы достать для своей новой квартиры финскую мебель и купить через книжную экспедицию ЦК дефицитные книги (конечно, вполне благонамеренные).

Но не в этом радость его жизни. Его радость, его единственная страсть — в том, чтобы сидеть у стола с правительственной «вертушкой», визировать проекты решений, которые через пару дней станут законами; неторопливо решать чужие судьбы; любезным тоном произносить по телефону: «Вы, конечно, подумайте, но мне казалось бы, что лучше поступить так», — и потом, откинувшись в своем жестком (чтобы не было геморроя) кресле, знать, что он отдал приказ, и этот приказ будет выполнен. Или приехать на заседание своих подопечных: маститых ученых или видных общественных деятелей с громкими именами, сесть скромно в сторонке — и спокойно, с глубоко скрытым удовольствием наблюдать, как побегут к нему из президиума маститые и видные просить указаний…

После своего падения Хрущев говорил, что всем пресыщаешься: едой, женщинами, даже водкой, только власть — такая штука, что чем ее больше имеешь, тем больше ее хочется… Но еще острее оно (чувство власти. — A. H.), когда можно вот так же по телефону вежливо отдавать приказы другим странам, запомнившимся по школьной географии как дальняя заграница. Варшава, Будапешт, Берлин, София, Прага, сказочно далекие Гавана, Ханой, Аддис-Абеба… Во время интервью в своем кремлевском кабинете Брежнев не удержался и показал корреспондентам «Штерна» телефон с красными кнопками прямой связи с первыми секретарями ЦК партий социалистических стран.

Нажмешь кнопку, справишься о здоровье, передашь привет семье — и дашь «совет». А потом откинешься на спинку жестковатого кожаного кресла и с сытым удовольствием подумаешь о том, как сейчас в чужой столице начинают торопливо приводить твой «совет» в исполнение».

Номенклатура… Эти люди — скрытые паразиты. Параллельная власть. Они никто в официальной государственной и общественной иерархии — не министры и не академики, не писатели и не музыканты. Они — просто секретари. Первый секретарь. Второй секретарь. Секретарь ЦК КПСС. Генеральный секретарь. Серые бюрократы. Но эти незаметные секретари руководят всеми областями жизни. Именно к ним спешат за руководящими указаниями министры и музыканты, писатели и спортсмены, академики и военные. Они и есть правящий класс.

Конституция СССР гласила: министры избираются Президиумом Верховного Совета или самим Верховным Советом, который представлял собой как бы парламент Советского Союза. «Как бы» — потому что это была всего лишь ширма, макет, театральная декорация, а в реальности руководила страной красная плесень, поразившая ее. Именно она назначала министров. Министр был номенклатурой Политбюро ЦК КПСС.

Посла в какую-нибудь страну тоже должен был назначать Президиум ВС. А по факту Президиум лишь утверждал то решение, которое приняли в Политбюро, поскольку должность посла также была его номенклатурой.

Спустимся еще на ступеньку ниже. Кто назначал, например, замминистра? На бумаге — Совет министров, то есть правительство, исполнительная власть. Фактически замминистра — номенклатурная должность Секретариата ЦК КПСС. Иными словами, решение о назначении принимают совсем в другом месте и спускают его на визирование в Совмин.

Директор института формально избирается Академией наук. А фактически он — номенклатура того же Секретариата. Патриарх всея Руси формально избирается Собором РПЦ. А по факту он — номенклатура ЦК КПСС… Так плесень пополняет свои ряды надежными кадрами и распространяет свое влияние на все сферы деятельности.

А как рекрутируется номенклатура? И как она вообще устроена?

Рядовой член партии и даже секретарь парткома в цеху — это еще не номенклатура. Это компост. Секретарем парткома никто из дельных людей быть не хотел, поскольку должность эта — пустопорожняя. Куча бумаг, идиотские поручения, обязательные речи «за Советскую власть». Организация надуманного «социалистического соревнования» с дутыми показателями. Пыльные переходящие вымпелы. Постоянные партсобрания, на которых все спят, а потом с облегчением голосуют единогласно, чтобы, наконец, пойти домой. В общем, огромная куча серого мышиного дерьма. Но если человек хорошо зарекомендовал себя на этой должности, то есть выказал любовь к бумагам и отчетам, а главное — стремление любой ценой выполнить руководящее указание, если он не спорил с «параллельным начальством» (партийным, а не цеховым), в райкоме его возьмут на заметку: «способный парень».

Как правило, по партийной линии начинали продвигаться те, кому нечего было сказать в своей основной профессии — люди творчески бездарные, но склонные к пустой организационной суете и регулярному написанию отчетов по старым калькам, где меняется только дата, шапка и ссылки на решения очередного съезда или Пленума. Нормальных людей на такой работе охватывает сосущее чувство бездарно проходящей жизни.

Покойный экс-премьер Правительства России Виктор Черномырдин вспоминал: «Приходишь на Пленум, все старательно записываешь, а когда возвращаешься в свою парторганизацию, чтобы доложить о принятых решениях, понимаешь, что говорить-то не о чем…»

Но есть сорт людей, этаких Акакиев Акакиевичей, которым серая суета нравится. Такого старательного парторга заметят. И если он почувствует это, ощутит возможность роста по партийной линии, его поведение по отношению к коллегам изменится. Раньше он, как всякий парторг или политинформатор, стеснялся своей роли, поскольку ведь все всё понимали! Все осознавали ненужность этой чисто религиозной партийно-советской ритуалистики, и потому главной задачей приличного человека, попавшего на эту должность, было по возможности зря не напрягать коллектив. Но решив расти по этой линии, человек психологически отделяется от нормальных людей, перестает стесняться своей роли. С этого начинаются падение и взлет — моральное падение и карьерный взлет. Добрый сержант превращается в злого. Он уже не отбывает службу в Красном уголке, а усердствует. Он ориентируется уже не на сослуживцев, а на партийное начальство.

И вот человек уже в райкоме. И пошло-поехало. Второй секретарь, первый секретарь. Потом обком… Он уже — номенклатура. Новая аристократия. Правящий класс. Попасть в эту серую аристократию можно, вылететь оттуда — практически нет. Именно поэтому она и является классом. У класса буржуазии неотъемлемая собственность. У класса номенклатуры — неотъемлемая власть. Даже пенсию номенклатурщик получает не такую, как простонародье, а персональную. Он пенсионер особого значения — республиканского или союзного.

Если номенклатурщик не справляется с работой, его будут перемещать по горизонтали, с одной руководящей должности на другую — начальником цеха или бани, кинотеатра или производственного отдела в партийном аппарате, директором ресторана или главным редактором… Не важна отрасль, важна Табель о рангах. Важен уровень, горизонталь. Человек достигает уровня некомпетентности и на нем остается. Директор мукомольного предприятия в партийной Табели о рангах равен директору домостроительного комбината, а главный редактор газеты — заведующему промышленным отделом обкома. Если человек совсем проштрафится, его в наказание «бросят на сельское хозяйство». (Это считается гиблой работой, поскольку сельское хозяйство убито большевиками напрочь и представляет собой нереанимируемую черную дыру. Туда заливаются миллиарды — с нулевой отдачей.)

Вот лишь несколько примеров неотчуждаемости власти номенклатуры.

Посол СССР во Вьетнаме Лаврищев за разные прегрешения в 1956 году снят с должности, уволен из МИДа и назначен начальником сектора в Институт мировой экономики и международных отношений, хотя никогда в своей жизни не занимался научной работой. Назначен, конечно, с персональным окладом.

Бывший советский посол в Югославии Вальков изгнан с работы. Но изгнан не в никуда, а на должность заведующего отделом в упомянутом выше институте.

Референт Международного отдела ЦК КПСС Коломийцев за безобразную пьянку и дебош уволен со своей номенклатурной должности. И также брошен на научную работу — заместителем директора Института Латинской Америки АН СССР.

Товарищ Поляков из того же Международного отдела ЦК КПСС в пьяном виде жестоко оскорбил представителя иностранного государства. Незамедлительно уволен. И направлен поднимать науку — назначен ни много ни мало ученым секретарем Института всеобщей истории. С персональным, разумеется, окладом.

Товарищ Аллахвердиев — первый секретарь горкома — скупал золото у знаменитого и расстрелянного потом барыги Рокотова. Уволен с треском. И назначен начальником Госкомитета по профессионально-техническому образованию.

Вышеуказанного товарища сменил на должности первого секретаря горкома некто Насруллаев, который вскоре вляпался в грязную историю с изнасилованием. С треском снят с должности! Назначен министром связи в Азербайджане.

Заместитель заведующего Отделом информации ЦК товарищ Решетов уволен по политическим мотивам (при разгоне «антипартийной шелепинской группировки»). Назначен главным редактором в один из журналов. Маленько отсиделся, а затем стал заместителем председателя Гостелерадио.

Первый секретарь райкома в Баку товарищ Мурадалиев попался на прегрешениях в виде чудовищных приписок. Все приписывают, но совесть же надо иметь! Снят с работы. Назначен министром бытового обслуживания.

Первый секретарь райкома в том же городе Мамедов попался на взятке — положил на сберкнижку жены умопомрачительную по тем временам сумму — 196 тысяч рублей. Снят с должности. Переведен на руководящую работу в МВД.

…Поскольку официально на государственные и хозяйственные должности должны назначать государственные органы, партийные решения не афишируются. Знающий эту кухню изнутри Восленский так описывает процесс принятия кадровых решений в СССР:

«Когда решение, как принято говорить на номенклатурном жаргоне, «вышло», или «состоялось», оно изготавливается начисто и выглядит так. На бланке с черной надписью сверху «Коммунистическая партия Советского Союза. Центральный Комитет» (или «Московский городской комитет», или «такой-то районный комитет») ставится дата, пометка «Строго секретно» и, с отступом, номер решения и его подчеркнутое заглавие («1984. Об утверждении тов. Иванова И. И. начальником управления…»), а затем — традиционно лаконичный текст, повторяющий заглавие: «Утвердить тов. Иванова Ивана Ивановича начальником управления…». Ниже ставится подпись: «Секретарь ЦК (ГК, РК)» и его факсимиле. На подписи — аккуратный оттиск круглой печати: по кругу «Коммунистическая партия Советского Союза», в центре вытянутым фигурным шрифтом — «ЦК» (или другой комитет).

Оформленная таким образом бумага направляется в то ведомство, которое формально назначает на данную должность. Офицер фельдъегерской связи КГБ привозит эту бумагу в светло-зеленом конверте с надписью «Секретариат ЦК КПСС» (или другой принявший решение комитет). Передать бумагу полагается начальнику лично, и он сам должен расписаться на квитанции, приклеенной к конверту. Если товарища Петрова нет, фельдъегерь должен звонить своему начальству и только с его разрешения может оставить бумагу под расписку секретарше Петрова.

Начальник сам вскрывает пакет и по прочтении сдает бумагу в секретную часть, где она будет храниться в сейфе в папке «Решения директивных органов». На основании этой бумаги (однако без ссылки на нее) Петров издает свой приказ о назначении.

Товарищ Иванов И. И. включен в номенклатуру. Вкусивший от сладкого плода власти еще на посту секретаря парткома, он может наслаждаться теперь ею неограниченное время».

Так происходит пополнение этого совершенно необычного класса в человеческой истории — класса рафинированной бюрократии. По сути, в России был поставлен интереснейший эксперимент — может ли долго функционировать страна, в которой правящий класс не обладает правом частной собственности на вещи, но обладает правом частной собственности на чистую власть, отделенную от вещей. Эксперимент был жестоким и с предсказуемым результатом. И мне жаль только, что выпал он на долю моей страны.

Невозможность отчуждения власти есть главнейший признак этого класса. Если при Сталине отчуждение власти происходило вместе с усекновением главы бюрократа, то после смерти тирана власть стала неотчуждаемой, а класс застыл, сформировавшись и загустев, словно холодец.

Как происходила ротация кадров при феодализме? Почти никак. Если ты родился аристократом, ты аристократ. Дворянство можно было получить, но в совершенно исключительных случаях. А вылететь из дворянства — никак. Социальных лифтов практически нет. Тем временем прогресс и развивающиеся технологии («производительные силы», по Марксу) позволили сформироваться целому слою людей, обязанных своим богатством не рождению, а своим способностям. Старая политическая система запирала их. И была взломана буржуазной революцией. Настала свобода и юридическое равенство. Пришла эпоха социальных лифтов. В результате в сегодняшней Америке 80 % миллионеров (современной элиты) — «самодельные»: они не получили свои миллионы в наследство, а создали их сами, с нуля. Как в этих условиях происходит ротация элиты, как она обеспечивается свежей кровью? Самым естественным образом — путем «социального кипения»: буквально за три поколения бездарности, получившие миллионное наследство, проматывают его, опускаясь на дно. А наверх всплывают лучшие.

А как происходила ротация в СССР? После Смуты начала XX века, когда старые элиты были выметены ветрами истории, наверх всплыли новые таланты и масса шлака. Начал активное формирование новый правящий класс партийной номенклатуры. Он быстро занял все руководящие вакансии. И ротация в нем происходила просто и незатейливо — людей расстреливали. Я уже упоминал фразу высокого советского руководителя о репрессиях: «Мы снимали людей слоями».

После хрущевских времен начался застой. Геронтократия прочно закупорила собой верхушку власти. При Сталине Павел Рычагов стал генералом, начальником Главного управления ВВС и замнаркома в 29 лет (а через год расстрелян). А в эпоху застоя Михаил Горбачев, на шестом десятке вошедший в Политбюро, считался «перспективной молодежью».

Разумеется, и дети номенклатуры относились к правящему классу, если не по праву рождения, то по факту рождения. Оно и понятно: вы же не думаете, что сын министра, члена Политбюро или Генсека пойдет работать дворником? Скорее небо упадет на землю.

Сын Сталина Василий до 30 лет стал генералом и командующим авиацией Московского округа.

Сын Брежнева Юрий с молодых лет уже замминистра внешней торговли с правом выезда за границу. Барин и выжига, который в парижском стриптиз-баре дал официанту на чай сто долларов.

Дочь Косыгина Людмила — директор Государственной библиотеки иностранной литературы.

Сын Микояна Серго — главный редактор журнала «Латинская Америка».

Сын Громыко Анатолий — директор Института Африки АН СССР. Он африканист? Нет. Предыдущее место его работы — посольство СССР в ГДР.

Зять Хрущева Алексей — главный редактор «Известий» и член ЦК КПСС.

Сын Андропова Игорек — посол в Греции.

Все вышеперечисленные должности, занимаемые «детками», — номенклатурные.

В результате размножившиеся и несменяемые элиты закупорили все сосуды системы. Таланту стало уже не пробиться, потому что все места и местечки заняты. Именно в это время родился знаменитый советский анекдот.

Генерал разговаривает с сыном:

— Вот сынок, окончишь школу, поступим тебя в военное училище, отучишься, начнешь службу и так постепенно, постепенно и до генерала дослужишься.

— А почему не до маршала?

— Потому что у маршала свои дети есть.

Революции и катаклизмы начинаются с остановки социальных лифтов, закупорки социальных артерий и сверхвысокой концентрации элит у кормила власти, когда снизу подпирают, а сверху запирают. Кровь в социальном организме должна не застаиваться, а течь — лучше не как при Сталине (в прямом смысле), а как при капитализме. Давно и не мною замечено: революция начинается, когда элитам у корыта становится тесно. Тогда рой делится, и начинается внутренняя война или внешняя колонизация.

Но в хрущевской середине XX века до падения камушка страны вниз по естественной баллистической траектории нужно было еще подождать добрых три десятка лет. Ибо тогда только-только началось застывание класса, его превращение в студень, который не может течь по сосудам социального организма. Механизм этого превращения понятен: аристократам не нравится, когда их казнят. Дворянам понадобились екатерининские вольности. А холопы?

А что холопы?..

Номинально все в стране принадлежало народу. Номенклатуре не принадлежало ничего, кроме власти. Но поскольку номенклатура не была ни сменяемой, ни выборной, по факту все в стране принадлежало ей. В том числе и народ. Тот же Восленский приводит любопытный эпизод, которому он был свидетелем:

«Мне запомнилась точная формулировка ситуации [с народом], данная Дмитрием Петровичем Шевлягиным. Как-то в 1952 году поздним вечером я был у Шевлягина в ЦК, где он занимал тогда пост заведующего итальянским сектором… Нашу беседу прервал звонок по «вертушке»: руководящий работник МИД спрашивал о перспективах дела некоей пары, где он был итальянцем, а она — русской.

— Какие же перспективы, — как всегда неторопливо произнес в трубку Шевлягин. — Органы занимаются этим делом серьезные. Итальянца, возможно, вышлют, а она — советская гражданка, так что ее судьба целиком в руках органов».

Судьба человека человеку не принадлежала. В любой момент всесильное Государство могло вмешаться в его судьбу, отнять имущество, свободу, жизнь. По праву власти. При Сталине карательные органы с той же непосредственностью могли распорядиться не только жизнями холопов, но и жизнями номенклатуры. И потому, продолжает Восленский:

«Четко осознанный факт, что судьба не только обычного советского гражданина, но и номенклатурного работника целиком в руках свирепых бериевских органов, вызывал молчаливое, но глубокое недовольство номенклатуры. После смерти Сталина оно отлилось в формулу, что «Сталин и Берия поставили органы безопасности над партией и государством».

Нежелание Сталина обеспечить неотчуждаемость власти номенклатуры являлось фактически единственным кардинальным пунктом ее расхождения со старым диктатором. Это проявилось уже на XX съезде КПСС. Внимательно прочитайте наконец-то опубликованный текст доклада Хрущева на закрытом заседании съезда, и вы убедитесь, что речь там шла только о репрессиях Сталина в отношении номенклатуры. Судьба миллионов рядовых советских людей, истребленных и заключенных при Сталине, явно не интересовала делегатов съезда.

Со свойственной ей определенностью политического мышления номенклатура породила формулу того, что она инкриминирует Сталину. Это не массовые репрессии, не жестокие репрессии, а… репрессии только против членов класса номенклатуры. Остальные были, видимо, обоснованными, и, во всяком случае, репрессированных не жалко: это были обычные советские граждане, судьба которых, естественно, и была полностью в руках органов…»

После смерти тирана произошел тихий и незаметный бюрократический переворот, своего рода «тухлая революция»: спеша обезопасить себя от карающего меча, высшее партийное руководство страны произвело несколько «флегматизирующих» мероприятий, поднявших упавшую после смерти Сталина диктаторскую власть и передавших ее из мертвых рук личности в руки класса. Как это было сделано?

Претендент номер один на диктаторский трон — Лаврентий Берия — был расстрелян, в высших эшелонах карательных органов произведены перетряски, а главное, проведено чисто бюрократическое переподчинение: партаппарат полностью подчинил себе репрессивные органы, запретив КГБ работать против высшей номенклатуры. Отныне и до самого конца красной империи старшие лица «органов» шли на доклад к средним лицам партаппарата — инструкторам, референтам и инспекторам.

Страшным КГБ теперь руководил даже не отдел, а сектор — сектор органов КГБ при отделе административных органов ЦК КПСС. Любопытно, что фамилия этого тихого и скромного завсектором, имевшего над собой тьму партийных начальников, была секретной и не печаталась даже во внутреннем списке телефонов ЦК. Было написано просто: «Зав. сектором». И телефон.

И вот этот клерк наблюдал за работой всесильного КГБ. Впоследствии уровень контроля над КГБ было решено все-таки повысить, и теперь над «органами» надзирал уже целый секретарь ЦК — Иван Капитонов, поднявшийся до высот ЦК от простого секретаря по кадрам Краснопресненского райкома партии Москвы.

Для надежности и еще более полного контроля над органами со стороны номенклатуры с определенного момента должность председателя КГБ и министра обороны входила в элиту элит номенклатуры — Политбюро ЦК КПСС. А кроме того, весь высший аппарат КГБ также входил в номенклатуру, являясь частью господствующего класса. К номенклатуре принадлежало также высшее руководство МВД. При этом министерство внутренних дел, как и тайная полиция, находились в ведении клерков из отделов административных органов партии.

А вдруг военные захотят устроить переворот? Министр обороны — номенклатура. Маршалы — номенклатура. Генералы — номенклатура. Но этого мало, ведь трудно сотням и даже тысячам представителей правящего класса держать под контролем миллионы простых людей в форме и с оружием. Поэтому у КГБ и у МВД есть свои дивизии с танками и бронетранспортерами, которые в случае бунта смогут подавить армейское восстание. И именно внутренние войска несут охрану армейских складов с оружием. Самой армии охранять свое оружие партия не доверяет!

Но главное оружие подавления номенклатурой народа — ее скрытность. Существование нового правящего класса никак не афишировалось. Сама идея о том, что в рабоче-крестьянском государстве может существовать какой-то антагонистический управляющий класс, считалась ересью. Тем паче, что номенклатура рекрутировалась снизу и официально правом наследования власти не обладала. Хотя и имела ее по факту. Точно так же дело обстояло и с неотъемлемостью власти — нигде такое положение не прописывалось. Оно просто существовало. Класс свои интересы защищал, не давая своим представителям падать слишком низко. Никто из красной аристократии не мог провалиться ниже номенклатурной должности, а если и падал, то только на время. Класс своих не сдавал.

Партия, а вернее, номенклатура, вырастающая из компоста партии, рулила в стране всем — армией, тайной полицией, промышленностью, сельским хозяйством, законом и его исполнением. Именно с той поры, повторюсь, нам достался макет вместо судебной системы, которым современная власть привычно пользуется как дубиной, закрывая глаза на мелкий бизнес этого «макета» по вынесению платных приговоров.

Все или почти все, что я написал, людям моего возраста и старше хорошо известно (может, лишь чуть подзабылось). И я все это так подробно излагаю только потому, что людям моложе тридцати это практически неизвестно. Вдохновленные красным проектом, некоторые из них взахлеб читают Конституцию СССР и видят, что Союз по документам был нормальным государством — с выборным парламентом, местной выборной властью Советов. Из своего исторического далека детям не видны тайные пружины, осуществлявшие реальное руководство страной. Они смотрят на зомби и принимают его за человека, не подозревая, что мозг этого движущегося макета человека управляется паразитом, высасывающим из тела последние соки, — красной плесенью партийной номенклатуры.

Психологические изменения, происходившие в номенклатурном слое, обычны и характерны для любого класса элиты — чувство собственной значимости и выделенности из «общей массы» и вытекающее из него презрение или пренебрежение к «простонародью». И чем выше люди забирались в красную аристократию, тем больше проявлялось в них презрение к массе. Это замечали многие. С самого начала красного проекта. Например, И. Штейнберг, служивший наркомом юстиции в первом ленинском правительстве, признавался: «На одной стороне — опьянение властью: наглость и безнаказанность, издевательство над человеком и мелкая злоба, узкая мстительность и сектантская подозрительность, все более глубокое презрение к низшим, одним словом, господство. На другой стороне — задавленность, робость, боязнь наказания, бессильная злоба, тихая ненависть, угодничество, неустанное обманывание старших. Получаются два новых класса, разделенных между собой глубочайшей социальной и психологической пропастью».

Важное замечание… Понятно, что за столь короткий срок (Штейнберг — нарком первого большевистского правительства) менталитет нации не мог измениться столь кардинально. Просто пришедшая советская власть использовала глубинные основы русского характера, сформированные столетиями.

Презрение к трудящимся было характерно еще для продотрядовских красноармейцев, впервые получивших абсолютную власть над крестьянством. Но если раньше, во времена пост-революционные, новый руководящий класс должен был хотя бы маскироваться и выпячивать свое пролетарское происхождение, как того требовали мифологемы и идеологемы Единственно Верного Учения, то потом фактор социального происхождения редуцировался. Первые номенклатурщики были подчеркнуто народны, по-пролетарски грубоваты, одеты в сапоги и френчи. Следующие уже выпячивали аристократизм, икру и коньяк едва ли не напоказ.

Офицер Григорий Климов в своих мемуарах вспоминает, как во время войны он был дежурным по гауптвахте, и к нему попал курсант из элитных:

«В середине зимы я попал во внутренний караул по Академии. Старшекурсники обычно несут команду и развод караула, слушатели младших курсов стоят на постах. По караульному расписанию я оказался начальником караула по гауптвахте.

Половина моих арестантов, общим количеством человек около пятнадцати, сидела за двойки по экзаменам, остальные — за нарушение дисциплины. После утренней «зарядки» в форме сбора окурков по территории Академии, арестантов под винтовками ведут на завтрак. Обычно это делается после того, как позавтракает весь состав Академии…

Один из моих арестантов с самого подъема объявил забастовку. Когда других арестантов вывели на сбор окурков, он коротко заявил: «Я такими вещами не занимаюсь». Когда я вернулся специально за ним на гауптвахту и предложил ему идти на завтрак, то он только небрежно отмахнулся: «Я такого кушать не могу!».

«Бедный парень! — подумал я, — наверное, у него желудок не в порядке».

«Может, тебе курить нечего — так я пошлю кого-нибудь на рынок за махоркой?» — участливо предложил я…

«Нет, спасибо, — ответил мой арестант. — Я махорки не курю. Хочешь — закури», — и он протянул мне раскрытую пачку «Казбека». Большинство из нас курило махорку, в изобилии продаваемую инвалидами на каждом углу. Табачное довольствие в тыловых армейских частях, даже в Академиях, не положено, а покупать папиросы в «Люксе» не по карману офицерам даже при наличии лимитной книжки и скидки 15 %. Жалованье у большинства из нас 600–800 рублей, на руки приходится половина. Тут не раскуришься «Казбеком» по 80 рублей пачка.

Позже от арестантов, коловших дрова на кухне, я узнал, что забастовщик уже второй день ничего не ест и что он ожидает «папу»…

Ему было лет двадцать, но на его изможденном лице с пренебрежительной усмешкой ко всему окружающему, были ясно написаны все следы ночной жизни столичного города. Такие лица часто встречаются в среде, где люди хотят слишком многого от жизни. Бледная желтоватая кожа, мешки с синими кругами под глазами, отвисшие углы рта, густо намазанные бриллиантином черные волосы, узкие выбритые усики над верхней губой — последняя новинка американских кинобоевиков.

Стараясь возместить свое одиночество в первой половине дня, черноусый завязал оживленную беседу с вернувшимися после работы арестантами. Надо отдать ему должное — беседа была интересной. Он был исключительно в курсе дел всего закулисного московского мира. О политике он говорил так, как будто каждый день запросто бывал в Кремле…

Когда я еще раз поинтересовался, почему он не кушает, черноусый с таким видом, как будто этот предмет не заслуживает внимания, махнул рукой: «От такой пищи я только заболею. Я подожду! Что вы думаете — я от звонка до звонка сидеть буду? Папа обещал зайти завтра к генералу».

Из арестантской ведомости я знал, что посажен он «на всю портянку», то есть на 10 суток, из которых сидел только второй день. До последнего звонка было еще далеко.

«Неужели ты дома лучше кушаешь?» — восхищенно спросил я и сделал большие глаза. Мое наивное восхищение подействовало.

«Я дома только и вижу, что шоколад да сливки, — ответил черноусый, еще больше кривя губы. — Торты в шкафу — бери, когда хочешь. Это, конечно, днем. А вечером я всегда в Метрополе или в Москве. Там тоже покушать можно».

Он говорил таким само собой разумеющимся тоном, как будто предполагал, что каждый из его собеседников проводит вечера в этих роскошных ресторанах, предназначенных только для интуристов и «особой» публики. Большинство москвичей знает об этих местах только то, что все официанты и обслуживающий персонал этих ресторанов являются агентами НКВД и заходить туда простому смертному опасно.

Если кто-нибудь заходит туда несколько раз подряд, то затем его вызывают в НКВД, предъявляют ему его счета из этих ресторанов, каждый из которых равняется месячному заработку нормального человека, и вежливо просят подвести «дебет-кредит», отчитаться в своих доходах и расходах.

«У тебя папа, наверное, хорошо зарабатывает», — заметил один из арестантов.

«Да, не-е-ет, — снисходительно процедил сквозь зубы черноусый. — Он в ЦК работает…»

Окружающие ответили на это почтительным молчанием, продолжая посасывать благовонный «Казбек», которым их щедро наделил отпрыск папы из ЦК.

До самого отбоя черноусый развлекает нас рассказами о том, как замечательно танцует дочка маршала Тимошенко — голая, на столе или рояле, во время интимных попоек в замкнутом придворном кругу. Он смакует грязные подробности столь же грязных амурных похождений сына члена Политбюро Анастаса Микояна.

Самого Микояна он запросто называет «Стасик», его сына тоже какой-то приятельской кличкой. Судя по тому, с каким знанием дела он воспроизводит все детали, можно предположить, что и он сам участвовал в этих оргиях…

Столь же бесцеремонно черноусый открывает последние страницы запретной книги и собщает нам интимные детали из жизни самого Вождя… Закатывая глаза к потолку, он перешел к цветастому воспроизведению похождений «Васьки». Судя по всему, «Васька» был его героем и жизненным идеалом. Самой яркой чертой характера «Васьки» была его слабость к московским ресторанам и актрисам. По словам черноусого, на фронт «Васька» попадал лишь тогда, когда папе становилось невтерпеж и он просто выгонял беспокойного сына на фронт для протрезвления.

Черноусый клялся, что карьера каждой известной теперь московской артистки началась в «Васькиной» постели. Дальше следовали подробности семейной драмы режиссера Александрова и его последней жены Любови Орловой, где в тихую идиллию «Васька» вторгся просто из «любви к спорту».

Дебошам и пьяным скандалам сына Вождя черноусый посвятил по меньшей мере два часа восторженных песнопений.

«Да, твоя жизнь у тебя на лице написана», — подумал я про себя.

Дальше мы узнаем последние новости науки и техники.

«Костиков теперь тоже сидит», — заявляет черноусый, постукивая мундштуком «Казбека» по крышке картонной коробки.

Костиков — изобретатель и конструктор реактивных орудий, официально называемых в армии гвардейскими минометами и получившими у солдат прозвище «Катюша». В 1937 г. в списке высших награждений среди фамилий знаменитых генералов и работников военной промышленности впервые мелькнуло имя никому не известного инженер-капитана Костикова.

Позже он был официально объявлен конструктором «Катюши», отмечен многими высшими наградами и званием генерал-лейтенанта военно-технической службы. В годы войны благодаря исключительным боевым качествам его детища — «Катюши» Костиков считался одним из спасителей Родины в критический период войны.

«Не может быть! — усомнился кто-то из арестантов. — Такого человека и посадить…» «Это ничего не значит, — поучительно заметил черноусый, — под замком они лучше работают, чем на воле. Это уже проверено практикой. Помнишь Туполева? Единственный человек был, кто открытый счет в Госбанке имел. Заходи и бери, сколько хочешь — миллион, сто миллионов. Тоже посадили, когда пришел срок…» Черноусый совсем не дурак. Он трезво смотрит на вещи окружающего мира и строго понимает разницу. Классовую разницу. Кому — Метрополь и артистки, а кому — «под замком они лучше работают»».

…Вот оно — первое постреволюционное поколение. Сынки и дочки пламенных революционеров, гнивших по царским каторгам. Новые хозяева жизни. Новый класс. Неоаристократия.

Рабочий класс, который они представляли и от имени которого устраивали «диктатуру пролетариата», номенклатурщики презирали. Немало покрутившийся в номенклатурном слое Михаил Восленский вспоминал:

«Вы побеседуйте с ними: о своем бывшем классе они будут говорить словами передовиц «Правды». А если разговор станет совсем задушевным, вы обнаружите, что они с антипатией и насмешливым презрением относятся к классу, прах которого отряхнули со своих обутых в импортную обувь ног. Вот только один пример. По виду и говору типичный выходец из русских крестьян, Михаил Иванович Котов, более 30 лет занимавший номенклатурный пост ответственного секретаря Советского комитета защиты мира, при всей своей человеческой порядочности всегда поражал нас глубоким презрением к деревне, все прямо или косвенно относящееся к которой он пренебрежительно называл одним словом «чухлома»…

Номенклатура сознательно и с полным основанием рассматривает себя как новую социальную общность. Эта общность воспринимается номенклатурщиками не просто как отличная от других классов общества, но как противостоящая им и имеющая право взирать на них сверху вниз. Такое восприятие вполне обоснованно — только не добродетелями номенклатуры, а тем, что она как господствующий класс действительно противостоит всем прочим классам советского общества и действительно находится над ними».

И этот психологический феномен отмечал не только Восленский. Советский писатель Константин Паустовский оставил следующее наблюдение за типичными представителями номенклатурного слоя. Он плыл с ними на корабле и вспоминал:

«Во втором и третьем классе ехали рабочие, инженеры, артисты, музыканты, писатели, а в первом классе ехали «дроздовы» (так Паустовский называет партработников. — A. H.). Нечего говорить, что никакого общения со вторым и третьим классом у них не было и не могло быть. Они проявляли враждебность ко всему, кроме своего положения, они поражали своим невежеством… Один из дроздовых, стоя перед «Страшным Судом» (дело происходит в Италии. — A. H.), спросил: «Это суд над Муссолини?» Другой, глядя на Акрополь, сказал: «А как пролетариат допустил постройку Акрополя?» Третий, услыхав замечание об изумительном цвете воды Средиземного моря, строго спросил: «А наша вода разве хуже?..» Обстановка приучила их смотреть на народ как на навоз, удобряющий их карьеру».

Резюмируем: в XX веке — веке крушения империй — Россия совершила поразительный кульбит: сделав исторический шаг назад, в сторону, противоположную прогрессу, она сохранила империю. И даже расширила. Расплата была жестокой. Трупным ядом исторического регресса удалось заразить и другие страны так называемого «социалистического лагеря». Ну и поскольку это был шаг в сторону от капитализма к феодализму, все присущие феодализму черты были исправно воспроизведены. И чем более дикими были углы, в которых «победил социализм», тем ярче это видно. В отсталых странах, как, например, в КНДР, самым натуральным образом воспроизвелась наследственная монархия. Сын красного царя Ким Ир Сена по имени Ким Чен Ир заменил папу на троне. А когда и он помер от трудов непосильных, на трон уселся его сын Ким Чен Ын… В некогда широко шагавшем по социалистическому пути Азербайджане на трон Гейдара Алиева уселся его сын Ильхам… Прав был Карл Маркс — перепрыгнуть исторические этапы нельзя. Их можно только переименовать. Феодализм назвать, например, социализмом, замаскировав его суть красными тряпками. Невозможно стать мужчиной, минуя подростковый возраст.

У естественного феодализма, то есть феодализма, сложившегося естественно-историческим, эволюционным путем, было одно огромное преимущество перед феодализмом искусственным, социалистическим, — нормально функционирующая экономика. В ее основе лежала частная собственность на средства производства. При государственном же феодализме социалистического розлива этого не было. А значит, не было и экономики как таковой, а была ее симуляция, макет. Феодализм обычный шел вперед по исторической лестнице. Красный государственный феодализм широко шагал назад или в лучшем случае топтался на месте. Потому что движение вперед — это прогресс. А система, основанная на плановом хозяйстве, то есть исключающая человеческую заинтересованность в результатах труда, принципиально антиинновационна. То есть регрессивна. И потому обречена отставать. Отсутствие экономики, то есть полная неэффективность хозяйства в стране, не позволило красному проекту жить самостоятельно. Социализм может жить только за чужой счет — и в большом, и в малом.

Это закон: социализм не может существовать без капитализма. Так же, как грабитель без честного человека.

— Но мы знаем страны, в которых социализм может себя прокормить без всякого капитализма, — возразят мне. — Например, та же КНДР. Да, там, по сути, наследственная монархия, как вы изволили заметить. Там трудности с продовольствием и, говорят, даже голод. Но ведь живут как-то! И не собираются отказываться от социализма. Хотя, если бы вы, Александр Петрович, были правы, они должны были бы давно сдохнуть от голода.

Ну что ж, придется рассказать, как и благодаря чему еще не совсем вымерли от голода в самой социалистической стране мира. Вы будете поражены, но выживают в этой самой стране только и исключительно благодаря капитализму.

Во-первых, Северной Корее напрямую помогает «большой капитализм»: начиная с 1995 года и по 2009 год проклятые империалисты поставили северокорейцам в качестве безвозмездной гуманитарной помощи более 12 миллионов тонн еды. Известный кореевед Андрей Ланьков прокомментировал эти спасительные подачки в характерной для него иронической манере: «Больше всего дали южнокорейские марионетки — 3,2 млн тонн (26 % всех поставок). За ними следует ревизионистский Китай — 3,0 млн тонн (24 %). Потом злобные американские империалисты, которые отгрузили 2,4 млн тонн (19 %). И наконец, японские реваншисты отгрузили 1,3 млн тонн (10,6 %)!»

До 1990 года КНДР еще как-то справлялась со своим социализмом. Благодаря советской помощи население удавалось кормить. По карточкам, но удавалось. Затем советская халява кончилась, а капиталистические подачки еще не начались, и перед маленькой, но гордой Северной Кореей замаячил реальный призрак голодной смерти. Собственно говоря, тогда и возник самый натуральный голод, который унес жизни примерно миллиона человек. Но поскольку умерли не все, можно сделать предположение: каким-то образом, в той или иной форме в стране возник капитализм, который и смог худо-бедно восполнить недостаток еды.

Это действительно так. Едва люди обнаружили, что по карточкам им больше ничего не дают, они начали выживать сами, наплевав на систему. Снизу стала расти та самая естественная экономика, которая базируется на личном шкурном интересе. То есть капиталистическая. Начала развиваться нелегальная торговля с Китаем, и как грибы стали открываться подпольные частные производства. Но поскольку официально частнопредпринимательская деятельность в стране запрещена, она маскировалась под государственную. Ланьков рассказывал, что знает северокорейца, который имеет частную компанию, занимающуюся грузоперевозками. Он купил за наличные в Китае несколько грузовиков, нелегально перегнал их в КНДР, за взятки зарегистрировал машины в местных государственных организациях и начал бизнес. Рабочие воровали с завода цемент и соль, а он перевозил.

Естественно, государство в лице чиновников не дремало. Его неоднократно пытались прикрыть, но поскольку социалистическое государство в Корее полностью обанкротилось, его интересы местные чиновники уже давно не блюдут, а блюдут интересы своей семьи. То есть берут взятки. От государства им никакой пользы, оно даже карточки не отоваривает, а тут — живые деньги.

Государство же, с одной стороны, не слишком настаивает на том, чтобы свернуть весь этот теневой и совершенно нелегальный рынок, поскольку понимает, что людям нужно что-то жрать, с другой — постоянно угрожает подпольщикам в любую минуту их уничтожить, если те начнут выдвигать политические требования или просто критиковать власть — подобное в Северной Корее просто немыслимо.

В результате каждый кореец числится где-то на государственной службе и ходит на свой неработающий завод, где за ним присматривают стукачи и агенты тайной полиции. Там ему промывают мозги на партсобраниях и держат под контролем: лучше пусть сидит в цеху, чем выходит на улицу.

Как только низовой бизнес частных лиц смог чуть-чуть накормить страну, как только начались гуманитарные поставки продовольствия с Запада, государство снова принялось закручивать гайки. Сначала запретили торговать на рынке мужчинам, потом женщинам моложе 50 лет. В общем, государство давит, народ сопротивляется. Почему сопротивляется, понятно: жить хочет. А почему давит? Потому что понимает то, что понимал и сатрап Сталин: экономически самостоятельный человек не зависит от государства. Он уже не раб, и им сложнее помыкать. А как в КНДР «помыкают», рассказал экс-советник Президента России Андрей Илларионов:

«Во время встречи российской делегации 17 июля 2000 г. в Пхеньяне вдоль пути следования кортежа от аэропорта до центра города на протяжении примерно 10–15 км по обеим сторонам дороги были выстроены сотни тысяч [человек]… Кортеж двигался медленно, неоднократно останавливаясь, — говорили, что первая машина, в которой ехали лидеры двух стран, делала остановки в тех местах, где коллективы народного творчества исполняли очередной танец ликования.

Подавляющее большинство людей, выстроенных вдоль трассы, составляли женщины, одетые в национальные корейские платья светлых цветов — преимущественно розовых и голубых оттенков, а также дети. Мужчин практически не было — может быть, процентов десять от общего числа. На ногах у женщин — что-то вроде тапочек, сделанных из пластмассы. Женщины были чудовищной худобы и почти одинаковой конституции. Возраст многих женщин было совершенно невозможно определить. Лица большинства из них напоминали черепа, обтянутые тонкой, совершенно иссушенной, часто растрескавшейся, серо-коричневой кожей. Первая мысль, немедленно пришедшая в голову, — что в рационе питания этих людей совершенно нет жиров — даже не столько мяса, сколько жиров. В России (да и в других странах) таких лиц никогда не видел.

Передний ряд женщин стоял строго на границе проезжей части дороги, за ним — несколько следующих рядов. При приближении к центру города количество рядов увеличивалось и плотность встречающих возрастала. Перед первым рядом женщин примерно в метре-полутора от него и на расстоянии примерно 20–30 метров друг от друга лицом к женщинам (и, соответственно, спиной к проезжающим машинам) стояли цепью крепкого вида мужчины в темной одежде. За последним рядом женщин располагалась еще одна цепочка мужчин в темной одежде. Их было видно хуже.

Женщины улыбались, рукоплескали проезжавшим машинам, размахивали платочками, яркими плакатиками, скандировали что-то на корейском языке и подпрыгивали. Это трудно представить сейчас, это нелегко было видеть и тогда. Они постоянно подпрыгивали.

Колонна в очередной раз остановилась — очевидно, впереди очередной народный ансамбль исполнял новый красивый народный танец. Мерседес года 1952 выпуска, в котором ехал я, шел одним из последних в кортеже. Мы стояли, наверное, уже минут 10 или 15, окруженные с обеих сторон несколькими сотнями непрерывно подпрыгивавших женщин. Момент счастья встречи, предполагавшийся по замыслу организаторов, очевидно, длительностью в несколько секунд, явно затягивался. Женщины, продолжавшие все это время прыгать и выражавшие таким образом свое ликование по поводу приезда лучших друзей северокорейского режима, похоже, начали уставать. Их прыжки постепенно становились реже и ниже.

Одна из женщин в первом ряду, видимо, не совершила очередного полагавшегося по ритму прыжка или сделала его недостаточно высоким. Тогда стоявший перед ней и немного наискосок от нее мужчина в темной одежде молниеносно сорвался с места и кулаком нанес ей мощный удар прямо в лицо. Тело несчастной отлетело метра на два и опрокинулось на женщин, стоявших в следующих рядах. «От такого удара не поднимаются», — мелькнула у меня мысль. И еще одна: ее сейчас отнесут в сторону и положат где-нибудь под дерево. К моему глубочайшему изумлению и ужасу, буквально через несколько секунд эта женщина, оттолкнутая стоявшими сзади другими женщинами, вернулась на свое место и стала прыгать еще более исступленно и, как мне показалось, еще более высоко и с еще более безумно-радостной улыбкой на лице. И другие женщины вокруг стали улыбаться еще сильнее и прыгать еще энергичнее. Тут я заметил, что мужчины за задними рядами женщин тоже пришли в движение, причем в руках у них обнаружились палки (или дубинки), на которые до этого момента не обращал внимания. По каким частям тела приходились удары — видно не было. Однако судя по тому, что задние ряды пришли в совершеннейшее неистовство энтузиазма, похоже, что работа проводилась ненапрасная.

Сопровождавшая нас в машине миловидная сотрудница северокорейского МИДа отвернулась от окошка, к которому были прикованы взгляды всех сидевших в машине, и в очередной раз заговорила о том, как весь корейский народ искренне любит своего Дорогого Лидера. Вскоре кортеж тронулся с места и двинулся дальше».

Вот это — рафинированный социализм в его чистом, беспримесном виде: голод и насилие.

Я часто инициирую в блогосфере споры о том, когда людям жилось лучше — при Совке или нынче. И лучшим провокатором тут служит напоминание о пустых прилавках социалистической страны, для которой дефицит — имманентное явление. На это любители красненького обычно возражают следующим образом:

— И сейчас, если объявить распродажу, то есть снизить цены, выстроится очередь, как это бывает во время рождественских распродаж на Западе. Весь Советский Союз можно считать такой вот тотальной распродажей, поскольку цены на товары были низкие. Оттого и очереди! Людям давали покупать товары ниже себестоимости, вот они и ломились. Это не дефицит товара. Потому что то же мясо свободно продавалось на рынке! И кто хотел, мог его там свободно купить. Хочешь мясо — иди и покупай! Никакого дефицита.

При этом социалистические энтузиасты совершенно не замечают ловушку, в которую попадают. Они указывают на рыночное изобилие товаров как на достижение социализма. Да, на колхозном рынке, как и положено, действовал частный интерес, только поэтому там и не было дефицита. А вот в социалистических государственных магазинах товара не было. Потому что социализм не может обеспечить товарное наполнение. Ибо ценовая цепочка «спрос диктует предложение» в этой системе оборвана.

То же самое мы видим и на примере целых стран. Социалистический СССР не мог существовать без капиталистического Запада, у которого он покупал заводы и специалистов за царское золото. И за зерно, насильно отнимаемое у крестьян. Потом, когда «кончились» безропотные крестьяне, то есть после демографического перевала, пройденного в шестидесятые (об этом позже), страна перестала кормить себя. И зерно начали закупать у капиталистов, как раньше закупали заводы.

Вот как функционировала перманентно стагнирующая система социализма: если нужна индустриализация, социализм отдает капиталистам (зарубежным) нажитое капиталистами (царскими) золото. И бросает в топку индустриализации крестьянский хворост без всякой жалости, ибо этого топлива много. А когда заводы построены, а крестьяне и золото потрачены, приходится покупать у капиталистов жратву. А на что покупать? Выясняется пренеприятный факт: продукция, произведенная на построенных в эпоху индустриализации заводах, на хрен никому не нужна! Потому что социалистическая продукция — дрянь. Она абсолютно неконкурентоспособна — морально устаревшая и отвратительная по качеству.

Но что же продавать, чтобы прокормить население, которое в условиях социализма не может себя обеспечить из-за отсутствия такой малости, как экономика? К счастью, в недрах СССР нашлась нефть. Если б не она, Совок рухнул бы лет на двадцать раньше.

Наилучшей иллюстрацией к сказанному может служить история, приключившаяся с советским ученым Сергеем Лопатниковым. Когда он был аспирантом, подрабатывал в журнале «Наука и жизнь», — завотделом физики и математики уходил летом в отпуск, и Лопатников его замещал.

Однажды заместитель главного редактора Рада Аджубей (кстати, дочь Хрущева, которую я забыл упомянуть, рассказывая о детях красной аристократии) вызвала и. о. завотделом физики к себе и велела подготовить материал о великих успехах социалистической экономики и науки — небольшую подборку, демонстрирующую экономические связи СССР с развитыми странами Запада. Дело в том, что приближался очередной международный саммит, и Союзу нужно продемонстрировать хоть какие-то успехи.

Воодушевленный Сергей направился в Комитет по науке и технике при Совмине за материалом. Его принял академик Владимир Кириллин, внимательно выслушал и распорядился выдать всю необходимую информацию. Парню выделили отдельный кабинет, и он погрузился в изучение бумажных кип — отчетов, договоров, переписки.

Уже довольно скоро и. о. почувствовал, что задание, оказывается, не такое легкое, как ему показалось вначале. Он легко находил все, что закупал СССР, — зерно, одежду, оборудование, но никак не мог найти хоть что-нибудь, что поставлялось красной империей развитому миру. Кроме нефти, разумеется. Но не напишешь же одну только нефть — позор получится!

Наконец через несколько дней работы старательному парню удалось найти нечто несырьевое, что СССР поставил в Европу — коммунисты продали во Францию огромный пресс весом в 22 тысячи тонн и несколько станков в Великобританию. Сергей вздохнул с облегчением — две позиции нашел! И в этот момент ему в глаза бросился документ, из которого следовало, что СССР закупает за границей не только станки для своих заводов и еду для своих людей, но и навоз. Голландия поставляла в СССР ежегодно 100 тысяч тонн этого удобрения. Что такое сто тысяч тонн? Это, как прикинул Сергей, четыре или пять больших грузовых кораблей.

Картина сухогрузов, доверху груженных навозом, так подействовала на аспиранта, что в обед он улучил момент и подошел к высокому чиновнику Госкомитета на науке и технике и спросил, зачем СССР покупает в Европе навоз, своего дерьма, что ли, мало?

В ответ на это чиновник, успевший слегка сдружиться с парнем, спокойно взглянул на него и дал ответ, который Сергею запомнился на всю жизнь:

— Понимаете, Сергей Леонидович, у нас и навоз — говно.

Почему комбайн, присланный с завода в колхоз, ломается сразу же, а запчастей к нему нет?

Почему из 82 трансформаторов, которые Курган-Тюбинский завод отгрузил «Камгэсэнергострою», 55 оказались непригодными к эксплуатации?

Почему из Баку на Горьковский автозавод приходят «контейнер за контейнером грязные, ржавые детали… которые приходится, промывать, перекрашивать» (газета «Труд» от 07.03.1973)?

Почему «Правда» негодует, что швейные машины Оршинского завода «гремят, как трактор, моталки не работают, а из картера льется масло», а полтавские швейные машины «включаются в работу только после капитального ремонта»?

Почему, как пишет «Труд», с Саранского экскаваторного завода приходит заказчику экскаватор, у которого «топливный бак сразу отвалился, заднюю распределительную коробку пришлось перебирать, генератор не давал зарядку аккумулятору, гидросистема текла»?

Почему из 44 прессов завода «Тамбовполимермаш» в Кишиневе удалось запустить только 15, да и то после годовой наладки? А в Красноярске не удалось ни одного!..

Почему каждый второй кирпич, сделанный на заводе в Александрове, имеет прочность вдвое ниже, чем положено? Почему на кирпичном заводе в Бурятии каждый третий выпушенный кирпич не соответствует ГОСТу?

А главное, потребителю некуда деваться от тотального советского брака. Приходится брать в расчете на то, что дома как-нибудь доведем. Как писал Петр 1, «хотя бы и неволей»…

АвтоВАЗ, чтобы не срывать план по выпуску продукции, принимает у Ярославского шинного завода выпущенную в конце месяца партию бракованных шин… Металлурги принимают руду, в которую подмешана (ради выполнения плана по тоннажу) пустая порода… Ленинградский завод подъемно-транспортного оборудования принимает из Тихвина металлоконструкции, не соответствующие ГОСТу… Птицефабрики устанавливают бракованное полтавское оборудование по обработке птичьих тушек, которое выдает 50 % брака…

Что это означает? Это означает, что вся сталинская индустриализация, которой так гордятся красные и пользу которой не отрицают все остальные, на самом деле оказалась никому не нужной, псу под хвост. По сути, это была не индустриализация, а тотальная милитаризация государства и промышленности, исказившая облик всей страны, включая психологию людей. С последствиями этой сталинской плановой индустриализации в виде моногородов и прочих прелестей мы не можем расхлебаться до сих пор. Зачем были нужны все эти заводы, если они не могли ни обеспечить людей бытовой техникой, ни произвести хоть что-то, что можно было продать за границу и эту самую бытовую технику купить? Эта индустриализация сожрала сельское хозяйство, а на выходе дала отвратительный продукт, который никуда не годился.

Ну и сразу, чтобы далеко не отходить, разоблачу еще одну довольно устойчивую мифологему, которую часто изрыгают любители всего советского. Стоит только обратить внимание публики на тот факт, что СССР завозил зерно, а современная Россия его вывозит,[10] как ностальгирующие по убожеству сразу выбрасывают свою крапленую карту:

— Это еще ничего не значит! СССР производил больше зерна, чем Россия, и мог себя прокормить. А завозил он фуражное зерно для скота. Это при демократах скотину повыбили, а при коммунистах ее было полно, и приходилось для коровок даже фуражное зерно закупать!

Да, коммунисты такие: у них чего ни хватишься, всего полно — и мяса, и зерна, только в магазинах шаром покати. Разберемся, однако, с легендой о «фуражном зерне». Что это такое? Большая советская энциклопедия определяет фуражное зерно как ячмень, овес, сорго и кукурузу. И ни слова про фуражную пшеницу. А ведь у нас речь идет о закупках Союзом в США именно пшеницы!

Но кто мешает скормить пшеницу скоту, известно ведь, что советские колхозники в стране с перекошенной экономикой кормили своих коров хлебом, поскольку он дотировался государством? Может, государство пшеничку-то заморскую скоту засыпало, известно же, что пшеница бывает высокосортная, а бывает и низкосортная? Может, низкосорт закупали да и вываливали коровам?

Американская статистика этой гипотезы не подтверждает: на экспорт в те годы шла высококачественная пшеница. То есть вполне «едовая». Можно также поднять нашу документацию на производство комбикормов для крупного рогатого скота и воочию убедиться: нет там никакой пшеницы — только ячмень, овес, отруби, подсолнечный шрот, рыбная мука, гидролизные дрожжи, травяная мука, соль…

Чуть выше, когда я приводил цитату из Паустовского, вы наверняка посмеялись над партийной элитой СССР, которая задавала в Греции глупые вопросы типа «Как греческий пролетариат допустил постройку Акрополя?» Это отнюдь не шутка и не анекдот. Интеллектуальный уровень правящего класса в СССР был чудовищно низким. В кабинетах этих людей стояли полные собрания сочинений «основоположников» с синими (Ленин) и красно-коричневыми (Маркс) корешками. Тома пылились с неразрезанными страницами, никогда не читанные. Элита усвоила с десяток цитат из «Учения» и приобрела рефлекторный навык говорить сериями штампов. Вокруг тверди нераспакованного Учения клубились апокрифические народные мифы про Ленина и сбежавшее молоко, Ленина и печника, Ленина и часовщика и просто доброго дедушку Ленина.

Была в головах партаппарата некая твердая (именно потому что нераспакованная и неосмысленная), некритично воспринимаемая вера в некий земной рай, который с помощью Учения непременно будет построен. Вспомните слова Хрущева о том, что при царе рабочие жили лучше, чем правящий класс советской номенклатуры (его среднее звено) при социализме. Так ради чего же поломали хорошую жизнь? Хрущев с восторгом рассказывает, как они ломали старый мир во имя нового, как страдали, как голодали, воевали с собственным народом — сначала в Гражданскую, в открытых боях, потом с врагами народа в боях тайных. Ради чего?

Чтоб сказку о коммунизме сделать былью.

Эта революционная гвардия, вооруженная «самым передовым учением», настолько верила в абсурдный коммунизм, что в 1961 году на съезде партии всерьез была принята программа построения коммунизма к 1980 году, то есть через двадцать лет.

В те же шестидесятые годы академик Николай Федоренко, основатель и директор Центрального экономико-математического института Академии наук СССР, подготовил силами своего института прогноз развития страны на двадцать лет вперед — на семидесятые и восьмидесятые годы. В книге мемуаров «Вспоминая прошлое, заглядываю в будущее» он пишет, что подготовленный его сотрудниками во главе с Б. Михалевским доклад о перспективах СССР был распечатан всего в трех экземплярах. Почему? Потому что в большем количестве авторы его растиражировать не решились: расчеты с неопровержимостью показывали, что страна стагнирует, и дальше будет только хуже: впереди катастрофа.

Один из трех экземпляров был направлен заместителю предсовмина и председателю Госплана, члену ЦК КПСС Байбакову. Тот почитал и доходчиво объяснил авторам, что за такие бумаги их институт будет уничтожен. Таким бумагам вообще лучше не существовать.

«На рассвете, — пишет Федоренко, — в Нескучном саду мы с моим милым шофером Алексеем Алексеевичем развели костер, на котором были сожжены все три экземпляра: один, что вернул мне Байбаков, и еще два, которые я достал из своего сейфа. Так закончилась история одной из крупнейших и значительных исследовательских работ, посвященных перспективам развития советской экономики».

Байбаков, который посоветовал ученым уничтожить свой труд, не был идиотом. Он был одним из немногих грамотных специалистов и, поскольку возглавлял Госплан, лучше других представлял себе, что на самом деле представляет собой советская «экономика». Когда в 1972 году перед высшей партэлитой встал вопрос о расширении торговли с Западом, товарищ Подгорный заявил, что продавать капиталистическим нехристям сибирскую нефть — значит торговать родиной. Да и выглядит это некрасиво: СССР, торгующий ресурсами, предстает в глазах всего мира каким-то сырьевым придатком. Неужели мы сами не можем произвести станки и материалы, которые собираемся закупать у капиталистов? И неужели кроме нефти и газа нам нечего им продать? А как же наша сталинская индустрия, такой кровью возведенная?.. В ответ на эту реплику Подгорного Байбаков встал и, с циничной улыбкой (стесняться было не перед кем — кругом свои) начав сыпать цифрами и сравнениями, довольно быстро убедил присутствующих, что могучему и славному СССР нечего продавать на Запад, кроме сырья — нефти, газа, древесины, целлюлозы…

Но тогда, в шестидесятые, не уничтожить разгромный анализ ученых с предсказанием краха через двадцать лет Байбаков не мог: о какой катастрофе можно говорить, если партия через двадцать лет планирует построить коммунизм?

Если вдуматься, это потрясает воображение: Хрущев планировал построить коммунизм в стране, где змеились хлебные очереди, вспыхивали бунты и восстания, рабочие ели картофельные очистки… А программа партии обещала: товарищи, скоро будет изобилие, и все будет бесплатно! При этом работать мы будем все меньше и меньше! Цитирую:

«В ближайшее десятилетие (1961–1970 годы) Советский Союз, создавая материально-техническую базу коммунизма, превзойдет по производству продукции на душу населения наиболее мощную и богатую страну капитализма — США; значительно поднимется материальное благосостояние и культурно-технический уровень трудящихся, всем будет обеспечен материальный достаток; все колхозы и совхозы превратятся в высокопроизводительные и высокодоходные хозяйства; в основном будут удовлетворены потребности советских людей в благоустроенных жилищах; исчезнет тяжелый физический труд; СССР станет страной самого короткого рабочего дня.

В итоге второго десятилетия (1971–1980 годы) будет создана материально-техническая база коммунизма, обеспечивающая изобилие материальных и культурных благ для всего населения; советское общество вплотную подойдет к осуществлению принципа распределения по потребностям…»

А дальше частности и подробности перехода к коммунизму:

«Дальнейшее развитие получит советская торговля как необходимое условие удовлетворения растущих потребностей народа. Во всех районах и населенных пунктах страны будет налажена культурная торговля, найдут широкое применение прогрессивные формы обслуживания населения».

«В течение первого десятилетия в стране будет покончено с недостатком в жилищах. Те семьи, которые проживают еще в переуплотненных и плохих жилищах, получат новые квартиры. В итоге второго десятилетия каждая семья, включая семьи молодоженов, будет иметь благоустроенную квартиру, соответствующую требованиям гигиены и культурного быта».

«Пользование коммунальным транспортом (трамвай, автобус, троллейбус, метро) во втором десятилетии станет бесплатным, а в конце его также станут бесплатными коммунальные услуги: пользование водой, газом, отоплением».

«В течение предстоящих 10 лет осуществится переход на шестичасовой рабочий день — при одном выходном дне в неделю или на 35-часовую рабочую неделю — при двух выходных днях, а на подземных работах и производствах с вредными условиями труда — на пятичасовой рабочий день или на 30 часовую пятидневную рабочую неделю.

Во втором десятилетии на базе соответствующего роста производительности труда начнется переход к еще более сокращенной рабочей неделе. Таким образом, Советский Союз станет страной самого короткого в мире и в то же время самого производительного и наиболее высокооплачиваемого рабочего дня».

«Наряду с сокращением рабочего дня увеличится продолжительность ежегодных оплачиваемых отпусков трудящихся…

Оплачиваемые отпуска постепенно распространятся и на колхозников».

Видите, и про колхозников не забыли! Про тех самых, которых только несколько лет назад раскрепостили, дав им паспорта. А программа продолжает рисовать светлые дали:

«В городе и деревне будет обеспечено: полное и бесплатное удовлетворение потребностей населения в яслях, детских садах и площадках, в школах с продленным днем, в пионерских лагерях; массовое развертывание сети школ-интернатов с бесплатным содержанием детей; введение во всех школах бесплатных горячих завтраков, продленного школьного дня с предоставлением учащимся бесплатных обедов; бесплатное снабжение школьной одеждой и учебными пособиями».

На переходный период партия вообще обещает много всего бесплатного:

«— бесплатное содержание детей в детских учреждениях и школах-интернатах (по желанию родителей);

— материальное обеспечение нетрудоспособных;

— бесплатное образование во всех учебных заведениях;

— бесплатное медицинское обслуживание всех граждан, включая обеспечение медикаментами и санаторное лечение больных;

— бесплатное пользование квартирами, а также коммунальными услугами;

— бесплатное пользование коммунальным транспортом;

— бесплатное пользование некоторыми видами бытового обслуживания;

— постепенный переход к бесплатному общественному питанию (обеды) на предприятиях, в учреждениях и для занятых в производстве колхозников».

А потом, в 1980 году, при достижении коммунизма, все и вовсе станет бесплатным!

Та самая «авось-небосьная» психология, которая в этом климате и на этих почвах при этом правлении формировалась веками, которая породила сказочные архетипы дурака, половину жизни пролежавшего на печи, а потом или получившего необыкновенную силу, как Илья Муромец, или нежданное богатство с царевной, как Иван-дурак, или исполнение своих желаний по волшебству, как Емеля, ездивший на печке… эта самая психология в стране победившего плебса наконец-то всплыла на самый верх и породила официальную идеологию — сказочно дурацкую. В самом деле, ну как можно работать все меньше, а жить при этом все лучше? Это что за логика? Ведь все блага производятся с помощью работы, с помощью труда! А у Хрущева и его команды сказочников выходило, что если совсем перестанем работать, жизнь будет наиболее изобильная!.. И никто этого несоответствия в упор не видел, не замечал.

Может быть, планировалось, что некие чудесные роботы, как щука из той же сказки или волшебная скатерть-самобранка, обеспечат страну всем, поднимут производительность, и потому люди станут работать меньше? Именно так: «Через 20 лет производительность труда в советской промышленности превысит современный уровень производительности труда в США примерно в два раза, а по часовой выработке — в связи с сокращением рабочего дня в СССР — значительно больше».

Но откуда они возьмутся, эти чудесные роботы, при такой работе и таком отношении к труду? Труд в нашей стране не прямое служение Богу, как у протестантов, а наказание. Здесь исправляют трудом в ГУЛАГе, здесь трудом карают. А вершиной счастья считается не работать — об этом мечтает вся страна, и директивные органы пишут солнечные программы о светлом будущем, в котором работать придется почти никак, а жить — лучше, чем в самой Америке!

СССР по производительности труда сильно отставал от стран капитала. И все руководство страны это осознавало. Оттого и лозунги везде мелькали про «догнать и перегнать Америку». Так как же коммунисты хотели перегнать Америку, где люди порой вкалывают на двух работах? Как можно обогнать много работающую Америку, вкалывая все меньше и меньше? В стране и так жрать нечего!..

Разве могла долго просуществовать власть с подобным уровнем идиотизма в теоретическом базисе? Не могла. И потому социализм всегда паразитирует на здоровом теле капитализма, о чем мы уже говорили и приводили примеры.

Вывод: идеологическая диктатура всегда ведет к уплощению мышления и резкому снижению совокупного интеллекта нации. Развивает мозг только самостоятельное решение задач. То есть экономическая самостоятельность населения в социальном пространстве. А для этого оно должно быть свободным.

Свобода есть то, что делает из подданного — гражданина, а из забитого примата — человека.

Глава 4

Мы рождены, чтоб Кафку сделать былыо

Любители фантастики знают его как фантаста. Любители философии — как философа. А историки литературы, быть может, вспомнят, что он — детский писатель. Все это — правда. В славные оттепельные шестидесятые Игорь Маркович Ефимов начинал свою литературную деятельность именно как детский писатель. И в Союз писателей был принят за серию детских повестей и роман «Смотрите, кто пришел!»

Если вы интересуетесь писателями-шестидесятниками, то наверняка нароете, что Ефимов принадлежал к литературной группе «Горожане», но по сравнению с другими писателями этой группы «придерживался более традиционных эстетических установок, ориентируясь на глубину психологической разработки характеров персонажей и внятное описание подробностей жизни и быта своих современников». Однако, как отмечают биографы, «философские аспекты прозы интригуют Ефимова больше, чем языковые, и в конце концов в 1970-е он начинает писать и публиковать на Западе под псевдонимом Андрей Московит работы чисто философского свойства…» Действительно, Ефимов — автор целого ряда философских произведений.

Заметна также и фантастика Ефимова. Он писал ее как в СССР, так и после эмиграции в США в 1978 году. В Союзе, например, написал роман о выходе из-под контроля человека аппарата, стирающего память, а в Америке — роман «Архивы Страшного суда» об изобретении, которое позволяет воскрешать мертвых. В общем, весьма многогранный писатель.

Но одна книга у Ефимова стоит особняком. Это не философия, не детская литература и не фантастика. Эта книга об экономике. Точнее, о ее отсутствии…

Дело в том, что Ефимов родился в том самом 1937 году, в котором не успели родиться десятки тысяч наших неживущих соотечественников, поскольку их отцы были арестованы и расстреляны. Такая была у Сталина демографическая политика. Ефимову повезло: его отец-военный был арестован и расстрелян после той ночи, в которую был зачат Игорь, пронесший через всю жизнь клеймо ЧСВН (член семьи врага народа). Но «вражёнку» повезло: он закончил школу, когда Сталин ушел туда, откуда пришел в наш мир, — в ад. Это позволило Игорю поступить в Ленинградский политех и в 1960 году закончить его. Какое-то время Ефимов работал инженером в НИИ газовых турбин и даже преподавал в институте. То есть в писательство он пришел не пустым, а с определенным багажом знаний за плечами и систематизированным мышлением.

Такое бывает. Наиболее интересные «инженеры человеческих душ», как при Сталине называли писателей, получаются из людей с высшим техническим или естественным образованием. Никогда не слышали про такого писателя и бывшего инженера Александра Никонова? Если нет, я вам завидую — у вас впереди столько чудных открытий и истинного удовольствия от чтения его замечательных книг!..

Работа в советской прикладной науке, а также знакомство с производством и позволили Игорю Ефимову написать книгу, которую он никогда не смог бы опубликовать в СССР, но опубликовал в США. Она называется «Без буржуев» — о попытке построить экономику без экономики, то есть создать общество, в котором производить что-либо невыгодно, поскольку из процесса производства исключается интерес к результату, а в принцип жизни вводится равенство, то есть нивелировка, усреднение материального положения низового класса (класса номенклатуры уравниловка не касалась, он всегда пользовался привилегиями):

«Сразу по окончании института мне довелось работать на экспериментально-промышленной турбинной установке.

У меня в подчинении находилось полдюжины механиков, получавших от 130 до 180 рублей — в зависимости от присвоенного им разряда. Лодырей среди них не было, но по способностям, по умелости, по изобретательности они очень отличались друг от друга. Двое (одному 25 лет — 4-й разряд, другому 58–5-й разряд) были способны после подробного объяснения добросовестно выполнить простейшую слесарно-сборочную работу — не больше. Двое других научились управляться с довольно сложными приборами, кроме слесарного дела, вскоре овладели токарным, сварочным, фрезерным, электромонтажным, так что мне не надо было с каждой мелочью бегать на заводик, обслуживавший нашу лабораторию, выклянчивать специалистов — все могли сделать свои. Еще один, ходивший за старшого благодаря огромному опыту, был не только отличным исполнителем, но и незаменимым советчиком. (Разряд у него был самый высокий, и получал он больше других.) Шестой механик был настоящий «Кулибин», неистощимо изобретательный, с острым инженерным умом, но, волею судеб, с неполным средним образованием. Получал он всего лишь по 4-му разряду.

Каждый раз, думая над тем, кому поручить то или иное задание по установке, я прикидывал сначала — нельзя ли тем, неспособным. И чаще всего понимал — нельзя. Не справятся. Или справятся, но под строгим присмотром. Так что волей-неволей основной воз тянули на себе четверо других. Неспособные же, оставаясь незагруженными, либо сидели без дела тут же, на глазах у остальных, либо мастерили какие-нибудь поделки для дома, например, поварешку из нержавеющей стали или карниз для оконной шторы. Потом два раза в месяц все шли к кассе и получали примерно одинаковую зарплату. Как я ни бился, мне не удавалось преодолеть эту несправедливость».

Каковую несправедливость социалисты как раз называют справедливостью. В самом деле, человек же не виноват, что он неспособный! Ведь он же старается! А неспособность работать — та же инвалидность… Впрочем, не буду перебивать Ефимова:

«Однажды мой «Кулибин» предложил и собственными силами сделал для всей установки непредусмотренную проектом систему автоматического отключения топлива при аварийном скачке температуры газа. Случилось так, что через две недели такой скачок произошел — аварийно отключился компрессор, подававший к турбине сжатый воздух, и температура стремительно полезла к предельно допустимым 750 °C. Если бы система защиты не была вовремя смонтирована, двухмиллионная установка сгорела бы в мгновение ока. На этот раз я с чистой совестью написал в графе «Экономический выигрыш от рацпредложения» — 2 миллиона рублей. «Кулибину» выплатили 25 рублей премии, но в следующий месяц он снова получил свои 140 наравне с изготовителями поварешек. Естественно, его изобретательский пыл угасал с каждой такой историей.

Иногда возникает впечатление, что вся система оплаты труда подчинена одной главной цели: не допустить, чтобы вознаграждение обнаружило и отразило существующую между рабочими разницу в умелости, трудолюбии, аккуратности, энергии, целеустремленности, в человеческой одаренности к труду. Повсюду в цехах висят лозунги, призывающие равняться на передовиков, но для бухгалтерии передовик — всегда больное место. Она еще соглашается терпеть его до тех пор, пока есть надежда подтянуть до его уровня 10–20 других и тогда уже произвести официальное увеличение нормы для всех. Допустить же, что кто-то в силу природных способностей и энергии может вдвое успешнее справляться с работой, пойти на дифференцированный подход и платить ему вдвое больше — на это никто и никогда не согласится».

Потому что это противоречит самой социалистической системе, в идеологическом фундаменте которой лежит идея равенства людей, рас, полов… Системе, построенной на вере в могущество человеческого разума, который в состоянии управлять экономикой. Благими намерениями, как известно, вымощена дорога в ад. Давайте же в этот ад спустимся и посмотрим, как он функционирует.

Если посмотреть на график выпуска продукции советской промышленностью, мы увидим, что он имеет какой-то странный вид: в первой декаде квартала выпущено 10 % продукции, во второй — 30 %, в третьей — 60 %. Это называется штурмовщина. В современной России уже умерла четверть людей, знавших это слово, еще четверть прочно забыла его смысл, а четверть никогда и не слышала — в силу молодости. Однако штурмовщина была неотъемлемой частью плановой экономики, без которой она функционировать не могла. Я рассказываю это лишь для только что упомянутой последней четверти населения, из которой рекрутируются юные мечтатели о былой могущественной державе, что потеряли их незадачливые родители. Поскольку не было никогда такой державы — мощной и богатой. А была страна повсеместного обмана и двоемыслия, введенного в саму ткань красного бытия.

Как-то я спросил своего отца, недовольно бухтящего по поводу положения дел в современной России и противопоставляющего ее Совдепии:

— А ты помнишь, почему нельзя было покупать продукцию, сделанную в конце месяца?

Он замолчал. Глаза ушли вверх и влево. Значит, начал вспоминать.

Как быстро все забывается!.. Как быстро все покрывается склизкой пленкой мифологии!..

Ничего, напомню.

Фабрика «Красный октябрь» по плану должна выпустить в месяц 778 пианино. При этом в последней декаде месяца она выпускает 330 и радостно докладывает наверх о том, что им удалось улучшить ритмичность выпуска. Что же тогда раньше было, до «налаживания ритмичности»? И почему все советские заводы и фабрики большую часть продукции выпускали в последние дни?

Потому что «план — закон». Необходимо выполнить его кровь из носу! Ради этого можно выкрутить руки ОТК (отдел технического контроля), заставив шлепать штамп качества на заведомо бракованную продукцию. Можно выгнать в ночную смену рабочих, можно закрыть глаза на тысячи нарушений… Главное — выпихнуть с завода положенное количество изделий. Главное — отчитаться.

Вот вам одна анекдотичная, но реальная история выполнения плана…

29 декабря 1970 года. Электромеханический завод, выпускающий холодильники. План, как всегда, не выполнен — почти на 15 %. И, как всегда, напечатаны грамоты за перевыполнение плана, заготовлены красные переходящие знамена и вымпелы. До Нового года — двое с небольшим суток. Что делать? Что и всегда! Выполнять план!

Объявляется штурм. Трехсменная работа. Все начальство в цехах. И партийное начальство тоже в цехах. Ведь партия заботится о народе, а народу нужны холодильники! Люди в мыле собирают холодильники, не докручивая винты и гайки. И вдруг на складе заканчиваются моторы. Что же делать? Выполнять план!

Будем собирать без моторов!.. Собирают без моторов, ОТК безропотно принимает, и все равно ясно, что не успевают к 31 декабря. Что же делать? Выполнять план! Народу нужны холодильники!

На заводском дворе стоят бракованные холодильники. Их уже тронула ржа, они стоят там давно. Их быстро вносят в цеха, пятна подкрашивают и сдают на склад готовой продукции. ОТК принимает. Но холодильников там не так уж много, даже с ними до плана не хватает. Что же делать? Выполнять план! Народу нужны холодильники!

Дирекция мобилизует все грузовые автомобили и рассылает по домам заводчан, собирают у рабочих с кухонь холодильники, предварительно выкинув оттуда продукты, и везут на склад, регистрируя как готовую продукцию.

За полчаса до полуночи последний холодильник в государственные закрома сдан, премия выписана, все поздравляют друг друга со славной трудовой победой. Награждают победителей социалистического соревнования, представитель райкома жмет руку директору. План выполнен и даже немного перевыполнен — на 1,2 %. Директор получает орден Красного Знамени, работники завода — премии и прогрессивки. Если страна будет и дальше развиваться такими темпами, товарищи, то к 1980 году, глядишь, и вправду коммунизм наступит!..

В январе работникам завода раздадут их холодильники обратно, выкинут со склада совсем уж явный брак, дождутся моторов и поставят их. Но весь Советский Союз знает: продукцию, выпущенную в конце месяца, покупать нельзя: сплошной брак. А поскольку большая часть продукции выпускается в конце месяца…

Весь Советский Союз — сплошная фикция. Огромные показатели по производству (которыми по сию пору гордятся красно-коричневые, упрекая сегодняшнюю Россию в том, что она никак не может догнать СССР по этим показателям), а носить нечего, купить нечего, жрать нечего. Потому что — плановая экономика. То есть продукцию делают не для людей, а для отчетности. Работают не на результат, а на показатели.

Пылесосы «Вихрь» выпускал завод «Бытмаш» в Мелитополе. Спросом они не пользовались, в магазинах пылесосы эти не брали, потому что были они паршивые. Но завод продолжал исправно их штамповать, потому что план — закон. В результате к 1976 году на торговых складах по всей стране скопился двухгодичный запас таких пылесосов!

Инженеры ленинградского завода «Электрокерамика» разработали усовершенствованные разрядники. Они были легче и дешевле в производстве, чем прежние. Но в производство новое изделие не попадает, потому что дешевое и нематериалоемкое — план на нем выполнить сложно. Так как плановая экономика принципиально антиинновационна, она обречена на застой. Именно поэтому словом «застой» называют целую эпоху в истории СССР…

Если ты у себя на заводе внедряешь новые станки или новую технологию, это может грозить тебе ухудшением показателей по росту фондоотдачи. Что такое фондоотдача? Это показатель такой, который получается делением суммы валовой продукции завода в рублях на стоимость основных фондов завода, куда входят станки, здания… Поскольку Советский Союз не должен топтаться на месте, а должен ускоренными темпами строить материальную базу коммунизма, его показатели должны расти. В том числе и фондоотдача. Логично? Но если директор завода закупит и установит новое, прогрессивное оборудование, стоимость его фондов вырастет, в знаменателе дроби увеличится число, а общий показатель, соответственно, ухудшится. И наоборот — чем хуже и древнее у тебя станки, тем лучше показатели фондоотдачи: в знаменателе цифра-то уменьшается с каждым годом, поскольку древнее оборудование дешевеет. Коммунизм все ближе и ближе…

Именно поэтому до семидесятых годов Рижский завод поставлял на пивные заводы СССР котлы образца 1932 года. Я сам учился в Московском институте стали и сплавов в восьмидесятые годы. И на производственных практиках наблюдал на заводах оборудование, полученное из Германии по контрибуции, оборудование тридцатых годов, и знал, что это еще неплохо, поскольку кое-где оборудование было даже дореволюционное. На одном из металлургических заводов, например, до самой смерти советской власти стояла паровая машина с крейсера «Аврора». Символично!

А помните советские лампы дневного света? Длинные такие трубки? Они все время мерцали и трещали. Знаете, почему? Потому что плановая экономика. В СССР было два типа пусковых дросселей для этих ламп — хорошие и плохие. Хорошие делали в белорусском городке Лида, плохие — в Тернополе. Тернопольские трещали и гудели. Белорусские работали надежно и бесшумно, а кроме того, имели втрое меньшую трудоемкость и вдвое меньшую материалоемкость. То есть были прогрессивнее. Но именно выпуск плохих тернопольских дросселей было запланировано резко нарастить. Потому что с ними план выполнить проще — они затратнее.

Плановая экономика принципиально затратна. Это значит, что если капиталист стремится сократить расходы на производство, то социалист их специально наращивает. Потому что расточительность выгодна для плана.

Живой пример от бывшего производственника Игоря Ефимова. Иркутский трест «Строймеханизация» поставляет СМУ «Иркутскжилстрой» строительную технику. Чем дольше простоят бульдозеры треста в строительно-монтажном управлении, тем больше безналичных рублей управление переведет тресту. Поскольку план исчисляется в рублях, тресту выгодно сдавать в аренду побольше техники. Поэтому за отчетный год в СМУ без дела простояло техники на 3666 машиночасов, за которые СМУ добросовестно перечислило деньги тресту. Таким образом, трестом производственный план, а также план по росту производительности труда были выполнены.

А какая выгода СМУ, которое перевело тресту деньги? Ну, так они тоже выполнили план — освоили фонды! Это тоже давно забытое советское выражение — «освоить фонды».

Освоить фонды — значит, потратить выделенные тебе государством безналичные рубли. То есть план по тратам. Не выполнил план, не сумел освоить выделенные фонды, тебе их на следующий год срежут! Поэтому водители грузовиков в СССР частенько просто сливали солярку в придорожную канаву, будучи не в состоянии всю выжечь. А не растратить нельзя — фонды срежут!

Вопрос: не жалко ли тресту было переводить в управление деньги ни за что? Ответ: не жалко. Потому что безналичные рубли — не деньги. Это мираж, который нельзя материализовать. Не деньги, а тени. В Советском Союзе было такое чудесное народное хозяйство, что без нескольких параллельных денежных единиц не обойдешься. Были наличные рубли для населения. Были так называемые «чеки» магазинов системы «Березка». Были карточки и талоны на продукты, которые подкрепляли наличные деньги. И были безналичные рубли, которыми распоряжались предприятия и которые нельзя было обналичить для повышения зарплаты работникам или купить на них что-то нужное самому предприятию, потому что негде было купить: не было свободного рынка. Для того чтобы один завод мог что-то «купить» у другого, сначала необходимо было выбить через Госплан фонды. То есть даже не разрешение на покупку для покупателя, а обязательство продавцу поставить такому-то заводу то-то в таком-то количестве. И если ты выбил фонды, то есть некое предприятие обязали поставить тебе продукцию, еще не факт, что ты ее получишь. Потому что дефицит: огромная часть продукции в СССР числилась только на бумаге, как случае с описанными выше холодильниками.

В общем, план — закон. Это святое. Поэтому если у вашего управления недовыполнение плана, вам нужно позвонить и попросить трест прислать пару машин, чтобы они у вас постояли для плана. Если машины неисправны, их можно даже не перегонять. Просто оформить все в бумажном виде — ты мне как бы машины дал, а я тебе «как бы деньги» безналичные перевел. Обменялись бумажками, выполнили план.

Так жила вся страна.

Друг упомянутого выше производственника и писателя Ефимова — инженер-электрик — однажды рассказал ему историю, как на его стройке выполнили квартальный план по расходу электроэнергии:

«Включили без всякой нужды на круглосуточную работу все, какие у них были, насосы и компрессоры с электроприводами. Рев поднялся невероятный. Вдруг на стройку является представитель районного «Мосэнерго». Прораб был страшно смущен, но потом заметил, что и гость в изрядном смущении. Оказывается, и его контора ломает голову над тем, как выполнить план по выдаче электроэнергии потребителям. Не может ли стройка взять у них за оставшиеся дни побольше киловатт-часов? Обрадованный прораб приказал вдобавок к насосам и компрессорам включить все прожектора, и под их круглосуточным сиянием, под вой работающих вхолостую машин обе организации смогли с честью выполнить свой план и получить причитающуюся премию».

Юные любители примитивно-уравнительной справедливости, грезящие Советской державой, могут сказать:

— А не надо по деньгам и затратам план измерять. Надо по реальным делам! Выкопали бульдозеры яму — вот и результат работы.

Какие вы умнички! Вас бы в Госплан… Только и в Госплане не дураки сидели. Опытные экономисты честно пытались выжать из этого ублюдка — плановой экономики — все, что он может дать. И ничего не получалось. Вводят, допустим, исчисление плана не по затраченным/полученным виртуальным рублям, а по реальной работе — ну, например, учитывают не бумажные перечисления виртуальных рублей, а завершенные этапы строительства. И что? Думаете, лучше становится?

Строители ведь тоже не дураки. Едва ввели эту систему, они начали делать только самые дорогостоящие работы — котлован вырыть, бетонные блоки смонтировать на нулевом цикле. А всякую мелочовку, с которой возни много, — полы залить, провода протянуть — оставляли на будущее. На потом. В результате по всей стране развернулся так называемый долгострой (еще один позднесоветский термин) — сотни и тысячи начатых и заброшенных объектов. Фундамент и стены без крыши — эти неоруины украшали (и до сих пор украшают!) города и веси одной шестой части света.

Плановая экономика не работает — вот главный закон плановой экономики…

— Но ведь можно было придумать какой-нибудь такой более совершенный план, чтобы учесть все это! — возразят люди юные и не нюхавшие советских онучей.

И это проходили. Придумали план сдачи готовых объектов. Тогда строительный трест расписывает годовой план в сотню объектов по кварталам. Первый квартал — 10 объектов, второй — 10 объектов, третий — 10 объектов, четвертый — 70 объектов. Ясно, что четвертый план будет сорван. Но как рассуждает трест? Если уж и суждено сорвать план, сделаем это один раз в году, тогда останемся без премии только один раз, а не четыре.

Не работает она!..

Одной из проблем СССР была низкая производительность труда, сильно отстававшая от развитых стран. Решили ее поднять. Придумали план по росту производительности труда. Предприятия на бумаге исправно этот план выполняли, показывали рост. А люди бежали от советского продукта, который характеризовали выражением из анекдота «во-первых, говно, во-вторых, мало».

Как подсчитать производительность, например, в строительстве? Разделить стоимость объекта на число людей его строивших. Хотите поднять производительность? Для этого не нужно сокращать лишних людей, как сделали бы в нормальных странах, где есть экономика. В СССР вообще уволить человека сложно, потому пьяницам и алкоголикам — раздолье, ибо провозглашен тезис всяческой заботы о трудящемся. Если этот трудящийся выходит на площадь с требованием хлеба и реформ, его, конечно, скосят из пулемета. Но если он просто пьет и не возбухает на правящий класс, ему — всяческое снисхождение… Так вот, для того чтобы советскому плановику повысить показатели по производительности труда, нужно просто увеличить стоимость здания. Брать более дорогие материалы — мрамор вместо плитки, более дорогой кирпич. Помните, я писал про затратную экономику? Она предполагает перманентный перерасход материалов без всякой практической нужды — только ради бумажных показателей. Собственно, ради «показателей» работает вся страна. А не ради потребителя или, иными словами, рынка.

Почему в СССР я никогда не видел сгущенного молока без сахара? Потому что с сахаром выпускать выгоднее — дороже и проще выполнить план в рублях…

Почему гречка в СССР была дефицитом, хотя в магазинах гречневая крупа продавалась дороже готового хлеба? Потому что колхозы сокращали ее посевы: урожайность гречки невысока, и лучше засеять поле другой культурой — так проще выполнить план по валу…

Почему металлургическому заводу невыгодно выпускать облегченные экономичные стальные профили? Потому что у него план в тоннах!..

Почему строителям выгоднее взять металл потолще, хотя вполне можно обойтись тонким? А у них тоже план по валу…

Почему на Харьковском моторостроительном из 200-килограммовых болванок делают 30-килограммовые детали? Потому что в себестоимость готового продукта входит стоимость тяжелой болванки. Уменьшишь себестоимость за счет более дешевых заготовок — не выполнишь план по реализации, исчисляемый в рублях.

И это происходит не только в Харькове. Как с тревогой писала «Правда», для изготовления двигателей «металлурги нередко поставляют болванки, при механической обработке которых 90 % ценного сплава идет в стружку».

На машиностроительный завод имени Воровского приходят шасси автомобиля ЗИЛ-130, укомплектованные бамперами, комплектом ручных тормозов и кронштейнами запаски весом почти в центнер. Все новенькое! Свежепокрашенное!.. И все это с шасси снимается и отправляется в металлолом. Потому что заводу имени Воровского требуется голое шасси. Отчего бы тогда не сэкономить, заказав у ЗИЛа шасси без доп-оборудования? А оттого, что у обоих предприятий план: чем выше себестоимость комплектующих, тем легче выполнить план в рублях.

Поскольку завод зависит не от потребителей своей продукции, а от плана, он вообще может гнать продукцию, которая никому не нужна. Как, например, это делал один из заводов Министерства электротехнической промышленности: он выпускал в невероятных количествах выпрямители, которые просто некуда было девать, но за их счет перевыполнялся план по производству. Но ведь есть еще и план по реализации! Его-то как выполнить? А очень просто — потребителям выпрямители навязывались в нагрузку. «Торговля с нагрузкой» — еще один чудесный термин времен Совка. Официально она была запрещена. Но повсеместно практиковалась, поскольку потребитель знал: не возьмет неликвид — не получит нужного. Поэтому вместе с дефицитными двигателями завод впаривал потребителям и выпрямители. Которые тот какое-то время хранил, а потом списывал. То есть выкидывал.

Еще пример. «На Челябинском кузнечно-прессовом заводе сконструировали диск автомобильного колеса, который легче, прочнее и дешевле прежнего. Завод стал выпускать новые диски и лишился 3,6 млн рублей прибыли, снизились его поощрительные фонды. Самое же поразительное, что пострадал и автомобильный завод, который получил эти диски. Снизилась стоимость автомобиля, и, следовательно, оказалось под угрозой выполнение автозаводом плана в рублях» («Литературная газета» 03.08.1977).

А помните, как гонялись во времена СССР за хлопчатобумажными носками и рубашками, в то время как прилавки были завалены нейлоном? Виноват в этом был план, поскольку себестоимость х/б рубашки в производстве 6 рублей, а нейлоновой — 15 рублей. Директор ленинградского швейного объединения «Рассвет» признавался, что если его фабрика перейдет на выпуск рубашек, пользующих спросом у населения, она недовыполнит годовой план на 16 миллионов рублей. А за это по головке не погладят.

Ефимов нашел очень точную аналогию всему происходящему — спорт. В спорте и в экономике может быть только один критерий качества — результат: выиграла твоя футбольная команда или проиграла в конкурентной борьбе с другой командой. А в СССР между предприятиями конкуренции не было и быть не могло по определению. В таких условиях приходится определять успехи команд по косвенным показателям — быстроте бега спортсменов, длительности и регулярности тренировок, точности передачи пасов… А результата нет.

Его просто не могло быть у советской экономики, не «заточенной» на результат.

Теперь два слова о колхозах. Вспомним слова незабвенного Никиты Хрущева, которые он произнес на одном из Пленумов ЦК КПСС: «Товарищи, посмотрите на карту. Наша страна занимает одну шестую часть суши земного шара. И нам негде, оказывается, зерновых, картошки и кормовых культур посеять с таким расчетом, чтобы обеспечить потребности народа. На карте мира Голландию пальцем всю закроете, а мы у нее вынуждены закупать мясо и сливочное масло». Партии пришлось даже принимать специальную «Продовольственную программу», а также выдумывать разные фантастические проекты типа кукурузы и целины, чтобы попытаться (правда, безуспешно) накормить население.

Хрущев был тогда гневен. Но точно так же он гневался, когда ругал писателя Федора Абрамова, опубликовавшего в «Неве» документальную повесть, отвечавшую на хрущевский вопрос. И, видно, не сильно понравился Хрущеву ответ, раз он уволил главного редактора «Невы», а писатель Абрамов подвергся травле.

Что же в ней было такого, в этой повести? А был рассказ о том, как партия рулит сельским хозяйством.

В бюрократической стране (а правящий класс в СССР есть бюрократия в самом чистом, рафинированном виде) любая деятельность производится не для людей, а ради отчета. Поэтому утром в колхоз звонят из райкома партии и велят заготавливать силос. Председатель отвечает, что сейчас по сухой погоде важнее сена накосить. В ответ ему читают лекцию о важности сочных кормов в сельском хозяйстве. Потом следует второй звонок. Председатель держится. Третий звонок из райкома уже с угрозами: «Как прикажешь расценивать твое упрямство? Саботаж? Или головотяпское непонимание основной хозяйственной задачи?»

В результате председатель получаёт выволочку по партийной линии: «За политическую недооценку силоса как основы кормовой базы колхозного животноводства председателю колхоза «Новая жизнь» коммунисту т. Мысовскому А. Е. объявить строгий выговор…»

Он скрипит зубами и сдается — перебрасывает людей на силос. А когда силос заготовлен, начинаются дожди и председатель мечется по избам, упрашивая колхозников спасти гибнущее сено. Люди вяло отбрехиваются: они устали от вечной начальственной тупости. Итог: сено погибло, но райком отчитался за перевыполнение сроков по заготовкам силоса.

Один литературный критик, писавший об этой повести, вспоминал: «Не случайно на Кавказе один из армейских офицеров соглашался стать председателем колхоза, как он заявил, только при одном условии: чтоб райком партии три года мне не помогал…» Но добиться этого практически невозможно: тонкие нити красной руководящей плесени везде.

Правда, иногда, в редчайших случаях, вдруг случается невероятное — поток руководящих указаний партийных органов, управляющих ростом пшеницы, затихает, разбиваясь о широкую спину орденоносного председателя. И тогда случается чудо. Это очень опасное чудо! Потому что оно слишком уж наглядно демонстрирует порочность планового социалистического хозяйства.

Вот как это происходит. Обычно в полном соответствии с бюрократически-начетническим принципом ведения хозяйства работа сельских механизаторов оплачивается поэтапно — в зависимости от количества вспаханных гектаров. Качество вспашки — дело тонкое, проще оценить количество. Вспахал много — передовик. Поэтому урожай при социализме убогий, а показатели хорошие. Но иногда, когда нужен рекорд именно урожайности, власти идут на смелый эксперимент — оценивают работу механизаторов не по промежуточным этапам, а по конечному результату. Не по скорости бега футболистов, а по выигранному матчу.

Таким аккордным бригадам выделяется самая новая техника, количество поломок в которой будет минимальным, и их не контролируют по мелочам. И тогда люди вдруг начинают работать всерьез. Вот что пишет об этом «Литературная газета» (1977 год): «Нивы пятой («аккордной») бригады не спутаешь с другими: каждый квадратный метр обработан добросовестно и аккуратно. Никто не позволит себе погнать комбайн по жнивью, лишь бы как-нибудь убрать хлеб, никто не оставит и огреха при вспашке. Урожайность с гектара, затраты труда у Череповой и у соседей не сравнить!»

Сравнить, впрочем, можно — у бригадира Череповой урожай почти в два раза выше, чем на соседних полях. Черепова поэтому Герой социалистического труда. Почему бы Советской власти не применить такую систему во всем сельском хозяйстве? А потому что Черепова отсекает все райкомовские команды. И поскольку она Герой труда, специально, как Стаханов, выращенный в тепличных условиях для примера и газетных передовиц, ей такое нахальство прощается. А что будет, если все колхозы станут самостоятельными? Чем же будет заниматься «руководящая и направляющая»? Класс номенклатуры, который, как зараза, проник во все поры социального организма, чем будет заниматься? Кому он будет нужен, если народ станет управляться без него да еще выдавать вдвое большие урожаи?

Да и зарабатывают колхозники в аккордной бригаде Череповой слишком много. Непорядок, когда комбайнер получает больше секретаря райкома! И куда колхозникам деньги девать? Секретарь райкома получает продуктовый паек. А народ не получает. И у него могут возникнуть неправильные мысли: а зачем нам деньги, на которые нечего купить? И почему секретарь райкома, который ничего не делает, кушает сытно, а те, кто делает дело, вынуждены терпеть нужду? Если мы нацелим людей на работу не на показатели, а на результат, то есть на рынок, зачем тогда революцию делали? Это уже покушение на систему!.. Да и невозможно советское хозяйство нацелить на людей (на рынок), ведь промышленность советская работает большей частью не на товар для личного потребления, а на гаубицы, которые конечному потребителю не продашь. Такую индустриализацию товарищ Сталин построил, а другой у нас нет. Тут всю систему менять надо — половину промышленности вообще закрывать за ненадобностью. Нет, ну его, пусть все будет по-старому…

Кстати, о гаубицах… Виктор Черномырдин однажды рассказал, как на излете обанкротившейся советской власти он в составе комиссии приехал на завод союзного значения. Завод стоит. Зарплаты не платят. Квалифицированные рабочие разбегаются. Директор, встретивший черномырдинскую комиссию из Москвы, бьет себя кулаком в грудь:

— Дайте денег! И тогда я выплачу долги по зарплате, под свое директорское слово снова соберу старые кадры, которые еще далеко не успели убежать, и мы запустим завод! Люди вновь почувствуют себя нужными, а не торгашами-челночниками. Будем давать продукцию!

— Какую продукцию? — спросил Черномырдин.

— Нашу. Гаубицы.

— Да у тебя весь двор заставлен гаубицами! — воскликнул Черномырдин, обозрев из окна территорию завода, сплошь заставленную пушками.

— А это потому что армия не берет! — пожаловался директор.

Черномырдин обернулся к присутствовавшим в комиссии генералам:

— Почему не берете?

— А не нужно нам столько. У нас этих гаубиц — с войны еще немереные запасы. Куда их девать?..

Но мы отвлеклись. Вернемся к селу и руководящей роли коммунистов. Если вы думаете, что быть рекордсменкой товарищу Череповой приятно и безопасно, то сильно ошибаетесь. Поскольку даже не представляете, какую ненависть эти самостоятельные люди, игнорирующие «руководящие указания партии», вызывали у партократов. Им порой проще было избавиться от передовика, затолкать его в тюрьму, чем отвечать на вопросы, почему в одной бригаде урожайность выше, чем в другой, в два раза. А ведь порой урожайность была выше не в два, а в двадцать раз. Это не преувеличение. В 1972 году хлебороб Иван Худенко добился организации экспериментальной бригады на принципах аккорда — то есть получать они должны были по конечному результату. То есть по-капиталистически. И в первый же год его бригада собрала в Казахстане урожай, превышающий среднереспубликанский в двадцать раз. Ужасная неприятность!

И через год бригады не стало — ее распустили, а Худенко, чтобы его голос не был слышен, посадили на шесть лет по сфабрикованному обвинению. Хлебороба защищали видные экономисты, газетчики. Тщетно. Со стороны партаппарата это был типичный рецидив старорежимно-общинной психологии — задавить выскочку, пусть не высовывается. Нечего светить наши недостатки своими достижениями…

К счастью для системы, таких выскочек было немного. И потому, кроме редких газетчиков, пишущих о передовиках, никто не задавался вопросом, почему совхоз «Красносельский» во Владимирской области выдает вдвое больше урожаи, чем соседи? И почему племзавод «Ведрич», что под Гомелем, сена с гектара собирает 67 центнеров, а его соседи только 20?.. А потому что указанные хозяйства — полукапиталистические (или на четверть капиталистические) флуктуации в безбрежном море социалистической бесхозяйственности, где нет заинтересованности в результатах труда, а есть непрерывный контроль со стороны партии за его процессом — ради которого все и затевается. Ну, а продукт этого процесса люди вынуждены носить и есть, проклиная всё и вся.

Перед райкомом и обкомом стоит задача — отчитаться о севе. Поэтому с весны партийные органы начинают бомбардировать колхозы требованием раннего сева. Но на Алтае, например, июнь обычно засушлив. И есть смысл дождаться, пока взойдут сорняки, запахать их, а уж потом сеять пшеницу. Тогда зерна, посеянные в конце мая, переживут сухой июнь, а в июле, когда ростки больше всего нуждаются во влаге, получат ее от июльских дождей. И не будут задавлены сорняком. Получится неплохой урожай.

Однако партия каждый год приказывает сеять пораньше. Потому что райкомам нужны передовицы в газетах и победные сводки, ибо там сидят чистые бюрократы. Область взяла на себя повышенные обязательства — произвести досрочную распашку. Дело председателя колхоза — подчиниться. Противиться руководящим указаниям райкома означает пойти против линии партии и самой Конституции, согласно которой руководящей и направляющей силой в Советском обществе является компартия.

…У советского колхозника два врага — компартия и мелиораторы. Партия вредит селу и народу своими ценными указаниями часто и по-мелкому. Мелиораторы редко, но по-крупному. Их задача — улучшить землю. Но поскольку они, как и все прочие в стране, работают не на результат, а на процесс, то есть ради показателей, их деятельность наносит вреда порой больше, чем пользы.

Предновогодний номер «Литературной газеты» 1975 года рассказывает, как это происходит, на примерах: «…что требует осушения — не осушается, что не нуждается в осушении — сушат… В лесу на болоте морока: пни, коряги, техника вязнет, а на холмах и чистенько, и сухо — план легче выполнять».

Когда я был школьником, очень любил читать «Крокодил», буквально вырос на нем. Родители выписывали мне этот журнал, не ведая, сколь разрушительное воздействие он оказывает на мозг советского школьника. Достаточно почитать этот журнал с годик, чтобы все понять про советский строй и социализм. «Крокодил» бичевал, как тогда говорили, отдельные и нетипичные недостатки, которые кое-где еще у нас встречаются. За этим эвфемизмом скрывалось: «страна катится в пропасть».

1977 год. Я учусь в шестом классе. Читаю фельетон о советских мелиораторах: «Культурные пастбища в Дагестане почти не дают отдачи, хотя на их создание затрачены десять с лишним миллионов рублей». Миллион, по советским меркам, — колоссальные деньги. Зарплата инженера — 120 рублей в месяц. А тут миллионы закопаны в землю. И не просто бездарно закопаны, а так, что земля стала хуже. Скотину на пастбищах, на которых потрудились мелиораторы, кормить уже нельзя. В результате для прокорма скота совхозы вынуждены возить солому за несколько сотен километров.

Ефимов по поводу мелиорации пишет: «Мелиорация, как и всякое дело, доведенное до уровня общегосударственной кампании (как целина, как кукуруза), постепенно утрачивает первоначальную целесообразность и приобретает черты культового действа, требующего от здравого смысла бесконечной цепи мелких и крупных жертв».

Запомните эти слова. Они золотые. Так можно сказать не только о мелиорации. Так можно сказать обо всем, на что обращает внимание и раздувает своей пропагандой партия, — о целине, о космосе, о войне…

А что до жертв со стороны здравого смысла, то эти многочисленные мелкие и крупные жертвоприношения советским людям приходилось совершать постоянно. Это крайне интересно и весьма символично. Поэтому хотя бы об одном из таких ритуальных жертвоприношений я просто не могу не рассказать, ибо оно — квинтэссенция советской логики.

…Мой добрый друг, профессор Нурбей Гулиа в студенческие годы был на целине. «За многие ошибки в жизни я крепко ругал себя, — писал он потом в мемуарах, — но самыми последними словами я обзываю себя за то, что… принял идиотское решение ехать вместе с моей группой».

Ехать на целину студента отговаривала его девушка. Она крутила пальцем у виска: «Ты что, ненормальный, что ли?»

Но советский студент политеха Нурбей Гулиа был плечист и наивен, он решил, что поедет вместе со всеми, не будет выделяться и противопоставлять себя коллективу: раз приняли на комсомольском собрании решение ехать и помогать родине, значит, нужно ехать. Не стоит быть каким-то особым. Однако уже в поезде все его иллюзии развеялись:

«Оказавшись в вагоне, я понял, кто из группы считал себя особым. Все, кто имел хоть какую-то зацепку, не поехал. А кто не имел — опоздали, сославшись на поломавшийся автобус. Поехали только простодушные идиоты…»

Судьба словно пыталась остановить студента. В Махачкале он с товарищем отстал от своего состава из теплушек, на котором студентов, как скот, везли в Казахстан:

«Никогда не забуду наш с Максимовым бег вдогонку уходящему товарняку. Он продолжался, наверное, полчаса. Еле-еле мы запрыгнули на площадку заднего вагона, подхватываемые такими же опоздавшими, и пробыли там до ближайшей стоянки. Потом нашли свой вагон и встретились с товарищами, которые весело сообщили, что они нас уже не ждали. Господи, почему я не упал при этом беге и не вывихнул ногу! От Махачкалы я бы за день добрался до Тбилиси на попутных машинах или зайцем на пассажирских поездах, но целинная чаша меня бы миновала!»

Еще по дороге на целину Гулиа чуть не погиб, то ли заразившись, то ли отравившись чем-то:

«Я, весь дрожа, еле добрел до нар и лег прямо на доски. До этого, сходив в туалет, я обнаружил, что уже хожу с кровью.

— А ведь ты подохнешь, наверное! — внимательно посмотрев на меня, сказал мой приятель Витька Галушкин…»

По счастью, парень выжил и даже принял участие в целинных работах, на которые партия сгоняла людей со всей страны, ибо это было — священное ритуальное действо, великое камлание на урожай. Из-за которого Гулиа, правда, чуть не вылетел из института, ибо кощунствовал вместо того, чтобы приносить жертвы здравого смысла на красный алтарь героизма:

«Копнитель-бункер, этакий куб, размерами примерно 2,5x2,5x2,5 метра, катившийся на паре колес, прицеплялся сзади к комбайну. В него из тяжелой, казалось, чугунной, трубы, торчащей сзади из комбайна, сыпалась солома и всякая другая труха. По бокам бункера справа и слева были дощатые мостки с перилами для копнильщика. Когда бункер заполнялся соломой, копнильщик, по инструкции, должен был разравнивать ее вилами, потом прыгать внутрь и утаптывать солому ногами, а затем вскакивать обратно на мостки и нажимать педаль. Дно копнителя откидывалось, и кубическая копна вываливалась на поле. Это все теоретически.

А практически уже с первых минут копнильщика всего так засыпало сверху соломой и половой, что он только чесался и отряхивался. При первом же повороте комбайна, труба выходила за габарит копнителя и сбрасывала неопытного, не успевшего пригнуться копнильщика, с двухметровой высоты на землю. Он еще должен был потом догонять комбайн и вскарабкиваться по болтающейся подвесной лесенке снова на свой проклятый копнитель.

В результате никто не хотел работать на копнителе, и вскоре все ушли с этой работы. Копнильщиками нанимали местных женщин (!), которые покорно, за нищенские деньги, выполняли эту тяжелую и опасную работу. Конечно же, никто из них не бросался самоотверженно в бункер и не утаптывал его содержимое под водопадом из соломы и половы, грозящем засыпать копнильщика с головой. Бедные копнилыцицы, посыпаемые сверху трухой, сгорбившись и накрывшись с головой брезентом, сидели на мостках, изредка поглядывая в бункер. Когда он наполнялся, они нажимали педаль и копна, конечно же, не такая плотная, как положено, но вываливалась из копнителя, а днище захлопывалось для набора новой копны.

Но неужели я, изобретатель по природе, мог смириться с таким рабским трудом? Я просто привязал к педали веревку, сам удобно устроился на комбайне, а конец веревки положил рядом с собой. Для комфорта я постелил на комбайне одеяло, лежал и загорал на нем, а время от времени поглядывал: не наполнился ли копнитель? Если он был уже полон, я дергал за веревку, днище открывалось, и копна, точно такая же, что и у женщин-копнильщиц, вываливалась наружу. Но в отличие от несчастных женщин, я не сидел, согнувшись, весь день под водопадом из соломы и трухи на подпрыгивающем, как мустанг, копнителе, а лежал и загорал на удобном большом комбайне.

Честно говоря, я ожидал премии за такое рацпредложение, и на одном из объездов бригадиром Тугаем подведомственных ему комбайнов с гордостью показал управляющему новшество. Но ожидаемой премии не последовало. Тугай побагровел, как боров, испеченный в духовке, и заорал:

— Так что, бабы пусть горбатятся, а ты как барчук загорать тут будешь!

И распорядился снять меня с «поста» копнильщика, а веревку сорвать и уничтожить. Логика Тугая мне осталась непонятной до сих пор. А потом я, подумав, решил: какая же может быть логика у пламенного коммуниста Тугая, которому мозги заменяют инструкции из райкома партии».

Чуть позже, как я говорил, за это рацпредложение, подвергающее сомнению самоотверженность в борьбе за урожай, Нурбея едва самого не принесли в жертву богам урожая:

«На стенке появилось… объявление о собрании партийнокомсомольского актива отделения прямо у нас в амбаре. С утра, когда многие безработные студенты еще лежали на своих нарах, к нам вошли: Тугай, неизвестная дама в кирзовых сапогах, и два местных механизатора.

Дама провозгласила, что есть мнение считать собрание открытым, все пришедшие, подняв руки, проголосовали «за», и фарс начался. Естественно, разговор был только о моем поведении. Как будто в разгар уборочной не было больше дел, чем обсуждать возмутительное поведение студента Гулии, сняв для этого с комбайнов даже механизаторов… Рацпредложение мое горячо обсуждалось. Докладывал, конечно же, сам Тугай:

— В то время как наши женщины в поте лица…»

Потом, по прошествии многих лет, размышляя о сакральной сущности проекта под названием «Целина», Нурбей Гулиа пытался найти в нем хоть какие-то плюсы:

«Мне постоянно приходила на ум крамольная мысль — а нужно ли было вообще «поднимать» целину? Окупятся ли такие колоссальные финансовые затраты, переброс людских ресурсов, сломанные судьбы людей? Кормила же Россия в 1913 году полмира и без всякой целины. В приватных беседах с «бывалыми» людьми — и на целине, и в Москве я получал однозначный ответ: «Не нужно!» Правда, ответ произносился тет-а-тет и шепотом.

А вот на другой, менее глобальный, но более близкий мне вопрос — нужно ли было посылать на целину неопытных студентов со всей страны, я однозначно отвечаю: «Нет!». Не самый худший был наш «призыв» — все идейные, готовые к труду ребята. И что же мы сделали полезного? Скосили малую часть хлебов, которые все равно пропали. Причем за счет совхоза съели столько, что все остались должны не менее чем по тысяче рублей. Кроме того, израсходовали государственные деньги на проезд и обмундирование — телогрейки, сапоги, матрасы, одеяла и проч. Вместо летнего отдыха чуть ли не половина ребят заболела, и все на два месяца опоздали на занятия. А два парня из нашего вагона вообще погибли нелепой смертью. Доходили слухи, что в соседних отделениях совхоза тоже были погибшие…»

Не понимает ничего Гулиа в коммунизме! Все эти мертвые и заболевшие есть священные человеческие жертвы на алтарь «прекрасного далёка», заменяющего в красной религии небесный рай…

А мы, возложив цветы на могилы невольных героев, закончим рассказ об улучшении земель по-советски. От целины далеко отходить не будем. Степь. Совхоз «Советская Сибирь». Испокон веков тут бродили кочевники, гоняя свои стада. И при Советах было овцеводческое хозяйство. Почвы бедные, но овцам травы хватает. Однако партия поставила задачу: накормить наконец народ! Людям нужно зерно! И степь распахивают по приказу партийного начальства, которому сверху спустили план распашки. Заметьте, даже не план по зерну, а план по распашке. Все ради процесса!

Тракторами содрали травяной покров. А дерн, кстати, в степных условиях предохраняет почвы от ветровой эрозии, которая губит землю. В результате на бумаге посевные площади выросли, а по факту земель, пригодных для сева зерновых, стало меньше. Когда тут было овцеводческое хозяйство, оно выходило на рентабельность. А когда стали сеять зерно, совхоз «Советская Сибирь» начал приносить ежегодные убытки на сумму до 400 тысяч рублей, то есть собирают тут урожая меньше, чем сеют. Но разве партию интересует экономическая эффективность? Партию деньги не интересуют, о каких деньгах может идти речь, нам люди важнее! Народ надо накормить! Ни перед какими затратами не остановимся ради святой цели!

Но убыток — не самое страшное. Ибо малый урожай — малая беда. А вот большой урожай — большая беда. Потому что до половины урожая в СССР с полей собрать не могли, и еще примерно половину собранного теряли при перевозке и хранении. Почему? А потому что урожай был ничейным. Он принадлежал «никому» — государству. И потому всем на него было наплевать. Вот как это происходило.

Представьте себе кубанский, украинский или молдавский колхоз, производящий яблоки. Огромный сад, заваленный яблоками. Они лежат на земле и гниют. Они никому не нужны. Ближайшие перерабатывающие заводы забиты, на дальние не отправить — нет тары, грузовиков и бензина. Яблоки сгниют. А колхоз получит премию за перевыполнение плана. Та же «Литературка», которой позволялось ограниченно критиковать советскую действительность, пишет:

«В одной моей бригаде, — жалуется бригадир колхоза имени Мичурина (кстати, Герой соцтруда), — в прошлом году пропало свыше тысячи тонн овощей… 70 тонн сладкого перца «гогошары» так и сгнили в кучах на поле. Никто не хотел их принимать.

В Слободзейском районе положение лучше, чем в других, — там сильнее перерабатывающая промышленность, поэтому гибнет на полях всего лишь 20 % урожая, то есть 40 тысяч тонн. Что же в остальных? Консервные заводы не имеют никаких резервов мощности, так что стоит в период уборки выйти из строя хотя бы одной линии, и все улицы Тирасполя оказываются забитыми грузовиками, истекающими томатным соком. Тем не менее колхозников заставляют, как и всюду, бороться за повышение урожайности, газеты пишут о замечательных починах: добиться урожая 700 центнеров помидоров с гектара, 135 центнеров фруктов. Тут же, рядом с кучами гниющих на поле плодов и овощей, устраиваются собрания по принятию социалистических обязательств — собрать на будущий год еще больше! Сейчас вся Молдавия производит около 800 тысяч тонн овощей, и эту цифру собираются удвоить…

Однажды председатель колхоза, у которого пропадал урожай яблок, решился на преступление: купил тарную дощечку на колхозные деньги у жулика-снабженца. Из дощечки наготовили ящиков; урожай спасли, но дело раскрылось, и председатель попал за решетку».

Для коммунистической партии лучше пусть урожай сгниет, чем какой-то человек получит прибыль…

Люди моего возраста еще помнят, как совграждан насильно (в СССР это иронически называлось «в добровольно-принудительном порядке») заставляли работать на овощебазах — снимали с основной работы ученых и инженеров, врачей и преподавателей и по распоряжению парткома гнали на овощные базы перебирать гниль. Помните? А форму одежды помните? Перчатки, сапоги… Без сапог там никак, поскольку ходить приходилось порой по щиколотку в овощной гнили. Я ходил перебирать советскую гниль, будучи студентом, потом — будучи инженером. Год за годом, год за годом… А потом советская власть внезапно кончилась. А вместе с ней исчезли овощебазы, принудительный труд и гнилая картошка в крафтовых пакетах на прилавках магазина «Овощи-фрукты». Как по волшебству. И теперь пирамидальные кучи гнилой картошки и капусты я вижу только во сне.

О том же самом вспоминает в своей книге Ефимов. Видимо, это архетип, знаковое воспоминание каждого советского интеллигента:

«Теплый апрельский денек. Мы входим в ворота большого московского овощехранилища, расположенного где-то за Беговой улицей. С утра всем сотрудникам института выдали резиновые сапоги, и с первых же минут работы мы понимаем, насколько они здесь необходимы. Ноги просто тонут в гнилом картофельном месиве. Мы работаем в безнадежном бункере — отсюда уже ничего спасти не удастся. Нужно просто выгрести прогнивший картофель, пока он еще не растекается сквозь проволочную лопату, и освободить место для нового урожая. Рядом, говорят, положение чуть получше. Там отобрали несколько ящиков для магазинов. Картошка мелкая, с гнильцой, но и за ней будет очередь».

В последнее время, в эпоху кризиса, я часто, в том числе и по ТВ, слышу странные разглагольствования о том, что «общество, основанное на получении прибыли, порочно», что оно подошло к своему «логическому концу» и «существовать более не может». Поэтому нам (человечеству) необходима «смена парадигмы» — нужна социальная система, которая основана на иных приоритетах — на общественном интересе, например. Но такое общество у нас уже было! Общество, основанное на «других приоритетах», а не на прибыли. Не на личном интересе. Общество без хозяина.

Когда нет хозяина, всем наплевать на все. В том числе на урожай, о котором мы сейчас говорим. Советская пресса каждый год писала об одном и том же, просто примеры год от года были разные:

«Из Одесской области в Москву соленые огурцы отправили в гнилых бочках. Рассол вытек, огурцы испортились…»

«Работники Ростовской оптово-плодоовощной базы грузили капусту, наполняя вагон под самую крышу. В пути, как того и надо было ожидать, нижний слой оказался раздавлен, а верхний сгнил. Следующую партию грузили по правилам, на высоту 1,3 метра, но в вагоны, в которых до этого перевозили минеральные удобрения…»

«Из Смоленска в Ленкорань летят панические телеграммы: «Капусту не заказывали, просим срочно распорядиться грузом». Но Ленкорань не отвечает, а в Смоленской области, где и своей капусты полно, кооператоры сдают прикаспийскую капусту на корм скоту…»

А в это время в магазинах народ давится за капустой.

«Директор завода, отправлявший зимой минеральную воду в неутепленных вагонах, так что заказчик получал одни осколки замерзших и взорвавшихся бутылок, не имеет даже выговора…»

«128 вагонов картошки выслали из Костромы в Астрахань за 1800 км. Они простояли после долгого пути на запасных путях еще 15 суток, после чего оказались заполненными одной гнилью…»

Зачем перевозить за тысячи километров то, что можно купить гораздо ближе? Но в СССР денег никто не считает, потому что денег там не существует. Разве безнал, который нельзя обналичить и направить на иные цели, — это деньги? Это учетная фикция. Как и вся советская экономика, которой на самом деле не существовало. Экономика — второе имя рынка. Нет рынка — нет экономики. Вместо экономики в СССР был муляж, недействующий макет. Дергаемая за веревочки марионетка. Зомби. Название этого экономического муляжа — «народное хозяйство». И вместо денег тоже были муляжи.

Ни экономики, ни денег. В такой абсурдной системе возможно все — пересылать дефицитную скоропортящуюся еду в теплых вагонах на тысячи километров. И при этом испытывать постоянный дефицит подвижного состава. Опять-таки читаем советские газетные вырезки, любовно собранные исследователем абсурда Ефимовым:

«Министерство путей сообщения СССР выполняет план подачи вагонов лесозаготовительным хозяйствам не более чем на 50 %. Древесина, так нужная во всех районах страны, лежит на складах, портится, превращается в дрова. Что толку из того, что тысячи людей рубят ангарский и енисейский лес, сплавляют, выгружают на берег, если он здесь годами гниет?.. Территория складов на лесоперевалочных базах загружена нескончаемыми рядами штабелей из посеревших от времени бревен… В европейской части страны положение не лучше, чем в Сибири. Западнее Урала значительная часть древесины — лиственные породы, дорогое фанерное и лыжное сырье. Долго хранить ее нельзя. Пролежав год-другой, березовые кряжи трескаются, украшаются плесенью и грибками… В погрузочных пунктах Союза скопилось свыше 20 миллионов кубометров лесоматериалов. И в то же время Министерства лесной и деревообрабатывающей промышленности СССР в первом полугодии заплатили десятки миллионов рублей штрафов за то, что не поставили потребителям древесину»

(«Правда», 15.08.1977).

«Заводы-изготовители, понимая важность Экибастузского комплекса, шлют сюда все необходимое по графику. Десятки тысяч тонн ценного оборудования уже прибыли на электростанцию: его сваливают из вагонов у железнодорожной насыпи»

(«Правда», 02.07.1977).

«В Карельской АССР Ругозерским леспромхозом в 1967 году было закуплено дорогостоящее оборудование, которое не использовалось до 1973 года, а затем было списано в металлолом как пришедшее в негодность»

(«Известия», 30.05.76).

«В Донбассе на задворках нефтеперерабатывающего завода в г. Лисичанске ржавеет под открытым небом неустановленных агрегатов на 24 миллиона рублей»

(«Комсомольская правда», 21.10.1977).

«Зимуют под брянским небом ящики с минифабрикой химчистки «Специма», изготовленной в ГДР. При этом трех ящиков стоимостью в 8000 валютных рублей уже недостает»

(«Литературная газета», 15.01.1975).

«Из-за недостатка складских помещений в стране гибнет 1/5 всей производимой бумаги»

(Киножурнал «Фитиль»).

Почему капуста, которую никто в Смоленске не заказывал, едет туда из Ленкорани и гниет по пути, тогда как лес не вывозится с места добычи и гниет под открытым небом? Потому что плановое хозяйство!.. Железнодорожникам нужно выполнять план. План — закон! И он измеряется в тонно-километрах. Чем дальше везешь, тем лучше для плана. Целостность груза при этом, равно как и целесообразность перевозки МПС совершенно не важны.

Лебединский горно-обогатительный комбинат. Здесь производят рудные окатыши, которые потом везут на Череповецкий металлургический комбинат. Я на этом комбинате проходил технологическую практику в студенческие времена. Огромный заводище, мрачный город, невеселое население, отсутствие колбасы… Именно сюда и приходили вагоны с окатышами. Дырявые. Щелястые. Из которых рудный окатыш тёк, как зерно на карикатуре в «Крокодиле». Только зерно золотистое, а окатыш коричнево-бурый. «Рудные окатыши — груз дорогостоящий, — писали «Известия» 20 июня 1976 года, — а течет в щели, словно вода… За четыре месяца только по дороге на Череповецкий металлургический комбинат потеряно 3600 тонн окатышей стоимостью 110 тысяч рублей». Почему течет и всем наплевать? Потому что ничье…

Кстати, о потерях урожая через вагонные щели. Потери эти обусловлены не только прямым высыпанием пшеницы на пути. Конечно, глядеть на текущий пшеницей вагон больно, но и дырявый вагон колхозникам подарок — так хотя бы сколько-то можно вывезти. Хуже, когда вагоны вообще не приходят. Потому что их не хватает. Потому что плановое хозяйство имманентно дефицитно.

В спорах о капитализме и социализме, которые я перманентно веду в своем ЖЖ, мне иногда возражают: капиталистическая экономика неэффективна! Зачем иметь избыточные производственные мощности, как это всегда бывает при капитализме, если можно все тщательно распланировать и сэкономить природные ресурсы, построив один-единственный завод в оптимальном месте?.. Да, капиталистическая экономика избыточна: она имеет резервы, которые можно загрузить, если вдруг возникнет дополнительный спрос. Капиталистические предприятия часто разоряются. И это правда, и это также можно обзывать «неэффективностью», если очень захочется. Но той потрясающей неэффективности, которую имеет плановое социалистическое хозяйство, невозможно достичь ни при каком капитализме! Советское хозяйство буквально выпускало природные ресурсы в трубу. Испытывая при этом жесточайший дефицит во всем.

Вагонов не хватало не только для перевозки зерна. Но и всего остального, например, нефти. Главная газета коммунистов «Правда» дозированной правды не скрывает: «За первую половину 1977 года заводы Башкирии только под светлые нефтепродукты недополучили 11 160 цистерн. По этой причине народное хозяйство в период уборочных работ лишилось сотен тысяч тонн топлива».

Дефицит одного ведет к недоперевозкам и, следовательно, пропаже и дефициту другого. А также к порче продукта, когда, например, бензин льют в цистерны из-под мазута: «Часто бывает, что под керосин-бензин цистерн нет, а есть только под мазут. Заводам приходится сливать дорогие светлые нефтепродукты в мазут и отправлять их таким образом, что позволяет железнодорожникам щеголять перевыполнением планов».

Если сгнили лес или зерно — это по крайней мере «экологично». А куда девать нефтепродукты? Их просто жгут:

«На основании распоряжения Министерства путей сообщения СССР временно, без соответствующей подготовки, на месте старого балластного карьера был организован «битумный тупик». Ежегодно сюда сбрасываются тысячи тонн тяжелых остаточных нефтепродуктов… За 21 год «временной» эксплуатации огромный карьер заполнялся семь раз. Последний раз сжигали эти остатки в октябре 1975 года по распоряжению руководства Куйбышевской дороги. Продукты горели долго. Продолжительные и мощные потоки тепла вызвали сильные ливневые дожди в некоторых городах. Потоки грязной воды, перемешанной с жирной сажей, хлынули на близлежащие селения»

(«Правда», 13.10.1977).

Или сливают на землю, как это произошло на заводе «Белкозин», где в 1975 году слили в речку Лугу несколько десятков тонн соляной кислоты только потому, что железнодорожникам нужно было освободить цистерны для выполнения плана.

— Наказывать нужно за бесхозяйственность, безалаберность и разбазаривание народного добра, — таковая первая реакция людей, склонных к примитивно-уравнительной справедливости, то есть недалеких.

Именно по такому пути и шли во времена Сталина. Именно такой путь борьбы с браком на производстве предлагают часто современные социалисты и совколюбы. Кнут вместо пряника. То есть социализм. Насилие.

А я предпочитаю пряник. То есть капитализм. Выгоду.

С бесхозяйственностью можно бороться только введением хозяев. Хозяина не нужно заставлять затыкать дыры в вагоне, чтобы не утекало зерно. За ним не нужно следить и приставлять к нему надсмотрщика. Надсмотрщики — это из рабовладельческого строя. Нам нужно было после закономерного крушения СССР возродить, создать класс хозяев вместо класса безхозяйственной номенклатуры. И это было сделано Чубайсом, Гайдаром, Кохом. Которых теперь упомянутые недалекие люди ненавидят, кричат о «прихватизации» и о том, что «народ ограбили». Хотя никакому «народу» производственные мощности по факту не принадлежали. Они принадлежали государству.

То есть никому конкретно. А у людей нет стимулов заботиться об имуществе абстрактного дяди. Именно этот принцип и используют социалисты, когда подстрекают рабочих против капиталистов, говоря, что пролетарии корячатся на дядю и лучше пусть они работают на себя, как при социализме. Но так не получается: на капиталиста корячиться выгоднее, потому что он хозяин и, стало быть, производство у него поставлено лучше, чем бесхозяйственное. Он может заставить работать хорошо! И платит он больше, чем государство, — именно поэтому из соцлагеря всегда бежали в «кап». И никогда наоборот…

Понимание того, что в стране построена затратная экономика, то есть расточительная, которая ради плана переводит ресурсы в гниль и ржавчину, заставило советских коммунистов придумать очередной план — план по экономии ресурсов. Например, на заводе после обработки болванок на металлорежущих станках остается много стружки. Нужно быть рачительным и стружку сдавать в переплавку! Ленятся? Проконтролируем! Социализм — это учет и контроль, товарищи!.. Введем план по сдаче стружки. И пусть попробуют не выполнить! План — закон. И он имеет свойство расти. Потому что страна же ведь развиваться должна!.. И вот уже вскоре начинаются чудеса социалистической экономии: будучи не в силах выполнить обязательства по плану экономии, начальники цехов велят рабочим в конце месяца перегонять в стружку готовые детали. Таким образом план выполняется. Экономия налицо!

Было у советского руководства также понимание антиинновационности плановой экономики. Слово «внедрение» знакомо людям моего поколения. Оно касается доведения изобретения до металла. С этим в СССР всегда было трудно, поскольку никакой директор завода ни в каких внедрениях не заинтересован. Он заинтересован гнать план по старой продукции, поскольку это дело привычное и накатанное. Зачем ему новый геморрой с внедрением?.. В общем, понимание трудностей с внедрением инноваций было, а понимания, что для этого нужно было отменять всю плановую систему, не было. Ибо план — закон! Поэтому придумали план по инновациям. И выделили министерствам на это деньги.

План нужно выполнять! Для этого министерства должны выделенные средства освоить. И они заказывают в НИИ и КБ новые разработки. Вернее, отчеты. Десятки тысяч инженеров наживают варикозы у кульманов и геморрои у письменных столов, выдают на-гора к концу квартала новые проекты цехов и технологических линий. Которые никогда не будут реализованы. Потому что заказывались не для строительства, а для выполнения плана по расходованию средств на инновации.

Какое-то время эти килограммы папок и завалы чертежных рулонов лежат у заказчика, а через несколько лет списываются с баланса. Сколько лет нужно пролежать проектам до списания? По-разному. Проект хлопчатобумажной фабрики для Новокузнецка был изготовлен в 1956 году. Списан в 1975-м. И проектов подобного рода — море. По всем ведомствам. Всего за два года (1973–1974) в СССР было списано проектов на сумму в 140 миллионов рублей! Десятки тысяч человеко-часов работы вылетели в трубу плановой экономики.

Целые поколения советских инженеров были выучены и прожили жизни для того, чтобы их труд никогда не был воплощен в металл и бетон. Тонны бумаги были израсходованы на эти никому не нужные отчеты. Я сам работал в советском НИИ, знаю, о чем говорю…

Я изъездил полстраны по командировкам, был на многих заводах, жил в разных гостиницах. Кто заполнял эти гостиницы, в которых никогда не было мест? Туристы? Нет. Командированные. Все большие и малые города страны были забиты командированными. Кроме командированных никто по Союзу практически и не ездил. В официальной регистрационной анкете гостиниц была даже графа, в которую нужно было вписать номер командировочного удостоверения. Ее изобретателям даже в голову не приходило, что человек, заселяющийся в гостиницу, мог не быть командирован государством. Кто же составлял львиную долю всех командированных?

Толкачи. Тоже словцо из советского лексикона, не знакомое сегодня уже половине страны.

Толкач — человек, который выбивал выделенные фонды. Потому что план — одно, а жизнь — другое. Мало добиться от Госплана бумажки на ресурсы, нужно ресурсы выбить из поставщика. Потому что все в дефиците, ведь плановая экономика имманентно дефицитна.

Например, вы должны выпустить по плану 1000 тачек. Задрищенский завод вам для них должен поставить 1000 колес. А поставил 800.

— Как такое может быть? — спросит не живший в Совке. — Ведь план — закон?

Закон. Но если вам не поставили комплектующие, вы в невыполнении своего плана не виноваты: объективные обстоятельства. И потому вам план задним числом скорректируют, и свою премию за выполнение или даже перевыполнение плана вы получите. А колесный завод тоже, глядишь, сошлется на объективные обстоятельства — ему резину недопоставили. И ему план скорректируют… Это, кстати, повсеместная практика в СССР — корректировка плана с блистательным перевыполнением уменьшенного плана, вручением переходящих знамен и премий. Так и перевыполнялись в СССР все пятилетки.

В 1972 году газета «Труд» пишет, как Дарасунский завод горного оборудования недопоставил народному хозяйству 186 породоразгрузочных машин, 23 перегружателя и т. д. Потому что его подвели поставщики: Усольский завод вместо запланированных 850 тонн литья поставил Дарасунскому всего 409 тонн. Не со зла: наверняка его тоже подвели поставщики. Эти цепочки падающего домино весьма характерны для экономики СССР. И говорят они только о том, что все планы, придумываемые Госпланом, — чистой воды фикция.

Почему львовскому «Прогрессу» регулярно недопоставляют хром?

Почему Харцызский трубный получает только 80 % стали от запланированных поставок?

Почему вагоноремонтный завод в Челябинске срывает план по ремонту электровозов? Потому что завод «Азеркабель» не поставляет необходимую для ремонта стальную проволоку.

Почему в 1977 году «Ленинградская правда» пишет, что местный завод «Пневматика» работает через пень-колоду, в неделю по нескольку раз останавливая линии? Потому что смежники присылают ему вдвое меньше заготовок для корпусов и втрое меньше отливок.

Почему предприятие «Луч» в том же Ленинграде провалило план? Потому что вместо 90 тонн оргстекла ему прислали только 63, вместо 419 тонн пресс-порошка всего 324 тонны, вместо 224 тонн стального холоднокатаного листа лишь 126 тонн.

Завод в Тихвине, производящий металлоконструкции, вместо 75 тысяч тонн выпустил 21 тысячу.

Вильнюсская фабрика «Нерис» срывает план по поставке селу агрегатов по производству травяной муки. Потому что поставщики — Бийский котлозавод и ленинградский «Красный треугольник» не поставляют комплектующие.

Это только малая часть тех случаев, которые попали в советские газеты. Но это происходит повсеместно. А газетам ведь нужно писать еще о чем-то, кроме производственных проблем отдельных заводов.

Вот для того, чтобы выбивать нужное, и разъезжаются по всей стране мириады толкачей. Которые дают взятки, заводят знакомства, втираются в доверие… В общем, делают все, чтобы склонить предприятие-поставщик отправить материалы именно к ним. И без того неэффективная экономика становится еще неэффективнее, поскольку вынуждена содержать десятки тысяч ненужных, в принципе, людей, вся задача которых состоит в том, чтобы просто обеспечить законные договорные поставки незаконными или полузаконными методами.

А ведь «договориться» нужно не только с заводом-поставщиком, чтобы отгрузили дефицитный кабель или арматуру, но и с железной дорогой, у которой тоже дефицит — вагонов…

Дефицит порождает дефицитную психологию. Вот простой пример такой психологии на бытовом уровне. У моего знакомого климатолога Клименко дом завален разным барахлом — отрезами ткани, старыми чемоданами.

— Надо выкинуть! — строго посоветовал я.

— Да что вы! — замахал руками Клименко. — Это мамино. Она пережила советский голод. А люди, которые пережили голод, никогда ничего не выкидывают.

И все время создают запасы. Потому что завтра может не быть. Пусть лучше сгниет у меня, чем не окажется, если вдруг понадобится… Поэтому предприятия СССР создают запасы. Нужно, не нужно — гребут всё. После чего импортное оборудование, купленное за валюту, годами гниет под открытым небом, лишнюю кислоту выливают в реку, а солярку — в канаву. Как происходит накопление, описано все тем же Ефимовым:

«Отдел снабжения звонит в цех или лабораторию и требует:

— Подавайте заявки.

— Да мы ведь недавно подавали.

— То было на следующий год. А теперь мы составляем перспективную сводку для Госснаба, что нам потребуется через 2 и 3 года. Приходите, я вам дам каталоги, по которым надо заказывать.

— Да откуда я могу знать, что мне потребуется через три года? И выпускаемая продукция может измениться, и оснастка будет обновляться, и мало ли что еще.

— Так вы что — не будете подавать заявку?

— Но я просто не знаю, что заказывать.

— Ну, дело ваше. Только потом уж не приходите к нам с просьбами — дайте то, дайте это. Раз не заказывали, будете доставать где угодно, только не у нас.

Конечно, в цеху или лаборатории пугаются такой перспективы, послушно открывают каталоги и начинают набирать подряд все, что мало-мальски может иметь отношение к их делу. Отдел снабжения сводит все заявки в единую ведомость, передает ее в главк, и в назначенные сроки заказанное оборудование (или значительная его часть) начинает прибывать с неумолимостью статуи командора. Складских помещений вскоре уже не хватает, нераспакованные ящики выстраиваются штабелями на улице. Электромоторы, насосы, приборы, термостаты, редукторы, тросы, трансформаторы, тиски, абразивы оседают в закоулках цехов, в коридорах управленческих зданий, за шкафами кабинетов, и потом тихо стареют там, дожидаясь естественной смерти и списания в утиль. Лозунг «запас карман не тянет» и опасение остаться в нужный момент без необходимого приводят к тому, что на всех предприятиях страны хранятся миллионы ненужных приборов и механизмов, которые позарез были бы нужны сейчас в другом месте».

Советская «экономика» была на диво парадоксальна. С одной стороны — вечный дефицит. С другой — невероятное, просто фантасмагорическое расходование ресурсов. Нынешним демократам и реформаторам часто ставят в вину то, что после крушения социализма и СССР обнищавшее население срезает и сдает в лом провода и кабели. Им даже невдомек, что в СССР эта форма добычи металлолома была поставлена на поток! Этим занимались целые предприятия:

«Инженер-электрик Д. С. рассказывал мне об ухищрениях, на которые приходилось пускаться ему. Дело их по самой сути своей не связано с большими расходами металла. Кабели, провода, трансформаторы, переключатели. Когда устанавливают новый трансформатор на подстанции, старый можно сдать в металлолом. Но происходит это редко, так что по всему обширному участку за год можно от силы набрать 4 тонны. А план сдачи за счет бесконечных увеличений дорос уже до 25 тонн. И тогда Д. С. решился на прямое вымогательство.

Приходит, скажем, к нему в «Мосэнерго» представитель какого-нибудь завода и подает заявку: нашему заводу понадобится к такому-то сроку дополнительная электрическая мощность в 20 мегаватт, просим обеспечить. Д. С. прячет заявку в папку, высылает всех посторонних из кабинета и говорит:

— Значит так. Строго между нами. Мне нужны три тонны металлолома. Доставите — будет вам 20 мегаватт в срок. Не доставите — и не надейтесь.

Представитель завода ахает, возмущается, говорит, что у него свой план по сдаче. Но в конце концов уступает. Ибо он отлично знает, что, хотя «Мосэнерго» и обязано удовлетворить все поступающие заявки, должным образом заверенные, только от конкретного работника зависит, в какой последовательности и в какие сроки их выполнять.

Рассказывая об этих своих трюках, Д. С. сознавался, что каждый раз после подобных сцен он испытывал в течение нескольких дней приступы отвращения к себе. Единственным утешением для него служило то, что его коллеги выкидывали номера похуже: объявляли какой-то участок электросети пришедшим в негодность, вырывали из земли несколько десятков метров абсолютно исправного кабеля и сдавали его в металлолом».

В 1969 году советские специалисты увидели в Европе линию по разливу пива в банки. Диковинка! Дорогая! Но решили закупить, чтобы разливать по банкам квас. Госплан выделил драгоценную валюту. Закупили. На Останкинском заводе сломали и списали старую линию по разливу кваса в бутылки и смонтировали на ее месте новую, заграничную. И только после этого поняли, что работать она не может. Нужны еще автомат для укладки банок в коробки, машина для заклейки коробок, пастеризатор, автомат для выбраковки, два элеватора, ополаскиватель банок… И стоимость недостающего оборудования в три раза превышает стоимость купленной линии. Опростоволосились.

Что же делать? Не пропадать же валюте! Госплан крякнул и выделил деньги на все это добро. Недостающее оборудование закупили. Привезли. Смонтировали. Запустили. После чего выяснилось, что советская жесть для этой линии не подходит по качеству. Она не выдерживает давления, а покрывающий ее защитный лак лежит на ленте неравномерно, поэтому квас быстро портится, приобретая от контакта с металлом отвратительные запах и вкус.

Что же делать? Не выкидывать же колоссальные деньги! Не получается разливать квас, давайте попробуем разливать в банки хотя бы квасной концентрат, там меньше давление, и он не столь требователен к качеству лакового слоя. Попробовали. Дело пошло ни шатко, ни валко: вместе 4000 банок в час линия выдавала 1000 банок… в месяц! Почему? Потому что наливные форсунки не рассчитаны на густой сироп и быстро засоряются.

Деньги на ветер. Но поскольку деньги ничьи — государственные, никто о них не плакал. И огромная куча бюрократов из Госплана, Техноимпорта, Внешторга, Минпищепрома, Росглавпива ничуть карманом не пострадала.

И так было везде и во всем!.. Я сам по образованию металлург. Но металлургом я стал не сразу. Во время моего младенчества моя страна — могучий Советский Союз, который вывел первого человека в космос, решил наконец сделать то, что в нормальных странах уже было давно сделано — посадить своих жителей на массовый автомобиль. И когда я сидел на горшке, то есть в 1966 году, ЦК КПСС принял мудрое решение построить в Тольятти большой автозавод. На свои силы было решено не полагаться: к тому времени в них уже были серьезные сомнения; решили купить автозавод под ключ у проклятых капиталистов — у них это лучше получается. И в том же году, через два дня после того, как мне исполнилось два годика, глава «Фиата» подписал контракт с советским министром автопрома.

Как водится, ЦК ВЛКСМ объявил стройку ударной и комсомольской. И пока я ходил в детский сад, завод строился. Я еще не пошел в школу, когда первые автомобили «Фиат-124», названные у нас «Жигулями», сошли с конвейера. Я пошел в школу, поступил в Московский институт стали и сплавов, закончил его, год оттарабанил в стенах родного вуза при аспирантуре, после чего попал в Центральный научно-исследовательский институт черной металлургии. Центральный — это вам не хухры-мухры!.. Чем же там занимались? Какие-такие «центральные» научные исследования вели? Не утаю.

Я, молодой и дико талантливый инженер-исследователь 23 лет от роду попал прямо на передний, так сказать, край науки. Где с удивлением узнал о большой проблеме: советский холоднокатаный лист не годится для производства жигулевских кузовов. А вот зарубежный годится. Из нашего листа можно было штампануть что-нибудь простенькое. Но глубокой вытяжки он не выдерживал — рвался. Текстура советской стали 08Ю, специально предназначенной для глубокой штамповки, глубокой штамповки не выдерживала. Поэтому металл для «Жигулей» приходилось закупать за валюту, ибо у капиталистических металлургов сталь для глубокой вытяжки глубокую вытяжку почему-то выдерживала. Наш институт пытался решить эту удивительную задачку…

Подобное, кстати, было и в большом, и в малом. Завозят, например, в СССР кофейные автоматы, а через некоторое время списывают, поскольку в наших условиях они не работают — персоналу проще налить кофейную бурду клиенту половником из кастрюли, нежели обслуживать дорогостоящий иностранный аппарат.

Странно, правда? Почему у капиталиста все работает, и металл тянется, а у социалиста нет?.. СССР свое отставание сознавал. И весьма болезненно это переживал. Потому что общество уже урбанизированное, уровень сознания и образования высок, а уровень жизни ему никак не соответствует. Начала разрастаться эта мучительная рефлексия лет через десять после войны. До войны, во время войны, а также сразу после нее советские люди были настолько зомбированы пропагандой, что сейчас это представляется даже смешным. Представьте себе советского солдата, едущего домой после демобилизации. Он видит в советской деревне нищенский дом, в котором живут колхозники, и пораженно говорит своему товарищу, тоже увешанному орденами:

— Во живут! Как в Америке!

Америка, где люди уже давно имеют личные автомобили, цветные телевизоры, холодильники и даже кондиционеры, для него — ад кромешный, в котором трудящиеся живут как скот. Таков нейротоксический эффект красной пропаганды. Отсюда и сравнение. Но в 1959 году в Москве, в парке Сокольники случилось потрясающее событие — Американская выставка. Это было большой ошибкой Совдепии — разрешить подобное! С американцами все понятно: после того как умер кровавый тиран, они всячески пытались наладить с СССР отношения, поскольку торговать выгоднее, чем воевать. Но зачем Хрущев разрешил выставку? Возможно, он не догадывался, что хитрые янки подложат ему пропагандистскую бомбу — смоделируют на выставке дом простого американца — со стиральной машиной, холодильником, электрополотером и прочей бытовой техникой.

Советские люди, увидевшие, как живут американцы, были не просто поражены. Они были подавлены. Да о чем тут говорить, если поражен был даже Хрущев, прибывший на выставку в пожарном порядке, в нарушение протокола. Там у него состоялся знаменитый эмоциональный спор с американским президентом Никсоном. В котором Хрущев сначала пыжился, врал, но потом вынужден был признать: да, мы живем хуже.

Но мы вас скоро обгоним! И вообще через двадцать лет построим коммунизм! А что касается всяких стиральных машин и телевизоров, то они советским людям и не нужны. И даже вредны. Стараясь донести эту мысль до Никсона, Хрущев даже попытался иронизировать:

— А у вас нет машины, которая бы клала еду в рот и проталкивала ее дальше? Вы показываете нам много интересных вещей, но они не необходимы для жизни. От них нет пользы. Это все лишь штучки. У нас такая поговорка есть: если у вас клопы, вы должны поймать одного и залить ему в ухо кипяток.

— Но мы хотим облегчить жизнь наших домохозяек, — сказал Никсон, указывая на встроенную стиральную машину.

На что Хрущев возразил:

— Это капиталистическое отношение к женщинам нам не свойственно…

Таков был уровень интеллекта у нашего лидера. Да и что взять с бывшего слесаря?.. Но вот советские инженеры и прочие образованные люди, пришедшие на выставку, сразу все понимали: у нас такого нет и не предвидится, мы в заднице…

Переводчик Хрущева Виктор Суходрев вспоминал:

«Схлестнулись они [Хрущев и Никсон] у макета жилого дома, сделанного в натуральную величину, но показанного как бы в разрезе. У дома отсутствовала внешняя стена, и была видна вся начинка. Именно устройство быта рядовой американской семьи и поражало посетителей выставки. Многие наши люди в ту пору еще и с телевизорами толком не познакомились, а тут им показали шикарные холодильники, посудомоечную и стиральную машины, массу всякой прочей полезной бытовой техники, о существовании которой советские граждане не подозревали. Народ стоял у дома с открытым ртом…

Словом, спор на выставке с частностей перешел на более высокий уровень, собеседники переключились на глобальные философские вопросы, став выяснять, какой строй более прогрессивен и перспективен… Никита Сергеевич привычно заговорил, что Советский Союз догонит и перегонит Америку, и, мол, вообще: «Покажем мы вам кузькину мать!» Переводчик от неожиданности растерялся и произнес неловкую фразу о матери Кузьмы. В США так и не поняли, что же подразумевал советский лидер».

Казалось бы, чего проще: не можешь сам производить еду и бытовую технику, закупай ее за границей или, еще лучше, купи там завод для производства этой самой техники! Покупали. И не срабатывало! Купили отличную по тем временам машину — «Фиат-124» вместе с заводом по ее производству. И постепенно превратили в «Жигули», над которыми смеемся до сих пор. И которую выпускаем почти без изменений уже полвека!.. Купили линию по разливу напитка в банки — и выкинули. Почему? Потому что все остальное вокруг было наше, советское. Советский металл, советская пластмасса, советские комплектующие для машин, советские сборщики. Для того чтобы выпускать что-нибудь качественное, нужно было целиком закупать на Западе всю страну. Вместе с населением. Потому что и население у нас было некачественным, чего уж греха таить. Его отношение к труду было извращено до предела. Те зерна, которые когда-то были посеяны в нашу мерзлую неблагодарную почву варягами, татарами, Невским, Иваном Грозным и Петром, махровым цветом взросли под чутким руководством большевиков и лично товарища Сталина, превратив население страны в то, что это население собой представляло, — безалаберных ленивых инфантов, склонных к авралу, штурму, рывку, но не к планомерной, скрупулезной работе. За которую все равно заплатят гроши — работаешь ты или баклуши бьешь, ибо результат твоего труда тебе не принадлежит и от тебя не зависит.

«Китайщина какая-то» — вот образ, пришедший мне в голову, когда я в свое время размышлял, подобно инженеру-турбинщику Ефимову, над тем, с чем столкнулся после окончания института. Дело в том, что при Мао коммунистический Китай вознамерился обогнать весь мир по производству чугуна. И в каждом сельском дворе китайцы начали строить маленькие печки-домны, в которых выплавляли дерьмовый, ни на что не годный чугун… Но более точный образ происходящего — «натуральное хозяйство». Поскольку строительство красной империи было шагом антипрогрессивным, антиэволюционным — в сторону не капиталистического будущего, а феодального прошлого, черты феодализма были присущи советской экономике в той же степени, как черты феодального психотипа личности были присущи человеку советскому. Натуральное хозяйство — одна из таких черт. Стремление все производить самому, не завися от других. Общество тотального недоверия и тотальной подозрительности.

В малом это находило свое проявление в институте дач, на которых советские рабочие и инженеры, врачи и профессора корячились, выполняя роль крестьян, чтобы обеспечить себя картошкой и наготовить солений на зиму. В большом это выражалось в том, что предприятия, не рассчитывая на поставщиков, старались все произвести сами — включая порой даже еду для своих работников. Не редкостью были подсобные заводские хозяйства, где выращивали свиней для рабочих. Но чаще заводы и фабрики открывали кустарные цеха — подсобные производства, где сами делали прокладки, дули стекло, отливали заготовки, что-то подштамповывали — вместо того, чтобы заказать готовую продукцию на стороне. Это был самый настоящий регресс, окукливание, когда вместо специализации происходила универсализация.

«Ленинградская правда» в 1976 году констатировала: «Более 60 % предприятий имеют свои кузнечные цехи и участки. Надо ли удивляться, что производительность в этих цехах и участках в 2–2,5 раза ниже, а себестоимость продукции в 1,5–2 раза выше, чем на специализированных… Прямо-таки пошла мода на «натуральное хозяйство»».

По подсчетам экономистов, специализация могла бы высвободить до 750 тысяч работников. Но «натуральная» советская экономика всегда славилась расточительностью. И лозунгом «Экономика должна быть экономной» этого было не исправить. Вся система была порочной — централизованной, как при Петре или Грозном, которые стягивали управление страной в единый центр, выстраивая вертикаль власти.

Казалось бы, если у тебя все нити руководства в руках, тебе все видно. Ты всегда можешь принять правильное управленческое решение, сообразуясь с нуждами страны, а не местечковыми узко-эгоистичными интересами. Ан нет! Плановая экономика — такая четкая, такая выверенная, такая вся из себя просчитанная — работать почему-то не хотела. Плану в СССР было подчинено все и всегда. И все и всегда сбоило.

…В 1946 году из оккупированной советскими войсками Германии на Запад сбежал советский офицер, чиновник советской военной администрации Григорий Климов. Он опубликовал книгу воспоминаний под названием «Берлинский Кремль», я пару цитат из него уже приводил. Потом Климов, к сожалению, начал ваять фантазийные опусы с сексуально-конспирологическим уклоном, но главную славу ему принесла именно первая книга, которая открыла европейскому читателю глаза на будни красной державы и по которой в 1954 году был даже поставлен фильм.

Как нужный военной промышленности специалист, Климов имел бронь. Его забрать на фронт не могли, потому что кто-то ведь должен был ковать победу в тылу, а пушечного мяса хватало и так — страна была крестьянской. Однако в 1941 году Климов, имеющий бронь, неожиданно для себя попал на фронт. Благодаря плану:

«В одно прохладное осеннее утро я ехал с Женей в поезде пригородной электрички, возвращаясь с дачи. Я вынул из кармана повестку военкомата с приказанием явиться для перерегистрации и сказал: «Завтра утром пойду поставлю штемпель, а потом забегу к тебе…»

На следующее утро в ватной солдатской телогрейке, в синих брюках, заправленных в солдатские кирзовые сапоги, и с неповторимой кепкой на голове я шагал в военкомат. По военному времени я был одет как джентльмен. Это было шиком военной Москвы и не вызывало враждебных взглядов. В кармане у меня торчала увлекательная книжка Конан-Дойля «The Sing of Four», которую я читал в метро для практики в английском языке.

Сдав свои документы во II части военкомата, я примостился в угол и принялся за увлекательный роман, помогающий коротать бесцельное время. Комната была наполнена странным людом — бледные меловые лица, заросшие небритые щеки, измятая, не по сезону легкая одежда. У дверей прислонились в ленивой позе двое милиционеров. Я читаю про таинственного пигмея с отравленными стрелами, про колченогого злодея и терпеливо дожидаюсь, когда мне вернут мой воинский билет со штемпелем «перерегистрирован».

Через некоторое время в комнате появляется начальник со списком в руке. Он зачитывает фамилии, где-то посередине и моя. Я даже и не знаю, что это за список. Когда начальник исчезает из комнаты, звучит команда милиционеров: «Выходи стройся на улицу!»

Всех до одного бывших в комнате, в том числе и меня с пальцем между листами книги, выгоняют на двор. Что за представление? Ведь это ко мне не относится — у меня всемогущая «броня»! Я пробую сунуться налево — на меня смотрит дуло нагана. Я направо — снова наган.

«Никаких разговоров! — кричит один из милиционеров. — Пока тут все заключенные! Вот сдадим вас на пересыльный пункт, там будете вольные…»

Так и прошагал я через всю Москву под охраной милиционеров с наганами в руках. Песен мы, правда, не пели. Ошибка, скажете вы?! Ничего подобного. Просто диалектика! Нехватка резервов для фронта была колоссальной. Потребности тыла — не меньше. Тыл дает людям бронь от мобилизации. А фронт ворует этих людей вместе с бронью. В основе всего — план.

Военкомат по плану должен сдать сегодня пятьдесят человек на пересыльный пункт. Начинают скрести по углам — берут из тюрем заключенных с небольшими сроками заключения, в основном за прогулы и опоздания, под конвоем ведут их в военкомат и с тем же конвоем дальше на пересыльный пункт. Если план все же не выполняется, то нехватку пополняют, сунув среди арестантов несколько человек с бронью. Из-под конвоя не сбежишь, а на пересыльном свои люди, не говоря уже о колючей проволоке, часовых и плакате над воротами: «Привет новому пополнению!»».

Так и погнали грамотного инженера под угрозой оружия вместе с заключенными защищать родину. Для плана…

Климов вспоминал:

«Однажды я встретил в прифронтовом госпитале солдата штрафной роты. До войны он был авиаинженером. Когда он был призван в армию, то его, как партийца, направили работать в органы НКВД. Он попал в секретную часть Центрального Аэрогидродинамического Института ЦАГИ в Москве… Новоиспеченному лейтенанту НКВД, бывшему авиаинженеру, была поручена почетная задача внутреннего контроля за работой ЦАГИ. По даваемому из Главного Управления НКВД плану он был обязан ежемесячно сдавать в НКВД определенный процент шпионов и диверсантов.

План был твердый, каждый месяц столько-то процентов шпионов, столько-то диверсантов и прочих врагов народа. Иногда давался спешный заказ на десять «шпионов» — фрезеровщиков VI-го разряда или пять «вредителей» — лаборантов-металлургов. В зависимости от внутренних потребностей НКВД — где-то на спецстройку НКВД требовались люди таких специальностей».

А вот история уже послевоенная. В Волгограде изготовили огромный реактор для катализа нефтепродуктов. Диаметр 4,5 метра. Вес — 150 тонн. Такую махину на простой грузовик не положишь. И в вагон не погрузишь. Ее перемещение заказчику — целая операция.

Чтобы вывезти реактор из цеха, разобрали стенку и заводские ворота, переложили рельсы. При перемещении реактора на спецтягачах к Волге по пути следования снимали троллейбусные и прочие провода, разобрали эстакаду. Чтобы погрузить реактор на баржу, построили новый причал. На пути следования баржи с грузом в город Лисичанск в нескольких местах пришлось углублять русло реки. Чтобы потом доставить реактор до железной дороги, на берегу выстроили целую бетонную полосу. Реактор тянули к железной дороге три месяца. В одном месте пришлось выкапывать землю под мостом, в другом — мост сносить и строить заново.

В конце концов подвиг был совершен. Реактор в Лисичанск доставлен. И брошен ржаветь во дворе завода под открытым небом. Оказалось, в Лисичанск его доставили по ошибке, нужно было везти в Омск…

На мой взгляд, ничто не оказало на наш менталитет столь разрушительного влияния, как плановое хозяйство…

Глава 5

Советская мафия

Одна из национальных черт русских — скулеж. Русский в ответ на вопрос, как дела, никогда не скажет, подобно американцу, «отлично», раскрыв рот в белозубой улыбке. Лучшее, что вы от него услышите, это «нормально». А в худшем случае начнет плакаться на жизнь, словно опасаясь, что если он признается в преуспевании, у него все отнимут. Прямой противоположностью единичным русским являлось до недавнего времени государство русских. Оно отчаянно растягивало губы в улыбке, старательно прикидываясь, что у него все в ажуре. Живущим внутри было видно, что оно врет. Живущие снаружи сомневались. А вот никогда не жившее при Совдепии нынешнее поколение молодых да ранних порой принимает советские сказки всерьез. Именно поэтому в первую очередь именно у них формируется так называемый постимперский синдром.

Когда я читал книгу Гитлера «Майн кампф», знаете, чему поражался? Схожести психологической ситуации в послевоенной Германии и в современной России. Рефреном у Гитлера проходит тема предательства. Мол, такая могучая держава — и проиграла Мировую войну! Проиграла тогда, когда уже буквально выигрывала. Без предательства тут не обошлось наверняка. Высшее политическое руководство Германии предало империю!..

Войну на два фронта Германия выиграть не могла в связи с ресурсным фактором. Ее поражение было лишь делом времени. Но магическое, дикарское сидит в людях так глубоко, что им проще поверить в «теорию заговора», в некоторое разумное начало, лежащее в основе объективных и природных процессов. Это, кстати, тот самый базис, на котором зиждется и религия — как вера в некое разумное начало безмозглой природы. Следствие из сказанного: коммунизм есть религия. Впрочем, вы это уже и так знаете…

Сегодня в России среди совкофилов, широко представленных в Интернете, а также в среде простонародья едва ли не преобладающей стала точка зрения о заговоре против СССР. Цэрэушно-американского или внутреннего. Согласно второй теории, такой хороший и могучий Советский Союз развалили злые силы партократии во главе с Горбачевым. Потому что они захотели сами владеть всеми предприятиями, которыми командовали, и детям их передавать на легальной основе. Им мало было фактического владения, основанного на праве власти, и они решили сменить право власти на право собственности. Сговорились всей миллионной многоголовой номенклатурной гидрой и затеяли перестройку.

Оставим в покое эту религиозную по своей сути точку зрения. Постимперский синдром, постимперская ломка схожим образом проходит во всех странах. Для нас же главное — понять, на чем она основана. Людям представляется невозможным, чтобы крепкий организм вдруг ни с того ни с сего взял да и помер.

Но крепость и могучесть организма СССР — миф.

Миф этот основан на двух вещах: на выходе СССР в космос и на статистических сводках самого СССР. С первым пунктом мы разберемся позже. Выход СССР в космос чем-то похож на «достижения» Петра 1: на первый взгляд немалые — большие заводы, могучая армия, стоячая вертикаль… Фактически же они несли в себе имманентную внутреннюю гниль… Но сейчас займемся вторым пунктом.

Цифрами производства мяса, зерна, хлопка, каустической соды, чугуна, построенными миллионами квадратных метров жилья нам до сих пор тычут в нос ностальгирующие, сравнивая все это с современной Россией, — подобно тому, как некоторые историки тычут в нос сомневающимся петровскими достижениями — числом открытых царем мануфактур и фабрик.

— СССР вон сколько всего производил! А ваша «говнорашка» до сих пор не может по некоторым показателям догнать Советский Союз. Мы и теперь экспортируем сырье да металлы, а не готовые потребительские товары. Товары мы завозим…

Напомню, что советская индустрия была перекошенной и совершенно бесчеловечной. Иными словами, она изначально не была приспособлена для удовлетворения нужд людей. Она была ориентирована на войну. Производить бесчисленное количество гаубиц и танков она могла. А вот кастрюли, пылесосы и прочее как-то не очень получались — это делалось по остаточному принципу. Советская промышленность была заточена на производство товаров группы А, то есть средств производства, а не средств потребления. Метафорически выражаясь, огромный шагающий экскаватор советской экономики ковырял рудный разрез, для того чтобы выплавить из руды сталь, чтобы прокатать ее на металлургическом заводе, чтобы отправить ее на машиностроительный завод, чтобы там из проката сделали шагающий экскаватор… Помните, я писал о заводе, который буквально завалил страну некачественными пылесосами «Вихрь», которые никто не брал? В конце концов заводу удалось скинуть с себя это бремя угождения клиентам, и он начал вместо бытовых пылесосов выпускать продукцию для заводов тяжелой индустрии…

Понимание перекошенности доставшейся от Сталина промышленности у советской верхушки было. Недаром Горбачев, возглавивший больную, агонизирующую страну, принял решение спасать ее путем конверсии: пусть все эти военные и машиностроительные заводы, которыми заполнена страна, выпускают предметы для людей — те же кастрюли. Эта была кустарщина, которая сработать не могла. Невозможно кувалдой починить наручные часы. Если завод заточен на производство танков, вряд ли он сможет делать телевизоры. И даже кастрюли у него будут получаться неэкономичные, не выдерживающие конкуренции со специализированным производством. На это Советский Союз напоролся еще в самолетостроении, когда после войны стал создавать гражданскую авиацию, перекраивая бомбардировщики в пассажирские лайнеры. Наша гражданская авиация родом из военной шинели. А военные никогда не считали затрат. Не оттого ли отечественные авиадвигатели столь прожорливы и неконкурентоспособны?

Кстати, придумал конверсию не Горбачев. Задолго до него, видя безбрежное море военных, металлургических, химических, машиностроительных заводов и комбинатов, выпускающих продукцию друг для друга, и при этом с тревогой наблюдая скудный, полупустой потребительский рынок, партия высочайшим повелением распорядилась, чтобы разные заводы и фабрики открыли наконец при себе хоть какие-то производства для людей. Ленинградскому станкостроительному приказали делать овощерезки, Свердловской «Пневмостроймашине» — кастрюли, Ленинградскому объединению электронного приборостроения — термосы, электроарматурному — бытовые рефлекторы.

«Хотели как лучше, а получилось как всегда». У конверсионного и сляпанного на скорую руку радиоприемника «Ленинград-002» себестоимость была 260 рублей, назначенная государством цена — 200 рублей, а комиссионные магазины принимали новые приемники, подаренные трудящимся за победу в социалистическом соревновании, за 120 рублей.

Но помимо качества советской продукции и ее себестоимости есть еще большой вопрос по количеству. Всякое хвастовство объемами произведенной в СССР продукции — дело, я считаю, бессмысленное, поскольку основано оно на советской статистике. А как делалась советская статистика, мы видели на примере завода, блестяще выполнившего годовой план по холодильникам, которые рабочие частично принесли из дома, частично дополнили откровенным браком и некомплектом. Отчитались, статистика учла, а холодильников так и нет.

Бывает и наоборот: рубашки и пылесосы произведены, фундаменты зданий залиты, продукция выпущена, но здание превратилось в долгострой, а продукция не покупается, забивая склады. Иными словами, колоссальные ресурсы (материалы, энергия) и человеко-часы потрачены, а на потребительском рынке никаких изменений это не вызвало. Не дошло все это до людей! Хотя и победно учтено статистикой.

Третий вариант. Вещь сделана и даже куплена. Но значительную часть времени не используется, потому что брак. Телевизор не вылезает из ремонтов, над его починкой трудятся люди, выполняя свои планы и внося вклад в статистику, а человек вынужден ходить смотреть футбол к соседу.

Или вот что. Если вы живете в старом доме советской постройки со старыми чугунными батареями, то наверняка возле батареи у вас стоит давно закрашенный и никогда не работавший кран без маховичка на вентиле. У нас дома такие были во всех комнатах. Отцу даже пришлось приспосабливать на эти острые торчащие штуки шарики из пенопласта, чтобы мы, дети на них не напоролись. Зачем ставить в систему неработающий кран? Это советская технология! Кран нужен для экономии энергии. Чтобы если человеку в квартире жарко (а это бывает, когда котельная выполняет план по расходованию топлива, невзирая на раннюю весну), он мог перекрыть батарею. По плану кран должен быть. И его ставят. Но поскольку советская промышленность выпускает плохие краны, которые до конца не перекрываются и протекают, перед вселением жильцов работник ЖЭКа снимает все маховики с вентилей, а торчащий шток срезает болгаркой или стачивает его грани так, чтобы невозможно было ухватиться плоскогубцами.

Краны выпущены и учтены — попали в статистику металл, перевозки, прокладки, трудозатраты, — но они никому не нужны и никак не повышают качество советской жизни. Хотя их выпуском в СССР занимались 13 заводов, которые каждый год выдавали по плану несколько миллионов кранов, тратя на них сотни тонн цветного металла, сотни киловатт-часов электроэнергии, тысячи человеко-часов работы. На этих заводах были заняты люди, которые получали деньги, ездили летом в здравницы по профсоюзным путевкам, выходили на пенсию и получали ее… За что? А впрочем, чем они отличались от советских мелиораторов? Советских лесорубов, лес которых мегатоннами гнил по берегам и в реках?

Вот еще пример выполнения плана по валу… «Роскинотехника» производит кинопередвижки — автомобили с кинопроектором, чтобы нести в глубинку слово партии. Кинопередвижка базируется на «козле» — машине «УАЗ-452». Ее отправляют из Ульяновска аж в Новгород, где на автомобиль ставят два ящика для запчастей и огнетушитель. Стоимость двух фанерных ящиков вместе с установкой — 47,5 рублей. Но план в «Роскинотехнике» измеряется в стоимости выпущенной продукции. А стоимость автомобиля, как вы понимаете, выше, чем стоимость ящика. Поэтому к 47,5 рублям плановики «Роскинотехники» прибавляют стоимость автомобиля (более двух тысяч рублей) и отчитываются. Величина приписок — 5000 %!

Похожим образом осуществлялись приписки и в сельском хозяйстве. Мне один знакомый рассказывал, как в бытностью свою молодым специалистом приписал к плану 150 тонн капусты. Которую его совхоз вообще не сажал! Вот как это делалось.

Совхоз должен продавать свою продукцию овощебазе по закупочным (низким) ценам. А потом овощебаза продает торговле продукцию по оптовым ценам. Магазины же торгуют по цене реализации конечного товара. Самая низкая цена в цепочке — закупочная. Выше — оптовая цена реализации. Совхоз, который не сажал капусту, заключает с овощебазой договор о том, что купит у нее 150 тонн капусты. И о том, что он продаст ей 150 тонн капусты. Понятно, что эта сделка для совхоза убыточна. Но план есть план! План — закон! Нужно накормить страну! Выполнение продовольственной программы — задача, поставленная партией! Народу нужна капуста!

Договором о продаже капусты овощебазе совхоз отчитывается перед государством о выполнении плана. Работники совхоза получают премию за ударный труд по уборке невыращенной капусты. База же выполняет план по закупке и реализации капусты, при этом капуста даже не покидает пределов базы.

Внакладе остается государство. Почему оно, а не совхоз? Потому что совхоз — это и есть государство! Все в стране принадлежит государству, частных хозяев нет. Совхоз понес убытки. Никаких проблем — государственный банк даст ему очередной кредит, который потом спишет, потому что все сельское хозяйство — сплошная черная дыра, безвозвратно пожирающая кредиты. Они только так называются — «кредиты». На самом деле это прямое финансирование сельского хозяйства.

Аналогично можно и мясо приписать. Скажем, в Рязанской области первый секретарь обкома А. Ларионов пообещал перевыполнить план по мясу. И перевыполнил! Отчитался. Заслужил похвалу самого Хрущева. А потом выяснилось, что для сдачи государству мяса его скупили в магазинах своей и соседней областей. Эта афера вскрылась, только поэтому мы про нее и знаем. А сколько не вскрылось?

Если у кого-то еще есть иллюзии касательно советской статистики, рекомендую вспомнить так называемое «узбекское», или «хлопковое», дело. Это дело не только раскрывает всепроникающий характер советских приписок, но и систему тотальной коррупции, пронизавшей все этажи управления в СССР.

Прокурор О. Гайданов в своей книге мемуаров вспоминает:

«С исчерпывающей простотой и ясностью поведал мне о сложившейся системе приписок и хищений один из обвиняемых — бывший первый секретарь Коммунистического райкома партии (Ташкентская область) У. Мирзакулов:

— К началу хлопковой страды обком партии утверждает график сбора хлопка, устанавливает определенный процент ежедневного съема хлопка-сырца и сурово следит за его соблюдением. На основании обкомовского графика райком дает соответствующую разнарядку колхозам и совхозам. Там видят: или темпы нереальны, или положенного планом количества хлопка попросту не набрать. И тогда они идут с поклоном (на этот поклон с самого начала и был расчет) на хлопкозавод — за бумагой о приемке несуществующего хлопка-сырца. Конечно же, идут не с пустыми руками — с подарками и деньгами, полученными по фиктивным табелям за выполненные работы.

Далее, по его рассказу, махинации переносятся в отрасль по переработке хлопка-сырца и в легкую промышленность. Начинается усушка, утруска, угарка на заводах, и вот по железным дорогам СССР курсируют пустые вагоны (но как бы заполненные по завязку), а в пассажирских вагонах едут представители хлопкозаводов, в портфелях которых — фиктивные документы, где утверждается, что пустые вагоны доверху забиты хлопком, а для доказательства этого с ними еще и чемоданы, набитые наличностью. На ткацких, швейных предприятиях Ивановской и многих других областей России, Украины и других республик руководители фабрик и комбинатов чемодан с деньгами принимают, взамен дают документы, в которых утверждается, что вагоны получили, и не пустые, а полные. И теперь вал приписок и списаний прокатывается уже здесь. Так узбекистанская зараза расползалась по СССР.

В результате «хорошо всем» — планы партии, они же социалистические обязательства, выполнены досрочно. Райком рапортует в обком, последний — в ЦК, на всех площадях Ташкента и областных центров вывешиваются огромные транспаранты об очередной трудовой победе — сборе пяти-шести миллионов тонн хлопка. Рашидов рапортует Брежневу об очередной победе и направляет в Москву представление о присвоении званий Героев Социалистического Труда, представления к орденам. Те, кто наворовал миллионы на приписках хлопка, получают уже не мнимые, а настоящие награды и почести.

И так из года в год. И при всем при этом с 1978 и до 1983 года в республике практически не было уголовных дел о махинациях в хлопководстве. Эту отрасль фактически курировал лично сам Рашидов, и прокурорам дорога туда была закрыта.

К началу 1989 года судами было рассмотрено 790 дел этой категории, по которым, как уже сказано, значилось более 20 тысяч человек, вовлеченных в преступную деятельность…

Среди осужденных по так называемым хлопковым делам:

— 430 директоров совхозов и председателей колхозов и 1300 их заместителей и главных специалистов;

— 84 директора хлопковых заводов и 340 главных специалистов этих заводов;

— 150 работников легкой промышленности Узбекистана, РСФСР, Украины, Казахстана, Грузии и Азербайджана;

— 69 партийных, советских работников, работников МВД и прокуратуры…»

Вы можете сказать, что «хлопковое дело» — результат «позднего застоя», а вот раньше был сплошной и незапятнанный социализм без коррупции и приписок. Напомню, что в семидесятые годы было «грузинское дело» о коррупции и приписках, в котором фигурировал первый секретарь ЦК КП Грузии и кандидат в члены ЦК КПСС Мжаванадзе (которого, кстати, из правящего класса все равно не выгнали). А в шестидесятые было «таджикское дело» о тотальных приписках в республике.

Есть также мнение, будто приписки получили свое развитие только при Хрущеве и Брежневе, а при Сталине все было по-честному. Конечно, это не так. Сама плановая система предполагает перманентный обман, ибо в принципе неработоспособна.

Скажем, в 1948 году Центральное статистическое управление СССР отчиталось, что колхозная торговля в этом году превысила довоенный уровень на 22 %. Однако американский экономист Наум Ясный из Иллинойса — эксперт по истории пшеницы, специалист по экономике сельского хозяйства СССР и автор нескольких книг по советской экономике, изучив огромный массив советских статистических данных, обнаружил в них ряд серьезных фальсификаций. На самом деле для своего победного рапорта о 22-процентном росте в сельском хозяйстве ЦСУ просто задним числом пересчитало данные 1940 года в сторону уменьшения.

Аналогичный маневр советские статистики провели и с покупательной способностью советских зарплат. Они объявили, что в 1948 году в реальном размере зарплата совграждан удвоилась. Хотя фактически она даже снизилась из-за денежной реформы.

Тем не менее миф об отсутствии коррупции и низкой преступности в СССР имеет столь широкое распространение в народе, что требует отдельного разбирательства. И это нужно сделать именно сейчас, после разговора о плане, поскольку именно плановая система с неизбежностью порождает коррупцию. Неожиданный посыл, правда?

…В прошлой главе я упомянул двух беглецов-невозвращенцев — писателя Ефимова и офицера Климова. Бог любит троицу. Расскажу еще об одном. В отличие от первых двух, наш третий беглец был человеком не простым, а весьма приближенным к властным верхам. Он на эти верхи работал самым плотным образом. Через него килограммами проходили секретные документы — не военные, а гражданские, точно описывающие жизнь в СССР. Именно потому они и были секретными. Ведь простым советским людям не нужно знать, что в стране все плохо, они от этого огорчиться могут. А вот руководителям страны точная информация нужна.

Илья Земцов достиг в жизни определенных вершин. Не самых высоких, но в номенклатуру пробился. Поэтому даже когда он совершил самое ужасное преступление — решил эмигрировать из страны, строящей коммунизм, в свободный мир, его готовы были простить и даже (после обязательной порки с переводом на низшую должность) через какое-то время «амнистировать» и возвысить до прежних номенклатурных должностей. Но он все равно уехал. Тогда многие уехали, потому что открылась уникальная возможность эмиграции в Израиль.

Вырвавшись из душных объятий родины, Земцов написал книгу об истинном положении дел в СССР, которое открывалось ему с тех властных высот, до которых он добрался. А был он заведующим сектором информации ЦК компартии Азербайджана. И готовил докладные для самого Алиева — наместника Москвы в этой закавказской республике.

Когда Гейдар Алиев впервые «сел на Азербайджан», ему понадобилась собственная служба информации о положении дел в своей вотчине. Дело в том, что система приписок, повсеместно процветавшая в стране, сильно затуманивала реальную картину, внося сильнейшую помеху в управление, которое осуществлялось практически вслепую. Алиев, как человек, вышедший из недр тайной полиции (КГБ), решил сделать ставку на параллельную службу информации, для чего и привлек профессора-социолога Земцова. Для него и был организован «сектор информации».

Ознакомимся с этой информацией и мы…

Как и в Древнем Риме, представители туземной элиты были клиентами знатных патрициев в столице. Каждый секретарь ЦК Азербайджана (и других провинций) имел в Москве высокого покровителя. Так, например, предсовмина Алиханов был клиентом члена Политбюро Мазурова; второй секретарь ЦК Азербайджана Козлов был клиентом секретаря ЦК КПСС Капитонова; секретарь ЦК Азербайджана по промышленности Амиров был клиентом главы Госплана Байбакова.

Из истории Древнего мира мы знаем, что к покровителю нужно приезжать с богатыми подарками. Советская империя в этом смысле строго шла по стопам древнего мира — чиновники туземной администрации приезжали в столицу к своим патронам с богатыми дарами. Приезжает, скажем, первый секретарь азербайджанской компартии Ахундов к вице-президенту Академии наук СССР Миллионщикову на дачу и привозит подарок из солнечной провинции — золотой поднос весом в полтора кило, инкрустированный драгоценными камнями. Не простой поднос, как в каком-нибудь диком Древнем мире, а социалистический! Рубины на подносе образуют надпись: «Академик Миллионщиков — Герой Социалистического Труда». Стоимость подноса в тогдашних деньгах — 22 тысячи 783 рубля.

Чего просит Ахундов? Ахундов хочет стать академиком. И становится им! Но разве можно стать академиком, не будучи доктором наук? А кто сказал, что товарищ Ахундов не доктор наук? Он доктор! А как он стал доктором? А точно так же. Одаренные высокие покровители сделали так, что товарищ Ахундов защитил диссертацию, которую даже не отсылали на отзыв оппонентам, утвердив без всяких рецензий. Чего не сделаешь ради хорошего человека!

Аналогичным образом товарищу Амирову были с барского плеча его патрона Байбакова пожалованы звание профессора без защиты докторской, а также Ленинская премия.

Кроме того, Байбаков щедрой рукой выделял своим клиентам из Азербайджана дефицитные «фонды». Иными словами, туземные царьки выполняли в советской экономике роль толкачей, в государственном масштабе копируя взятки-шоколадки мелких толкачей с предприятий.

Кстати, в столицу везли не только золотые вазы-унитазы. Способы одарить патронов были разные. Амиров, например, тактично проигрывал Байбакову на бильярде по две-три тысячи рублей. Спрашивается, откуда у чиновника на зарплате такие деньги? Откуда вообще у провинциальных князьков деньги на золотые вазы и бриллиантовые портсигары?

Хороший вопрос. Земцов на него отвечает со всей коммунистической прямотой: «Эта проблема выходит за рамки отношений между отдельными людьми, за пределы одной республики, ее объем — весь Советский Союз». И далее на разных примерах показывает, как зарождаются и пронизывают все и вся в СССР нити коррупции. Которые самым чудесным образом совпадают с нитями партийно-номенклатурной плесени:

«Особенность советской социально-хозяйственной структуры такова, что ни одно преступление не совершается в одиночку. Иерархические связи захватывают в преступный круг тысячи людей — от кладовщика до министра, от бригадира до секретаря ЦК КПСС».

Советская жизнь — нищая жизнь. Так всегда получается, когда начинаешь строить справедливое общество, — тотальная нищета внизу и узкий (на больший у социализма ресурсов не хватает) слой правящего класса наверху. «По очень осторожным подсчетам советских экономистов, — приводит цифры Земцов, — фактический прожиточный минимум 92 рубля 50 копеек, а средний доход по Союзу на человека составляет 52 рубля». Каждый второй пенсионер в СССР нищенствует.

В 1971 году Институт социологических исследований Академии наук СССР, проведя исследования в четырех областях РСФСР, докладывает любимой партии, что средняя пенсия в стране победившего пролетариата, оказывается, составляет лишь 60 % от прожиточного минимума. И это для горожан. А на селе 47 %. Почти у 80 % жителей страны разрушены зубы.

И в том же 1971 году руководимый Земцовым сектор информации параллельно докладывает в ЦК компартии Азербайджана свои цифры: 75 % населения республики живут на уровне или ниже уровня бедности. По данным республиканского Минздрава, половина детей в республике получают только половину от нужных для роста калорий и белков, а следовательно, страдают от недоедания и малокровия; 13,8 % детей из-за этого находятся на грани слепоты из-за дефицита витамина А. При этом содержание гамма-глобулина в их крови меньше, чем даже у детей в соседнем Иране. Более 40 % взрослых страдают от недоедания, у некоторых развилась дистрофия.

Тотальная беспросветная нищета не только деформирует психику, но и подталкивает к тому, чтобы преступить грань закона. Как это бывает — у автора весьма красочно описано и напрямую увязано с плановой системой:

«Время действия — 1970 год. Место — город Баку. Начальник цеха — Даждамиров, производство — изготовление красок. Схема преступления оказалась банальной: компоненты изготавливаемой краски — белила и растительное масло — заменялись некачественными суррогатами — мелом и асидолом, стоимость которых, кажется, в 30 раз меньше. Так была найдена предпосылка преступления. Другое условие — люди, готовые и способные преступить закон. В нашем примере действуют начальник цеха Даждамиров и зав. складом Осипов.

Один из них периодически выезжал на предприятия, вырабатывающие полуфабрикаты, в частности, на Ярославский химический комбинат. Небольшая взятка в 2–3 тысячи рублей — и вместо положенных по фонду 200 тонн асидола и мела отгружалось и доставлялось в Баку 500 тонн.

Дальше — проще: вместо необходимых по плану 300 тонн краски цех изготавливал 600 тонн… Учетчик и лаборатория втянуты в преступление: зарегистрировали изготовление лишь официально запланированной краски — 300 тонн и, как правило, еще 20–30 тонн как перевыполнение, достигнутое якобы ценой рачительности руководства и бережливости при расфасовке. Для чего? Начальник цеха — член райкома партии, а кладовщик не первый год был депутатом местного совета. Изготовленные вне плана 300 тонн краски распродавались через разветвленную систему торговой кооперации. Часть выручки оседала у директора магазина, кое-что перепадало продавцам, другая, большая, до 70 % — возвращалась в цех-изготовитель.

Сколько это составляло краско-рублей? Подсчитаем. Один килограмм краски продавался за 2 рубля; перемножьте на 300 тонн и вы получите 600 тысяч рублей.

Движение краски из цеха в магазин делало невозможным раскрытие преступления. Количество (в килограммах или тоннах) отгружаемой в магазины краски четко соответствовало цифрам в сопроводительных бумагах — накладных ведомостях, в них проставлялись номер и число — в полнейшем соответствии с инструкцией. Так что ни одна даже самая взыскательная проверка не выявляла нарушений. Однако уже после того как очередная партия краски продавалась, накладные возвращались в цех, уничтожались, выписывались новые и за тем же номером, но уже под другим числом, сопровождали в магазин очередную партию товара. По тому же принципу реализовалось масло. Продажа была магазинам выгодна: каждая тонна (не все масло, но лишь небольшая его часть) преподносилась как сэкономленная продукция, так что с каждого килограмма выписывались премиальные, растекающиеся, как правило, среди рабочих: начальство не было мелочным.

Все, что я описал на модели одного цеха, переведите в масштаб страны — тысячи и тысячи цехов, фабрик, заводов, — и вы получаете близкую к действительности картину гигантского организованного подпольного бизнеса. Меняется номенклатура товаров, география, технология производства, но структура преступления неизменна — подмена дорогих компонентов дешевыми или тайная скупка внефондового сырья, или то и другое одновременно. Та же в общих чертах и схема реализации.

Впрочем, есть еще и неучтенные возможности: на Ивановском текстильном комбинате ткут женские платки и шапки, пользующиеся хорошим спросом в мире. В 1971 году выявлено: платки не соответствуют стандарту — на 18 квадратных сантиметров меньше, на 31 грамм легче (годовая продукция комбината — 800 тысяч штук).

В Риге крупнейший в Союзе радиозавод им. Попова. Обнаружено в 1970 г., что в транзисторах ВЭФ схема не соответствует реальному количеству диодов — их было на 1 меньше. Мелочь? Стоимость одного диода — 82 копейки. За год завод изготавливал 182 тысячи радиоприемников.

Всего одного камня не додавали в женские часики «Чайка» и в мужские часы «Полет» мастера московского часового завода. Камушек стоит 42 копейки. В год изготавливалось 750 тысяч пар часов. Преступление раскрыли в 1970 г. и замяли: советские часы — лучшие в мире, т. Брежнев сказал: «Недалек тот час, когда мир будет сверять время по нашим, советским часам».

Итак, сотни миллионов рублей сосредотачиваются в руках предприимчивых, ловких, умелых, находчивых коммерсантов. Кто они? Советские миллионеры? Миллионеры, конечно, есть, но не они. Грандиозные суммы денег в этих руках не остаются.

Доставка в магазины и реализация левой продукции — надежна. Значительно сложнее и опаснее хранение на складах нигде не зарегистрированного сырья — сотен и тысяч тонн. И еще — надо не привлечь внимания к сложному дефицитному оборудованию, приобретенному вне фондов, без лимитов. И наконец, что делать, если рабочий прозреет и поймет, что он и его товарищи фактически производят в два, а нередко и в три раза больше, чем фиксируется учетом? Можно, конечно, попытаться задобрить рабочих премиальными, дать лишнюю десятку, но опасно — протрезвеет, разболтает или, что еще хуже, начнет шантажировать. Проблема в том, как сделать разоблачение невозможным или, по крайней мере, маловероятным.

И вот здесь угол преступления начинает меняться: он отклоняется от горизонтального направления «цех — склад — магазин» и начинает круто подниматься вверх по вертикали…

Итак, остановка первая: милиция-прокуратура. Зарплата начальника районного отдела милиции 200–250 рублей, прокурора — меньше: 150–180 руб. Стало быть, надо положить и тому и другому столько, чтобы не смогли отказаться: первому — 2 тысячи, второму хватит и половины. Жизнь трудна, и на зарплату не сведешь концы с концами. И милиционер, и прокурор — люди служивые, зависимые, ходят под начальством — городским, республиканским, — которое тоже ублажить требуется. Каждая должность в Азербайджане имеет продажную стоимость. В 1969 г. начальник милиции котировался в 50 тысяч рублей, районный прокурор — в 30 тысяч.

Деньги отданы и взяты, и будут теперь выплачиваться ежемесячно, и не беспокойтесь — блюстители закона не подведут: ловко ликвидируют анонимный донос, посланный злопыхателем, предупредят заблаговременно о грозной ревизии. (Не полагайте, однако, что милиция или прокуратура всецело у вас в руках: у нее ведь тоже план раскрываемости преступлений… И если там придут к мнению, что на вашем месте другой будет платить больше, — вас снимут. Кроме того, вас никогда не минует внезапная проверка, и если у вас не все в ажуре, придется платить разово — в зависимости от недостачи.)

Остановка вторая — районный комитет партии. Здесь замыкаются сигналы сверху и заземляются жалобы снизу.

Кому дать — ясно: первому секретарю — абсолютному хозяину района — и секретарю по промышленности.

Сколько — и здесь более или менее известно: в зависимости от их зарплаты. Коэффициент — 10. То есть первому секретарю 30 тысяч, второму — 20 тысяч.

Разумеется, этот коэффициент не остается неизменным. Он меняется в зависимости от важности и влияния лица, колеблется между тремя-четырьмя — судье, двумя-тремя — народному контролеру.

На следующих остановках, более высоких — городских, областных, республиканских, — ставки растут. Круг расширяется. Начальник управления милиции, начальник ОБХСС, городской прокурор, республиканский и т. д.

Надо дать и в горком партии — заведующему отделом промышленности, и в соответствующий главк, и в министерство, но здесь счет особый и нормативов нет.

Так или иначе, в дело втягивается 30–50 человек, и у «трудящегося» зав. цехом от некогда огромной суммы остается едва ли 15–20 %, да и те, к несчастью, приходится делить между компаньонами».

А при чем тут плановая система, спросите вы? А при том, что она по самой своей природе толкает человека на преступления:

«Встречал я и такие предприятия, где подбирались честные руководители, сознательные рабочие, самозабвенные, целеустремленные. Короче, такие, каких в СССР, казалось, и не бывает. Что из этого получалось? Вызывали директора (главного инженера, начальника цеха) в главк, в Москву (а если действие происходило в Москве — в министерство) и говорили:

— Что ж это вы, Николай Сергеевич (Ашот Петросович, Ибрагим Мамед-Оглы) план не выполняете?

Николай Сергеевич брал карандаш и начертывал цифры, объясняя: если трудиться в году не 12, а 14 месяцев, заменить ржавые станки, модифицировать технологию, наладить нормальное снабжение — голубая мечта каждого хозяйственника в СССР — и увеличить в два раза количество рабочих — и даже тогда план не будет выполнен; он завышен, нереален.

— Так-так, Николай Сергеевич, значит, вы партии не доверяете, она для вас не авторитет. Партия, по-вашему, прожектерством занимается. А международное положение, а неурожай в Индии… Да вы, может, и в коммунизме усомнились? Так вот: или план — или партбилет. О решении доложить. Можете идти.

Несчастный Николай Сергеевич в расстроенных чувствах шел к друзьям. Его выслушивали, утешали и учили: хочешь жить — изворачивайся, лбом стенку не прошибешь. Или: живи сам и давай жить другим.

Проводил Николай Сергеевич бессонную ночь (ночи). Но жить надо, и шел Николай Сергеевич в магазины, а если городок маленький — на колхозный рынок — завязывать нужные знакомства. Дальше — по уже знакомой схеме. Часть изготовленной заводом продукции оказывалась на «черном» рынке; часть выдавалась «на-гора» в счет плана. И если уж очень-очень порядочный человек был Николай Сергеевич, поначалу не прилипали деньги к его рукам: совестно было. А рубли — тысячи — шли, и чем это он хуже других? И не дурак — свое, положенное снимал: плата за страх.

Приходила зрелость к Николаю Сергеевичу, а с нею — награды, звания».

Человек внимательный может спросить: вот вы, Александр Петрович, сказали, что в СССР были сплошные приписки и дефицит, однако, мы видим, что фабрика выпускала вместо 300 тонн краски 600. Половина неучтенных! И такая воровская система была, оказывается во всем СССР. Так значит, не было дефицита, а была хоть и подпольная, но богатая жизнь. Получается, СССР выпускал даже больше, чем гласила его бравурная статистика?

Нет. Прошу обратить внимание на следующую тонкость: вместо масла и белил краску делали из асидола и мела, в наручные часы не вставляли нужный камень, на ткацких фабриках прореживали полотно, уменьшая количество нитей на квадратный сантиметр… Почему? Что мешало фабрике выпускать нормальную краску, ведь на черном рынке она работала не на отчетность, а на потребителя, а потребителя обижать не стоит, поскольку он платит жуликам живые деньги? А то и мешало — ограниченные фонды. Дефицит. Плановая экономика дефицитна. Поэтому жуликам приходится перераспределять и без того небогатые ресурсы, чтобы стянуть их на себя и сделать из них побольше того же, но похуже качеством.

И не опасались жулики, что потребитель уйдет к другому производителю. Некуда ему уходить! Выбор-то у него невелик — либо отсутствие нормальной краски в магазинах, либо наличие «левой» из дерьма.

По сути, «цеховики» в системе с ограниченными ресурсами выполняли роль хищников, отбиравших у системы и без того скудные крохи и перенаправлявшие их в пользу правящего класса, организуя левые денежные ручейки, текущие наверх. Каждый могильщик в СССР, вымогающий деньги с народа, каждый гаишник, каждый таксист делились после смены собранными деньгами с начальством. И эти ручейки тоже текли наверх.

Периодически КГБ и/или МВД вскрывали гигантские мафиозные структуры на уровне целых городов, краев или республик. Людям старшего поколения наряду с «Хлопковым делом» еще памятны «Дело Рокотова», «Дело гастронома «Елисеевский», знаменитое «Рыбное дело», начавшееся с передачи крупной взятки директором магазина «Океан» заместителю министра Рытову, «Сочинско-краснодарское дело»… Эти дела показали: в коррупции погрязли все уровни власти, нити коррупции тянутся наверх, в Москву. Владимир Калиниченко — старший следователь по особо важным делам при Генеральном прокуроре СССР, который вел «Сочинское дело», потом вспоминал: «В Сочи началась паника. В ход пошли широко известные приемы коррумпированных группировок».

Дело всячески тормозилось; следователям запрещалось трогать крупных партийных функционеров. И хотя в ходе расследования было уволено более пяти тысяч чиновников и посажено более полутора тысяч, замешанный в аферах первый секретарь Краснодарского крайкома Медунов не сел, а всего лишь был снят с работы. Аристократия своих не сдает.

Высшее политическое руководство страны, которому воровать не было никакой нужды, поскольку оно и так все имело бесплатно, находясь на полном гособеспечении, о поразившей всю страну коррупции прекрасно знало. Об этом свидетельствуют, в частности, мемуары помощника М. Суслова Александра Байгушева. Он пишет: «Руководящая четверка Политбюро страшно носилась с идеей как-то остановить навалившуюся девятым валом коррупцию…»

Вообще же СССР был страной тотального воровства. Здесь любой тащил с родного предприятия все, что плохо лежит. И поскольку вором был практически каждый, вместо слова «вор» даже появилось слово «несун», которое эмоционально было менее отрицательно окрашено. Что тоже ярко характеризует менталитет нации, не правда ли?

Однажды во время «интернет-серфинга» меня вынесло в блог одного художника, который честно признавался, что он тунеядец, работать не желает, а денег хочет иметь много. Где достать? Банк ограбить?.. В комментариях к нему насыпалось много народу; один из читателей сформулировал нечто наше общее, присущее всем: «Самый соблазнительный способ для меня — украсть. А что вы хотели? Нас так воспитывали. И родители, и сказки. Видели вы героев сказок, которые пахали бы? То рукавом направо поведет, то щуку поймает, мышка там волшебная прискачет…»

Для сравнения. Анонимные социологические опросы свидетельствуют, что 60 % шведов считают ложь недопустимой, а 65 % верят, что никогда и ни при каких условиях, каким бы тяжелыми они не были, в своей жизни ничего не украдут. А у нас — кто не вор? До сих пор утащить из конторы домой полпачки-пачку бумаги в России даже проступком не считается, не то что преступлением. Наследие социализма. Полное пренебрежение частной собственностью, каковой, впрочем, пренебрегало в своих идеологических основах само государство.

Наверное, ни одного номера журнала «Крокодил» не выходило без карикатуры, посвященной несунам. Люди «несли» с работы колбасу и цемент, гвозди и запчасти, электрические лампочки и… да все, что не было прибито!

«Мои родители — обычные трудяги, — вспоминает в Интернете один из блогеров переезд своей семьи с Севера во времена Советской власти, — отец строитель, мама работала в детском саду. Когда в 1987 году мы уезжали на Большую Землю, привезли с собой целый контейнер разных вещей, «взятых с работы». Это несколько коробок лампочек, ящики с гвоздями, посудой и т. д. С того момента прошло уже 24 года, а дома у родителей я до сих пор замечаю некоторые привезенные с Северов вещи».

Есть в городе-герое Санкт-Петербурге такой всем известный персонаж — Гоблин. Настоящее его имя Дмитрий Пучков, и славен он двумя вещами — нецензурными переводами голливудских фильмов и нежной любовью к советской родине. Так вот, даже несмотря большой красный патриотизм, вспоминая те годы, Пучков не мог удержаться от хвастливого описания:

«Старшие товарищи… изо всех сил воровали. Мой наставник, отец шестерых детей, пёр все так, что пищевая промышленность, наверное, до сих пор очухаться не может. Понятно, хорошо получалось только у тех, кто работал на козырных местах, а это были сплошняком солидные ветераны. Каждый день в раздевалке устраивалось торжище — кто чего наворовал, тот и продавал. Самые ходовые товары — колбаса копченая, мясо и алкоголь. Копченая колбаса — роскошь, какая-то там рябина на коньяке (ни разу не пробовал) — роскошь, мясо — качественное и очень дешево. Пивники сливали пиво ведрами. В процессе торговли всегда начинался всеобщий гужбан — пили серьезно и много.

Воровали все, поголовно, без исключения. А я помогал воровать наставнику — отцу шестерых детей, потому что он учил меня. Выглядело это так: он показывал, что и как складывать в кузове, я складывал, он договаривался с проверяющими на КПП, мы выезжали, он продавал излишки в магазины. Естественно, мне при этом денег не давал — это в процесс обучения не входило. При мне же его пару раз ловили. Остальных это, понятно, никого не останавливало — с завода перли со страшной силой.

Но когда меня уже практически научили и я был готов ко всем аспектам социалистического труда, стажировка на молокозаводе закончилась, наставник отправился под суд, а меня внезапно перебросили на хлебозавод. А там — все не так, совсем другое воровать надо и совсем другими способами. Пока присматривался, где они прячут дрожжи и жрал пряники, меня перевели обслуживать детские сады. Хлебозавод остался необокраденным, как до него остался молокозавод. В детских садах тоже все воровали, начиная с водителей и заканчивая воспитателями».

В 1972 году в столице одной из республик открывается новая гостиница для иностранцев со стандартным названием «Интурист». Менее чем за год персоналом гостиницы похищено 10 тысяч ложек, вилок и ножей, 7 тысяч полотенец, 848 чайников, 217 ваз, 32 картины.

Воровала не только каждая клеточка огромного государства, воровал и сам организм. Поскольку СССР был страной догоняющего развития, его спецслужбы — и КГБ, и ГРУ — немалой своей частью занимались промышленным шпионажем. Крали всё — секреты атомной бомбы у американцев при Сталине, технологию производства металлообрабатывающих станков при Брежневе… Красть-то разведчики крали, но внедрить у себя украденное мы не всегда могли по известным причинам: красные директора новшествам сопротивлялись, как могли. И у них был железный отмаз: сделать все равно не сможем, так как поставщики не обеспечат нужного качества материалов, поскольку у нас в стране нет нужных технологий.

Нацию, в крови которой концентрация «украсть» преобладает над слабо растворенным «упорно работать», нельзя назвать здоровой. Но иной нации в том котле выплавиться и не могло. Те нечастые исключения, которых красная радиация не затронула, — люди честные, талантливые, предприимчивые и более склонные не к аврально-штурмовой деятельности, а к нудной, долгой, планомерной работе, то есть не к спринту, а к спурту, оказались после 1991 года в выигрыше. Но таких было меньше, поскольку советская система работала на отбор других. И добилась в этом большого успеха. И остальные граждане тоже добились успеха — в самооправдании.

Мне как-то попался опрос трех групп населения о жизненном успехе. То есть людей богатых, средних и бедных спрашивали, с чем, по их мнению, связан жизненный успех. Люди бедные прекрасно справлялись с самооправданием. Они предполагали, что успех и достаток более всего определяются «нужными связями», «ловкостью, хитростью и умением обмануть», а также «наличием первоначального капитала». Люди среднего достатка больше склонялись к «хорошему образованию и высокой квалификации» и «упорному труду». И только богатые, которые могли судить о жизненном успехе не теоретически, а на практике знали, откуда берется богатство, выбирали «упорный труд», «способности, талант» и «предприимчивость и смелость». Причем лидером в процентном отношении отданных голосов у них был именно «упорный труд». Таких людей воспитывает либеральная протестантская Америка. А воровской СССР в массовом порядке воспроизводил мечтателей, которые надеялись на какие-то связи, упавший с неба «первоначальный капитал», волшебную щуку и «умение обмануть».

Проклятая нация… Ее воспитанием коммунисты занимались не одно десятилетие. Профессор Земцов приводит показатели советской коррупции — суммы, которые надо было заплатить, чтобы занять ту или иную позицию. Должность первого секретаря райкома стоит 200 тысяч рублей (в рублях конца шестидесятых — начала семидесятых), кресло второго секретаря оценивается подешевле — 100 тысяч. Чтобы стать председателем колхоза надо было выложить 50 тысяч. Директором совхоза — 80 тысяч. Звание академика стоило 50 тысяч, пост директора института — 40 тысяч, ректора вуза — 200 тысяч, директора театра — от 10 до 30 тысяч. Получить помилование, то есть полное освобождение от уголовного наказания уголовному авторитету стоило 100 тысяч рублей.

Что это? Феодализм на грани перехода к буржуазной революции. Только раньше для того, чтобы стать аристократом, разбогатевшему купчику приходилось сочетаться неравным браком с дочкой обедневшего аристократа, то есть, по сути, покупать принадлежность к главенствующему классу, а при красном феодализме разбогатевший цеховик (подпольный капиталист) покупал принадлежность к правящему классу непосредственно — через покупку номенклатурной должности.

Разумеется, в отсталых окраинах империи, которые до революции были совсем дикими и чисто феодальными, вся эта азиатчина проявлялась ярче, чем в метрополии, но коррупционная опухоль окраин не могла не затронуть метастазами центра, поскольку была накрепко привязана к нему хозяйственными связями.

О том, что в Москве нужно платить взятку для поступления в престижный вуз, и в семидесятые годы, и в восьмидесятые знали все. Но можно было поступить и без взятки — по блату (еще одно знаковое советское словцо). Или даже просто так — хорошо сдав экзамен. А вот в столицах республик это сделать было уже сложнее даже в «честные» шестидесятые. Двумя абзацами выше вы наверняка обратили внимание, что должность ректора вуза стоила столько же, сколько кресло первого секретаря райкома, то есть удельного князя. Почему?

Например, в Нальчике в семидесятые годы даже не экзамен, а просто зачет стоил студенту четвертной — он должен был дать преподавателю 25 рублей. А в 1968 году в Баку произошло неприятное событие — доведенный до отчаяния взятками преподавателей студент убил проректора института. Начатое следствие вскрыло систему тотальной коррупции в этом вузе. Выяснилось, что за каждый экзамен студент должен был заплатить преподавателю от 50 до 100 рублей. Ректору этого вуза давали «борзыми щенками» — везли ему на дачу коньяк бочками, баранов… Хлебная должность — ректор. За поступление в вуз студент должен был заплатить:

— в университет — 25 тысяч рублей;

— в медицинский институт — 30 тысяч;

— в институт народного хозяйства — 35 тысяч;

— в институт иностранных языков — 10 тысяч (мало, потому что здесь нужно реально язык учить).

Откуда у простого народа такие деньги? Поэтому в первую голову в институты поступают дети советской элиты — сыновья и дочки завмагов и начальников автосервисов, райкомовских функционеров, подпольных цеховиков, ректоров и академиков, заведующих складами и мясников… Понятно, «детишек» меньше, чем обычных абитуриентов, но и не так мало, как кажется. По данным, легшим на стол завотделом науки и вузов ЦК КПСС Трапезникова, студентов-блатняков в скандальном вузе, где студент зарезал проректора, была почти треть — 29 %. Вряд ли другие вузы страны, в которых не произошло громкого убийства, сильно отличались от этого.

Такого нет на Западе. А в СССР было, по инерции сохранившись в современной России. Оно и понятно: если все живут не по закону, а по понятиям, почему работники вузов должны жить иначе? Какой-нибудь работяга искренне возмущается, что его хорошо успевающий отпрыск не поступил в вуз из-за чьего-то сынка, заплатившего взятку. Но тот же рабочий без зазрения совести варит на рабочем месте из нержавейки самогонный аппарат и тащит его домой через проходную. А потом продает офицеру Советской армии — моему папе, например, который, будучи полковником, всю жизнь нарушал советский закон, занимаясь самогоноварением. Все в этой стране нечисты на руку, у всех рыло в пуху и ноль уважения к закону. Не Швеция…

И не нужно говорить, что вороватое население СССР было очень по-доброму вороватым и всего лишь незатейливо тащило у номенклатуры все, что плохо лежало, а вообще-то при социализме преступность была низкой, наркомании и проституции не было и «детей на улицу выпускать было не страшно». Этот аргумент про детей и «не страшно» я слышал в своей жизни тысячекратно. А между тем Чикатило, навалявший десятки детских трупов, — порождение СССР. И банды подростков, дравшихся в провинциальных городах цепями и обрезками арматуры район на район и улица на улицу, — тоже порождение СССР.

Да и насчет наркомании — не совсем правда. Закрытая статистика, не попадавшая в советские газеты, была неумолимой. Тот же Земцов приводит проходившие через его руки данные по своей республике: из 5 миллионов жителей 2 миллиона злоупотребляют алкоголем, с 1950 по 1970-й годы количество наркоманов выросло в семь с лишним раз, и теперь их количество больше, чем в Англии. Это что касается зарегистрированных, разумеется. Число же латентных наркоманов учету вообще не поддается. Тем более что укол морфия стоил всего один рубль.

Да и с проституцией в СССР все было хорошо — даже в патриархальные семидесятые, даже в глухой провинции. В одном только 1971 году в одном только Баку (данные Земцова) было разгромлено 7 притонов, куда ходило в том числе городское партийное начальство, и 1221 женщина посажена за занятие проституцией.

Растет количество тяжких преступлений — убийств и грабежей, неумолимо свидетельствуя о неуклонном падении уровня жизни и разрушении экономики — вопреки победным реляциям и росту числа красных вымпелов передовиков. При этом в числе наркоманов и уголовников лидирует молодежь: по данным за 1970 год треть всех убийств, половина изнасилований и три пятых грабежей совершают люди моложе 22 лет. Но что самое ужасное, растет детская преступность — за двадцать неполных лет она выросла почти втрое, хотя детское «поголовье» выросло за тот же срок только в два раза. Аресты детей до 18 лет превышают аресты взрослых более чем в два раза.

Смотрели голливудские фильмы про муниципальные школы с неграми и про борьбу смелого учителя со школьными бандами? Аккурат то же самое было, например, в Сумгаите. Причем Голливуд стал снимать свои школьные ужастики в восьмидесятые, а в передовом СССР все это началось еще в шестидесятых. За один только 1969 год в упомянутом Сумгаите разбито 13 тысяч окон, 108 тысяч электрических лампочек, сожжено и разгромлено 118 автомобилей… Гетто. Учителя боятся приходить в советскую школу.

Преподаватели жалуются:

«Из страха перед учениками мы боимся выходить по вечерам одни на улицу. Не решаемся задерживаться в школе, не ставим неудовлетворительные отметки».

«Когда я на уроке, чувствую себя словно среди врагов…»

Последние строки — из заявления в ЦК учительницы, которую трое старшеклассников изнасиловали после уроков в школьной подсобке на глазах всего улюлюкающего класса.

Молодежные банды буквально терроризируют население. Они, как пишет Земцов, «хозяева улиц». Каждый второй преступник в городе — старшеклассник. Запугивают свидетелей и потерпевших, которые в судах отказываются от показаний. Каждые 10 минут в городе совершаются три преступления — грабежи, убийства, изнасилования. Рост преступности — катастрофический. За год примерно на 20 %. Каждый год около 80 человек в Сумгаите убивают просто по недоразумению — обознались.

Такова она — советская действительность советских окраин…

Ну, и что же сделал бывший офицер КГБ Алиев, долго интриговавший и все-таки назначенный Москвой на республиканский престол? Теперь, наладив с помощью Земцова параллельную информационную структуру, он знал правду о состоянии дел.

Он узнал про подпольные публичные дома для лучших людей города, про аферу с квартирами, в которой были замешаны 78 человек во главе с министром и несколькими секретарями райкомов. Разумеется, все, кроме троих мелких стрелочников, были оправданы — номенклатура своих не сдает! Для того судьи и назначаются райкомами партии, чтобы быть партии подвластными. Член Верховного суда республики уличен в получении взяток на общую сумму в 978 273 рубля. Почти на миллион! Наказания не понес: несмотря на то, что дело вело КГБ, прокуратура не дала санкцию на арест.

В Кировабаде скромный начальник отделения милиции построил себе пять домов. При этом город терроризирует неуловимая банда, которая успевает скрыться перед каждой облавой… В Ленкорани судьи, ответственные партработники и прокуроры встречаются с ворами в законе и вместе обедают, решая «производственные вопросы». Предсовмина республики — миллионер. Председатель Совпрофа скупает валюту. Министр торговли подарил сыну на день рождения «Волгу»… Более 60 % преступников откупаются от наказания еще на стадии следствия. Остальные дела доходят до суда, но осуждаются только 12 % — прочие платят судьям. Это выгодно всем, даже отчетности, поскольку у милиции есть план по профилактике преступлений, то есть в каждом отчетном периоде их должно становиться все меньше и меньше — по мере продвижения к коммунизму. В результате с наступлением вечера заходить в некоторые кварталы города становится смертельно опасным.

Их жители запираются за железными дверями на несколько засовов. В тюрьмах процветают средневековые пытки; нередко заключенных просто убивают, оформляя потом липовые справки о смерти — порой даже без подписи врача и диагноза.

Что в таких условиях делать относительно молодому и горячему офицеру КГБ Алиеву, если кругом беспредел власти и бандитизм? Укреплять властную вертикаль! Ставить везде своих знакомых из органов! Позже в аналогичной ситуации то же самое стал делать Путин. После свободного плавания девяностых он не только наводнил руководящий аппарат «питерскими», но и начал, как Иван Грозный и Петр I, создавать параллельную систему управления. Создание дублирующей системы, когда старая прекратила свою работу или с ней не справляется, — обычный прием для русской власти. Путин разбил страну на семь федеральных округов, назначая в каждый своих «комиссаров». Так делали в свое время большевики, так делал Петр I, приставлявший комиссаров из военных к чиновникам…

Алиев начал повсюду насаждать КГБ-шников, надеясь на их офицерскую закалку, честность и профессиональную нелюбовь к «врагам народа». Система сгнила сверху донизу, поэтому Алиев крепил ее на всех уровнях. Вверху и на среднем уровне, в советских органах и в партийных, в комсомоле и министерствах. Он рекрутировал из органов безопасности 1983 человека. Это были закаленные чекисты, получавшие за безупречную службу правительственные награды. Было заменено 37 секретарей райкомов и предрайисполкомов, ректор университета, 7 министров, 14 замминистров, 29 начальников республиканских управлений и т. д. и т. п.

Алиев набил по всей властной конструкции серебряных гвоздей, полагая, что укрепил ее. Ан нет! КГБ-шные «гвозди» начали ржаветь один за другим. Офицеры «скурвливались» с феноменальной скоростью. Они становились частью системы и начинали брать взятки, посещать подпольные публичные дома, покупать своим детям «Волги», строить дворцы, «решать дела»… Через несколько лет 12 ответственных работников были изобличены во взятках и мошенничестве; среди них были и лично рекомендованные Алиевым. Поскольку они принадлежали к правящему классу (номенклатуре), уголовного наказания не понесли (кроме одного человека), их просто исключили из партии, а самого высокого казнокрада всего лишь турнули из ЦК.

Еще через год Алиев выкидывает с должностей очередную порцию своих ставленников — 29 человек. Система оказалась сильнее…

Перед Алиевым раскрылись и экономические бездны. С рапортами и красными переходящими знаменами все было в порядке. А с реальным производством — полный швах. Планы, оказывается, на самом деле не выполняются, в транспорте, сельском хозяйстве, нефтянке, медицине — положение, близкое к катастрофическому… Алиев был наивен. Ранее, работая в органах, он не имел касательства к экономике, и теперь, впервые столкнувшись с этим в Азербайджане, думал, что бардак и развал — только у него в республике. Но так было везде. И не сломав системы, ничего с этим поделать было нельзя.

Почему же система стала именно такой — предельно абсурдной? И каков ее генезис?

Глава 6

Высшая форма русской власти

Почему бы не отдать японцам Курилы, если они им так дороги?..

Одна эта мысль вызывает невероятное озлобление у огромного числа моих соотечественников. Почему? Ну-ка, посмотрите на карту!

Советский Союз, который упирался рогом за эти острова, занимал одну шестую часть света. Россия после распада империи занимает меньшую долю суши. При этом две трети нашей страны — вечная мерзлота. Огромную часть суши составляют горные массивы. Но разве нам не хватает места? Кавказ, например, считается перенаселенным. Отсюда, мол, и все проблемы с Кавказом, где слишком много народу. Но плотность населения на Северном Кавказе — 49 человек на квадратный километр, то есть практически такая же, как в Центральночерноземном районе, где 46 человек на «квадрат». Конечно, местами плотность выше — в Северной Осетии, например, она достигает 79 человек на квадратный километр! Много это или мало? Сравним с тихой Европой. В Бельгии, например, средняя плотность населения 342 человека на квадратный километр! И никому не тесно, представляете!

Грех россиянам жаловаться на тесноту. Особенно учитывая, что у нас в стране есть территории, где на сотни километров — ни души. И эти места располагаются как раз там, где находятся спорные островки Курильской гряды, — на востоке страны. В эти места русских загоняли силком сталинские вертухаи, и отсюда теперь, когда путы ослабли, русские бегут. Получается, по факту они им не нужны. А по теории — не отдадим ни пяди!.. Особенно жадничают те, кто сидит в Москве и мест этих в глаза не видывал.

Бесконечность восточных просторов лучше всего видна тем, кто там еще живет. Лет десять тому назад один магаданский психолог издал книгу, которая вообще-то посвящена вопросам психологии шаманизма, но в ней автор мимоходом делится своими ощущениями от окружающих его ледяных просторов. И начинает книгу с того, с чего начал эту главку я, — с просьбы посмотреть на карту:

«Нужно посмотреть на карту. Площадь Магаданской области чуть более половины всей Европейской части России. По данным переписи, на этой площади проживает 182 тысячи человек. Из них более 100 тысяч проживает в самом Магадане, около 40 тысяч в поселках в радиусе двухсот километров от Магадана. Оставшиеся 30–40 тысяч человек проживают в поселках, в основном вдоль единственной трассы. Сами поселки существуют, лишь потому что и пока в районах добывается золото. Сотни тысяч квадратных километров тайги, тундры, плоскогорий и горных хребтов еще ждут своего исследователя.

Здесь нет и не было ни социализма, ни капитализма. Сама политика кажется отсюда полностью бессмысленным занятием, абсолютно не имеющим отношения к реальной жизни. Европейские государства представляются отсюда небольшими клочками истощенной, загрязненной и густозаселенной земли.

Триста лет назад где-то по одной из многих возможных траекторий здесь прошли казаки-землепроходцы. Столетия назад на некоторых из тысяч оленьих пастбищ или лежбищ моржей вспыхивали и гасли схватки коренных народов, далеко в море прошли парусные корабли царских географических экспедиций. В первой половине двадцатого века по маршрутам, аналогичным казачьим, но с востока на запад прошли несколько групп сбежавших заключенных или совсем выдающиеся одиночки. В тридцатых — семидесятых очень редким несистематичным зигзагом прошли геологи…

На протяжении трех-четырех тысяч километров бескрайних гор между Магаданом и Якутском и западнее Якутска еще не ступала нога цивилизованного человека».

И вот, имея, как собака на сене, огромные, никому не нужные территории, мы жалеем для японцев пару крохотных островков, с трудом видных в лупу на большой карте!..

Герой кинокомедии «Иван Васильевич меняет профессию», вор Милославский, попав с управдомом Буншей во времена Ивана Грозного, злобно одергивает притворяющегося царем Буншу, который со страху хотел было отдать шведам «Кемску волость»:

— Ты что же делаешь, царская твоя морда! Так никаких волостей не напасешься!

И этими словами вор тут же завоевывает симпатии зрителя. Советский зритель, который и сам не прочь урвать, что похуже лежит, понимает социально близкого, он тоже не склонен разбазаривать казенные земли! За державу он держится крепко. Какие-то два камня, торчащие из моря, ему дороже, чем соседское добро, которое по случаю и прихватить не грех. Да и самому соседу красного петуха подпустить можно, если чересчур разживется. А вот если государство чересчур разживется, это ничего… Притом сосед ничего плохого тебе не сделал, а государство всю дорогу притесняло, унижало, убивало… И все равно — государство превыше человека!

Вот что по поводу этого феномена пишет историк Ричард Пайпс, который тоже его отметил: «Когда какая-то территория аннексировалась Москвой, была она или нет частью Киевского государства и к какой бы нации или религии ни принадлежало ее коренное население, она немедленно присоединялась к «вотчине» правящего дома, и все последующие монархи относились к ней как к некоему священному неделимому фонду, отдавать который не полагалось ни при каких обстоятельствах. Цепкость, с которой российские правители вне зависимости от их текущей идеологии держались за каждый квадратный сантиметр земли, когда-либо принадлежавший одному из них, коренится в вотчинной психологии. Это территориальное выражение того же принципа, исходя из которого российские правители ни под каким видом не уступали своим подданным ни йоты политической власти».

«Вне зависимости от идеологии…» Самым последним полновластным монархом империи был Сталин, несмотря на нетрадиционную для царей риторику. И самым концентрированным. Он относился к народу как к грязи, и весьма трепетно собирал все, что когда-либо принадлежало трону. Вооруженный совершенно иной идеологией, Сталин тем не менее по каким-то загадочным причинам продолжал ту же имперскую политику, которую до него столетиями вели цари. Он словно оказался во власти имперской волны, которая подхватила его и понесла.

Но самое любопытное, что вотчинная психология проникла и в головы простых людей, которые всегда, в том числе и при Сталине, считали себя больше подданными, чем гражданами. Они принадлежали вотчине. И государство относилось к ним как к имуществу, которое не наделялось свободой воли. Совершенно серьезно СССР требовал выдать сбежавших в свободный мир своих холопов, полагая их «принадлежащими» государству. А не самим себе.

В чем причина этого феномена? В перевернутости всех отношений в стране с ног на голову. Из частной собственности вытекает власть — таков Запад. Такова цивилизация. Из власти вытекает собственность — такова Азия. Такова дичь.

Неразличение властью власти политической (то есть власти над людьми) и власти экономической (над вещами) — это деспотия. То есть обычное русское состояние — в «градациях серого»: деспотии у нас то чуть больше, то чуть меньше. То набирают силы естественные, приносимые теплым Гольфстримом цивилизационные тенденции свободы, ломающие русские льды, то происходит откат на прежние позиции. Систему колбасит, как фыркающий двигатель, который никак не может запуститься. Казалось бы, вот он зачихал, сейчас схватится, затарахтит, начнет работать, как положено. Но нет! Вновь провал, и водитель снова надсадно пилит его стартером. Холодно…

Чтобы существовала цивилизация, необходима святость частной собственности, то есть примат личности над государством, которое есть лишь обслуга для защиты собственности. Чтобы процветали дикость, беззаконие и жизнь «по понятиям», в головах народа должна быть общинная, коллективистская психология. Которая автоматически приводит к самодержавию, к тому, что интересы общества начинает в пределе определять один человек. Или крайне узкая группка людей возле формального трона.

А это, в свою очередь, приводит к экономическим перекосам, стагнации, монополизации, неэффективности системы в целом, тотальному ущемлению прав людей, невзирая на лица… В 1712 году царь Петр по принуждению переселил тысячу дворян и тысячу купцов в промозглый, никому не нужный Санкт-Петербург. Почему тысячу? А число круглое! Не хотели ехать. Но их, как холопов, взяли и переселили, не спрашивая… Мы помним, как в 1480 году Иван III захватил Новгород, задушив тамошние ростки свободы. После серии казней из города стали вывозить самые именитые семьи — элиту. Просто брали и насильно переселяли, как Сталин впоследствии переселял народы, не спрашивая ничьего согласия. Их имения, дома, земли были конфискованы царем просто по произволу. Никого не волновало, что это — чужое. У нас в стране «чужого» нет — все принадлежит народу, то есть государству, то есть царю, его олицетворяющему. Царь перемещает виднейших бояр, как холопов на личном дворе. Сегодня ты знаменитый нарком, а завтра — машешь кайлом на Беломорканале. Сегодня ты боярин — богатый и полагающий, что «поймал бога за бороду». А завтра Басманный суд приговаривает тебя к 14 годам, и все твое имущество волшебным образом переходит к короне.

Народ наш готов терпеть любой гнет государства, с удовольствием причмокивая, но не готов терпеть «гнет» собственников, капиталистов, который несравнимо, в сотни раз легче. Почему? Потому что люди здесь считают себя холопами державы. И не считают себя свободными гражданами.

Страна работает в режиме оккупации собственной властью. И чем крепче властная вертикаль, тем в большей степени. Это общество, порабощенное государством, которое скинуло внешнее иго (татар ли, немцев ли) и само стало игом…

Свобода русского торгового севера душится московским деспотизмом. Допетровская оттепель с прогрессивно-экономическими тенденциями сменяется петровской оккупацией, централизацией и убийством экономики. Капиталистический взлет позднего царизма сменяется сталинским крепостничеством, предельной централизацией, полицейщиной и — в итоге — разрушением экономики, приведшим к распаду страны.

Мы помним: строившие Московское царство князья кроили будущую империю по образцу имения или удела. Княжий холоп не имел права отлучаться без спросу. Так почему этим правом должен был обладать княжеский подданный? Отсюда тенденция закрепощения людей по всему завоевываемому пространству. И положение, боярина ничем не отличалось от положения крестьянина — просто у них работа разная. А так — и тот, и другой лично несвободны. Они служат. И служение их велико и пафосно.

Когда эта земля была заселена славянскими колонистами, а скандинавские князья-оккупанты царили на малых островках лесного океана, вокруг их уделов простиралась вольница. Которая платила князьям дань за «крышевание» — тем и ограничивались отношения островков с океаном. Но по мере расширения и слияния островков свободы оставалось все меньше и меньше. И в пределе она осталась только у одного человека — государя. Интересы государя и были интересами государства. А остальным в это просто пришлось поверить.

Государственный бюрократический аппарат — продолжение княжьих рук — был конструктивно централизованным. А иным при таком способе управления он быть и не мог: управление страной осуществляет либо ее единоличный владелец через своих слуг, либо «совладельцы», то есть имеющие в ОАО «Страна» неотъемлемую долю, основанную на принципе святости частной собственности, или попросту граждане. Тогда управление получается децентрализованным, а система живой. Но это не про Россию…

…Когда в жидком океане лесной свободы наконец кристаллизовалось русское государство, получился застывший блок. Все социальные лифты выключены, население практически разбито на касты, причем переход из одной касты в другую невозможен. Было тягловое сословие, черный люд — эти пашут, делают телеги, куют, валят лес… Есть служивые. Эти воюют, командуют, учитывают, пишут, приказывают в своих приказах… Есть духовенство. Эти не служат и не пашут. Они отвечают за мозги первых двух сословий, обеспечивая единую мировоззренческую картинку и покорность.

При этом вовсе не факт, что доля служилого населения была легче крестьянской: статьи в Судебнике XV–XVI веков прямо запрещают помещикам продаваться в холопы, дабы избежать государевой службы. В XVI–XVII веках фазовый переход окончательно завершен: приняты законы, прямо запрещавшие переход из касты в касту. Крестьяне более не могут покидать свои клочки земли, купцы менять место жительства, священники слагать сан. Сыновья священников должны идти по их стопам. Сын человека из служивого сословия регистрируется как представитель именно этой касты.

Складывается модель по индийскому варианту. По счастью, европейские теплые ветры периодически взламывают застойный русский лед. Но мороз сопротивляется оттепелям.

Любопытно, что элементы этой кастовой системы были и при Сталине. Вот как об этом рассказывает западному читателю Г. Климов, ничего не знавший о кастовом обществе в ранней России:

«Суворовские училища считаются привилегированными учебными заведениями, там одевают и кормят за счет государства, кандидатов избыток, и попасть туда обычному ребенку не так просто. В Калининском Суворовском училище около половины воспитанников были отпрысками генералов и советской аристократии.

Детям пролетариев трудно попасть в Суворовские училища, их удел — быть такими же пролетариями, как и их родители, для них есть ремесленные училища.

В свою очередь суворовцы не имеют права по окончании Суворовского училища поступить куда-либо, кроме как в офицерскую школу. Судьба и карьера ребенка решается с восьмилетнего возраста.

Бесклассовое общество еще с колыбели начинает разделяться на строго замкнутые касты — привилегированная каста воинов и каста пролетариев, задача которых производительно работать, в меру плодиться и молча умирать во славу Вождя.

Тоталитарное государство пришло к своим законченным формам. Теперь едва ли можно ожидать отказа от этих двух основных советских институтов — кузницы кадровых солдат и профессиональных рабов. Корни пущены глубоко, в одном случае с 14-летнего возраста, в другом случае — с 8-летнего. Это политика дальнего прицела… Это не этап, а конечная станция».

Кроме того, на заре становления империи в России формируется знакомая нам система круговой поруки, противоречащая самой идее личной свободы и личной ответственности. Это весьма «коллективизирующая» система, если вдуматься!.. Иван III требует от удельных князей не просто присягнуть ему. Он требует ручательства всех за одного. Сбежит один — наказаны будут все. Принцип коллективной ответственности. То же самое и в крестьянской среде — налог возложен на мир. Сбежит один, другим придется платить больше. Поэтому все друг за другом следят и друг на друга доносят. Систему доносительства придумал не Сталин. Она — следствие русской модели управления социумом.

Не большевики придумали также и институт комиссаров, наблюдающих за благонадежностью царских специалистов. Их ввел еще Петр I. Именно он, видя, что огромный бюрократический аппарат империи не справляется со своими функциями, решил лечить эту государственную непроходимость… заворотом кишок, то бишь усилением аппарата — созданием параллельных управленческих линий. Так нерадивый автомеханик, будучи не в силах найти обрыв в толстых жгутах разноцветных проводов, кидает поверх существующих еще один левый провод, замыкая контакты параллельно. Только контакты эти Петр замкнул на себя. Он рассылал по городам и весям солдат и сержантов Преображенского полка в качестве личных порученцев, а также приставлял их к своим дворянам — для пущего контроля и догляда. Учет и контроль!.. К фельдмаршалу Шереметеву, например, в качестве политкомиссара был приставлен сержант Михайло Щепотьев, о котором Шереметев, жалуясь, писал: «Он говорил на весь народ, что прислан за мною смотреть и что станет доносить, чтоб я во всем его слушал». При этом сержант Щепотьев — низкий холоп, волею случая получивший власть над великаном, — вовсю куражился над фельдмаршалом и беспробудно пил…

Не Сталин со своим феодальным социализмом придумал монополию Внешторга и государственную промышленность. Государственные заводы — любимое детище Петра. Но и он тут не был первым. И раньше монополия одного человека, одного хозяина, беспощадно давящего конкурентов, процветала в России. «Московское государство, — пишут историки о временах, отстоящих от Сталина на сотни лет, — настолько подмяло под себя торговлю и промышленность, что даже и без дополнительных доказательств должно быть очевидно, в каких тяжелых условиях приходилось действовать русскому купцу. Монархия практически навсегда запретила ему торговать наиболее прибыльными товарами. Стоило ему самостоятельно наткнуться на какое-то новое дело, как корона тут же отбирала его у него, объявляя это дело государственной монополией».

Не Сталин придумал спаивать народ, чтобы за счет его медленного убийства путем наркотизации получить деньги на индустриализацию и милитаризацию страны. Государевы кабаки появились на Руси еще в XVI веке. И целовальники, ими заведовавшие, обязаны были выполнять план по сдаче государству определенной суммы в рублях. План — закон! Хоть круглосуточно работай! Не выполнивших план наказывали, перевыполнивших вызывали в Кремль и награждали как передовиков производства — серебряными ковшами.

Не Сталин придумал тайную полицию и пытки. Петр I учредил Преображенский приказ, занимавшийся расследованием политических преступлений. В подвалах этого приказа были замучены до смерти тысячи людей. Как отмечают специалисты, «по всей видимости, Преображенский приказ был первым постоянным ведомством в истории, созданным специально и исключительно для борьбы с политическими преступлениями». И так же как при Сталине пыточно-карательное ведомство Берии занималось строительством дорог и заводов, так при Петре ответственность за строительство Санкт-Петербурга была возложена на полицейское управление…

Не Сталин придумал за вину мужа наказывать членов семьи врагов народа, равно как и не он придумал казнить детей начиная с 12-летнего возраста: Уложение 1649 года предусматривало смертную казнь и пытки для членов семьи государственного изменника, включая детей. И пусть помнят коммунисты, патриоты и прочие любители коллективизма, что коллективизм — это еще и коллективная ответственность. То есть ответственность за то, чего вы не совершали…

Не Сталин придумал убивать за границей уехавших изменников или выкрадывать оттуда и возвращать обратно в СССР. Этим занимался еще Петр I — при нем невозвращенцев выкрадывали и вывозили в Россию на царский суд.

Не Сталин придумал называть уехавших на Запад бояр изменниками — это следствие вотчинной системы управления, в чем мы уже убеждались на многочисленных примерах. Еще маркиз де Кюстин писал, что «в России существование окружено такими стеснениями, что каждый, мне кажется, лелеет тайную надежду уехать куда глаза глядят, но мечте этой не суждено претвориться в жизнь: дворянам не дают паспортов…» И продолжалось это до девятнадцатого века, в котором родился и Сталин, перехвативший царскую эстафету «держания и непущания».

Не Сталин придумал железный занавес и выездные визы. Уже упомянутое чуть выше Уложение гласит, что побывавший без разрешения за границей и в оном преступлении изобличенный русский должен подвергнуться допросу с пристрастием на предмет выяснения, с какой целью было предпринято путешествие. Если это был коммерческий рейд, то есть человек ездил с целью поторговать, его имущество конфисковывалось. Если он ездил заработать денег наемным трудом, его наказывали кнутом. Ну, а если целью была «измена родине», — казнили. Для выезда за границу нужно было выправить разрешение у царя и предъявить его заставе на границе.

Причина понятна: Россия — что сталинская, что царская — столь «чудесное» место для проживания, что если людям не угрожать смертью, все разбегутся. Князь Голицын говорил об этом прямо: «Русским людям служить вместе с королевскими людьми нельзя ради их прелести: одно лето побывают с ними на службе, и у нас на другое лето не останется и половины русских лучших людей… а бедных людей не останется ни один человек». Он знал, что говорил: все прекрасно помнили, что из посланных Борисом Годуновым в Европу учиться молодых дворян назад в Россию не вернулся никто.

Не могу удержаться, чтобы не привести любопытный эпизод из воспоминаний Григория Климова. Он пишет, что в послевоенной Германии вдруг объявилась весьма оригинальная банда, состоявшая из золотой молодежи:

«В поросших лесом пустошах и песчаных дюнах вокруг Карлсхорста… орудовала таинственная шайка разбойников, наводившая панику на окрестности. Солдатам был дан строжайший приказ не стрелять без особого распоряжения командующего экспедицией, а постараться выловить разбойников живьем. Ведь лесные пираты были школьниками старших классов школы Карлсхорста во главе с сыном одного из генералов Штаба СВА.[11] Вооружены были разбойники довольно солидно — отцовскими пистолетами, некоторые даже автоматами.

Подозрительную местность прочесали по всем правилам военного искусства, штаб-квартиру разбойников нашли в подвале разрушенного дома и устроили форменную осаду. Только после длительных переговоров через посредство парламентеров, где на помощь были призваны смущенные родители и учителя, атаман разбойников согласился на капитуляцию.

Характерно, что первым условием со стороны потомков Робин Гуда было требование гарантии, что их в наказание не отправят домой в Советский Союз. Командующему экспедицией пришлось посылать связного в Штаб СВА с затребованием соответствующих инструкций. Это было очень характерное условие капитуляции, порядком взволновавшее Политуправление СВА».

…Прямо как в анекдоте: «Вы меня родиной не пугайте, товарищ майор!..»

На родине можно страдать от угарного патриотизма и бить себя мозолистой пяткой в грудь, но стоит только самому поехать и сравнить, как все становится на свои места: ну ее на хрен, такую родину!..

То ощущение свободы, которое испытываешь в Европе, вырвавшись туда из затхлой России, удивительно заразно! Не зря Сталин после войны начал чистить армию, «контактировавшую с иностранцами» и видевшую Европу. После войны народ надеялся на отмену крепостного права. Некоторые говорили даже, что «теперь товарищ Сталин гайки-то ослабит, колхозы распустит, народ ведь в войне доказал свою преданность». Доказать-то он, конечно, доказал, но ведь и заразы в Европе нахватался! Тот же Климов отмечает интересный психологический феномен у вернувшихся из побежденной Германии советских офицеров:

«Первый день мы провели, бесцельно блуждая по Москве. Нам обоим не терпелось посмотреть на жизнь Москвы своими глазами, хотелось продлить предвкушение встреч с людьми, о которых мы мечтали издалека… В Берлине, в особенности в первое время, нам, советским офицерам, пришлось привыкнуть к тому, что на нас обращают внимание. Теперь же на улицах Москвы нас преследует аналогичное ощущение — к нашему удивлению, окружающие провожают нас взглядами. Люди замечают в нас нечто непривычное: то ли бросается в глаза наша подчеркнуто выхоленная заграничная экипировка, значительно отличающаяся от обмундирования большинства офицеров, то ли этому виной независимая и уверенная манера держать себя, порожденная средой и работой в условиях победы и оккупационного режима в Германии. Странное ощущение — в своей родной стране чувствуешь себя как интурист».

…Обратите внимание: интурист в представлении советского народа — человек свободный…

Во время войны с Наполеоном из русской армии, вошедшей в Европу, дезертировали 40 тысяч (!) человек. Ростопчин писал жене об этом массовом дезертирстве: «Суди сама, до какого падения дошла наша армия, если старик унтер-офицер и простой солдат остаются во Франции, а из конногвардейского полка в одну ночь дезертировало 60 человек с оружием в руках и лошадьми. Они уходят к фермерам, которые не только хорошо платят им, но еще отдают за них своих дочерей». Вольный воздух Европы пьянит…

Ладно, что там еще выдумал не Сталин?..

Мы помним, что заградотряды придуманы не Сталиным, а Петром I. Но ведь заваливать противника трупами, гоня вперед бесчисленные пехотные толпы, воевать экстенсивно тоже придумал не Сталин, хотя за подобное ведение войны его часто и правильно упрекают. Фактически это древняя русская особенность, которую отмечали иностранцы еще при Иване Грозном. Да и советский историк Федор Нестеров говорит о том же: «Создание военного аппарата Московии требовало мобилизации народного труда в грандиозных масштабах, а последнее предполагало, в свою очередь, наличие и бесперебойное действие соответствующего политического механизма. Таким механизмом и служил московский государственный строй с его свойствами и особенностями… И это в стране, уступавшей… противнику по уровню социально-экономического развития и по численности населения.

С точки зрения военного потенциала капитальное значение имеет тот факт, что Россия даже после избавления от золотоордынского ига на протяжении длительного исторического периода, с конца XV по середину XVIII века, оставалась, по европейским критериям, малонаселенной страной. Если к 1500 году в Италии и Германии жило по 11 миллионов человек, а население Франции превышало 15 миллионов, то в России в 1678 году, по последним исследованиям Я. В. Водарского, имелось всего лишь 5,6 миллиона жителей, из которых 0,8 миллиона составляло население недавно воссоединенной Левобережной Украины.

Население Речи Посполитой, по данным на 1700 год, то есть после потери ею Украины, равнялось примерно 11,5 миллиона человек. Однако не Польша, а Россия добивалась постоянно численного превосходства на полях сражений. Численность русской армии во второй половине XVII века определяется современными историографами примерно в 160 тысяч воинов — это в несколько раз больше того, что собирала когда-либо Речь Посполитая под своими знаменами.

Несмотря на свое относительное малолюдство, Русское государство и ранее выставляло в поле поистине огромные армии… Иван IV, по данным проживавших в Москве иностранцев, пытается противопоставить качественному превосходству наемного войска Стефана Батория подавляющий численный перевес и сосредоточивает на Ливонском направлении 300 тысяч ратников… Не вызывает никакого сомнения тот факт, что по степени напряжения своих боевых сил Московия постоянно превышала как своих противников, так и вообще любое другое европейское государство… Контраст в этом смысле между Западом и Востоком одного континента прямо-таки бьет в глаза».

Историк М. Бобржинский, описывая методы ведения войны Василием III, замечает: «После поражения одних отрядов Василия, на их место являлись другие…» Не правда ли, похоже на методы ведения войны Сталиным, который, потеряв в первый месяцы войны практически всю пятимиллионную кадровую армию, выставил перед вермахтом новые дивизии, новых ополченцев. Мы за ценой не постоим!..

Не Сталин придумал предельную милитаризацию экономики, когда вся она заточена не на жизнь, а на смерть, то есть на войну. О несоответствии величины русской армии возможностям российской экономики писали западные наблюдатели столетия тому назад. Антонио Поссевин — папский легат и первый иезуит, попавший в Московию, отмечал, что число российского войска несообразно численности населения страны: из каждых 10 человек один служит. «А в случае большой потребности в людях, — говорит легат, — брали каждого десятого, седьмого и даже третьего». Другие иностранцы также отмечали огромные размеры русского войска — наряду с его отсталостью. Бродель писал, что европейские армии того времени «были, как правило, на порядок меньше, но состояли из хорошо вооруженных и обученных профессионалов».

Не Сталин придумал и параноидальную тягу к засекречиванию всего и вся. В начале XVII века голландский торговец Исаак Масса получил из рук русского друга карту российской Арктики, которую издал в Европе, сопроводив следующими словами: «Человек, который передал мне эту карту, очень сильно рисковал и мог лишиться головы, потому что русский народ чрезвычайно недоверчив и не любит, когда раскрывают тайны его страны».

Ему вторит Пайпс: «Пожалуй, ничто так не отражает отношения Московского государства к своим подданным, как то, что до января 1703 года все внутренние новости и все известия из-за границы считались государственной тайной. Новости содержались в сообщениях… которые составлял на основании иностранных источников Посольский приказ исключительно для пользования государя и высших чиновников».

Маркиз де Кюстин, побывавший в России почти двести лет назад, также отмечал эту черту русских: «В России из всего делают тайну».

Лежащая рядом с параноидальной секретностью параноидальная же русская боязнь иностранцев тоже воспитана не Сталиным. Угрюмый русский, не доверяющий иноземцу и ждущий от оного всяческих каверз, — этот тип жил на Русской равнине всегда. И во мне он сидел, паразит! Помню, в 1985 году, будучи на студенческой производственной практике в Запорожье, я спокойно шел себе по улице города в зеленой стройотрядовской курточке, украшенной лычками и танковой эмблемой, поскольку эти куртки были нашей официальной формой для посещения военной кафедры. Я танкист, если кому интересно. Офицер запаса. Милитаризованная страна, норовящая всякое лыко сунуть в военную строку… В общем, иду я, простой советский офицер запаса, потенциальный защитник родины от иностранных агрессоров, по улице провинциального советского города, и вдруг мне навстречу попадается живой иностранец. Не агрессор ли?

Общение с иностранцами в Советском Союзе никогда особо не приветствовалось, а в сталинские времена могло быть смертельно опасным. Общение с иностранцами — это всегда подозрительно, а сам иностранец почти всегда шпион. Если он — угнетаемый мировым империализмом негр, это одно. А если сытый белый с карманами, полными иностранных денег, за одно обладание которыми советского человека сажают в тюрьму, — это совсем другое. От такого лучше держаться подальше. Ксенофобия советского человека всячески поддерживалась советской властью по понятным причинам: чем дальше источник независимой информации от одноканального совка, тем лучше.

Так вот, иностранец этот — молодой парень — ткнул пальцем в мою студенческо-танкистскую зеленую куртку, и переводчик, который был с ним рядом, перевел:

— Ему очень понравилась твоя куртка. Он готов поменять ее на журналы.

Я даже не спросил, какие журналы, хотя если он имел в виду порнографические, это было бы, разумеется, просто прекрасно. Совсем иные мысли молнией сверкнули в моей советской голове. Иностранец! Откуда он тут?.. Если поменяю куртку на журналы, это немедленно станет известно «кому следует». Да тот же переводчик и стукнет. А вдруг журналы «антисоветские»? Мне тут же по комсомольской линии «вставят», и неизвестно, чем еще все это кончится. С другой стороны, промолчать, тупо сбежав от «провокационного предложения», значит прослыть угрюмым русским, то есть подтвердить дурную славу, которая и без того о нас ходит за границей. Стыдно. Значит, нужно:

а) отказаться,

б) сделать это «по-свободному», то есть естественно-мотивированно, как мог бы сделать свободный человек в свободной стране.

Переводчик еще не закончил свое предложение, как я спокойно-отрицательно качнул головой:

— Не могу: это не моя куртка…

Царский историк и правовед А. Мулюкин в своей великолепной работе «О свободе приезда иностранцев в Московское государство» писал, как русское правительство испокон веку запрещало общение подданных с иностранцами: «Всякие разговоры между русскими и иностранцами навлекали на русских серьезные подозрения не только в измене русской вере и обычаям, но и политической… Иностранцу нельзя было остановиться на улице с целью посмотреть что-нибудь без того, чтобы его не приняли за шпиона».

Стоит отметить, что русский человек не доверяет не только иностранцу. Но и другим русским. И причина тут, как ни парадоксально, уравниловка. И не Сталин придумал уравниловку, так исказившую черты национального русского характера. В системе круговой поруки, то есть тотального недоверия, нельзя высовываться.

«Никто не мог позволить другому члену своей группы или общины улучшить свою долю, поскольку была большая вероятность, что это будет сделано за его счет», — пишет Пайпс. И его мнение подтверждает практика. Сколько бы и где бы я ни вел споров на тему «капитализм vs социализм», всегда слышал от простонародья одно и то же: «Да эти миллионеры и олигархи потому такие богатые, что у народа украли!»

В «усредненном» семьюдесятью годами социализма и столетиями общинного существования русском мозгу просто не умещается мысль об индивидуальной ответственности, самостоятельно решаемой судьбе и личном процветании.

Общинно-социалистическая уравниловка самым трагическим образом деформировала мозги. Разумеется, благоприобретенные признаки не наследуются. Но зато транслируются воспитанием. Эта деформация личности, которую правильнее было бы назвать психологическим уродством, у нас окрасилась в благородный цвет идеи «справедливости». Справедливость по-русски — это когда поровну. Известный публицист Андрей Амальрик по этому поводу писал:

«Русскому народу… почти совершенно непонятна идея самоуправления, равного для всех закона и личной свободы — и связанной с этим ответственности. Даже в идее прагматической свободы средний русский человек увидит не возможность для себя хорошо устроиться в жизни, а опасность, что какой-нибудь ловкач хорошо устроится за его счет. Само слово «свобода» понимается большинством народа как синоним слова «беспорядок», как возможность безнаказанного свершения каких-то антиобщественных и опасных поступков. Что касается уважения прав человеческой личности как таковой, то это вызовет просто недоумение. Уважать можно силу, власть, наконец, даже ум или образование, но что человеческая личность сама по себе представляет какую-то ценность — это дико для народного сознания. Мы как народ не пережили европейского периода культа человеческой личности, личность в русской истории всегда была средством, но никак не целью. Парадоксально, что само понятие «период культа личности» стал у нас означать период такого унижения и подавления человеческой личности, которого даже наш народ не знал ранее. Вдобавок постоянно ведется пропаганда, которая всячески стремится противопоставить «личное» — «общественному», явно подчеркивая всю ничтожность первого и величие последнего. Отсюда всякий интерес к «личному» — естественный и неизбежный — приобрел уродливые эгоистические формы…

У русского народа, как это видно и из его истории, и из его настоящего, есть во всяком случае одна идея, кажущаяся позитивной: это идея справедливости. Власть, которая все думает и делает за нас, должна быть не только сильной, но и справедливой, все жить должны по справедливости, поступать по совести. За это можно и на костре сгореть, а отнюдь не за право «делать все, что хочешь»! Но при всей кажущейся привлекательности этой идеи — она, если внимательно посмотреть, что за ней стоит, представляет наиболее деструктивную сторону русской психологии (курсив мой. — А. Н.). «Справедливость» на практике оборачивается желанием, «чтобы никому не было лучше, чем мне». Эта идея оборачивается ненавистью ко всему из ряда вон выходящему, чему стараются не подражать, а наоборот — заставить быть себе подобным, ко всякой инициативе, ко всякому более высокому и динамичному образу жизни, чем живем мы. Конечно, наиболее типична эта психология для крестьян и наименее — для среднего класса…

Таким образом, обе понятные и близкие народу идеи — идея силы и идея справедливости — одинаково враждебны демократическим идеям, основанным на индивидуализме. К этому следует добавить еще три негативных взаимосвязанных фактора. Во-первых, все еще очень низкий культурный уровень большей части нашего народа, в частности, в области бытовой культуры. Во-вторых, господство массовых мифов…»

Вот от мифов мы этой книгой и лечимся. Поэтому столь много букв в ней посвящено последним семидесяти годам абсурда, оставившим в головах моих соотечественников наибольшее количество информационного мусора — мифов.

С точки зрения всего вышесказанного советский социализм сталинского розлива не был, как представляется многим, чем-то необычным, экстраординарным, прогрессивным или модерновым, — это миф, основанный на плохом знании истории. Перемена же угла зрения, широкий взгляд на историческую перспективу рисует совсем иную картину! Сталинский социализм был логическим продолжением тех явлений, которые существовали в русском колебательном процессе всегда. Он был просто наивысшей формой, предельной точкой, концентратом прежних тенденций. Реактивным махом вниз, приключившимся после либерального взлета вверх. Система всегда стремится сохранить себя, это простая физика. Система всегда сопротивляется переменам. И иногда весьма злобно.

Эти оттепельно-реакционные колебания у нас наблюдаются и в больших масштабах, и по-мелкому. Хрущевская оттепель сменяется брежневскими заморозками, вольница девяностых — строительством властной вертикали, стремящейся сохранить страну от распада, который на самом деле — просто второе имя децентрализации управления.

Между тем децентрализация нам жизненно необходима. Перспективы, стоящие перед страной, таковы: или неконтролируемый распад, или распад контролируемый. Перед откровенными патриотами и латентными любителями крепкой вертикали стоит непростой выбор — либо размножение центров принятия решений, то есть конфедерация или федерация с максимальной передачей властных полномочий из центра на места, или дальнейшее закручивание гаек из центра с последующей неминуемой катастрофой. Однако многие краснокоричневые считают изменой родине не только разговоры о превращении России из федерации в конфедерацию, но даже и превращение ее в реальную федерацию вместо моноцентристского государства. Настоящие русские!

И пока такие люди преобладают, у нас так никто ничего и не будет знать о несостоявшейся новгородской альтернативе. У нас изучают историю Московии, а не историю свободного Новгорода. А главными и самыми уважаемыми личностями в курсе истории России являются как раз те, которые не дают свободу, а предельно закручивают гайки. Кто у россиян самые любимые цари? Те, кто больше всего пролил крови русского же народа — Грозный, Петр, Сталин. Им приписывают несуществующие достижения, их бездарные деяния раскрашиваются в цвета величия. Хотя результаты царствования всех трех — катастрофичны. О результатах петровских «реформ» мы уже говорили — тотальное разорение страны и сокращение населения. То же самое и у Грозного — Россия после его царствования просто обезлюдела. После тридцати лет «людской течи» огромные районы Центральной и Северо-Западной России опустели наполовину. И там, где раньше были деревни и поля, вновь начали расти леса.

Сталин?.. У этого монстра людские потери исчислялись десятками миллионов, а конечный результат — банкротство страны и ее развал, которые удалось оттянуть на двадцать-тридцать лет во времена Хрущева, когда додумались менять нефть на еду и оборудование.

Любопытно, что советские люди интуитивно чувствовали: корни сталинизма — в русском прошлом. Фронтовики отмечают, что солдаты и офицеры, называвшие внутри страны свою родину Советским Союзом или СССР, оказавшись в оккупированной Германии, вдруг неожиданно для самих себя стали называть СССР Россией. Это вблизи, в СССР, людям была видна разница между царизмом и сталинизмом. Но когда они оказывались на расстоянии, когда видели себя глазами Европы, разница эта издалека стала совершенно незаметной в сравнении в тем, что их окружало. И сознание услужливо подсовывало более фундаментальное название родной страны.

Резюмируя, можно сказать, что Россия — страна недоцивилизованная. То есть недосвободная. Недоурбанизированная, поскольку символом и средоточием свободы в Европе всегда были города. Инфантильная. Неотеническая (значение биологического термина «неотения» рекомендую вам на досуге узнать самим).

— Как же такое может быть в государстве, где городское население давно превосходит сельское? — спросите вы.

Отвечу.

Я уже говорил, что Россия — страна муляжей и макетов. Наши суды — макеты. Армия — макет. Вместо истории у нас тоже ее макеты — мифы. И наши города — это не совсем города. Это макеты городов. Ведь что такое город на Западе, и что такое город в России?

В книге американского историка Пайпса об этом сказано так: «Когда в разговоре о Средневековье упоминаются «торговля» и «промышленность», западному читателю автоматически приходит на ум образ города: крепостные стены, под зашитой которых коммерческий и промышленный классы занимаются своим делом свободно, в безопасности от капризов власти. Имея дело с Россией, следует сразу же отбросить подобные ассоциации. Здесь центр промышленности и торговли лежал не в городе, а в сельской местности, коммерческий и промышленный классы не составляли большинства городского населения, и проживание в городе не гарантировало ни свободы, ни безопасности даже в том узком смысле, в каком эти термины были применимы к Московской Руси».

Итак, что есть город в Европе, которую мы считаем источником современной цивилизации? Немецкий экономист Макс Вебер писал, что город несет в себе пять функций или отличительных черт. Город, по Веберу, это укрепление с гарнизоном. Рыночная площадь. Ратуша, в которой сидит городское самоуправление. Здание независимого суда. А кроме того, город представляет собой своего рода акционерное общество или корпорацию. Иными словами, все его жители являются его «соучредителями».

Рыночная площадь и военные укрепления были во все века и на всех континентах. Но только в Западной Европе впервые появляются города, которые «обслуживают своих обитателей юридически и административно». Иными словами, являются концентраторами массы людей, у которых уже есть такие права, которых еще нет у жителей деревни: «Первоначально город сложился в самостоятельную общность благодаря пожалованию феодального властелина, выделившего специальное место для торговли и ремесел. Затем, в результате того, что жители его вступали в совместные деловые предприятия, у бюргеров появился корпоративный статус. По мере увеличения своего богатства и могущества они выступали против своих феодальных властителей и превращали свой корпоративный статус в самоуправление, добиваясь особых городских судов и законов, отдельной системы налогообложения и учреждений, делавших их город государством. По сути дела, городское население континентальной Западной Европы завоевало себе права и превратилось в буржуазию в процессе конфликта с феодальной знатью и за ее счет».

В советской России выторговать себе какие-либо права у партийной знати населению нечего было и думать. Никто и не думал: зачем права иждивенцу, социальному инвалиду? А только таким и может быть население, лишенное базового права — права на частную собственность. С иждивенцем, которому кидают подачки — милостиво лечат (плохонько, но бесплатно), дарят жилье, когда и если сочтут нужным, — вообще разговаривать не о чем. Разговаривают только с равным.

Любопытно, что и в сегодняшней России, где бюджет наполовину пополняется за счет нефти, где служивые рейдеры в погонах отнимают бизнесы, где право частной собственности не уважается, а бизнесменов не любят ни власти, ни народ, полусоциалистическое население продолжает оставаться скулящим полуиждивенцем. И сильное государство, восстановившее в себе потенцию властной вертикали, с этим спокойно мирится, так как для него население ресурсом не является, ресурсом является нефть. А социальным инвалидам проще кидать крохи с барского стола, чем терпеть их претензии на власть… Иными словами, российские горожане — не совсем горожане. Они — недогорожане. А наши города — не совсем «плавильные котлы цивилизации». В технике это называется действующий макет.

В поздней царской России городов было немного. Они тоже не были городами в европейском смысле этого слова. Но мало-помалу становились ими. Процесс шел неспешно, но продукт вызревал естественно. Доля городского населения российской империи в начале XX века составляла 15 % (для сравнения: в США — 41 %, в Германии — 56 %, в Англии — 78 %, в Норвегии — 72 %, в Дании — 38 %, в Голландии — 37 %). Русский капитализм резко ускорил этот рост. При этом происходило не только количественное, но и качественное изменение городского населения. Скажем, если в 1794 году доля «истинных горожан» (купцы и мещане) составляла 13 % городского населения (остальные были военные, чиновники, попы, крестьяне, дворовые люди), то всего через полвека, к 1840 году доля мещан и купцов выросла до 27,8 %. А доля дворовых, крестьян и чиновников сократилась.

Ну, а в ранней России настоящими городами в европейском смысле этого слова, то есть очагами цивилизации, можно назвать только ганзейские Новгород, Псков да Архангельск.

Под влиянием Европы там воспроизводились европейские институты самоуправления. Но эти очаги цивилизации были задавлены Москвой. Которая потом задавила и Литву. И Польшу. И жители этих территорий сразу почувствовали себя ущемленными в правах, потому что их права новая власть отобрала в свою пользу, стянув управленческие нити в центр.

«По своей внутренней структуре, — продолжу цитирование Пайпса, — города Московской Руси ничем не отличались от сельских населенных пунктов. И те и другие были собственностью монархии, поскольку частная собственность на города была ликвидирована вместе с аллодиальным (то есть полностью свободным. — А. Н.) землевладением. В городах не было частной земли; вся земля находилась в условном владении, и поэтому в городах не было торговли недвижимостью. В каждом городе большие участки отдавались в пользование составлявшим его гарнизон служилым людям; эти участки держались на тех же условиях, что и поместья в деревне. Рядом с ними лежали владения царя и земля, населенная черносошными крестьянами. Точно так же, как и в деревне, податное население объединялось в общины, связанные круговой порукой и посему ответственные за подати каждого своего члена.

Города Московской Руси были немногочисленны, редко населены… Многие так называемые города, особенно по границам, являли собою мелкие укрепленные пункты, охраняемые несколькими сотнями солдат. Типичный русский город середины XVII в. насчитывал 430 дворов, каждый из которых состоял в среднем из 5 человек. Он был беспорядочным скопищем приземистых деревянных домиков, церквей, монастырей и рынков, окруженных огородами и выпасами. Улицы были широки и немощены. Набережных не было. На расстоянии города всегда имели более внушительный вид, чем вблизи, ибо в силу низкой плотности населения были непропорционально велики. Олеарий (Olearius) писал, что со стороны русский город выглядит Иерусалимом, но изнутри больше походит на Вифлеем.

Поскольку города имели прежде всего административное и военное назначение, основная часть их жителей состояла из служилых людей с семьями, родней, приживалами и крепостными, а также из духовенства… Торговцы и ремесленники объединялись в общины наподобие тех, в которых тогда состояло большинство земледельцев».

В общем, русский город — это большая деревня. Сталинское быстрое насыщение городов деревенскими жителями в эпоху индустриализации не «огорожанило» деревню, а, наоборот, «одеревенило» города. И только в последние считанные десятки лет наши города начали превращаться во что-то более-менее приличное в ментальном плане. И более всего здесь преуспели, конечно же, города крупные и непромышленные. Потому что город промышленный, богатый рабочими слободками, это, как вы понимаете, совсем не то, что офисный и культурный центр.

Глава 7

А еще в шляпе!

— Вы, Александр Петрович, нехороший человек, редиска! — возразят мне страдающие по красной империи сталинские соколята. — Вы отрицаете все то хорошее, что было во времена СССР! Если бы не сталинская индустриализация, с чем бы мы встретили Гитлера? А наша великая наука? А тот факт, что именно СССР запустил первого человека в космос? Разве можно всего этого не замечать?

С легкостью отобью ваш пинг-понговый шарик. Да так, что вернется он к вам чугунным ядром…

Я уже писал, что если бы не большевики с их путчем, никакого Гитлера России встречать бы и не пришлось. Потому что никакого Гитлера не было бы. Напомню вам то, что вы и так знаете, но в запале подзабыли: западные демократии допустили приход Гитлера к власти в Германии, а главное, его последующее усиление только по одной причине — в качестве противовеса Сталину. Не было бы Сталина, нечего было бы опасаться, и не нужны были б никакие противовесы.

«Достижения социализма?» Это столь же бессмысленная фраза, сколь, например, «оздоровление организма канцером». Раковая опухоль по самой своей природе не в состоянии оздоровить организм! Онкологический больной может поднять гирю, но не благодаря болезни, а вопреки ей. Все, что было сделано хорошего в СССР, делалось не благодаря красной волчанке, а вопреки ей. Потому что социализм гасит экономику.

То же самое могу сказать и о советской науке. Или вы хотите сказать, что отсидка в колымских лагерях, подорвавшая здоровье Королева и способствовавшая его раннему уходу из жизни, сильно помогла нашей космонавтике? Может быть, нашей науке, которой вы так гордитесь, здорово помогли лысенковщина, разгром генетики и кибернетики? Или, быть может, нашей науке помог расстрел Вавилова, Чижевского, Кондратьева, уничтожение ленинградской астрономической школы?.. Может быть отечественной медицине помогло то, что величайший ученый и хирург Войно-Ясенецкий провел полтора десятка лет в тюрьмах и лагерях?..

Знаете, мне в свое время очень повезло — довелось общаться с лауреатом Нобелевской премии, одним из отцов водородной бомбы Виталием Гинзбургом. Водородная и атомная бомбы — это ведь то, чем вы так гордитесь, уважаемые сталинофилы, не правда ли?..

Думаю, сейчас самое время дать слово титану и с его помощью напомнить о том, что приходилось преодолевать науке со стороны государства. Да, бомбу ученые создали. Но вся хваленая опека науки со стороны власти и состояла в том, что большевики строили на пути научной мысли деревянные загоны и плотины, направляя ее туда, куда им нужно было, — на войну. А все остальное безжалостно давилось и перегораживалось, запустевало в пренебрежении, вытаптывалось и уничтожалось физически.

…Говорить с Гинзбургом всегда было сплошным удовольствием. Он относился к тем людям, речь которых лилась неспешными потоками, отвлекаясь на второстепенные боковые воспоминания.

— Про меня еще с детства говорили, что я идиот с побочными ассоциациями, — словно извиняясь за свою манеру вести беседу, сказал мне как-то Гинзбург. — Если я сильно отвлекусь, вы меня перебивайте.

Но поскольку судьба академика была чертовски интересной, перебивать его не хотелось, а хотелось плавать в этих воспоминаниях, отдавшись воле жизненной реки и спокойно ждать, куда вынесет… Однажды я спросил Виталия Лазаревича как раз о том, о чем любят говорить совкофилы, когда их тычешь носом в затратность советской экономики и пустые полки, — о величии советской науки. И река жизни академика вынесла меня на широкий плес откровений.

— Не надо идеализировать советскую науку! — вздохнул Виталий Лазаревич. — Действительно, она в некоторых областях, типа физики и математики, была на очень высоком уровне. Ну, это и понятно: от физики коммунистам нужна была бомба, поэтому и деньги были большие у физиков. Помню, когда американцы впервые взорвали атомную бомбу, у меня зарплата сразу же выросла раза в три. Но были в советской науке области совершенно провальные, ярчайший пример тому — биология, кибернетика. Другим колоссальным недостатком была закрытость советской науки — почти полное отсутствие связей с заграницей, а это приводило к трудностям в обмене научной информацией. Одна из причин тому — засекреченность. Я, например, был совсекретным. Часовой около двери стоял. Такая секретность была, что мне однажды не разрешили даже собственные записи посмотреть, потому что они были засекречены — в том числе и от меня. До абсурда доходило.

— Но водородную бомбу все-таки сделали, — подбросил я в костер разговора трескучее социалистическое полено.

— Но как! И кто! В начале 1948 года делать водородную бомбу поручили Игорю Евгеньевичу Тамму. Он набирал команду и взял меня, что совершенно нетривиально, потому что моя жена на тот момент сидела. А вот моего друга-физика, которого Тамм тоже включил в свою команду, не допустили. Потому что его жена когда-то, много лет назад, жила в Америке. Нет, она не была американка, она родилась в Баку, отец ее был революционером, потом он уехал, затем вернулся и умер здесь в тюрьме, что стандартно… Кстати, Сахаров, про которого почему-то все думают, что он отец водородной бомбы, попал в команду Тамма совершенно случайно. Он с маленьким ребенком и женой снимал какую-то комнату в коммуналке. И наш директор тогда попросил Тамма включить Сахарова в проект: «Может, удастся ему комнату под это дело получить…» Так родился великий Сахаров…

Вообще странно, кто делал советской власти бомбу! Я — муж врага народа. Будущий диссидент и противник советской власти Андрей Сахаров и, наконец, Тамм. Как в этот проект попал сам Тамм, я до сих пор не знаю. Ведь Тамм — бывший меньшевик. Как он не сел, непонятно! Он мне сам говорил, что у него всегда приготовлен сидор с вещами на случай посадки. Тамм гордился, что был участником Первого съезда Советов. И на каком-то голосовании мандатами проголосовал против своей фракции. Ленин зааплодировал и крикнул ему: «Браво, Тамм!..» Младший брат Тамма — инженер — был расстрелян ни за что ни про что… Еще Тамма критиковали за идеализм… То есть было, было за что его сажать. А его назначили делать главную бомбу…

Между прочим, Сахаров и Тамм не очень хотели ехать на объект Арзамас-16. Вызвал их к себе Ванников — заместитель Берии, начальник Первого главного управления… Тоже, кстати, интересный человек этот Ванников. Был он до войны министром. Потом его посадили, пытали в советских застенках — все как полагается. А затем началась война. Сталин вызвал Ванникова к себе из лагеря и назначил министром боеприпасов. Ванников, нахлебавшийся лагерей, попросил у Сталина справку о своем освобождении и неприкосновенности. Сталин сел за стол и написал ему охранную грамоту: «Сим удостоверяется, что товарищ Ванников…» Дальше не помню… В общем, что теперь Ванников — хороший человек. Сталин — бывший семинарист, он любил церковные обороты, типа «сим удостоверяется»… Ну, так вот, этот Ванников был во главе водородного проекта со стороны органов. Вызвал он Сахарова и Тамма и решил послать их работать в Арзамас-16. Но тем не хотелось уезжать из столицы. Мол, у нас тут семьи, туда-сюда… В это время раздался звонок. Ванников взял трубку: «Да, Лаврентий Павлович… Вот они у меня здесь… Нет, они не хотят ехать в Арзамас… Да, да, хорошо, Лаврентий Павлович…» Потом положил трубку и сказал Тамму и Сахарову: «Товарищ Берия очень советует вам принять наше предложение». И они оба тут же согласились.

Когда мы начали заниматься этой проблемой, нам пришли в голову две идеи, как сделать водородную бомбу. Одна идея пришла в голову Сахарова, другая — в мою. Идея Сахарова, кстати, так и не пошла в дальнейшее производство. Хотя он и считается отцом водородной бомбы. Ведь в чем там трудность была… Нужно, чтобы атомы дейтерия с тритием соединились, и пошла реакция. Как их сблизить? Сахаров предложил свой способ сжатия — с помощью слоев твердого вещества и дейтерия. А я предложил использовать Литий-6. Дело в том, что для реакции нужен тритий — радиоактивный элемент, добывать который страшно тяжело. Вот я и предложил использовать такую реакцию, в результате которой тритий получается сам по себе — уже в бомбе. И эта идея пошла.

— А еще говорят, что Сахаров первый придумал, как сделать термоядерную станцию.

Гинзбург отрицательно качнул головой:

— Тоже нет! Идею использования термояда в мирных целях высказал какой-то военнослужащий по фамилии Лаврентьев, а вовсе не Сахаров. Этот Лаврентьев прислал письмо со своими предложениями в компетентные органы. Оно попало к Сахарову, он мне потом рассказал… Я тогда подумал, что правительство заинтересовано в том, чтобы построить термоядерные электростанции. Ничего подобного! Им просто был нужен тритий для водородных бомб. Вот ради чего занимались управляемым термоядом! Я только недавно об этом узнал… Но тогда все воодушевленно говорили, что термоядерная электроэнергия — будущее человечества. Врали, как всегда. Им нужна была только война.

…Когда Гинзбург говорит, что бомбу для СССР делали сплошь враги, удивляться этому не стоит: среди людей думающих друзей у советской власти действительно было немного. Сложно дружить с тем, кто тебя сажает, пытает и расстреливает. В таких условиях не то что науку делать, но и просто уцелеть сложно. Даже жениться непросто. Взять того же Гинзбурга… Первый брак у него был студенческим и потому закономерно распался. А потом пришла настоящая большая любовь. Но на беду, его любовь Нина Ермакова была ссыльной, то есть врагом народа. Поэтому от женитьбы Виталия все отговаривали. И понятно, почему:

— Нехорошо было для члена партии жениться на ссыльной. Могли и самого посадить.

— А за что ваша жена сидела? — помнится, весьма глупо, на чистом автомате спросил я.

— Ну что вы, в самом деле! — вскипел Гинзбург, услышав от меня этот вопрос. Эти люди всегда обижаются, когда спрашиваешь, «за что». — За то, что на Арбате жила. Статья 58–10. Она даже ничего не подписала, хотя ей десять дней не давали спать. Это целая история! Отец ее был старый коммунист, умер в тюрьме, естественно… А ее подмели в какую-то очередную кампанию — за покушение на товарища Сталина. Говорю же, она жила на Арбате… Группу людей тогда обвинили в том, что они устроили заговор, и из ее окна планировали стрелять в товарища Сталина: Сталин периодически ездил по Арбату. Знаете, что мою будущую жену уберегло? Чекисты не позаботились проверить, а окна ее комнаты на самом деле не выходят на Арбат! Это ее и спасло: всем дали по десять лет, а ей только три года. И отправили в ссылку в Горький. Я потом долгое время не мог жену прописать у себя в Москве, она так и жила в Горьком. Год за годом мне отказывали в прописке жены. Я ходил к директору института академику Вавилову, он исправно подписывал ходатайства, а в личной беседе говорил: ты знаешь, я сам сестру жены никак не могу прописать, она ссыльная, сейчас в Ростове. Потом директором нашего института стал академик Скобельцин. Я пошел с ходатайством и к нему. И он тоже подписал мое прошение. А потом сказал: «Виталий Лазаревич, это бесполезно, у меня у самого брат сослан в Царево-Кокшайск, и я никак не могу его прописать в Москве». А когда Великий Вождь и Учитель наконец откинулся, жене разрешили приехать в Москву, потом реабилитировали. Причем серьезно так было все обставлено — в ее комнатку на Арбате пришел офицер КГБ с понятыми, и они составили акт о том, что ее окно не выходит на Арбат.

…Но читатель моих книг должен знать, что при социализме полной реабилитации не бывает. Поэтому после эпохи «реабилитанса» Гинзбург продолжал страдать «по линии жены»:

— Над нами постоянно издевались. Я после 1955 года уже не имел никакого отношения к бомбе, но меня все время не выпускали за границу, причем в самом издевательском стиле. В последний раз не выпустили в 1984 году. Я член многих мировых академий, и в тот раз меня с женой пригласила Датская академия. Я подал бумажки на выезд, а через некоторое время мне сообщают: вас пустили, а жену нет. Запретили, видимо, как бывшей ссыльной. А может, боялись, что я с ней там останусь, сбегу от гуманной Совдепии… И я тогда не поехал! Мне звонил президент Академии Александров: «Почему это вы отказываетесь ехать? Я же езжу без жены!» — «А я не хочу!..»

— Вообще удивительно, Виталий Лазаревич, как вы с вашим характером при Сталине уцелели.

— Я и сам удивляюсь. Это бомба меня спасла, иначе от косточек моих давно бы следов не осталось. Ведь грехов много у меня было, помимо длинного языка и того, что женился на ссыльной. Меня еще в низкопоклонстве обвиняли. Здесь история такая… Я никогда не признавал всякую сволочь. Был такой ученый Иваненко. Я его в свое время уличал в каких-то темных делах…Он за это на Тамма написал донос, на меня написал. А у Иваненко работал некий Шпендрик. Этот Шпендрик готовил статью в газету против тех ученых, которые не поддерживали Лысенко. Иваненко пришел к Шпендрику и сказал: физики меня просили ударить по Гинзбургу, потому что он не признает великую советскую науку и часто ссылается в своих трудах на статьи зарубежных ученых, ударь-ка по Гинзбургу… Шпендрик выполнил указание руководства. И «Литературная газета» от 4 октября 1947 года — в мой день рождения! — опубликовала статью, в которой я упоминался как низкопоклонник перед Западом. В тот же день меня должны были утверждать профессором на ВАКе,[12] там выступил Иваненко и сказал: как можно такого человека делать профессором! И меня не утвердили. Потом еще долго и в приказах по министерству, и в газетах склоняли. А философ-академик Митин потом в «Литературке» еще две статьи опубликовал, где обвинял меня в идеализме. Чудом остался цел, ей-богу! Это я вам рассказываю, чтобы просто напомнить тем, кто тогда не жил, как тогда жилось. А то много в последнее время повыскакивало страдателей по прежним временам…

Тут великий старик был прав. Страдателей много. А сейчас их еще больше. Повылезли, как тараканы, изо всех щелей. И гудят про великую империю. И ее великую науку. Но была ли она — великая наука?

С одной стороны, все выглядело прекрасно. Число ученых в СССР неуклонно росло. Студенты стремились в науку, в аспирантуру были конкурсы. С другой стороны, я сам работал в науке, и мне байки лудить про передовую советскую науку не надо. Я не понаслышке знаю о десятках никому не нужных НИИ, готовивших никому не нужные проекты и отчеты. Знаю про хроническое отставание нашей науки от науки западной. Знаю, что падение уровня знаний у выпускников вузов, на которое сейчас многие сетуют, началось не вчера.

— А вы в курсе, кого сейчас, при вашем капитализме, в вузы принимают? — не раз приходилось мне слышать от людей, быстро забывших прошлое или никогда его не знавших. — Кто заплатил, того и учат! Да еще горцев набрали из кавказских республик, что во время войны разбомбили. А они наглые, ничего не знают и не учат. Какие из них врачи получатся?

Молодым такие пассажи простительны. Они живут в мире новых мифов и не знают, что при социализме было то же самое — и платное обучение, и квоты для нацменов. Только деньги за обучение тогда платили не официально, а через взятки. И это было плохо, потому что преступно. А вот в современном платном обучении ничего дурного нет! Человек волен распоряжаться своими деньгами: хочет — машину покупает, хочет — образование, хочет туристические услуги. Да хоть телескоп!.. Почему-то в мире капитала — ни в Америке, ни в Европе — за взятки детей в вузы не «поступают». А при социализме это было сплошь и рядом. Отчего же? А оттого, что на Западе всем рулит рынок, а у нас рулил бюрократ. А бюрократ — это лучшая заготовка для изготовления взяточника. Капиталисту взятку предлагать бессмысленно, он распоряжается только своим и себе во вред ничего не сделает, а вот бюрократ распоряжается чужим и ради своей малой выгоды может сделать плохо большому делу. Так что современное российское общество получило эту болезнь (взятка за поступление в государственный вуз) в наследство от Совка. Если бы у нас не было бесплатного обучения за государственный счет, а абитуриент брал бы кредит на обучение, как в Америке, это сразу ликвидировало бы не только взятки, но и резко оздоровило всю систему высшего образования, ликвидировав половину бесполезных российских вузов, производящих никому не нужных специалистов, которые потом по специальности ни дня не работают.

А вот что касается квот на поступление для национальных меньшинств, то это как раз типично социалистическая идея. Если вы полагаете, что советские врачи были на порядок качественнее современных, поступивших за взятку или по квотам для отсталых нацменов, то специально для вас через абзац я приведу совсем небольшой отрывочек из книги Марка Поповского о советской науке. Она так и называется: «Управляемая наука». Я специально в своей книге стараюсь знакомить читателя с теми авторами, которые бежали из СССР в свободный мир и потому без опаски могли публиковать то, что в СССР опубликовать было невозможно, — Ефимов, Земцов, Климов. Теперь вот Поповский…

Марк Поповский — фронтовик. Военный врач. После войны закончил филфак и стал писать о науке. Автор семнадцати книг, между прочим. Прям как я!.. Поповский был человеком принципиальным. В 1977 году он в знак протеста против гонений на литераторов вышел из Союза писателей, после чего номенклатура запретила его публиковать на территории СССР, и он покинул дикую родину.

Так вот, Поповский вспоминает то, чему однажды сам стал невольным свидетелем:

«С доктором медицинских наук Михаилом Сионовичем Софиевым я познакомился лет двадцать назад… Как врач и ученый, он посвятил себя изучению эпидемических болезней Средней Азии… Мы мирно беседовали в его кабинете на кафедре эпидемиологии Ташкентского медицинского института, когда в дверь постучали. Собственно, даже не постучали, а поскреблись. Так царапает дверь собака, требующая, чтобы ее впустили в комнату. Будто ничего не слыша, Софиев продолжал разговор. Я удивился: кто-то явно просил профессора о внимании, а он… «Собачья лапа» снова прошлась по двери.

Софиев слышал царапанье у себя за спиной, но демонстративно игнорировал его. Только нетерпеливо подергивающаяся бровь показывала: ученый неспокоен. Дверь между тем начала медленно приоткрываться. В щель просунулась, нет-нет, не лапа, а маленькая смуглая рука, потом заглянуло юное, вполне человеческое личико. Наконец, дверь открылась настолько, что в нее одна за другой смогли протиснуться три девушки в длинных восточного покроя платьях, в цветастых платках. Гостьи молча замерли у порога. Софиев продолжал демонстративно не замечать их. Одна девушка засопела и стала тоненько повизгивать. Две другие тоже принялись хлюпать носами. Не поворачивая головы, Софиев спросил их о чем-то по-узбекски. Девушки ответили сквозь слезы и зарыдали еще пуще.

— Вам, наверное, жаль их? — спросил меня Софиев.

Я ответил, что, конечно, когда юные существа так рыдают…

— Эти юные существа не что иное, как вымогательницы и лентяйки, — откликнулся ученый. — Они шестой раз приходят ко мне за отметкой. Нет, не сдавать экзамены, а именно получить отметку в зачетной книжке. В учебник они даже не заглядывали.

Из дальнейшего разговора выяснилось, что студентки действительно требовали от профессора, чтобы тот поставил им удовлетворительную, а лучше даже хорошую отметку по эпидемиологии инфекционных болезней, по предмету, о котором они не имели ни малейшего представления. Они не изучали этот предмет, но у них была своя не лишенная логики аргументация: оказывается, остальные институтские преподаватели уже поставили им соответствующие отметки без экзаменов. Оценка по эпидемиологии нужна девушкам для того, чтобы они могли сдать постельное белье в общежитии. Таков порядок. Тот, кто сдал все предметы, может ехать на каникулы. Уезжая, надо сдать постель. Студентки соскучились по родным и хотят уехать домой. Так что пусть профессор Софиев тоже поставит им отметку в зачетке. Что ему стоит? И надо поторопиться, потому что завхоз общежития скоро уйдет. А белье и одеяла надо сдать сегодня же…

Досадливо кривясь, профессор обхватил голову руками.

— Поймите же, — попытался он втолковать просительницам, — вас пошлют врачами в кишлак, а вы ничего не знаете о тех болезнях, с которыми там придется иметь дело. Вы погубите своих больных… Идите и читайте учебник!

Девушки продолжали хныкать и бубнить что-то о подушках и одеялах. «Читайте учебник!» — рявкнул Софиев, и барышни в платках, толкаясь, кинулись вон из кабинета. Я не смог удержать смеха, но Михаилу Сионовичу было не до шуток. Он был взволнован. Чем? Неужели этим пустяшным эпизодом?

— Девушки говорят, что другие преподаватели поставили им отметки. Значит, какие-то предметы они все-таки выучили? — спросил я.

— Они не выучили ничего, потому что ничего не могут выучить. Их школьные познания на таком жалком уровне, что они попросту не понимают, о чем им говорят на лекциях в мединституте. Не понимают! Они не сдавали ни анатомии, ни физиологии, ни микробиологии.

— И тем не менее переходят с курса на курс?

— Их переводят потому, что они из Каракалпакии!

Тут только открылось мне, отчего так раздражен доктор Софиев. Как и других профессоров медицинского института, администрация обязывает его ставить переводные баллы студентам Каракалпакской автономной области Узбекистана. Впрочем, и студентам-узбекам преподаватели тоже постоянно ставят положительные отметки без всякого на то основания. Такой порядок поддерживается здесь десятилетиями, такова национальная политика советской власти на окраинах. Отсталые и крайне малокультурные юноши и девушки из глухих кишлаков не хотят ехать в город учиться. Их уговаривают, упрашивают, тащат только что не силой. Им дают стипендии, бесплатное общежитие, им ставят переводные оценки, как бы они ни учились. В основе этого странного процесса лежит затверженный лозунг: в братской семье народов СССР все народы равны, все могут, а следовательно, и должны иметь свою национальную интеллигенцию, своих врачей, инженеров, писателей, ученых.

— Вот эти трое тоже скоро станут врачами, — покачал головой Софиев. — Не дай только вам бог когда-нибудь искать у них медицинской помощи.

Три барышни в цветастых платках снова принялись протискиваться в двери кабинета. Теперь они уже не плакали, а наоборот, победоносно улыбались. В руках каждая держала зачетную студенческую книжку. Слезы, хныканье, стояние под дверью, весь этот спектакль, свидетелем которого я оказался, был действительно спектаклем, постоянным, даже обыденным, В других кабинетах, правда, девушкам не приходилось ждать так долго: отметки за несданные экзамены им ставили по первому требованию. Только Софиев никак не мог привыкнуть к этой процедуре. Но студентки и его приручили. Ведь они-то знали: хорошая отметка, переводной балл обеспечены им просто по месту их рождения!..

Профессора Софиева давно уже нет в живых, но то, что я наблюдал когда-то в его кабинете, творится и поныне на всей территории среднеазиатских республик, в Азербайджане, национальных и автономных республиках Кавказа, Сибири, Поволжья. Высшее образование «по-ташкентски» по-прежнему получают тысячи молодых туркменов, азербайджанцев, узбеков, каракалпаков, а также марийцы, удмурты, киргизы, казахи. Было бы несправедливо также упустить из этого списка молодежь Молдавии и Белоруссии. И дело тут не в городе Ташкенте, который гений Салтыкова-Щедрина сто лет назад избрал символом российской глухомани и отсталости. Дело в принципе, по которому вот уже более полувека создается в Советской России так называемая «национальная интеллигенция».

Массовое производство на окраинах этой «интеллигенции» — дело прежде всего политическое. Никакой другой социальный шаг не мог бы принести руководителям СССР такого блестящего пропагандистского эффекта, как резко возросшее в Средней Азии, на Кавказе и в Сибири число школ, институтов, число местных врачей, местных ученых. Качество специалистов, как уже говорилось, с самого начала не имело для властей никакого значения. Врачи, инженеры, преподаватели требовались «числом поболее, ценою подешевле». Главная задача состояла в том, чтобы в Ташкенте на очередном международном съезде в присутствии гостей из Индии, Камбоджи и Дагомеи в президиуме заседало десятка полтора узбекских, таджикских и туркменских профессоров и академиков. Азиатские и африканские делегаты при виде такого президиума шалеют от восторга, социализм представляется им раем земным. Что такое академики и доктора наук из Туркмении и Казахстана, иностранные гости не представляют, так же как не могут Они себе вообразить качество наших национальных кадров — педагогов, врачей и агрономов».

…Еще один блестящий пример планово-социалистической работы не на результат, а на показатели! Еще одна победа советской власти над безграмотностью!..

Эксперт ВАК вспоминает: «Основным нерестилищем кандидатов и докторов наук являются Академии наук Туркмении, Азербайджана, Таджикистана. Количество идущих оттуда диссертаций — ужасающее. Соискатели не только не знают научного материала, который излагают, но не знакомы также с основами русской грамматики. Закон требует, чтобы диссертации по техническим и естественным наукам писались по-русски. Но русский язык в Баку и Ашхабаде есть нечто иное, нежели то, что под этим термином полагали Толстой и Чехов. В тех случаях, когда мы, эксперты, не утверждаем диссертацию как непригодную, авторы жалуются на нас в партийные органы республик. Оттуда сигнал идет в ЦК КПСС и, наконец, в ВАК получают приказ сверху — утвердить спорную диссертацию, сколь бы безграмотной она ни была… При самом снисходительном подходе я бракую 15–20 процентов поступающих ко мне работ. Достаточно заглянуть в так называемое «Диссертационное дело» (папка, содержащая протокол голосования, явочный лист Ученого совета, отзывы руководителя и оппонентов, текст доклада, прочитанного соискателем на Ученом совете, ответы соискателя на вопросы членов Совета и т. д.), чтобы убедиться, какая чудовищная коррупция процветает в республиках».

Впрочем, нужно ли строго судить провинциальных абитуриентов и выпускников за отсутствие знаний, если они, бывало, либо учились урывками, либо не учились вовсе? Да-да, в стране, которая гордится ликвидацией безграмотности, многие дети на окраинах империи не получали даже начального образования или получали его в «усеченном виде»!

О каком образовании можно говорить, если пять месяцев из девяти дети Кировабада, например, не учились, поскольку были заняты осенью и весной на колхозных полях уборкой хлопка и фруктов?.. Как вам применение детского труда в масштабах целых республик, господа современные защитники детских прав? На Западе довольно давно действуют целые общественные движения и организации, протестующие против применения детского труда в диких и развивающихся странах. С этой точки зрения СССР был страной безусловно дикой и развивающейся, точнее, недоразвитой.

Советская власть, которая так гордилась и ликвидацией безграмотности, и ликвидацией детского труда в результате «социалистической революции», на деле не дала диким окраинам империи ни того, ни другого. Почему? Потому что прав был Маркс, а не Ленин — через ступени общественных формаций перескочить нельзя. Можно обозвать феодализм социализмом, а баев и удельных князей секретарями обкомов. Но от этого суть (экономический уклад) не изменится. Как применялся детский труд в силу экономической недоразвитости, как было население в результате этого малограмотным, так и будет.

И учиться пять месяцев из девяти — еще не худший вариант! В самый расцвет застоя, в самый пик развитого социализма на бюро ЦК Азербайджана министр просвещения докладывал, что в Баку вообще не ходят в школу 8780 детей. И это в столице! А что же творится в провинции?

А потом из них делали врачей и инженеров. О низком качестве советских выпускников вспоминает и инженер-писатель Ефимов:

«Помню, один выпускник нашего института на защите дипломного проекта начинал все ответы на вопросы экзаменаторов со слова «наверное».

— Что это у вас там сверху на чертеже подшипника?

— Наверное, шпонка.

— А вон та штриховка к чему относится?

— Наверное, к прокладкам.

При этом дипломник всматривался в развешанные чертежи с нескрываемым интересом, а порой и с изумлением. Немудрено — приятели сделали их ему целой бригадой за одну последнюю неделю. Тем не менее через 15 лет он уже работал в министерстве, давал руководящие указания своим бывшим сокурсникам».

Вот подлинная и вполне типичная история одного из советских «ученых» из республики «с ликвидированной безграмотностью». Профессор и доктор медицинских наук Алшимбай Рахишев родился в Казахстане вскоре после революции. Разумеется, он родился не профессором и даже не кандидатом наук. Он родился сыном пастуха, и этого было достаточно. Мальчика по разнарядке отправили учиться в медицинский институт. Учиться он упорно не хотел, его душа рвалась в степи! На первом курсе нахватал дюжину двоек. Но отчислить лоботряса не позволили, поскольку в институте была разнарядка на подготовку энного количества нацкадров. Партком велел ставить ему положительные оценки, и парня дотянули до выпуска. После чего по той же разнарядке сделали аспирантом и постепенно дотащили до профессора и заведующего лабораторией, который всю свою жизнь рассуждал о биологии и медицине на уровне фельдшера.

Мы с вами помним, как остепенялись азербайджанские товарищи Амиров и Ахундов. Последний (тот, который золотой поднос с рубинами в Москву привозил) после снятия с должности первого секретаря ЦК Азербайджана за полный развал работы даже стал вице-президентом туземной Академии наук и директором Института вирусологии, микробиологии и гигиены.

Вспоминает сидевший на закрытых потоках информации Земцов: «Сколько ответственных работников Азербайджана, пользуясь расположением Ахундова и его протекцией, получили научную степень — 70 процентов? 80? Поначалу были люди известные: председатель Президиума Верховного совета республики М. Искендеров, председатель Совета министров Э. Алиханов, потом шел поток секретарей ЦК и горкомов, министров…»

В полуфеодальном СССР звание кандидата или доктора наук в аристократическо-бюрократической среде было, наверное, чем-то вроде звания герцога или барона. Восточный наместник Ахундов старался по-честному расплачиваться с московскими «римлянами» за их ученые цацки: «рос поток ученых-отпускников в Азербайджан: академиков, профессоров, докторов наук. Они уже не помещались на государственных дачах — построили правительственный комплекс-санаторий на берегу Каспийского моря. Для любителей острых ощущений на юге, в Ленкорани, поставили дубовый сруб с псарней и егерями — круглый год шла охота с вертолетов на медведей, горных коз, выдру».

Как видите, коммунистическая партия и в центре, и на местах с трепетом относилась к науке, всячески ее поощряя. В результате «в Азербайджане… 67 % руководящих партийных работников и 63 % в номенклатуре Совета Министров имели научные степени доктора и кандидата наук». Аналогичные результаты были и в других республиках. В Армении, например, эти показатели — 71 % и 73 % соответственно.

Я знаю, что вы хотите сказать! Что это было характерно для отсталых национальных республик. А в центре или в интеллигентной Прибалтике ситуация была иной. Действительно, в метрополии и Прибалтике было почище, чем в Азии. Но не сильно, не обольщайтесь. Уже в начале брежневской эры в Прибалтике были аналогичные показатели (62 % остепененных руководящих партработников и 59 % совминовских).

СССР был воистину страной ученых!.. Каждый четвертый ученый в мире был советским! Есть чем гордиться, не правда ли?..

Выступая в Бауманке в начале 2012 года, президент России Медведев сказал, что «диссертации и их защита зачастую превращаются в некое статусное украшение, этакий бантик… Для многих чиновников и представителей бизнеса защита диссертации превратилась в мероприятие, абсолютно ничего общего не имеющее с наукой». Это выглядело как критика современной России, но фактически описанное президентом явление — всего лишь продолжение старых добрых советских традиций… Медведев также посетовал на низкое качество современных диссертаций. Однако вряд ли он знает, сколь феерические диссертации защищались порой «учеными» в СССР! Вот некоторые темы, по которым были защищены диссертации:

«Физкультурно-спортивная активность работников науки»;

«Экскурсии в природу при обучении физике в средней школе»;

«Влияние ровности покрытий автомобильных дорог на расход горючего»;

«Методика обучения пунктуации сложносочиненного предложения в 7-м классе средней школы»;

«Значение государственного страхования в СССР»;

«Роль местных Советов депутатов трудящихся в осуществлении крупных гидротехнических сооружений».

И таких — море!

О том, что страну захлестнул вал липовых диссертаций, в научном мире все знали. Что видно хотя бы из анекдота, гулявшего в научной среде СССР, о том, что в Библиотечном институте была защищена диссертация «Роль металлического стержня в каталожном ящике».

Писавший о науке Поповский сокрушался: за десяток лет «число ученых в моей стране выросло в десять раз»! Росло и количество НИИ, в которых просиживали штаны миллионы «ученых». Каждая республика считала своим долгом завести у себя все те же институты, которые были и в Москве, — чтоб не хуже, чем у людей!

При этом плесень растления, кумовства, коррупции поразила даже лучшие институты. И началось это отнюдь не в застойные брежневские годы. Комиссия, проверявшая Физический институт АН СССР в год смерти Сталина, отметила:

«Сто двадцать девять человек, или одиннадцать процентов сотрудников института, находятся в родственных отношениях. В тридцати восьми случаях близкие родственники работают в одной и той же лаборатории или на одной научной станции. Ряд сотрудников, состоящих в родственных отношениях, находятся в подчинении друг у друга. В институте до сих пор существует монопольная группа физиков, которая подбирает и выдвигает научных сотрудников по признакам приятельских отношений.

…Важнейшая установка не использовалась в течение полугода… В составе института имеется ряд лабораторий, которые продолжительное время работают безрезультатно. На протяжении многих лет не дает серьезных работ оптическая лаборатория, занимающаяся составлением атласа спектральных линий углеводородов нефтей. Такое же положение в лаборатории спектрального анализа. Директор института т. Скобельцын признал, что совершенно ненормальным является существование в институте двух параллельных лабораторий космических лучей, возглавляемых проф. Добротиным и членом-корреспондентом АН СССР Алиханяном. Планы работы этих лабораторий плохо согласованы, деловой контакт между ними отсутствует… Имеется ряд случаев, когда ученый совет института присуждал ученые степени за ошибочные диссертации…

В институте допускаются крупные финансовые злоупотребления. Заказы на оборудование для акустической лаборатории на сумму около четырех миллионов рублей были оформлены неправильно, цены на оборудование во многих случаях завышались в два-три раза, оформлялись фиктивные документы. Виновные в этом лица продолжительное время оставались безнаказанными».

Почему же так получилось? Не скрою ответ.

Дело в том, что победившим большевикам кровь из носу была нужна наука, как она была нужна Петру I, чтобы не отстать от Европы еще больше. Дабы привлечь ученых из Европы, Петр начал платить им немалые деньги, назначать на хорошие научные должности. Сталин решил сделать то же самое. И в СССР стали платить ученым, как военным — за звания. Кандидат наук — это типа майор. Доктор наук — типа полковник. А уж член-корреспондент или академик — это генералы с соответствующими окладами. Такое мышление цвета хаки и привело к заиливанию чистого родника науки.

Практически нигде в мире не платят за звание академика, доктора или профессора. Это звание почетное. И как только вы начинаете за него платить, тут же запускается механизм по производству липовых докторов и кандидатов. Люди в СССР действительно тянулись в науку! Потому что знали: защитил кандидатскую — и всю жизнь можешь бить баклуши, получая бабки ни за что, просто за корочки. Здесь мы снова видим тот же извечный советский принцип — работа не на результат, а на показатели. Стране нужны ученые? Вон сколько у нас кандидатов! Зарплаты платить не успеваем!..

При этом наука в СССР была устроена так, что туфтовую диссертацию типа «Влияние советской власти на утреннюю зарядку» было сделать легче, чем серьезную работу, поскольку для серьезной научной работы нужно серьезное экспериментальное оборудование, нужны немалые средства: «Спросите любого кандидата, и он вам скажет, что на сам эксперимент, научное описание его, анализ и выводы уходит едва ли 10 % всех затрат времени и сил. Остальное падает на пробивание.

Нужно «пробить тему», то есть добиться, чтобы администрация НИИ включила работу в план, выделила на нее средства, дала экспериментальную базу…»

Взаимоотношения коммунистической религии с наукой напоминали взаимоотношения католичества и науки. В той мере, в какой наука поддерживала Главную идеологему, она поощрялась, а там, где вольномыслие вступало в конфликт с Учением, вольной мысли приходилось несладко. Красная инквизиция начала бороться с наукой практически сразу же после своего прихода к власти.

Ленин предлагал ученых «окружать рабочими комиссарами», да так, «чтобы они не могли вырваться». Неугодных мыслителей большевики выслали на знаменитом «философском пароходе». А оставшихся начали морить голодом, жестоко укрощать, подкупать пайками и просто расстреливать. В среде ученых, как людей свободомыслящих, репрессии начались задолго до печально известного 1937 года. В 1929 во время чистки Российской академии наук была произведена серия арестов по так называемому Платоновскому делу. Тогда пострадали историки. Потом пришла очередь микробиологов. В тридцатых годах расстреляли ленинградскую астрономическую школу. Под пулю чуть не попал Иосиф Шкловский — астрофизик и будущая гордость России. Ему повезло, а сколько незасиявших талантов было пущено под нож?.. Затем взялись за агрономов, селекционеров, биологов. Расстреливали коллективами.

За что в массовом порядке казнили селекционеров и агрономов? А за то же самое, за что в Средние века казнили ведьм — те насылали порчу на скот и губили урожай своим колдовством. Таково было убеждение темной массы. В России в 1917 году темная масса пришла к власти, и ученых-биологов казнили за то, что они в сговоре с кулаками и мировой буржуазией губили социалистическое сельское хозяйство — нарочно заражали посевы, травили скот и выводили плохие породы.

Неужели красные не понимали, что уничтожение науки — самоубийственный шаг? По серости и идеологической зашоренности они полагали, что ученые — конвейерный товар, и вместо неправильно мыслящих царских вольнодумцев можно быстро-быстро наготовить новых — пролетарских, преданных и послушных. ЦК партии выступал за «классово-революционный метод обучения». Например, во Всесоюзном институте растениеводства открыли спецаспирантуру, куда было велено набирать аспирантов, обладающих опытом… комсомольской и партийной работы, причем непременно с рабоче-крестьянским происхождением. Социальный фашизм в действии.

От старорежимных профессоров под дулом нагана требовали в кратчайшие сроки сделать из этой узколобой политической гопоты ученых. В 1938 году академика ВАСХНИЛ Хаджинова вызвали в партком и отчитали за то, что его аспирант Шунденко никак не может написать диссертацию. Все объяснения академика о том, что товарищ Шунденко туп, как пробка, безграмотен и просто не желает учиться, отвергались с ходу, ибо товарищ Шунденко — преданный делу революции элемент и потому должен стать красным ученым. Таково решение партии! И Шунденко вскоре стал не только кандидатом наук, но и заместителем директора Института растениеводства. Таких называли парттысячниками, поскольку откомандированных партией в науку были тысячи. Их сняли с кавалерийского седла и «кинули на науку».

Отношение этих наглых комсомолят к старым профессорам было попросту хамским. Они, как позже китайские хунвейбины, развязно критиковали с трибун седых профессоров за «политическую незрелость», «буржуазный уклон в науке» и «непонимание момента». Нередко оскорбляли их, а на экзамены порой приходили с наганом.

Номенклатуре, как паразитическому классу, было важнее послушание, нежели талант. Именно поэтому и происходили кровавые чистки, во время которых ученых, в крови которых еще текли остатки былой вольницы, старались заместить пусть более тупыми, но во сто крат более послушными выдвиженцами. В 1927 году Совнарком сделал очередной шаг по «разжижению» науки серостью — в Академию наук ввели группу партийных товарищей, многие из которых не были даже такими формальными «учеными», как вышеупомянутый товарищ Шунденко.

Царские профессора все это дело покорно терпели, но иногда и их терпению наступал предел. Когда большевики вознамерились сделать академиком крайне тупого человека со средним образованием — некоего Скворцова-Степанова, профессура его на выборах дружно прокатила. И тогда на помощь большевикам пришел знаменитый физиолог Павлов, которого большевики подкармливали, поскольку нуждались в его авторитете нобелевского лауреата. Хитрый Павлов на очередных выборах в Академию обратился к коллегам, напомнив им, что император Калигула сделал сенатором своего коня.

— Но то был конь! — поднял палец Павлов. — А теперь посмотрите, господа, на Ивана Ивановича Скворцова-Степанова. Он вполне симпатичный человек! Так чего же нам упорствовать?

И подобная политика продолжалась всю короткую, но от этого не менее печальную историю советской власти. Директорами институтов становились бывшие гэбэшники и партийные функционеры, сделавшие себе чужим горбом диссертации и ничего не понимавшие в науке. Директором краснодарского НИИ сельского хозяйства стал заведующий сельским отделом райкома… НИИ гражданской авиации в том же городе руководил бывший председатель того же крайкома… Директором НИИ эпидемиологии, микробиологии и иммунологии имени Гамалеи в Москве стал бывший полковник КГБ из внешней разведки. Все его касательство к биологии заключалось в том, что он за границей работал под прикрытием советского Красного Креста.

Я уже не раз говорил, что народное хозяйство СССР было на диво неэффективным. Наука не могла и не была исключением. Если на Западе, решая научно-инженерную задачу, справлялись считанным числом ученых, то у нас создавался целый НИИ. Скажем, скоростную железнодорожную магистраль от токийского аэропорта до центра города проектировали несколько немецких инженеров числом менее десятка. Это был временный коллектив. В СССР же под такую задачу было создано целое структурное подразделение — Лаборатория монорельсовой промышленности. В Германии самолет проектировали пять десятков инженеров, в СССР — тысячи человек в разных НИИ и КБ.

У нас всегда брали количеством. Ибо во главе угла стояла коллективистская, а не индивидуалистическая идеологема. «Коллектив — все, одиночка — ничто». «Если ты плюнешь в коллектив, коллектив утрется, если коллектив плюнет в тебя, ты утонешь». «Народ творит историю». «Искусство принадлежит народу»… В демагогическом обществе, где декларируется примат коллектива над личностью, где интересы индивида стоят ниже интересов «опчества», никогда не будет прорывов. Такое общество обречено на вечное отставание, поскольку порывы и открытия совершают талантливые и гениальные одиночки, а не серая, но обширная масса. А талантливый одиночка всегда индивидуалист. У него сложный характер. Он не любит подчиняться тупым требованиям. Он уникален. И потому в коллективистском обществе подлежит закатыванию в асфальт.

Можно заставить людей быть коллективистами в атаке или заставить их маршировать в ногу на параде или на тюремном плацу. Но нельзя их заставить изобретать по команде. Это удел принципиально идущих не в ногу. Потому что любое новое открытие есть слом общественного стереотипа. Плевок в лицо коллективу, который раньше думал, что это невозможно…

Каков главный критерий для ученого в СССР? Талант? Нет. Послушность партии. Политическая лояльность. Был активным комсомольцем? Выступал на собраниях? Имел общественную нагрузку? Проводил политинформации? Редактировал стенгазету? Получишь от парткома положительную характеристику в аспирантуру. Торчал в лаборатории и в библиотеке? То есть общественной работы не вел? Такие кадры нам не нужны!

Собственно говоря, в передовицах советских газет об этом писалось вполне откровенно: «высокая идейность» и «политическая зрелость» — вот главные качества советского ученого.

Ну, и откуда в такой стране взяться качественной науке?.. Разумеется, среди сотен тысяч «ученых» — просто чисто статистически — не могли не попадаться яркие люди, составившие гордость отечественной науки. Но процент их от общей массы был мизерным. А если не верите, поинтересуйтесь соотношением нобелевских лауреатов у нас и в США, например. Тогда все сразу встанет на свои места.

Я вам больше скажу: советская наука существовала постольку, поскольку существовала наука на Западе. Не будь Запада как маяка и ориентира, не было бы никакой науки и в СССР, а были бы только серые кардиналы парткомов, рассказывающие, что мир устроен согласно бессмертному Учению «святой троицы» — Маркса, Энгельса и Ленина. Именно Запад торил дорогу прогресса, а СССР, спотыкаясь, вынужденно хромал по ней, опираясь на костыль убогой советской науки, больше напоминающей действующий макет науки. Только потому партия науку и терпела, что нужда заставляла. Не было бы Запада, право, Союзу жилось бы спокойнее: некуда было бы спешить.

Я сказал «макет науки», и я не оговорился. Действующий, но именно макет. Хромая утка советской науки ковыляла еле-еле, почти догоняя на одних направлениях и отчаянно тормозя на других. «Статьи в советских научных журналах лежат месяцами, разработки тянутся годами, практическое внедрение даже самых крупных открытий растягивается на десятилетия. Научный сотрудник НИИ приборов, работающий на военное ведомство, признался мне, что уже много лет он и его коллеги видят свою очередную модель в металле примерно в то же время, когда эта модель морально устаревает», — писал Поповский.

Помните рассказ Гинзбурга о том, что ему не дали заглянуть в его собственную тетрадь из-за патологической секретности, которой было пронизано все в СССР? Советская наука прокисала внутри себя, а усугублял процесс порчи булыжник секретности, придавливающий науку сверху.

Известен случай, когда в 1975 году вооруженная охрана не допустила пожарных в горящее здания «ящика»[13] на Кутузовском проспекте, где в огне гибли люди, потому что «объект режимный», а у пожарных нет доступа к секретам.

Как-то в одном советском «ящике» позабыли оформить допуск изобретателю секретной машины, и он не мог посмотреть на собственные чертежи. А если бы вздумал воспроизвести их заново у себя дома, сел бы в тюрьму, ибо не имел допуска к секретам, а чертежи были секретными…

Чем же занимались сотни закрытых и полузакрытых советских НИИ? Какие такие секреты они плодили? Что видел человек, полтора года оформлявший допуск к святая святых СССР — его главной военной тайне, которую никакой мальчиш-кибальчиш ни за какие коврижки не выдал бы буржуинам? И как это сказывалось на его личности и психике? Писатель Поповский вспоминает об этом, создавая обобщенный образ некоего «Счастливчика» из многих своих знакомых: «Оформление [допуска] закончено. Счастливец подписал бумагу, по которой отныне он обязуется не разглашать, не открывать, не сообщать о своих служебных делах ни жене, ни другу, ни сыну. Никому, ничего. Собственноручной подписью заверяет он также клятву, по которой отныне не станет знакомиться с иностранцами, не пустит ни одного иностранца к себе в дом, не поедет никогда за границу и не напишет за границу ни одного письма. В противном случае… он предупрежден… статья такая-то уголовного кодекса… И за утерю допуска (пропуска) в институт то же — три года лагерей. После клятвы Счастливец получает, наконец, этот самый заветный пропуск-допуск и вступает под долгожданные своды.

Попав в лабораторию, он очень быстро убеждается в том, что все разглагольствования о неразглашении имеют мало смысла, потому что… чаще всего сотрудники секретных лабораторий занимаются копированием образцов, изготовленных в США.

Тем не менее таинственность соблюдается строжайшая. Пять человек, сидящих в одной комнате и одаренных разной степенью начальственного доверия (разные формы допусков), не имеют права не только обсуждать между собой трудности и удачи разрабатываемой схемы, но не могут даже краем глаза заглянуть в чертежи друг друга… Очень скоро Счастливец начинает замечать, что его коллеги по лаборатории боятся сказать друг другу лишнее слово, и сам начинает фильтровать свои высказывания. Он учится произносить лишь самые незначительные фразы. Произнося же более или менее пространное предложение, он тут же начинает пристально вглядываться в лицо собеседника — не стукач ли он?.. Однообразная, без ясной цели, без творческого горения, работа отупляет. Более талантливые и думающие оглушают себя водкой или ударяются в разврат…

Так и живет наш Счастливец год, пять, десять. Если он не член партии, то довольно скоро достигает своего служебного потолка, и в его служебной жизни окончательно исчезает какой бы то ни было стимул. Иногда он, правда, испытывает легкие встряски, но отнюдь не творческого характера. Жена-врач попросила его как-то переплести у себя в НИИ годовой отчет родильного дома, в котором она работает. Отчет в мастерской переплели, но когда кандидат наук попытался вынести папку из стен института, его задержали. Напрасно показывал он охраннику текст злополучного отчета, напрасно листал перед ним страницы, на которых речь шла о числе первородящих и разрывах промежности. Страж не пропустил папку, потребовав специального разрешения от Первого отдела. «Секретность есть секретность», — объяснил вахтер ученому.

Однажды, правда, в унылом существовании нашего знакомого возник какой-то просвет: ему явилась счастливая техническая идея, которую он захотел обсудить с товарищами по работе. Завлаб, однако, посоветовал ему не придавать идее излишнюю гласность. Ведь об идеях такого рода никаких указаний не поступало. Да и у американцев ничего такого до сих пор не встречалось. Так что лучше не поднимать излишнего шума. Поскольку идея не носила секретного характера, Счастливец пожелал опубликовать ее в открытом научном журнале. Статью несколько месяцев продержали в Первом отделе, после чего был вынесен вердикт: печатать только в журнале закрытом. Но у нашего знакомца к этому времени пропал всякий интерес публиковаться вообще. Он отдал черновики статьи в Первый отдел и постарался поскорее забыть об этом неудачном всплеске творческого чувства. И жена, и прямой начальник восприняли это со вздохом облегчения».

Вот вам еще пара примеров кафкианского советского абсурда. Пример первый. В сверхсекретном «ящике» целый год разрабатывают очередную военную систему. Как водится, за основу был взят американский образец. И вот, когда работа уже почти готова, молодой инженер берет в секретной библиотеке своего НИИ американский технический журнал и с удивлением видит, что машина, которую они с таким трудом передирали, рассекречена в связи с моральным устареванием, и ее чертежи опубликованы. Можно было не корячиться весь год целым НИИ, а просто чуть-чуть подождать и отксерокопировать.

Пример второй. Две секретные лаборатории занимаются одной и той же проблемой. Они находятся рядом, но секретность не позволяет людям из одной лаборатории узнать, что во второй решают ту же самую проблему, и объединить усилия. По счастью, девочки-переводчицы, которые работают в лабораториях и переводят для ученых американские журналы, откуда те и черпают идеи, встретились за чашкой чая, разболтались и узнали, что переводят они одни и те статьи из одних и тех же журналов. И решили поделить труд, чтобы сэкономить время. Через некоторое время они обнаружили, что технические журналы из США, лежащие в закрытой библиотеке их НИИ как величайший секрет Советской власти, валяются в городской библиотеке в открытом доступе и давным-давно переведены. Надо просто заплатить сущие копейки, чтобы получить ксерокопию. Эта счастливая находка позволила девушкам резко поднять свою производительность!

Не только военные дела, но и все остальное в СССР было покрыто пеленой идиотской секретности. Эпидемиологическая обстановка, реальное положение дел в экономике… Каждый советский человек знал, что во все советские карты нарочно внесены ошибки, искажающие вид местности. Ибо враг не дремлет! «Кандидат экономических наук Ю. из НИИ жаловался мне, — рассказывал тот же Поповский, — что он полгода добивается пропуска в Центральное статистическое управление (ЦСУ) СССР. Допуск нужен ему для того, чтобы с научными целями исследовать цифры, относящиеся к отечественной промышленности. Когда, наконец, шесть месяцев спустя он обрел допуск и, счастливый, явился в ЦСУ, чтобы начать работу, с него взяли подписку, что ни одна из полученных им цифр не войдет в его статьи и монографии. Весь цифровой материал строго секретен».

Почему чиновники от советской науки запретили пересылать американским агрономам образцы советской кукурузы? Потому что наша кукуруза — секретна!

Не меньше секретности тормозил развитие советской науки знаменитый железный занавес, сооруженный номенклатурой вокруг соцлагеря, чтобы холопы не разбежались. Наука во многом строится на информационном обмене и живых контактах специалистов. А у нас вместо ученых за границу часто ездили партийные функционеры и читали там по бумажке научные доклады, написанные теми, кого они за границу не выпустили. Ученых же с мировыми именами раз за разом не пускали на конференции, а если и выпускали, то одних, оставляя в заложниках семью.

Изнуренные и униженные постоянным выпрашиванием у партноменклатуры столь нужных им контактов с зарубежными коллегами, советские ученые часто махали руками и попросту переставали переписываться с западными коллегами, чтобы не рассказывать им лишний раз о своих унижениях.

Каков же итог этой планомерно-тупой войны коммунистов против науки?

«Разрушив до основания буржуазную экономику, сельское хозяйство, аппарат царской власти и даже науку, — писал Поповский, — большевики остановились в своем разрушительном порыве на том самом рубеже, который не преодолела пока еще ни одна революция: разбивая витрины, они сохранили в неприкосновенности присущий России с ее самых ранних истоков культурный стереотип. По этому традиционному стереотипу отштамповались уже в новое время партия, советская власть, ЧК — ОГПУ — НКВД — КГБ и советская наука. Матрицей для всех этих ведомств послужили такие от века существовавшие на Руси учреждения, как армия и церковь».

Я только добавлю, что в социалистическом исполнении все вышло гораздо хуже, чем в царском, ибо получился бюрократически-казарменный концентрат, из которого была выпарена до капли вся вода свободы, которой в царской России и без того было меньше, чем в Европе.

Самым парадоксальным образом даже такую высокоинтеллектуальную область, как наука, Россия советского розлива умудрилась выплавить в стародавнюю вотчинно-крепостническую форму. В советской науке процветало самое настоящее данничество. Всякий, кто имел хоть мало-мальское касательство к науке или просто учился в советском вузе, знает это. В научной вотчине руководитель имел обычное (от слова «обычай») право на результат работы своих подчиненных. В соавторы научно-исследовательской работы или изобретения мелкий научный холоп непременно вписывал своего начальника, начальника начальника, директора института и проч. Порой количество людей, не причастных к статье, открытию или изобретению, в списке соавторов разрасталось настолько, что настоящий его автор в нем попросту не удерживался. В таком случае ему говорили:

— Ничего, ты молодой, ты себе еще заработаешь…

Повторяю: эта система была настолько обычной, что в научном сообществе даже не воспринималась как противоестественная и аморальная. К системе научной дани, когда результат твоего труда принадлежит не тебе, а хозяину научной вотчины, в которой ты работаешь, люди настолько привыкли, что возмущаться им даже не приходило в голову.

В результате у академиков и директоров институтов, то есть удельных научных князьков, количество публикаций превышало все мыслимые и немыслимые пределы. Ученый одну научную статью может готовить год. Три-пять научных материалов в год — прекрасный результат. Сколько накопится за всю жизнь, считайте сами. А у советских научных директоров количество монографий, статей, книг за их подписью превышало сотни! Скажем, у академика Несмеянова вышло более 1200 трудов. Настоящий Дюма! Ни дня без строчки!.. А с другой стороны, странно было бы научному барину иметь более скромные результаты, если на него горбатятся сотни и тысячи научных крепостных и несут в клювиках свои научные результаты к подножию научного трона.

Доходило до курьезов. Поповский рассказывает забавный случай, когда некий директор НИИ на академической комиссии по делам изобретений и открытий в хлам разругал одно из представленных изобретений и похвалил другое. Возникла неловкая пауза. После чего директору напомнили:

— Простите, но вы сейчас разругали свое собственное изобретение…

Оказалось директор НИИ, которого вписали в соавторы, не удосужился даже прочесть заявку о «своем» изобретении; он решил завалить конкурента, но перепутал работы.

При этом снять такого орла, если он исправно выполнял указания райкома и парткома и не спорил с партией, было практически невозможно. Впавший в маразм академик Бах перестал узнавать своих собственных учеников, но исправно ходил на работу до самой смерти. Зато академик-физиолог Евгений Крепе, директор Института эволюционной физиологии и биохимии — человек известный в научном мире (и отсидевший, как водится, при Сталине в Магаданском концлагере), Герой Социалистического Труда, на своем месте не удержался. Почему? Потому что прогневал секретаря парткома собственного института. Секретарь пожаловался в райком, что Крепе не прислушивается к советам партийных органов. И Крепе был снят. За что? В чем заключался конфликт? Институт плохо работал и выдавал некачественную научную продукцию? Нет! За такое не снимают. Крепе совершил страшное по партийным меркам преступление — он отказался заключать так называемый шефский договор с областным совхозом и посылать своих ученых на картошку. Ему, видите ли, показалось, что больше пользы ученые приносят в лабораториях, чем в телогрейках на полях. Этого ему не простили. В СССР, все народное хозяйство которого было очень близко к натуральному, ученые, врачи, инженеры должны были непременно участвовать в заготовке урожая на полях и его спасении на овощебазах, где он почему-то гнил, вместо того чтобы храниться.

По схожей причине не избрали в академики талантливого геофизика Михаила Будыко, директора Центральной геофизической обсерватории. Первый секретарь Ленинградского обкома написал в Академию наук циркуляр о том, что Будыко конфликтует с секретарем партийной организации своего института и что такого человека нельзя избирать в академики. И его послушно не избрали. А вскоре строптивого Будыко турнули с поста директора. В чем же состояла его вина, и почему он конфликтовал с секретарем парткома? А в том, что он воспротивился неофициальной, но жестко проводимой антисемитской линии партии и взял на работу нескольких талантливых евреев, чего секретарь парткома ему настоятельно не рекомендовал делать.

— Да! — воскликнут красные патриоты. — Отдельные недостатки были. Особенно в окраинных республиках. Но нельзя упускать из виду и неоспоримых достоинств! Так, например, СССР запустил первого человека в космос.

Запустил. Это правда. Юрий Гагарин для советского народа — настоящая икона. Гражданский святой. Если вы натыкаетесь в сети на сайт каких-нибудь леваков, после недолгого поиска наверняка находите там фотографию улыбающегося Гагарина в скафандре с надписью «СССР» на шлеме. Тема космоса для красно-коричневых — любимая. А Юрочка Гагарин — просто козырная шестерка, бьющая любого туза.

Они очень любят Гагарина! Верующие в коммунизм очень гордятся тем, что СССР успел запустить первого космонавта прежде американцев. Вот если бы не успел, если бы мы были вторыми, пропагандистский эффект был бы совсем не тот! А ведь пропагандистский эффект, то есть понты, для СССР и его любителей — главное. Важно не быть, а казаться! Работа не на результат, а на показатель!.. А то, что ради голых понтов едва человека не угробили (из-за спешки и технической неотлаженности проекта вероятность вернуться у Гагарина была 50:50), это для советского менталитета пустяк. Фанфары важнее человека. К людям у нас всегда относились как к расходному материалу. И в этом смысле Гагарин, согласившийся рискнуть жизнью ради государственных понтов, конечно, герой — но герой, в котором, как в капле воды, отражается весь жестокий абсурд той эпохи.

Как-то на одном из сайтов мне пришлось увидеть странный диалог. Один человек, много поживший и умудренный, написал, что в год, когда в небо запустили живого Гагарина, у них в общежитии вуза, где, кстати, учились и развивающиеся негры из «социалистических стран», несколько месяцев подряд не могли запустить сломавшийся лифт. И говорил, как ему стыдно было перед иностранцами.

И что же вы думаете? Ему тут же ответили! Нашелся некий юноша лет семнадцати или двадцати, который на полном серьезе заявил следующее:

— Советский Союз был высокодуховным государством и жил не для пошлого мещанского комфорта! А ради высоких целей. Если бы у нас тратили силы и средства на поддержание лифтов в рабочем состоянии, мы бы и Гагарина в космос не запустили.

Да, если бы у нас тратили время на всякую ерунду — на поддержание лифтов и вообще всей страны в нормальном состоянии, если бы могли накормить население, если бы поставили целью сделать жизнь человека комфортной, если бы ремонтировали облупленные фасады и не бросали мусор мимо урн, заботились о стариках и делали пандусы для инвалидов, мы безусловно были бы совершенно бездуховной страной! А космонавта в космос может запустить только воистину высокодуховная страна — с неработающими лифтами, недостатком продовольствия и озлобленным зомбированным населением…

Мы сейчас, с высоты последних двадцати лет, смеемся над Северной Кореей, которая с голым задом пытается делать ракеты. Но мало кто знает, что не менее голым задом блистал СССР, затеявший космическую гонку. В стране рабочие ели картофельную шелуху, в стране вновь ввели отмененные после войны хлебные карточки, страну периодически сотрясали бунты и восстания, люди вели полунищенское существование, их приходилось расстреливать на площадях из пулеметов — и в то же самое время государство, не способное прокормить собственное население, пытаясь доказать всему миру, какое оно передовое, сажает живого человека в железный шар, затягивает снаружи болты на крышке и выстреливает им с помощью ракеты в небо в надежде, что тот приземлится живым.

«Я из пушки в небо уйду, диги-диги-ду…»

Цирк!

— Но космическую гонку мы все-таки выиграли! — упрямо насупив узкий лоб, скажут верующие в Совок, старательно пряча на груди иконку со святым Юрием.

Нет, отвечу я. Увы, Советский Союз космическую гонку проиграл. Позорно проиграл. И вел ее бесчестно, обманывая весь мир и заставляя врать своих космонавтов — включая и Юрия Гагарина.

И поскольку космические успехи СССР есть главный и самый громкий миф нашего времени, мне придется уделить ему особое внимание.

Часть III

Советский цирк

Появились мы на свет:

Боже, вот тебе,

Принимай какие есть, делай выводы.

Говорят, тогда в стране была оттепель

Перед новым ледниковым периодом.

Поколенье покорителей космоса

В магазинах не толпилось за водкою,

Агентуру зарубежного голоса

Заглушая статистической сводкою.

Вместо культа процветала умеренность,

Что умом не вышло взять — брали силою;

И народом управляла уверенность:

Перегоним и вобьем кол осиновый!

Сергей Данилов

Знаете, космос — это вещь! Космос — это круто! Особенно в середине XX века. Это сегодня круты биотехнологии. А тогда именно космическая отрасль привлекала самое передовое в науке, была на острие прогресса. Поэтому космосом так удобно гордиться. Еще бы — в космической гонке СССР со своей голой задницей шел какое-то время ноздря в ноздрю с США! Пока не отстал… Разве это не достижение социализма — некоторое время держаться на равных с капитализмом и даже на полноса опережать его?

…Что такое? Откуда до меня долетают какие-то мелкие брызги? Неужели пошел дождь? Ах, это ваши слюни, дорогие совкофилы… Вижу, вы возмущены. Чем же? Вы не согласны с определением «голая задница» по отношению к СССР, которое я употребил на протяжении двух последних абзацев уже во второй раз? Вы полагаете, задница была прикрыта? Что ж, поразмыслив, соглашусь.

Да, задница была прикрыта. И я даже знаю, чем. Трусами! Теми самыми трусами, которыми партия и правительство наградили Юрия Гагарина за его небеспримерный, но бессмысленный подвиг. Хотя, с точки зрения пиара, смысл, конечно, был — рискнуть одним из тысяч безвестных лейтенантов, чтобы получить пропагандистское преимущество перед вероятным противником в глазах всего мира. Но помимо понтов — ничего. До этого слетали собаки и, если ничего не ломалось и не взрывалось, возвращались живыми. Значит, если ничего не сломается, вернется и человек. Никакого научного интереса в этом полете не было. А вот личный героизм был. Обычный наш советский бессмысленный героизм, когда города во время войны берутся к какой-нибудь знаменательной дате, невзирая на жертвы, а жизнью рискуют ради ухарства. Подвиг ради подвига.

Вернемся, однако, к гагаринским трусам…

Фишка тогда легла удачно. Просто повезло. Не без технических накладок, которые могли обернуться катастрофой, но Гагарин все-таки приземлился живым. И стал фотогеничной мировой знаменитостью. Собственно, его и подбирали с этой точки зрения — как красивую куклу. Как фотомодель. Как пса для выставки. Недаром Гагарин честно говорил сам о себе после полета, что не знает, кто он такой — первый человек в космосе или последняя собака. А главный наш ракетчик Королев за глаза называл первых космонавтов «кроликами».

Партии нужен был презентабельный и идеологически выверенный (чистокровный русский, из рабочих и крестьян) человеческий материал, который если вернется, чтоб не опозорил. А у этого улыбка красивая. И сам не страшный. Говорить может, не заикаясь. Послушный. Если нужно будет соврать — соврет. И ведь врал ради партии! Но об этом позже…

Все, включая самого Гагарина, знали: шанс вернуться живым не столь велик, как хотелось бы. Но он решился — и, значит, настоящий герой. В конце концов, заградотряд за спиной не стоял, мог и отказаться. А он согласился! Молодец. Жизнью человек рискнул ради государственных понтов!

Чем же его наградить?

Ну, медалями и званиями — это понятно. Дешевых цацек не жалко. А вот еще так, чтобы по-настоящему? Хм… Что нужно советскому человеку в самой счастливой стране победивших пролетариев? В чем он нуждается? О чем мечтает?

Вопросы, в общем-то, несложные. Мечтает советский человек о нормальной жизни. Потому что нуждается во всем. Ну так и выдадим ему все, о чем советский человек может только мечтать!

И вот специальным секретным распоряжением Совмина СССР от 18 апреля 1961 года Гагарину и его семье выделяется куча подарков. Тут возникают сразу два вопроса: почему постановление секретное и почему бы просто не дать человеку денег, чтобы он все сам себе купил по своему вкусу, а не по вкусу дарителей?

Отвечаю по порядку. Денежная премия герою была выделена чуть ранее специальным постановлением Совмина СССР от 13 апреля 1961 года. Оно так и называлось: «О денежном вознаграждении т. Гагарина Ю. А. за образцовое выполнение специального задания». Это постановление не было секретным. Почему? Ну а что в нем секретного? Выполнил человек спецзадание, получил внеочередное звание, нагрудных знаков кучку и денежную премию. Чего тут такого?

Заработал Гагарин за свой подвиг 15 тысяч рублей. Немало. Но и подвиг велик! Рискнул жизнью. Да к тому же в историю вошел навсегда — первый человек, который облетел вокруг земного шара в железном ядре, будучи выстреленным в космос при помощи ракеты. На радостях зачем-то дали денежные премии (по 1000 рублей) даже братьям и сестрам Гагарина. Этакий нелогичный, но типично царский, широкий жест типа «гонца, принесшего хорошие вести, одарить», или «род провинившегося боярина извести до седьмого колена». Рецидив принципа коллективной ответственности и круговой поруки…

Но вот распоряжение Совмина о подарках уже было секретным. Потому что стыдно было. В стране победившего народного счастья одних денег для счастья мало. Это не Америка и не Европа, где можно пойти и на деньги все купить в магазине. Здесь — тотальный дефицит. И потому в СССР подарить вещь гораздо ценнее, чем бумажки, на которые эту вещь купить нельзя.

Рассекреченный список подарков потрясает. Среди крупных вещей, таких как дом, мебель, автомобиль «Волга» и четырехкомнатная квартира, значатся телевизор, пылесос, ковровые дорожки, постельное белье, одеяла, перчатки, пальто демисезонное, два чемодана дерматиновых, две пары обуви, две шляпы, шесть белых рубашек, шесть пар маек и столько же семейных трусов. Причем если на трусы Родина расщедрилась неимоверно (аж целых шесть пар — носи на здоровье, герой!), то перчаток выделила только пару.

Не обидели и жену героя. Ведь не только ради Родины парень рисковал, но и чтоб семью обеспечить. Поэтому жена Гагарина от Родины получила пальто демисезонное, чулки фильдеперсовые — целых шесть пар, две дамские сумочки, три платья, косынки две (шерстяная и шелковая) и кофточку.

Не обошли и детей героя. Куклы подарили, детскую коляску, четыре шерстяных платьица, две шапочки — зимнюю и летнюю, шесть пар белья нательного и еще какое-то загадочное «детское приданое», которое мне идентифицировать не удалось.

Получила гостинцы и мама героя. Наряду с прочим партия одарила ее платком пуховым, двумя парами туфель, чулками и кофточкой.

Ну, и кто после это скажет, что Родина у нас мелочная?..

Знаете, во времена революции и Гражданской войны особо отличившимся красноармейцам дарили красные революционные шаровары. Это был ценный подарок, потому что Красная армия, в отличие от царской, была разута и раздета. В обносках и лаптях люди воевали за свое счастье. И вот оно пришло, это счастье. В виде трусов, носовых платков и костюмчика шерстяного из ткани диагональ.

— Но ведь удалось же! — возразят мне. — Ведь лидировали мы реально в гонке космической!.. Пусть и с голым задом. Пусть расстреливая голодные демонстрации во время этой гонки. Но летали в космос! Опережали американцев! Ставили рекорды! Разве это не свидетельство технологической мощи СССР?

Нет, отвечу я, не свидетельство…

Глава 1

У Родины-мамы текли прокладки

Есть у русского человека давно и не мной подмеченная черта — склонность к рывкам, которая при СССР выражалась в советской штурмовщине и прямо вытекала из крестьянского быта, вынуждавшего затрачивать уйму усилий в короткий вегетативный период с последующей длительной зимней ленью. А еще одна наша черта — нетерпеливость, которая выражается в полной неспособности к сколь-нибудь длительной монотонной работе.

Советская плановая система с ее практически царской властью генсека и прочими чудачествами — то есть то, что у нас привыкли воспринимать как суть времени, на самом деле являлось формой. В которую отлилось очень древнее содержание. Это древнее содержание было просто покрашено новой, яркой красной краской, которая и застит многим основу.

Мы, русские, можем сделать прекрасный грузовик, который будет быстро пылить по пустыне от Парижа до Дакара и занимать призовые места. Но это пыль в глаза. Ибо если грузовик той же марки сойдет с нашего конвейера, вскоре у него непременно отвалится колесо. Или потечет прокладка. Или выйдет из строя амортизатор. Или случится еще что-нибудь. Для того чтобы работать методично и качественно, нам нужно перестать быть русскими, вот в чем парадокс.

Потому что работать методично русских не может заставить, кажется, ничто. Даже война. Известен случай, когда конструкторов знаменитой «Катюши», которые приехали на фронт посмотреть на работу их детища, солдаты едва не подняли на штыки — пришлось охрану выделять. Оказалось, многие снаряды взрывались не у немцев, а прямо на пусковых установках. Хотя на опытных единичных экземплярах такого рода казусов не случалось. Стали разбираться.

И выяснили, что заводчане гонят массовый брак — не выдерживают необходимой точности в обработке деталей, полагаясь на авось.

Наш Левша, проявляя чудеса изобретательности, может подковать английскую блоху. Но поставить эту блоху на поток — выше наших сил.

То же самое было и с покорением космоса. Единичные изделия. Пыль в глаза… Недаром люди, связанные с отраслью, говорили, что если бы те аппараты, которые с собачками и людьми запускал Советский Союз, были целиком сделаны из золота, они бы и то обходились дешевле. Ибо ручная работа. Штучный товар — как золотой поднос с рубиновыми буквами. Общий же уровень технологий (который и определяет развитость страны) в СССР был удручающе низким. Представьте себе: вот буквально только что прошла сталинская индустриализация, которой положено гордиться, ибо она обошлась в миллионы жизней и должна была ликвидировать отставание России, — и на тебе, уже через десяток лет мы вновь наблюдаем отставание от Запада, снова имеем удручающе низкий уровень технологий.

Для того чтобы проиллюстрировать это наглядно, я приведу весьма показательный отрывок из воспоминаний человека, который — та же самая история! — сбежал из обнесенного колючей проволокой социалистического лагеря на Запад и написал книгу с весьма характерным названием «Советский космический блеф». Его звали Леонид Владимиров.

Он бывший инженер. Заводчанин. Человек от станка. То есть знает проблему советских технологий не понаслышке. Кроме того, позже Владимиров расширил свой технический кругозор, работая начальником отдела техники и промышленности в научно-популярном журнале «Знание — сила». То есть поднялся над землей и обозрел всю советскую технологическую поляну с высоты.

Настоящая его фамилия, вообще-то, не Владимиров, но поскольку книгу о советской космической афере он написал как Владимиров, так я его и буду называть. Леонид родился в 1924 году, и период его взросления пришелся на «первым делом, первым делом самолеты», поэтому он поступил в Московский авиационный институт. Тянуло парня в небо! Увлеченные люди — клад для любой страны. Но поскольку Владимир жил не в любой стране, а в СССР, доучиться ему не дали, — в 1947 году арестовали и посадили на семь лет. И даже не спрашивайте, за что! Как вы уже знаете от Гинзбурга, такие вопросы обижают. Глупые вопросы вообще задавать бессмысленно. А вопрос «за что?» в эпоху Сталина не нес никакой смысловой нагрузки. Точнее было бы спросить «почему». Но ответ тут будет всегда один: «потому что не повезло». Попал под раздачу. Под план посадок. Под донос. Не в том месте и не в то время находился…

К счастью, в 1953 году Сталин откинул раздвоенные копыта, поэтому парня выпустили, реабилитировали и даже позволили жить в Москве, как человеку. Вот только человеческие права ему вернули не все — в МАИ вернуться не разрешили. Пришлось поступить в автомеханический. После вуза — завод малолитражных автомобилей, где под гордой маркой «москвич» советская власть клепала копию немецкого автомобиля «опель-кадет».

Свою работу на заводе Владимиров вспоминал так: «Работа мастера цеха моторов была каторгой усиленного режима — правда, с ночевкой дома, но, опять же, не всегда: сколько раз меня среди ночи вынимали из теплой постели и везли в цех, где по вине моего участка грозил остановиться конвейер. И вставал раб божий Леонид за станок, потом за другой, третий и так далее, пропускал готовые детали через моечную машину и тащил «на пузе» к конвейеру — электрокара ночью не дождешься».

Потом — через заводскую многотиражку — Владимиров ушел в журналистику. А в 1966 году, получив от советской власти милостивое разрешение выехать в Англию в составе делегации, стал невозвращенцем. И начал вторую жизнь в свободном мире. Именно в Англии он и написал свою книгу. Но печатать ее никто не взялся. Редакторы только крутили пальцем у виска: что за бред? Да ведь всем известно, что СССР лидирует в космической гонке. Первый спутник. Первые собачки. Первый человек. Первый лунник. Первый групповой полет. Американцы и весь мир безнадежно отстали! СССР скоро будет на Луне, а потом красные высадятся на Красной планете…

И это означало, что советский ракетный блеф блестяще сработал. Пышные финтифлюшки замаскировали реальное катастрофическое положение дел в СССР. Владимирову так и не удалось тогда доказать издателю, что несмотря на громкие рапорты и кучу космических рекордов, которые поставил СССР, фактически Советский Союз космическую гонку уже проиграл. Потом Владимиров признавался, что уровень осведомленности Запада о том, что на самом деле творилось в СССР, его шокировал:

«Я был потрясен комментарием лондонской «Таймс» по поводу полета трех советских кораблей «Союз» в октябре 1969 года после посещения американцами Луны. Как известно, в этом полете не произошло с научной или технической точки зрения ничего нового. А «Таймс» взволнованно писала, что полет семерых советских космонавтов на трех кораблях, несомненно, означает некую революцию в освоении космоса — нечто такое, чем русские собираются затмить все американские достижения».

Владимиров без конца задавался вопросом: «В чем же дело, почему суждения западной прессы и даже мнения определенных научных кругов о советских космических исследованиях так катастрофически далеки от истины?»

А ответов тут три. Первый. Та самая исконная ксенофобическая угрюмость по отношению к иностранцам, идущая из глубины столетий и вылившаяся в тотальную секретность, которая в эпоху Сталина приобрела просто апокалипсические масштабы, поскольку сталинизм был «гипертрофией всего русского». Именно секретность позволяла СССР так долго заслонять дыры и наводить тень на плетень, пуская всем пыль в глаза и выдавая блестки за серебро.

Второй ответ. Превозносить успехи и отрыв Советов было выгодно американским ракетчикам и военным: под крики об отставании Америки им было легче выбивать из конгресса деньги под свои проекты.

И третий ответ. Иностранцы никогда не трудились на советских заводах и не жили в советских условиях. Они не знали того, что творится у русского станка, то есть в технологическом сердце государства. А Владимиров знал. И прекрасно это описал.

…Так уж вышло, что в этой книге я знакомлю вас с мало кому сегодня известными, давно забытыми писателями середины прошлого века, книги которых уже давным-давно не переиздаются и, наверное, уже не будут переизданы никогда. А ведь в них — многая польза! Эти люди зафиксировали то, что видели собственными глазами изнутри системы. Они ценны не столько как писатели, а как свидетели. То, что видели вокруг себя сотни миллионов совграждан, положили на бумагу десятки. Миллионы забыли то, что видели, и теперь порой ностальгируют о былом величии в легком чаду беспамятства. А те самые единицы и десятки, которые зафиксировали… Их книги были когда-то изданы на Западе и теперь заметены песками времени. И сейчас они напоминают о былом моими устами. Я последний глашатай. Послушайте же меня, чтобы не повторять былых ошибок и преступлений…

Владимиров утверждает, что у истоков космического блефа стоял Королев. У которого не было иного выхода: чтобы советская власть давала деньги на его любимое увлечение — ракетную технику, ей нужны были взамен все новые и новые яркие рекорды и бессмысленные победы к очередной знаменательной дате.

При этом «отсталость советской техники была Королеву известна лучше, чем кому бы то ни было. Ведь ракеты были самой важной в стране промышленной продукцией — и все равно даже для них не было ни жаростойких сплавов, ни современных пластмасс, ни миниатюрной электроники, ни сотен других нужных компонентов.

Кто-кто, а Королев-то уж точно знал, как советскому конструктору приходилось постоянно изворачиваться, искать обходные решения и всяческие заменители там, где американский и вообще западный инженер просто заказывал известные, существующие у них материалы и изделия. Любая мелочь — прецизионный клапан, мембрана с нужной характеристикой или нестандартная форсунка вырастали в гигантские проблемы. Такие «проблемы» приходилось ежедневно решать на самом высшем уровне с огромными потерями времени, с невероятными расходами, при сильнейшем нервном напряжении».

И далее, чтобы прояснить для читателя уровень промышленных технологий в СССР, автор делает небольшое, но крайне познавательное отвлечение от космоса:

«В годы моего заключения я некоторое время пробыл в лагере, расположенном… почти в центре Москвы — на улице Шаболовка, № 46, как раз напротив старой телевизионной башни. Лагерь на 700 заключенных принадлежал небольшому заводу, выпускавшему технические изделия — главным образом, уплотнители из кожи и резины. Так вот, кожевенный цех этого предприятия был абсолютным монополистом в стране по выпуску кожаных уплотнителей — манжет, прокладок и колец всевозможного диаметра. Если бы в один прекрасный день этот цех сгорел или почему-либо остановил работу, то произошла бы страшная катастрофа — стала бы выходить из строя одна промышленная отрасль страны за другой. Ибо кожаные уплотнители — необходимая принадлежность всевозможных машин, прессов, станков, подъемников, железнодорожных думпкаров и так далее.

Вероятно, заключенные были избраны в качестве рабочей силы на этом заводе именно для «надежности». Ведь работоспособность заключенных обеспечивается самой «крепкой» сталинской организацией — Министерством внутренних дел. По мысли организаторов завода, на нем при такой рабочей силе не должно было быть нехватки персонала, никаких прогулов, опозданий на работу, пьянства или споров об условиях труда. Кроме того, в случае нужды можно было заставлять лагерников работать по воскресеньям (что, кстати, очень часто и делалось).

И действительно, трудовая дисциплина была, что называется, на высоте. Но вот техника производства поражала отсталостью. Ручные прессы, механические ножницы, пропиточные ванны с ручной загрузкой — все это выглядело пришельцами из прошлого века. А в механической мастерской, призванной поддерживать оборудование в работоспособном состоянии, работал токарный станок «Мюнхен», действительно выпущенный в XIX столетии, — в 1896 году!

Завод выпускал двадцать тысяч разновидностей кожаных уплотнителей — если учитывать все типы и размеры. Он отправлял их тысячам предприятий-заказчиков по всей стране. Но никакое предприятие не могло просто заказать заводу те или иные изделия. Для заказа следовало, во-первых, получить у Госплана СССР так называемый «фонд кожи», то есть документ, разрешающий заводу израсходовать столько-то кожи на нужды данного заказчика.

Во-вторых, нужно было представить ведомость изделий, которые требовались, с точным указанием количества по каждому изделию на год вперед. Наконец, предстояло согласовать технические условия и чертежи деталей — это было самое трудное: на допотопном заводском оборудовании никаких сложных уплотнителей выпускать было нельзя. Как только тот или иной заказчик приносил сложные технические условия, ему отвечали «нет». Часто бывало так, что из-за этого «нет» заказчик был вынужден вносить изменения в конструкцию своих машин — приспосабливать машины к уплотнителям! В других случаях заказчик пытался заставить завод принять его условия и с этой целью начинал жаловаться в самые высокие инстанции — в Совет министров и ЦК партии, упирая на важность своей продукции. Случалось, что ЦК партии после этого приказывал Министерству внутренних дел (не заводу, конечно, — в высших кругах мыслили только министерскими категориями) «обеспечить выполнение важного оборонного заказа». Тогда воцарялась паника, на завод приезжали разные генералы госбезопасности, и в результате заключенных инженеров и техников заставляли работать день и ночь, изобретая какой-нибудь сложный штамп к существующему ручному прессу. Выпуск других видов изделий при этом резко падал, и в тот же ЦК партии летели жалобы других — тоже важных и тоже «оборонных» — предприятий о том, что «срывается выполнение заказов особой государственной важности». Подобное паническое положение создавалось весьма и весьма часто, а спокойной, нормальной работы без происшествий я не упомню вообще, хотя пробыл там четыре года — до самой смерти Сталина.

Сегодня на Шаболовке, 46 лагеря больше нет, но завод остался, на нем работают вольнонаемные граждане и принадлежит он Управлению местной промышленности Мосгорисполкома. Тем не менее и лихорадка с заказами, и «торговля» по поводу сложных изделий, и жалобы в ЦК партии продолжаются.

Ведь по сотням и сотням изделий завод продолжает еще оставаться монополистом!

Это был лишь единичный, ничтожный по важности пример. До сих пор в советских экспериментальных институтах, в том числе атомных и ракетных, непременно есть собственные стеклодувные мастерские самого примитивного типа, и хороший стеклодув-трубочник ценится выше самого способного инженера.

Почему? Да потому просто, что заказать изделие из стекла нужного состава и нужной формы в СССР просто некому. То есть теоретически это возможно — тоже есть «монополисты» — но практически ваш заказ не выполнят и через год.

Однажды президент Эйзенхауэр имел неосторожность похвалить на выставке советский автомобиль «москвич», и какой-то американский торговец автомобилями быстро заказал в СССР 200 «москвичей» на пробу. Это было воспринято в Москве как заказ «особой государственной важности», и завод приступил к изготовлению двухсот «суперавтомобилей» с особым контролем каждой детали, с особой отделкой и окраской. Но беда в том, что по американским стандартам безопасности ветровое стекло машины должно быть обязательно из триплекса — а в СССР, как вдруг выяснилось, гнутого триплекса не выпускал никто. Один инженер-кузовщик с московского автозавода прослышал, будто бы на маленьком экспериментальном стекольном заводе в Москве такие опыты когда-то делались. Этот инженер отправился «в разведку» — под каким-то предлогом прошел на заводик, поговорил с мастерами и выяснил, что действительно, когда-то там пробовали гнуть триплекс. Тут же полетела просьба в Совет министров СССР, и там «для выполнения заказа особой государственной важности» обязали завод выпустить в короткий срок 200 гнутых ветровых стекол из триплекса. На стекольном заводе быстро поняли, кто был «разведчиком», позвонили инженеру-кузовщику по телефону и совершенно серьезно сказали, что он подлец, что пусть, мол, не смеет и появляться у них на заводе: ведь теперь будут сорваны все планы, никто не получит премий, а все только и будут возиться с этим проклятым триплексом, который еще к тому же не получится.

Добавлю, что после долгих мучений некоторое число гнутых стекол из триплекса все-таки сделали, после чего ни один «американский москвич» так в Америку и не отбыл — над территорией СССР был сбит американский самолет «У-2», и отношения между двумя странами обострились. Злые языки говорили, что нигде у ЦРУ и сбитого пилота Пауэрса не было столько друзей, как на маленьком стекольном заводике в Москве…

О таких вещах можно рассказывать без конца… Помню, допустим, как я вез из Москвы в Горький, на завод «Красная Этна» три нажимных пружины сцепления, снятых с английского автомобиля «остин». Наш завод хотел, чтобы «Красная Этна» (монополист по пружинам в СССР) навивал точно такие пружины для «москвича». Из этого ничего не вышло: на «Красной Этне» со вздохом осмотрели пружинки, поставили на динамометр, на вибратор — и печально улыбнулись. «Такие пружины будем делать только при коммунизме», — сказали мне. На советском языке это означает «никогда».

Скопировать сцепление «остина», как мечтали наши конструкторы, не удалось. Пришлось пойти на упрощения и ухудшения… Я не работал в ракетной отрасли и лично не испытал тамошних «проблем» такого рода. Но в этой промышленности у меня достаточно друзей. Не входя в технические подробности, они заверяли меня, что в моей автомобильной промышленности трудности с материалами и комплектующими изделиями — просто детская игра по сравнению с «проблемами», существующими у них».

Возникает резонный вопрос: как же при таком уровне технологий можно было пусть и короткое время, но лидировать в космической гонке?

Владимиров дает свой ответ: «Знание условий, в которых зарождалась космонавтика в СССР, наполняет меня восхищением перед людьми, которые вопреки самым диким трудностям, ежеминутно рискуя жизнью, довели дело до космических стартов. Многих из них я знал лично, о других хорошо осведомлен. Почти все эти люди отличаются высочайшими инженерными способностями и бесконечным энтузиазмом в работе. А отец всей советской космонавтики Сергей Павлович Королев, умерший через три дня после своего шестидесятилетия, был, без всяких сомнений, гениальным человеком и в лучшем смысле этого слова фанатиком».

В общем, как я уже писал ранее, все хорошее, что у нас делалось, делалось вопреки системе, а не благодаря ей…

Советским конструкторам из-за отсутствия нужных материалов и технологий действительно приходилось изворачиваться, искать обходные, не самые удачные, а порой и опасные решения. Скажем, Гагарин полетел в космос на весьма компромиссной ракете — так называемой «связке». «Связка» — это «хворост» из нескольких ракеток небольшого диаметра. При этом у советских конструкторов были немалые проблемы и с синхронизацией работы ракеток в этой связке, и с перевесом самой конструкции. Почему бы не сделать один большой двигатель и не избавиться от всех проблем разом? Потому что в СССР не было для этого качественных материалов и технологий. А у американцев были. Вот и приходилось конструкторам, живущим в отсталой стране, решать невероятно сложную задачу по выходу в космос на деревянной телеге:

«Специалисты в США знают, что когда весной 1961 года советская пропаганда била во все колокола после полета Гагарина, а американские журналисты на все лады стонали по поводу «отставания» от СССР не то на пять, не то на десять лет, маршевый двигатель американской ракеты «Атлас» оставался розовой мечтой советских конструкторов».

Не только Владимиров удивлялся плохому знанию людьми Запада реальных возможностей СССР. Этому поражались и советские космические конструкторы, когда им для служебного пользования делали переводы западной прессы: «читали выдержки из западных газет о советском «рывке в космос», об «отставании американцев» и дружно хохотали».

Свою книгу Владимиров написал довольно давно — более сорока лет тому назад. С тех пор много воды утекло. Развязались языки, стали ясны детали и доступны ранее засекреченные документы. Теперь нам известно гораздо больше. Но кому «нам»? Специалистам по истории космонавтики. А простая публика продолжает жить в мире розовых советских грез. У нас до сих пор везде пишут о «пилотируемом полете Гагарина», хотя ни о каком «пилотировании» железного ядра, запущенного по баллистической траектории, и речи быть не может.

Пару лет назад профессиональный историк Гелий Салахутдинов, который всю жизнь проработал в Институте истории естествознания и техники, с высоты новых знаний написал книгу «Борьба идей и людей» о великой советской космической афере. Но вы не сможете ее прочесть, она существует только в рукописи. И я с ней ознакомился только потому, что давно знаю автора. Которого всю жизнь третировали за его неудобную правду. А космос и ВОВ — две наши любимые святыньки, которые трогать нельзя…

Салахутдинов — великий развенчиватель великих мифов. И великий миф о советской космонавтике он в своей книге начинает размонтировать от самого его фундамента…

Глава 2

Демонтаж фундамента

В СССР, где к созданию мифов подходили со всей ответственностью и партийной дисциплиной, был создан великий миф не только о передовых советских технологиях, но и о глубоких корнях отечественной космонавтики. У нас в Калуге, оказывается, еще при царизме окопался ее родоначальник — глухой старик Циолковский. Вот вам музей Циолковского, товарищи. Если хотите, можете поехать и посмотреть. Сами убедитесь — космонавтика родилась у нас. Иго царизма не давало величайшим ученым раскрыть себя и улететь к звездам. И только государство победившего пролетариата позволило сыну рабочего и крестьянки сесть на молот и, погоняя серпом…

Но что же сделал для космонавтики глухой старик из Калуги?

Как, разве вы не слышали? Очень много сделал! Существует даже формула Циолковского! Она определяет скорость точки переменной массы, которая и описывает в простейшем случае движение ракеты…

Ход неплохой. Человек, который впервые столкнется с формулой Циолковского, подумает, что ее написал Циолковский. Просто по аналогии. Кто отрыл закон Ньютона? Ньютон. А постоянную Планка кто ввел в научный оборот? Планк. А кто открыл эффект Холла? Холл.

Однако большевики хитры! Кто придумал лампочку Ильича? Правильно, Эдисон! Вот и формулу Циолковского за полвека до Циолковского придумали в Кембридже и вовсю преподавали студентам. Потом ее независимо вывел санкт-петербургский ученый Мещерский. И только через шесть лет накарябал в своих тетрадках Циолковский.

Но молодой советской республике были нужны свои маяки. И эти маяки искусственно раздувались. Из мечтательной провинциальной мухи, у которой не было перед наукой никаких заслуг, быстро раздули слона отечественной космонавтики. Мечты Циолковского о полетах по безвоздушному пространству были опоэтизированы, его смешные ошибки не афишировались, его именем назвали чужую формулу, его наивные философские работы вообще скрывали от народа, чтобы не выставлять провинциального мыслителя дурачком в глазах почтенной публики.

Циолковский не изобрел ракету — принцип реактивного движения был известен за тысячи лет до него. Циолковский не был так же и тем, кто придумал, что можно покинуть Землю и устремиться в космическое пространство, это опять-таки было придумано до него — тем же Жюлем Верном, например. Циолковский даже не совместил эти две идеи. Впервые научный анализ необходимости покорения космоса с помощью ракет осуществил немецкий исследователь Г. Гансвиндт, который в 1891 году даже выступил с докладом на эту тему, четко обозначив в нем оба тезиса: человечеству необходим выход в космос; путь решения этой задачи — ракета.

Так что же делал и сделал Циолковский? Он делал то, что делал русский Емеля, лежа на печи, — мечтал. И раз за разом ошибался. Его мысль о полете в космос на одноступенчатой ракете оказалась ошибочной, причем ошибочной именно с точки зрения теории. А впервые решили задачу о том, как можно было бы преодолеть земное притяжение, американец Роберт Годдарт и немец Герман Оберт. Именно им и пришла идея использовать многоступенчатые ракеты, которыми теперь пользуется весь мир. Причем Годдарт не только провел расчеты многоступенчатой ракеты, но и, как истинный американец, в 1914 году ее запатентовал. Именно эти люди и должны по праву считаться родоначальниками космонавтики.

Пока Циолковский марал бумагу, рисуя свои кривенькие пузатые ракеты, люди за рубежом делали реальное дело. И, в конце концов, сделали: первая жидкостная ракета Годдарта взлетела 16 марта 1926 года. Немцы тоже не дремали, активно конструируя двигатели и проводя пробные пуски.

В России тоже нашлись любители реактивного движения. Царский инженер Фридрих Цандер, внимательно и не без зависти следивший за успехами ракетостроения на Западе, сам, к сожалению, жил в нищем из-за революции СССР. Но охота пуще неволи, и потому первую свою ракету Цандер сделал из того, чтобы было под рукой, — из паяльной лампы. Это весьма символично, я бы сказал. Советским конструкторам потом всю жизнь приходилось, вместо того чтобы бескомпромиссно делать дело, тратить своей талант на преодоление технической отсталости своей страны и поиск паллиативов и обходных решений. Латать социалистические дыры.

В 1931 году Цандер познакомился с Королевым, они организовали свой знаменитый кружок — группу изучения реактивного движения, и это можно считать точкой отсчета для русской космонавтики. Первая их ракета «ГИРД-Х» пролетела 150 метров. До Гагарина было еще долгих тридцать лет и одна большая война…

А за несколько лет до полета Гагарина, «гремя огнем, сверкая блеском стали», Советский Союз запустил первый в мире спутник. Это случилось в 1957 году. Это случилось на пределе возможностей страны. Но почему это случилось? Ведь американцы технически были готовы запустить спутник еще в 1952 году? Отчего же опоздали?

А потому что американцы спутник запускать не хотели.

Отчего же потом захотели и запустили? Что ж, давайте посмотрим, как развивались события…

Советский Союз сильно отставал. Он отставал технологически и до индустриализации, и после нее. Причина известна, я ее тысячекратно называл и повторю еще раз ввиду чрезвычайной важности: плановая экономика имманентно антиинновационна. То есть можно за царское золото купить и на народных костях построить новый завод, но он с первой же минуты начнет устаревать, поскольку прогресс идет вперед везде, кроме СССР. Точнее, в СССР он тоже идет, но стократ медленнее и все равно по тому направлению, которое указывает Запад.

В советских и даже постсоветских книгах можно прочесть, как здорово у нас все обстояло по линии достижений. Как много внимания уделяла красная власть науке и технике. Такие книги сейчас в моде — особенно среди молодежи, не заставшей советских реалий. Автор одной из подобных книг с характерным названием «Красный космос» рассказывает:

«Перед [советскими] ракетчиками открывались широчайшие перспективы… Поразительно, но трижды проклинаемые сегодня сталинские чиновники, поддерживая столь необычные проекты, смотрели дальше и видели больше, чем самые умные и самые либеральные из номенклатурных работников более поздней поры. Сталинисты собирались дотянуться до звезд. А на что оказались способны их дети?..»

И ведь прав, подлец! Действительно, для «развития» ракетного дела сталинским СССР сделано ой как немало. Посажен Королев. Посажен ракетный конструктор Воскресенский — будущая правая рука Королева. Арестован и посажен специалист по ракетным двигателям и будущий генеральный конструктор комплекса «Энергия-Буран» Валентин Глушко. Отбыл срок на Соловках знаменитый ракетчик Артемьев. Расстрелян специалист по твердотопливным ракетам Лангемак. Расстрелян директор Ракетного НИИ Клейменов.

Мне даже интересно, что еще могли бы сделать большевики для развития отечественной космонавтики? Расстрелять и Королева?

То, что мы вышли в космос, — не заслуга советских палачей и чиновников. Это заслуга преданных ракетной идее фанатиков, которые мечтали о космосе. И добились своего — когда благодаря власти, хитро используя ее комплексы, а когда и вопреки.

Разгром ракетной школы, учиненный сталинской карательной машиной, даром не прошел. Немцы и американцы вырвались вперед.

У нас любят говорить, что СССР первым вышел в космос. Это миф. Первыми вышли в космос немцы: 17 февраля 1943 года их ракета ФАУ-2 достигла высоты 190 километров. По всем раскладам это космос. Международная авиационная федерация считает границей между атмосферой и космосом высоту 100 километров, потому как выше летательный аппарат для создания подъемной аэродинамической силы должен двигаться с первой космической скоростью. Астрономы считают, что воздействие воздушных масс можно считать нулевым на высоте 118 километров, выше начинается воздействие космических частиц. НАСА выносит границу космоса чуть дальше — на высоту 122 километра. Но в любом случае немцы космоса достигли.

Вторыми в космос вышли американцы. Это случилось в мае 1948 года. Американская ракета «Бампер» достигла высоты 390 километров. Любопытно, что первой ступенью «Бампера» служила ФАУ-2, разработанная немецким конструктором фон Брауном. Пару слов о нем. И о Королеве.

Они были близнецами. Оба с юности бредили космосом, ракетами и межпланетными путешествиями. Оба читали Жюля Верна. Оба были талантливыми конструкторами и организаторами. Оба состояли в правящей и единственной партии своей страны. Оба были во время войны офицерами, причем в одном звании — только Королев армейским полковником, а фон Браун полковником СС (штурмбанфюрером). Оба были репрессированы. Разница состояла в том, что Королев сидел долго, а фон Браун провел в гестаповской тюрьме всего пару недель — его, как и Королева, посадили по пустяшному обвинению, но вскоре выпустили. Ну и кроме того, фон Брауну его партия работать помогала, а Королеву его партия мешала: фон Браун уже в 1937 году был техническим директором военного ракетного центра в Пенемюнде, а у нас в 1935 году направление баллистических ракет в PH И И было закрыто, несмотря на активные протесты начальника отдела Королева, а сам Королев вскоре отправился на Колыму.

А еще они оба обманывали свое руководство. Вернее, даже не обманывали, а использовали тоталитарные режимы для продвижения своих любимых ракетных идей. И поскольку режимы были тоталитарными, космические мечты конструкторов приобрели милитаристский окрас. Королев сначала делал ракеты для войны, а потом для пропаганды преимуществ социализма. И Браун — для войны и пропаганды.

Обоим высшее руководство вручало награды и премии. Только Королеву тайные награды и премии, потому что в эпоху своего взлета он был строго засекреченным, а барон фон Браун открыто получил от Гитлера звание профессора, правда, его диссертация 1934 года была засекречена аж до 1960 года.

Хрущев и партия полагали, что Королев строит им баллистическую ракету для войны — дабы разбомбить США. А Королев мечтал о Марсе… Барон фон Браун тоже мечтал о межпланетных перелетах, а Гитлер полагал, что ФАУ помогут ему разбомбить Лондон… Хрущев в своих надеждах ошибался — ракета Королева для военных нужд предназначена была с натяжкой: ее слишком долго нужно было готовить к старту. И это было штучное производство: сделали одну — запустили спутник, сделали вторую — собачку закинули… А Гитлер, восторгавшийся кинохроникой с пусками ракет, в своих надеждах ошибался потому, что расходы на ФАУ были сопоставимы с расходами Германии на танки; при этом их эффективность не шла с танками ни в какое сравнение: в среднем одна дорогущая ракета убивала одного человека. А для того, чтобы разбомбить участок Лондона размером полтора на полтора километра, нужно было 67 500 ракет. Так что задача вывести Англию из войны с помощью ракет не решалась: у Гитлера просто не было таких денег. Но Брауну было на это наплевать, ему были интересны только ракеты! И он их делал. Так же, как и Королев.

После поражения Германии страны-победительницы кинулись делить ее наследство. Наследство, в свою очередь, тоже кинулось делиться: весной 1945 года, когда в окрестностях Пенемюнде уже слышалась канонада, Вернер фон Браун собрал конструкторов и задал вопрос: кому сдаваться — азиатским ордам или культурным американцам? Думаю, любой трезвомыслящий человек долго выбирать не будет. Да я бы и сам выбрал Америку, а не ГУЛАГ.

Немцы собрали чертежи и двинулись на запад, где и сдались янки, которые выдали всем по одной галете и одному куриному яйцу. Американский офицер, пленивший фон Брауна с командой, даже не понял всей ценности своей добычи. Но американцы быстро прочухались и стали мести в Германии под гребенку все, что связано с ракетами. Причем мели даже в той зоне, которая должна была по договору отойти Советам. Так, например, захватив подземный ракетный завод Нордхаузен, они полностью вывезли его, забив 341 товарный вагон деталями ракет и оборудованием. Параллельно по всей оккупированной американцами зоне шла операция «Пайпер скрипт» по поиску немецких ракетчиков и всей ракетной документации.

Вы хотите сказать, что американцы поступали нечестно, вывозя из нашей зоны немецкое барахлишко? Уверяю вас, советская сторона честностью тоже не отличалась. Едва Красная армия вступила в Германию, как были организованы особые трофейные формирования, которые начали в самом буквальном смысле опустошать Германию. В обязанность этих формирований входил демонтаж промышленного оборудования. Демонтаж Германии принял поистине циклопические размеры. Фронтовик Григорий Климов вспоминал:

«Вскоре стало ясно, что трофейные бригады не в состоянии справиться с огромным объемом работ. Тогда-то и появилось на свет беспокойное племя демонтажников. В начальной стадии это было в значительной мере стихийное явление, объединенное затем в своей деятельности Особым комитетом по демонтажу. Каждый наркомат, Главные управления наркоматов, даже отдельные заводы посылали в Германию свои демонтажные бригады. Демонтаж стал модой.

Дошло до того, что даже Всесоюзная библиотека им. Ленина в Москве послала своих книгонош демонтировать Гёте и Шиллера, а московский стадион «Динамо» спешно командировал свою футбольную команду в Германию на поиски подходящего для демонтажа плавательного бассейна… Мы роемся в потрохах германской промышленности, как хирург на секционном столе. Потроха у пациента в достаточной мере вывернуты наружу. Жаль только, что когда-то цветущий здоровьем пациент на наших глазах прощается с жизнью. Мы переливаем кровь другому пациенту. Иногда у нас возникает печальный вопрос: достоин ли второй пациент этой операции?..»

Все это напоминало ограбление. Когда-то армия-победительница получала три дня на разграбление города. Советская армия получила многие месяцы. Наша клептомания проявила тут себя во всей красе. И государство вело себя ничуть не лучше, чем люди, его составляющие:

«Вступление союзников в Берлин было искусственно затянуто еще на месяц. Причина — демонтаж. Демонтажные бригады в секторах Берлина, отходящих по договору к союзникам, работали с лихорадочной поспешностью день и ночь. Демонтировали на совесть — вплоть до канализационного оборудования ватерклозетов… Даже кабели из кабельных канав повынимали!»

Американцы, конечно, до клозетов не опускались, но что касается ракетной техники, постарались на славу:

«За время своего короткого пребывания в Тюрингии и Саксонии американцы сумели вывезти все сливки немецкой науки и техники. Крупные ученые, ценные научно-исследовательские лаборатории и технические архивы — все было увезено на Запад. Ученому, который получал предложение эвакуироваться, предоставлялась возможность брать с собой неограниченное количество необходимых ему материалов, оборудования и научных сотрудников по своему усмотрению.

В наши руки на этих территориях попали только сравнительно бесполезные доценты и ассистенты… Очень важным было и то обстоятельство, что большинство видных ученых бежало на Запад еще во время наступления Красной Армии.

Чтобы хоть как-то оправдаться перед Москвой, СВА всячески старалась выдать попавших в наши руки третьестепенных ученых за звезды первой величины. Ассистенты в лабораториях Мессершмидта выдавались за его ближайших сотрудников. Обычный метод советского руководства — сверху вниз идет план, а снизу вверх — туфта».

Климов прав: СССР по сравнению с американцами достались крохи. Но и эти крохи приходилось вывозить эшелонами. Один из соратников Королева академик Борис Черток вспоминал, как в конце войны в Германию в числе прочих демонтажников отправили большую группу, целью которой был поиск всего, связанного с немецкими ракетами. Они выскребли то, что недовыскребли американцы — кое-какую документацию, части ракет, всех немцев, имевших к производству ракет хоть какое-то отношение, а таких были сотни…

Первый пуск ФАУ-2 Королеву показали англичане. Осенью 1945 года они произвели показательный запуск, на который пригласили и советских. На Королева чудо немецкой техники произвело сильнейшее впечатление.

«ФАУ-2 стала для него своеобразным университетом, в котором он учился и который ненавидел, — пишет Салахутдинов. — Если бы не было Главного конструктора Вернера фон Брауна с его широко известной ныне ракетой ФАУ-2, не было бы и Главного конструктора С. Королева, который фактически учился на достижениях своего будущего конкурента, буквально препарируя его невероятную ракету. Не будь последней, неизвестно, когда появилась бы космонавтика. Нелишне заметить, что если бы С. П. Королев оказался в те времена на месте В. фон Брауна, то и его успехи были бы не меньше, если не больше. Если у нас в стране ему работать попросту не давали… то на немецкого конструктора работала едва ли не вся промышленность Германии, да и других европейских стран тоже. Для него были построены не только прекрасные испытательные комплексы, но и большое конструкторское бюро, исследовательский институт, в котором работали талантливые ученые, сотни крупных и мелких фирм выполняли по его заданию различные работы. Наши ракетчики о таком не могли даже и мечтать».

В подтверждение слов Салахутдинова о значении ракет фон Брауна для мировой космонавтики, а также в качестве иллюстрации советского отставания приведу такой факт. В начале сороковых годов конструктор Глушко, который работал над ракетными ускорителями для самолетов, в своем секретном отчете написал, что в одной камере сгорания никак невозможно получить тягу более чем в 300 кг. А в это время у немцев уже была ракета с тягой двигателя в 2,5 тонны!

Кроме того, именно у немцев американцы свистнули идеи об искусственном спутнике Земли, о возможности отделения головной части ракеты, об управлении самой ракетой путем поворота дюз, а не при помощи газовых рулей…

СССР был страной тотального недоверия — русских к иностранцам и русских друг к другу. Причем друг другу мы не доверяем даже больше, чем басурманам. Это тотальное взаимное недоверие граждан, которое мы наблюдаем и по сей день, а также тотальное политическое недоверие власти к гражданам имело естественным следствием недоверие к отечественным специалистам. Не одну сотню лет русским известно, что за границей всегда все делают лучше, чем в России. И поэтому когда проклятые басурмане сделали то, что русская власть не доверяла сделать Королеву, недорасстрелянного Королева тут же бросили на копирование западных достижений. Постановление Совмина СССР под названием «Вопросы реактивного вооружения» велело нашим конструкторам тщательно воспроизвести детище немецкого гения, как чуть раньше Туполеву было велено скопировать американский бомбардировщик.

И Королев, усиленный немецкими специалистами, принялся за дело. Одновременно стартовали и американцы. Американцам достались большие куски немецкого ракетного пирога, чем русским. Американская экономика была сильнее, чем русская. Американский народ в моральном плане был здоровее русского. И все-таки русским удалось на короткое время опередить американцев и запустить спутник первыми. Повторю свой вопрос: почему?

А все дело в том, что, обсосав немецкую идею о запуске искусственного спутника Земли, родившуюся в пафосном тоталитарном обществе, прагматичные американцы от нее отказались. Прежде всего они задались вопросом: для чего нужен спутник, какие задачи он решает? И можно ли его вообще запустить? На второй вопрос было отвечено, что можно — с помощью двухступенчатой ракеты на основе ФАУ. Вес спутника — 225 кг. Высота 500 км. Вопрос только в деньгах. Кто профинансирует? Военные?

Но люди в погонах, поняв, что в военных целях спутник использовать невозможно, охладели к этой идее. Тогда вес атомной бомбы был примерно 5 тонн. А что такое в сравнении с пятью тоннами 225 килограммов, которые может поднять предлагаемая ракета? Смех…

Ракетчики в ответ заявили, что спутник можно использовать для связи и научных экспериментов. Научные экзерсисы военных опять-таки не увлекли, а вот связь — это интересно. Однако проведенные вскоре эксперименты с радиосигналами, отраженными от Луны, показали, что отраженный сигнал возвращается сильно искаженным. А раз из космоса сигналы по каким-то причинам приходят сильно искаженными, зачем нам спутник связи?

В 1947 году Министерство обороны США собрало компетентную группу экспертов для окончательного решения вопроса по искусственному спутнику. Эксперты пришли к выводу, что если начать работы сегодня, спутник будут запущен через пять лет, то есть к 1952 году. Для этого потребуется 50 миллионов долларов. После чего американцы спутниковый проект… даже не закрыли, а просто не стали открывать.

Они, разумеется, вели ракетные исследования, строили новые двигатели, но до 1954 года даже не ставили себе задачу превзойти по дальности немецкую ФАУ-2. Почему? Опять-таки из чисто прагматических соображений. Давайте прикинем…

Ракетостроение — дело очень затратное. Для того чтобы поднять грузоподъемность существующих ракет в двадцать раз, — а именно во столько раз ее нужно поднять, чтобы ракета смогла нести атомную бомбу, — необходимо вбухать немереные деньги. Чтобы повысить дальность ракеты — тоже. А ведь нам нужно сделать и то и другое, чтобы «доплюнуть» тяжелым грузом до СССР с территории США. Но зачем выкидывать на ветер такие деньжищи, если достать СССР можно уже сегодня и без всяких проблем? От Германии до Москвы — менее двух тысяч километров. Усовершенствованные ракеты фон Брауна и бомбардировщики уверенно решают эту задачу. Если нужно достать подальше — до Урала, где у красных тяжелая промышленность, то с помощью стратегических бомбардировщиков можно без особого напряга сделать и это.

А вот у СССР ситуация была в корне иная. От Чукотки до Вашингтона 6400 километров. Стратегический бомбардировщик долетит. Но обратно уже не вернется — топлива не хватит. Европу-то мы покроем легко, как бомбардировщиками, так и скопированными немецкими ФАУ, а вот что делать с главным врагом? Выход был один — нужны баллистические ракеты… Не от хорошей жизни СССР начал их разрабатывать. Не для космоса. Не для спутника. Все для людей! Для США…

Поэтому в Америке разработка баллистических ракет не велась, а у нас шла полным ходом. И только события в Корее подтолкнули янки вновь обратить самое пристальное внимание на тяжелые ракеты. Дело в том, что, продолжая свою экспансию, СССР ввязался в войну в Корее. И столкнулся там с США, которые хотели предотвратить расползание красной заразы. Корейская война показала, что с русскими в небе лучше не шутить: американцы несли большие потери в воздухе. В Америку начали поступать цинковые гробы, и политики всполошились вслед за избирателями.

Вот тогда и было решено увеличить финансирование ракетной тематики. Потому что ракете не нужен пилот. Человеколюбие — великая сила!..

Фон Браун с энтузиазмом взялся за дело, и к 1953 году его новая ракета успешно стартовала, причем ее полезная нагрузка составляла как раз требуемые военными пять тонн. Оснастив ее второй ступенью, уже можно было думать о космосе. Но пока что космос никого из серьезных людей в Америке не интересовал. Хотя разработанный проект трехступенчатой межконтинентальной баллистической ракеты «Атлас» массой в 400 тонн у них к тому времени уже был. Но поскольку стратегические бомбардировщики гораздо дешевле, его отложили в сторону.

И вот в 1953 году на Международном конгрессе по астронавтике в Швейцарии американский профессор Ф. Зингер из Университета Мериленда выступил с очередным предложением о запуске спутника. Он заявил, что запустить спутник можно уже существующими ракетами, если снизить его массу до 45 кг. Зингера неожиданно поддержали в Бюро погоды США, заявив, что если это поможет в прогнозах, то почему бы и нет?

И как только появилась практическая цель, прагматичные американцы зашевелились. Научно-исследовательское управление ВМФ США, заинтересованное в прогнозах погоды, собрало специалистов по ракетам, позвало Зингера и задало компетентным людям вопрос: когда мы можем это сделать? Фон Браун ответил: через несколько месяцев. Все уже практически готово, нужно только сделать сам спутник и закрепить его в головной части. А носителем послужит связка его ракеты «Редстоун» с твердотопливной ракетой «Локки», которая и будет второй ступенью.

О’кей! Проект приняли и назвали «Орбитер». Но тут в дело вмешалась знаменитая американская конкуренция. Ребята из независимого Американского ракетного общества предложили другой проект — на основе ракет «Викинг» и «Аэрби» (в Америке над ракетами работал не только фон Браун). И поскольку намечался Международный геофизический год, в его рамках и решили запустить погодный спутник. Национальный научный центр, который планировал серию мероприятий к Геофизическому году, просто включил в эти мероприятия запуск искусственного спутника. Вот так, буднично и по-простому. Президент Эйзенхауэр этот список подмахнул, а его пресс-секретарь озвучил.

А поскольку в СССР внимательно отслеживали публикации, посвященные ракетной тематике (для этого работал целый отдел, клавший на стол Королеву переводы американской прессы), немецкая идея в американской аранжировке докатилась до Советского Союза. И Королев решил американцев опередить, пользуясь тем, что наблюдал за ними из «темной комнаты». Благодаря секретности в СССР знали все, что происходит и еще только затевается в открытой Америке, печать которой вовсю трубила о космических планах страны, обсуждая, нужно ли это, для каких целей и не слишком ли дороги космические игрушки для рядовых налогоплательщиков… А в США никто точно не знал, что на самом деле творится за железным занавесом. Это и позволяло Советам работать на упреждение, как бы исподтишка…

Еще одним стимулом, заставившим американцев усилить внимание к ракетной тематике, послужило создание водородной бомбы. Считается, что честь подрыва первой водородной бомбы принадлежит СССР, который сделал это в 1953 году. Это чистой воды большевистское лукавство. Первый термоядерный взрыв был произведен Соединенными Штатами на атолле Эниветок годом ранее — в ноябре 1952 года. Советскому Союзу позволило не засчитать этот «рекорд» только то, что американское устройство для подрыва было размером с дом. Раз большой размер, значит, не бомба, решили у нас, бомба должна быть компактной! Своя логика в этой хитрости есть. Поэтому первый термоядерный взрыв сделали американцы, а первую «бомбу» взорвали в СССР. Американцы, впрочем, не задержались и через несколько месяцев также взорвали компактное термоядерное устройство.

Прогресс в этой области шел, как видите, стремительно; водородные бомбы быстро стали компактными, превзойдя в этом даже бомбы атомные. А поскольку мощность их была выше, замаячила перспектива доставлять их в СССР не из Европы, а непосредственно с территории США. Что и дало очередной толчок развитию американских баллистических ракет. Это случилось в 1954 году. До этого, как уже говорилось, американцы не разрабатывали ракет большой дальности. То есть советские ракетчики, которые «по географической необходимости» вынуждены были разрабатывать «баллистику», имели огромную фору — в девять лет.

Правда, часть этого времени была съедена технической отсталостью СССР, а также «ментальным фактором». После того как секретные эшелоны привезли в СССР части немецких ФАУ и Королев начал в них разбираться, он с разочарованием обнаружил, что многих материалов, использованных в ракете, советская промышленность не только не производит, но и непонятно когда будет производить. Кроме того, не на высоте была и технологическая дисциплина. Вот ведь — казалось бы!.. Товарищ Сталин сажал и расстреливал за малейшую провинность и вообще просто так. За двадцатиминутное опоздание на работу сажали в тюрьму. А у немцев при ужасном диктаторе Гитлере за это никого не сажали. И все равно немцы работали ответственнее.

Пришлось Королеву привлекать немцев. Он пишет директору завода № 88 Малолетову: «Опыт сборки первого изделия показывает, что для повышения качества работ, а также для ускорения обучения советских специалистов необходимо, чтобы немецкие специалисты непосредственно участвовали в работах производства и несли личную ответственность за качество работ».

В конце концов скопировать ФАУ Королеву удалось. Немецкие специалисты объяснили ему, что ракета фон Брауна имеет большой потенциал по наращиванию мощности, и Королев с энтузиазмом кинулся в работу. Но делать свое оказалось труднее, чем повторять чужое, — особенно на основе производственной базы СССР: из 12 первых пусков усовершенствованной Королевым ФАУ успехом закончились 0 (ноль). Потом надежность деталей удалось поднять, но ракету на вооружение так и не приняли. Ракеты были не только не слишком надежные, но и слабые — они не могли нести тяжелую атомную бомбу. Поэтому поначалу на них планировали ставить «грязную бомбу» — радиоактивный порошок, который, по задумке советских стратегов, распылялся бы на вражеской территории, заражая мирное население.

Однако, постепенно-постепенно, терпя неудачу за неудачей, к 1954 году советским конструкторам удалось, набив множество шишек, приобрести опыт и наработать кое-какие технологии. У них в проекте уже была межконтинентальная баллистическая ракета. И когда американские газеты написали, что в числе прочих мероприятий, знаменующих Международный год геофизики, будет запущен искусственный спутник Земли, Королев взял ноги в руки и побежал к руководству с аналогичным предложением.

И получил отказ! Наши военные, как и американские, не очень понимали, зачем пулять болванку на орбиту. Однако Королев был настойчив. Получив несколько отказов, он решил зайти с другой стороны — через Академию наук, где сумел зажечь своей идеей академика Келдыша. Тот закинул мысль о спутнике в правительство, и в январе 1956 года было принято решение разработать спутник весом в тонну-полторы. Правда, решение о проектировании спутника — это еще не решение о его запуске на орбиту. Тем не менее полшага было сделано.

Ничего не зная об этом, Вернер фон Браун, которого ушлые «геодезисты» из конкурирующей ракетной фирмы оттеснили от спутника, в сентябре обратился к своему руководству с аналогичной просьбой, заявив: я могу запустить спутник в течение трех месяцев, только дайте отмашку. Не дали. А куда спешить — ведь в рамках Международного года геофизики и так намечен запуск! Если бы космическая гонка тогда уже началась, первый спутник бесспорно вывели бы американцы. И сделали бы это в конце декабря 1956 года (наш спутник взлетел, напомню, в октябре 1957 года). Но янки тогда еще не знали, что являются участниками гонки, поскольку Советский Союз стартанул, никому ничего об этом не объявляя.

Можно усомниться: а успел бы фон Браун за три месяца, как обещал? Однако история не оставила нам шансов для сомнений, проверив тезис фон Брауна экспериментально: после запуска второго советского спутника и неудачного запуска первого американского спутника фон Браун пришел к министру обороны с очередной просьбой о запуске; на сей раз ему была дана отмашка, и через три месяца брауновский спутник вышел на орбиту. Немецкая пунктуальность…

Вот примерно с этого исторического момента и можно отсчитывать начало тому, что получило название космической гонки.

С чем же вышли на забег американцы? В их конкурентном обществе существовали параллельные программы по строительству больших ракет. В социалистическом плановом обществе была одна программа — королёвская. На вторую у страны не хватало штанов. Зато, пользуясь девятилетней форой, СССР соорудил самую большую в мире ракету Р-7 высотой 33 метра и массой 270 тонн. С начинкой из тех элементов, которые были о ту пору в ходу — щелкающие электрические реле, радиолампы, ранние, не очень качественные полупроводниковые элементы. В ракете было 800 реле, 56 электродвигателей, 241 стеклянная радиолампа, 6000 транзисторов. Все это при запусках не выдерживало перегрузок, выходило из строя, лопалось. Как подумаешь, диву даешься: на элементной базе пятидесятых люди вышли в космос! Поразительно…

При этом каждая ракета стоила 100 миллионов рублей. За такие деньги можно было построить небольшой городок или крупный поселок городского типа, закупить еды для советских крестьян…

Напряжение и вздутие жил на лбу страны-бурлака, впряженного в космический воз, лучше всего иллюстрируют сухие документы эпохи. Вот маршал Неделин докладывает летом 1957 года в ЦК КПСС:

«За истекшие три месяца были подготовлены к пуску 3 ракеты Р-7. Результаты испытаний этих ракет следующие.

Пуск первой ракеты Р-7 был произведен 15 мая 1957 г. Двигатели ракеты нормально набрали тягу, ракета правильно вышла из стартовой системы и до 97 сек. летела по расчетной траектории. С 97 сек. из-за потери управляемости, вызванной пожаром в хвостовом отсеке, начавшимся с момента старта, появились большие угловые отклонения ракеты. Вследствие этого двигатели были автоматически выключены специальной аварийной системой на 103 сек. полета… Головная часть ракеты упала на расстоянии 319 км от места старта, остальные блоки — на расстоянии от 196 до 319 км по трассе полета. Все части ракеты упали в пустынной местности. Причиной пожара явилось воспламенение горючего в хвостовой части одного из боковых блоков, вследствие негерметичности керосиновых коммуникаций высокого давления…

Пуск второй ракеты Р-7 не состоялся. Ракета была подготовлена к пуску 10 июня, причем было произведено три попытки запуска. При первых двух попытках запуск двигателей не произошел вследствие примерзания главного кислородного клапана на одном из боковых блоков. При третьей попытке, после устранения этого дефекта, горение топлива в камерах двигателей началось, но двигатель центрального блока не вышел на режим в заданное время, и все двигатели были автоматически выключены. В соответствии с техническими условиями, ракета была снята со стартового устройства и отправлена на завод для переборки двигателей. На заводе было обнаружено, что пневмоклапан азотной продувки на линии окислителя центрального блока был установлен неправильно…

Пуск третьей ракеты Р-7 был произведен 12 июля. Ракета набрала тягу, правильно вышла из стартового устройства и до 33 сек. полет проходил нормально. На 33 сек. полета вследствие подачи системой управления ложной команды началось резкое вращение ракеты вокруг продольной оси, вызвавшее на 43 сек. ее разрушение в воздухе на высоте порядка 4,5 км. Части ракеты упали в расположении полигона в пределах пятнадцатикилометровой зоны…

При подготовке к пуску трех ракет Р-7 и запуске двух из них выявлен ряд существенных недостатков, основными из которых являются:

— недостаточная герметичность в топливных коммуникациях;

— значительное количество производственных дефектов, выявляемых в процессе подготовки ракет к пуску;

— конструктивная недоработка некоторых элементов ракеты…

В настоящее время на заводах приняты меры по повышению качества изготовления комплектующих элементов и сборки ракет Р-7. Так, улучшена технология изготовления трубопроводов, уплотняющих поверхностей, повышено требование к проверке качества соединений. Но некоторые вопросы, как, например, обеспечение герметичности соединений, изготовление надежных радиоламп типа «Трамплин», до конца пока еще не решены.

Одновременно докладываем, что на полигон 18 июля с. г. доставлена очередная ракета Р-7 и начата ее подготовка на технической позиции. До конца июля может быть подготовлена к отправке на полигон дополнительно одна ракета, изготовление которой в настоящее время заканчивается в ОКБ-1 Министерства оборонной промышленности. Кроме того, находятся в сборке еще 4 ракеты Р-7…»

Первый успешный пуск Р-7 состоялся только в конце августа 1957 года, да и то успешен он был лишь наполовину: головная часть (предполагаемая атомная бомба) в заданный квадрат попала, но при снижении оплавилась и частично разрушилась. Это означало, что ракета небоеспособна — нужно усиливать термоизоляцию головной части. Тем не менее ТАСС раструбил по всему миру про большую победу, заявив о появлении в СССР «сверхдальней межконтинентальной многоступенчатой баллистической ракеты».

Проектные работы над полуторатонным спутником еще не были закончены, поэтому спешивший опередить американцев Королев снова пошел по начальству, предлагая снизить массу спутника в десять раз и запустить его еще до наступления Международного геофизического года, чтобы опередить ни о чем не догадывающихся американцев. Он апеллировал к наполовину удачному пуску не доведенной до ума ракеты. Термоколпака, защищающего головную часть, у нас пока нет, соглашался Королев, но для спутника колпак и не нужен: головная часть останется на орбите!

Да и спутник будет «левый» — без всякого научного оборудования, абсолютно бесполезный, 100 миллионов на ветер — но понты дороже! Поставим на него только радиопищалку на батарейках, доказывающую, что он летает, и все. Партия согласилась. Королев прекратил работы по серьезному полуторатонному спутнику и дал приказ нарисовать круглую болванку. Это было сделано довольно быстро. Массу спутника уменьшили даже более чем в десять раз — с полутора тонн до 84 кг, — и в октябре 1957 года он был выведен на орбиту. Это был седьмой запуск королёвской ракеты Р-7 и всего лишь третий удачный.

Для американцев случившееся стало шоком. Ведь если в США газеты перемывали американской космической программе косточки, то СССР пробубнил о своих намерениях ровно за месяц до запуска устами третьестепенного лица — это было сделано на заседании комитета по проведению Международного геофизического года: мол, СССР планирует запустить спутник в 1957–58 годах. Примерно так же мы объявляли войну Японии: после принятия решения о нападении, концентрации войск и даже начала первых боевых действий — чисто для проформы, чтобы потом не упрекали в коварстве и вероломстве.

«Наша победа в этом запуске — не более чем историческая случайность», — полагает историк Салахутдинов. И я не могу с ним не согласиться, учитывая процент удачных пусков. В любой момент могла сдохнуть радиолампа, сгореть транзистор, примерзнуть клапан, протечь прокладка (о том, как, где и кем делались все прокладки в СССР, мы уже знаем)… Но фортуна улыбнулась СССР. И своей улыбкой дала старт космической гонке.

Теперь, почувствовав на губах, натруженных поцелуями с лидерами братских компартий, наркотический вкус виктории, партия уже сама начала подгонять Королева, требуя от него новых трюков. И тому приходилось выдумывать все новые и новые рекорды, не имеющие никакого отношения к науке, а зачастую просто дутые или откровенно обманные.

Глава 3

Опыты над людьми

Да, запуск Советами первого спутника произвел на Америку шоковое впечатление. Свободная пресса начала поливать правительство и военных за отставание. Те вяло отбрехивались, еще не понимая, какое счастье им привалило. Потом на волне этой перманентной критики, на фоне раздутой прессой кампании о техническом отставании США американским военным, размахивающим газетами, каждый раз удавалось выбивать из конгресса все новые и новые умопомрачительные ассигнования на войну и космос. И те охотно давали: отстаем ведь! Хотя фактически все было наоборот — технологически отсталой страной был СССР. И своими космическими фокусами, речь о которых ниже, он взвалил на свой больной горб непосильную ношу. Это все равно как если бы калека стал на равных соревноваться со здоровым спортсменом, которого еще и колют допингами под крики: «Да ты же отстаешь!»

Американцев можно понять. Они были уверены, что первый спутник будет их. А как иначе? Ведь еще в 1955 году пресс-секретарь президента объявил, что в Международном геофизическом году мы сделаем то-то и то-то, включая запуск спутника (так называемый Международный геофизический год длился с середины 1957 по середину 1958 года). И вдруг такой казус! Запуск советского спутника даже вызвал падение акций на Нью-Йоркской бирже на общую сумму в 4 миллиарда долларов. Волнение еще не успело улечься, а акции отрасти обратно, как русские преподнесли еще один сюрприз.

Хрущеву так понравился триумф первого спутника, что он вызвал к себе Королева и попросил его к знаменательной дате — 40-летию советской власти — запустить в космос еще чего-нибудь. Королев предложил с помощью многомиллионной ракеты убить собаку — засунуть в головную часть живого пса и выстрелить им в космос. Хрущев собачником не был, поэтому с восторгом согласился.

Времени на подготовку не было совсем: первый спутник ушел на орбиту в октябре, а до ноябрьских светлых праздников оставалось всего ничего. В контейнер посадили дворнягу, наскоро установили его в головной части ракеты и 3 ноября запустили Лайку в космос.

Не разобравшись, мир сгоряча устроил русским овацию за очередную космическую победу. Но когда выяснилось, что собаку никто обратно возвращать не намерен и ее просто таким экзотическим образом уничтожили, общества по защите прав животных начали протестовать. Тем паче, что никаких научных знаний этот опыт не принес — собака погибла в первые же часы после старта от перегрева, хотя советские газеты потом еще целую неделю каждый божий день продолжали сообщать о прекрасном самочувствии уже давно мертвой Лайки… Тем не менее шум от очередного «достижения» перекрыл протесты собачатников. Еще бы: американцы много болтали, но спутник пока так и не запустили. А СССР молчал-молчал, да и выдал сразу два!

Причем, что интересно, второй спутник стал первым крупным блефом СССР в космической гонке. Было объявлено, что вес спутника с Лайкой 508 кг. А вес первого был, напомню, 84 кило. Мир восторженно гудел: русские меньше чем за месяц увеличили грузоподъемность своих ракет в шесть раз! А ларчик просто открывался: привыкшие у себя на родине втирать друг другу очки перевыполнением планов, русские просто в первом случае учли только головную часть ракеты (сам спутник), а во втором легким движением руки приплюсовали к Лайке всю вторую ступень ракеты-носителя.

После такого фурора запуск американцами первого спутника уже никого не мог впечатлить. Тем более что запуск прошел неудачно — ракета упала на старте. На глазах всей мировой прессы! Американские газеты вновь подняли шум об импотентности правительства. Взволнованное американское руководство обратило взгляд, исполненный надежды, на фон Брауна, поскольку его конкуренты облажались. И фашист не подвел. Как и обещал ранее, в течение трех месяцев он метнул ракетой свой спутник на орбиту.

Это был «гол престижа», который не мог спасти неудачное начало игры… Американцам нужен был какой-то впечатляющий успех. Они создали НАСА — Национальное космическое агентство, а президент США дал распоряжение подготовить полет автомата к Луне. Но и здесь вступившим в гонку американцам не повезло. Заранее набравший скорость СССР снова их опередил — первым запустил свою ракету к Луне. Советская станция «Луна-1» вознеслась и полетела к Луне в январе 1959 года. А американская станция облетела Луну только в марте, с опозданием на два месяца.

В сентябре СССР запустил «Луну-2», которая упала на поверхность Луны и таким образом доставила туда металлическую бляху с гербом Советского Союза и надписью «СССР». В октябре Луну облетел уже следующий аппарат, который сфотографировал обратную сторону нашего естественного спутника и передал снимок на Землю.

Это было сильно! Впечатление усиливалось неудачами американцев: из девяти их попыток достичь Луны семь провалились из-за поломок ракет-носителей. Впрочем, наши успехи в этом смысле тоже были скромными: из 21 одного пуска (с 1958 по 1966 годы) только 3 оказались успешными. Но наши провалы пока что удачно маскировались нашим первенством.

Затем последовала новая серия запусков. Мы запустили и вернули двух собачек, из которых потом сделали чучела (делать из святых мощи — старая христианская традиция, плавно перелившаяся в гражданскую советскую). Зато американцы запустили первых обезьян, что гораздо ближе к человеку. Американцы вообще больше налегали на обезьян, а наши — по старой павловской традиции — на четвероногих друзей человека.

Все знают вернувшихся из космоса Белку и Стрелку и многие помнят не вернувшуюся Лайку. Но имен, точнее, кличек, других собак, героически павших при ракетных экспериментах, большинство людей никогда и не слышало. Отдавая должное этим маленьким жертвам космоса, я их перечислю. Хотя бы для того, чтобы вы представляли масштабы аварийности и степень опасности полета для Гагарина. Итак, во время советских пусков погибли: Дезик, Лиса, Лайка, Мишка, Чижик, Рыжик, Лиса-2, Бульба, Рита, Рыжая, Джойна, Пальма, Пушок, Жульба, Кнопка, Чайка, Лисичка, Пчелка, Мушка. Снимите шляпы…

После животных следующим логическим этапом космической гонки был запуск в космос человека. Кто здесь будет первым — СССР или Америка? У Советского Союза все еще было преимущество, накопленное благодаря форе. Напомню, что по известным причинам ракеты у нас изначально делались под большую грузоподъемность и дальность (4 тонны и 10 тысяч километров), а Штаты затачивались под более легкую водородную бомбу (1 тонна) и меньшее расстояние, поскольку могли стрелять по СССР из Европы. В результате русские к началу шестидесятых пока еще превосходили американцев по общей тяге двигателей, но во всем остальном те уже сравняли позиции.

В Америке подготовка проходила открыто, как и положено в свободной стране. Если у нас при каждой конторе существовал Первый отдел, который занимался засекречиванием деятельности конторы, то в США при каждой фирме был пресс-центр, который занимался прямо противоположным. Американцы показали мировой общественности своих будущих космонавтов еще в апреле 1959 года. Семерых молодых и здоровых ребят отобрали из уймы добровольцев, и они выказывали полную готовность лететь в космос. А наша угрюмоскрытная страна узнала про космонавтов только после первого успешного полета Гагарина.

Но поскольку теперь на первый план выдвинулись люди, американцы, которые ценили человеческую жизнь не в пример больше, чем это практиковалось в СССР, гнать и рисковать уже не могли. Они подошли к делу со всей ответственностью.

Требования к астронавтам в США были даже выше, чем советские. Помимо крепкого здоровья янки требовали от будущих астронавтов высшего образования и боевого опыта, то есть не просто налета часов, а еще и в условиях войны. У нас же из первого отряда космонавтов только Комаров имел «вышку» и только Береговой воевал. Да и обычный налет на реактивных самолетах у наших был меньше.

Ко всему прочему, советским крайне мешала традиционная безалаберность, катализированная привычкой к победным реляциям и прямо-таки религиозной любовью к круглым датам. В октябре 1960 года она привела к страшной трагедии. Готовилась к пуску тяжелая баллистическая ракета Р-16. Пуск был приурочен, разумеется, к очередной годовщине Великой Октябрьской Катастрофы… простите… Великой Октябрьской Революции и одновременно к выступлению Хрущева в ООН, чтобы генсек мог щегольнуть в Америке очередным космическим козырем.

Во время подготовки к пуску обнаружилась неисправность в автоматике ракеты. По инструкции нужно было слить топливо и начать искать причины неполадок. Однако это могло сорвать «датский»[14] пуск. Решили не откладывать пуск на месяц, а устранять неполадки на заправленной ракете. Вслед за первой обнаружилась вторая неисправность — утечка топлива (прокладки! опять эти чертовы прокладки!). Но работы снова решили не прекращать, чтобы успеть порадовать партию к очередной мистической дате. Результат — взрыв, пожар, 126 трупов и полсотни обожженных и раненых.

Однако жар от сгоревшей ракеты не охладил советский космический пыл. Тем более что имена первых космонавтов уже были высочайше утверждены. Ими оказались Гагарин, Титов, Попович, Быковский и Нелюбов, которого, правда, из отряда вскоре выгнали за пьянку. Кстати, и погиб он потом под колесами электрички тоже по пьяной лавочке. Трудно в России подобрать непьющего космонавта! Не легче, чем тракториста… Генерал Каманин — командир первого отряда космонавтов вспоминал:

«Звонил мне Андриян Николаев. На мои вопросы: «Как дела? Как здоровье Вали?» — он ответил: «Все отлично, все хорошо». Но я-то знаю, что до отличного очень далеко, что космонавты много пьют…»

Поскольку в большинстве своем космонавты были люди не слишком образованные, то есть помимо летной школы имели за плечами ремесленное училище или текстильный техникум, им решили поднять статус — пожаловать всем высшее образование. Весь первый отряд космонавтов был без экзаменов зачислен в Академию им. Жуковского. Но ни особых способностей, ни желания учиться они не выказали. Да и зачем? После первых полетов они уже получили все положенные пряники — деньги, депутатские звания, звездочки на погоны. Все это упало само. Так пусть упадет и диплом о высшем образовании. Или для этого обязательно нужно учиться?

Конечно, не нужно! Это же Советский Союз!.. Космонавты практически не посещали занятий, им ставили туфтовые оценки и перетаскивали с курса на курс, как таджикских девочек из дикого аула, — потому что партия сказала «надо!». В конце концов космонавты обнаглели настолько, что потребовали выдать им дипломы без защиты диплома. Защиту им не отменили, но позволили всем защищать… один дипломный проект на всех. Который за них же и написали. В дальнейшем некоторые из этих недоучек даже защитили кандидатские аналогичным макаром…

Как это все по-нашенски! Как это все по-русски!.. У нас любят шутить по поводу русской водки и кувалды как основного рабочего инструмента, коим в России делается все. И ведь правда! Даже в космической отрасли ни без водки, ни без кувалды не обошлось. Гибель при спуске космонавта В. Комарова произошла из-за отказа парашютной системы — парашют не вышел, поскольку был слишком плотно забит в аппарат. Его ведь забивали кувалдой!.. Об этом вы нигде не прочтете, это в личной беседе рассказал моему доброму знакомому историку Салахутдинову Главный конструктор космических аппаратов В. Мишин. И попросил до его смерти сей факт гласности не предавать…

Но как бы то ни было, русские пьяницы с помощью кувалды и такой-то матери вышли в космос быстрее американцев. Правда, не обошлось без накладок. Сначала, когда Гагарин уже сидел внутри металлического ядра и крышку шара прикручивали болтами дюжие рабочие, не удалось добиться герметизации. Пришлось откручивать и искать причину неполадки.

Дальше — хуже: корабль не вышел на расчетную орбиту. А при торможении перешел в быстрое нештатное вращение сразу по всем осям. Разделение отсеков тоже произошло нештатно. Неожиданно вдруг упала температура в кабине. Наконец, корабль приземлился в нерасчетном районе. Это были несмертельные мелочи. Но проблема состояла в том, что таких мелочей было слишком много, и многие из них как раз запросто могли стать смертельными. Надежность техники, на которой стартовал Гагарин, составляла 64 %. То есть его полет был даже хуже игры в русскую рулетку: в нагане шесть пустых гнезд на один патрон, значит, вероятность гибели составляет одну седьмую. У Гагарина в барабане было три патрона. И он прекрасно это знал, поскольку из пяти пробных беспилотных запусков его ракеты успешными было только три.

Почему же спешили?

Потому что американцы объявили, что отправят человека в суборбитальный полет весной 1961 года. И у нас тут же началась лихорадка. Кровь из носу нужно было запустить в космос первым именно советского человека!

Честно говоря, отправлять в космос живого человека до того, как будут до мелочей отработаны все технические тонкости, не было никакой нужды. Ради чего это было сделано?

Только ради того, чтобы через много лет за рюмкой водки, держа на вилке соленый огурец с тещиного огорода, сидящий на пятиметровой кухне своей хрущобы в растянутой линялой майке русский мог сказать: а мы-то нашего первыми запустили, едрёнть!

Оправданный риск, что и говорить. Пощекотать национальную гордость — это всегда так приятно…

Однако что сделано, то сделано — полет состоялся. Большевикам повезло — брошенная монета, на которой стояла жизнь добровольца, упала удачно. Но даже эту бочку призового меда коммунисты не могли не испоганить мелкой ложкой позорного дегтя.

Полет состоялся 12 апреля. А уже 15-го состоялась пресс-конференция, на которой торжественно восседал героический Гагарин и отвечал на вопросы мировой прессы. А рядом с героем сидел неприметный человечек в сером костюмчике и шептал на ухо Гагарину, что тот должен отвечать. Звали этот внутренний голос Гагарина Михаил Галактионович Крошкин. Михаил Галактионович был космическим цензором. Все публикации о космосе проходили через этого трудолюбивого бюрократа. Он знал о космосе все и определял то, чего не должны знать другие. Михаил Галактионович был расторопен. Он подсказывал на ушко и Гагарину, и сидящему на той же пресс-конференции Президенту Академии наук. Он был тихим рупором партии. И этот рупор изрекал ложь устами Гагарина, совесть которого, надо полагать, совершенно не мучила, ибо совестью коммуниста является партия.

Когда один из корреспондентов спросил Гагарина, как же он все-таки приземлился — в спускаемом аппарате или отдельно от аппарата на парашюте, — Гагарин смутился и под яростный шепоток товарища Крошкина начал путано выкручиваться, говоря, что конструкция космического корабля предполагала оба варианта спуска — как внутри кабины, так и отдельно от нее. Но прямого ответа корреспонденту Гагарин не дал.

Почему? Это требует пояснения.

Советский Союз очень любил всяческую парадную отчетность и рекорды. Было в этой любви что-то инфантильное. Так ребенок скорее готов сжульничать в игре, чем признать себя проигравшим. СССР вел себя как ребенок. Гагаринский полет поставил много рекордов. Рекорд продолжительности полета — 108 секунд. Рекорд высоты полета — 327,7 км. Рекорд поднятого груза — 4725 кг. Ну, и по мелочи — два рекорда радиосвязи («Первая в мире двусторонняя радиосвязь Космос-Земля в диапазонах КВ и УКВ»).

Рекорды фиксирует FAI — Международная федерация аэронавтики. По ее правилам для того чтобы рекорд был зафиксирован официально, аэронавт должен приземлиться в той же гондоле, в которой взлетал. А Гагарин был катапультирован и приземлился отдельно от кабины на парашюте. Отчего же не в капсуле? А из-за тотального русского недоверия всех ко всем, царящего в стране.

Дело в том, что американцы создавали приводняющийся корабль. То есть садящийся на воду. Потому что вода мягче земли, и это позволяло сделать конструкцию менее прочной и, значит, более легкой. Королев это понимал и хотел пойти по тому же пути — пускай и наши приводняются в океан. Но Хрущев ему эту идею зарубил: а вдруг к советскому космонавту первым подплывет нерусское судно? Это же получится контакт с иностранцами! А вдруг космонавт сбежит в свободный мир, как в Берлине бегут из соцлагеря в Западный сектор тысячи людей, не желающих и дальше строить свой лагерь? А вдруг прибывшие первыми к месту приводнения иностранцы узнают от космонавта какой-нибудь великий секрет?.. Нет, от греха подальше нужно исключить контакт космонавта с капиталистами! Пусть приземляется. Королев скрипнул зубами и подчинился.

Он привык с помощью своего конструкторского таланта преодолевать технологическую отсталость СССР. И вот теперь помимо экономической отсталости Королеву придется преодолевать технические сложности, порожденные политическими проблемами! Но Королев не был бы Королевым, если бы эту задачу не решил. А ведь она была непростой! Генеральный конструктор был ограничен в весе головной части, а капсулу теперь нужно было сделать более прочной, то есть из более тяжелых материалов. Это означало рост площади тормозных парашютов. А парашюты тоже обладают массой. Таким образом, рост массы повлек за собой новый виток роста массы. И шар быстро вышел за пределы несущей способности ракеты. Что же делать?

Если невозможно затормозить до нужной скорости тяжелый шар, катапультируем из него космонавта! Вторым ходом конструкторской мысли Королев убрал за пределы спускаемой части все оборудование, которое не участвует непосредственно в спуске. Хрен с ним! На орбиту выведем без малого пять тонн, а спустим вполовину меньше. Это расточительное решение позволило дополнительно «опарашютить» спускаемую часть: если вдруг откажет катапульта, что для советской техники вполне реально, космонавт, даст бог, сможет выжить и внутри капсулы. Ну, тряханет. Главное, чтобы язык не откусил… Испытания на собаках позволили вычислить минимально необходимую для выживания площадь куполов.

Но штатный спуск все-таки был катапультируемым. На высоте 7 километров пиропатроны отстрелили люк, взорвав болты, столь старательно прикрученные рабочими, и Гагарина, как куклу, выкинуло наружу. Раскрылся индивидуальный парашют, и герой опустился в поволжскую степь.

Но что же делать с рекордом? Ведь не засчитают! Поэтому большевики с дикарской непосредственностью решили скрыть факт катапультирования от мировой общественности, забыв о том, что правда рано или поздно всегда выплывает наружу.

Советская пропаганда стояла на своем: Гагарин приземлился в капсуле! Гагарин знал, что он приземлился не в капсуле. Вот и приходилось ему наступать каблуком на офицерскую честь и врать, пряча глаза.

Рекорды Советскому Союзу засчитали, хотя спор на комиссии FAI шел почти пять часов. От советской стороны требовали документальных доказательств того, что Гагарин сел в кабине. Их у Советов не было, поэтому СССР предлагал поверить ему на слово, ведь слово коммуниста — самое верное! (Интересно, что эта гагаринская ложь потянула за собой целую цепочку лжи: годом позже западные корреспонденты спрашивали Поповича, как он приземлился — на парашюте катапульты или в кабине. И Герой Советского Союза, не моргнув, соврал: «Подобно Титову и Гагарину, я приземлился внутри корабля».)

Но в конце концов СССР сам невзначай проболтался о своем вранье. Виной тому послужила жадность. Когда в 1964 году приземлился «Восход» с тремя космонавтами на борту, позабывший о своей недавней лжи Советский Союз с восторгом заявил, что экипаж «впервые получил возможность приземлиться в своем корабле». Вот не зря говорят: не ври, тогда не придется держать в памяти кучу лжи, рискуя проколоться, позабыв, о чем врал в прошлый раз. Самое поразительное состоит в том, что признав в 1964 году первое приземление своих космонавтом в капсуле, а не на личных парашютах, СССР в 1969 году руками своих цензоров вымарал из биографической книги о Королеве прямое упоминание о катапультировании Гагарина. В книге об этом сказано лукавыми словами товарища Крошкина: «Юрий и корабль приземлились в 10 часов 55 минут у деревни Смеловка, недалеко от Саратова».

Как видите, рассказывая о большевистской лжи, я забежал немного вперед, аж в 1969 год. Это я поторопился! Вернемся в год 1961-й и посмотрим, что там творится…

Летом Хрущев вызвал к себе на ялтинскую дачу Королева. Из Крыма главный конструктор вернулся весьма озадаченный: ему приказали в кратчайшие сроки запустить в космос второго человека, но не просто с однократным облетом планеты — это уже не интересно, — а с каким-то новым финтом. Что понятно: дабы не быть монотонным, артист каждый раз должен показывать на арене более сложный трюк. Публику нужно постоянно поражать, иначе она утомится.

Королев не мог понять, к чему такая спешка, не лучше ли подготовить комплексную научную программу — вместо того, чтобы заниматься профанацией? Но задачу свою выполнил — в августе того же года был запущен Титов. Он, закованный в железное ядро, провел внутри него уже не полтора часа, а целые сутки. И тоже рисковал! Никто из разработчиков не мог поручиться, что, пробыв в условиях космического холода столько времени, детали тормозной установки сработают как надо.

Этот полет также не обошелся без обмана. Титов опробовал в космосе систему экстренного торможения корабля, но никаких маневров на орбите не совершал. Однако дело было обставлено так, что на Западе решили, будто корабль Титова маневрировал на орбите. Это был шок. Не просто баллистическая болванка, а маневрирующий корабль!.. Западные журналисты в полной мере осознали глубину той пропасти, которая отделяла передовой Советский Союз от остального сильно недоразвитого мира.

Вся планета рукоплескала подвигам первой в мире державе, где трудящиеся, взявшие власть в свои трясущиеся руки, покоряют космос и живут свободно и счастливо, а в это время СССР под шумок буквально за одну ночь соорудил Берлинскую стену. Теперь у историков нет никаких сомнений, для чего Хрущеву понадобился полет Титова, организованный в такой спешке. Для того, чтобы ослабить сильнейший негативный эффект от возведения стены.

Но не возводить стену он не мог.

Дело в том, что в цельнотянутом железном занавесе, который окружал социалистический мир, была одна дыра. Через которую постоянно и очень быстро, буквально со свистом, утекал человеческий и репутационный потенциал красного проекта. Только за один июль 1961 года в Западный Берлин бежали более 30 тысяч (!) восточных немцев. За год — более 200 тысяч.

А русские цари всегда очень болезненно относились к бегству холопов в Европу. К тому же эта утечка как ничто другое свидетельствовала: а дела-то в соцлагере плохи, раз оттуда бегут сотнями тысяч!

Теперь дыра была заделана. Свист прекратился, но сменился улюлюканьем западной прессы. Ничего, рассудил Хрущев, мы вам роток-то заткнем. Новыми космическими успехами!

И потому в августе 1962 года стартовали сразу два корабля — «Восток-3» с Николаевым и «Восток-4» с Поповичем. «Востоки» летели буквально рядом, на расстоянии пяти километров. На Западе решили, что русские испытывают корабли, которые могут свободно летать в космосе, сближаясь, стыкуясь и удаляясь. США обещали разработать такие корабли только через несколько лет. Значит, СССР еще больше вырвался вперед!..

СССР эти мысли не опровергал. Хотя все обстояло совсем не так. На «Востоках» не было ни двигателей для такого рода маневров, ни стыковочных узлов. Их совместный полет был обусловлен согласованностью запусков и математикой.

Радующийся, что наколка сработала, Хрущев через свой главный коммунистический рупор — газету «Правда» — обратился к мировой общественности с утверждением, что «социализм и есть та надежная стартовая площадка, с которой Советский Союз успешно направляет в космос свои мощные и совершенные космические корабли». Эти слова о преимуществах социализма были опубликованы в августе 1962 года. Через два с половиной месяца после расстрела голодных рабочих в Новочеркасске…

Некоторые эксперты, правда, высказывают версию, что групповой полет двух «Востоков» был нужен Советам, чтобы затушевать негатив Карибского кризиса. Напомню, в чем его суть: Советский Союз тогда доставил на Кубу свои ядерные ракеты. Я не заглядывал в голову Хрущева и не могу сказать, хотел он загладить впечатление от кризиса этим полетом или нет. Но я точно знаю другое: сам по себе Карибский кризис лучше всего прочего высветил ракетное отставание СССР. Ведь почему Хрущеву понадобилось размещать ядерные ракеты на Кубе? А только потому, что, несмотря на успехи Королева, Советскому Союзу так и нечем было доставлять свои заряды в Америку: Королев производил штучный товар. Вот и пришлось искать плацдарм поближе и размещать на нем «усовершенствованные ФАУ» — ракеты средней дальности, которые могли дотянуться до США.

Правда, длился Карибский кризис недолго: американцы быстро заставили СССР убрать ракеты с Кубы. Это было позором. И Хрущеву снова понадобилось что-то славное и громкое, что могло бы загладить стыд и примирить западную интеллигенцию с рычащим красным монстром. Он снова обратился к проверенной палочке-выручалочке — к Королеву.

На сей раз изюминка трюка состояла в том, чтобы выстрелить за пределы атмосферы… женщиной. Первая собака была. Первый человек был. Теперь очередь первой человечихи. В отряд космонавтов по-быстрому набрали пять женщин, одну из которых посадили в ядро, закрутили болтами и пальнули на орбиту.

Женщина — это прогрессивно, потому что она имеет равные права и может погибнуть с той же вероятностью, что и мужик…

Однако из-за спешки «полет женщины не был подготовлен с медико-биологической точки зрения», — меланхолично отмечает Салахутдинов. Первая женщина действительно проявила себя на орбите не лучшим образом:

«В. В. Терешкова была поставлена на грань психологической устойчивости, плохо себя чувствовала в полете… При спуске с орбиты она не доложила о включении солнечной ориентации, о работе тормозных двигателей, о разделении отсеков — она молчала. На Земле все волновались в неизвестности. При приземлении она получила первый среди космонавтов синяк. В полете ее тошнило, но, как она утверждала, не из-за вестибулярного аппарата, а от некачественной пищи. Врачи этому не верили, а тут еще она после посадки раздала все тюбики встречавшим ее людям. Это было нарушением инструкции, и теперь было невозможно провести анализ пищи и выяснить истинную причину рвоты. После посадки она вытерла ее следы в кабине, стараясь, видимо, скрыть сам ее факт. Врач Яздовский написал в своем отчете о ее сильных эмоциональных переживаниях на орбите, усталости и пониженной работоспособности, об отсутствии аппетита».

Ознакомившись со всеми эти фактами, Королев эмоционально бросил: «Чтоб я еще когда-нибудь связался с бабами…» Королева поддержал и Юрий Гагарин, предложив разогнать эту, как он выразился, «капеллу космонавток». Однако пропагандистский эффект от запуска в космос живой женщины был настолько велик, что в космос потом с удовольствием запускали женщин и СССР, и Америка.

Кстати, параллельно с Терешковой на втором корабле летал космонавт Быковский. И он тоже поставил космический рекорд — впервые в истории человечества Быковским был осуществлен акт дефекации на орбите, о чем космонавт тут же поспешил доложить руководству на Землю. И я не знаю, почему этот рекорд советская пропаганда также не использовала для доказательства преимуществ социализма…

После полета Терешковой перед партией и правительством во весь рост встал вопрос: «Чем дальше мир удивлять будем?»

Встал он и перед американцами. Что им было делать? Продолжать повторять советские рекорды и псевдорекорды? Нет! Нужен прорыв. Нужно новое направление. Советы были первыми в космосе. А мы будем первыми на другой планете! В конце концов выход в космос и затевался как первый шаг к путешествиям на другие планеты!

И потому в 1961 году Кеннеди бросил Советам вызов: «Я убежден, что наша нация должна поставить перед собой цель еще до конца этого десятилетия высадить человека на Луну и благополучно вернуть его на Землю. Ни один проект в этот период не произведет большего впечатления на человечество или не будет более важным для долговременного исследования космоса и ни один не будет таким трудным или дорогостоящим для осуществления».

Это была чистой воды политика, которой Америку заразили Советы. Никакой научной нужды в высадке человека на Луну не было. Продуктивнее и дешевле было собирать информацию о Луне с помощью автоматов. А отправлять туда человека, который дышит, кушает, пьет, какает, писает и занимает много места, было избыточно. Человеку делать на Луне совершенно нечего. Даже флажок может поставить автомат, что доказал советский аппарат, за сто с лишним миллионов рублей забросивший на Луну бляшку с гербом СССР, дабы лунатики точно знали, что коммунизм не за горами.

«Чем будем удивлять?» — этот вопрос терзал многих в космическом и политическом руководстве СССР. Хрущев требовал очередного рекорда. Он знал, что американцы готовят двухместный корабль. И потребовал от Королева к очередной годовщине Октябрьской революции запустить троих!

Это был удар под дых.

Королев знал, что такое невозможно. Он-то лучше политиков на своей шкуре ощущал технологическую отсталость СССР, при которой любая мелочь превращается в проблему. Королев понимал: у нас нет и в ближайшее время не будет многоместных кораблей. И носителей таких нет и не будет! Мы не Америка… Однако выход нашел один из его сотрудников — инженер Феоктистов. Он предложил Королеву прямой обман — запустить в одноместном корабле троих человек, чтобы мир подумал, будто мы снова обогнали американцев! А дабы обман не раскрылся, переименуем «Восток» в «Восход» — как будто это разные космические корабли!

Но ведь трое в одноместном не поместятся! Не поместятся. Но если выкинуть катапультируемое кресло, если выкинуть все оборудование, если дать в обрез кислороду, если подобрать самых худых и малорослых «кроликов», если лишить их скафандров и посадить на жесткую диету перед стартом, то, может, и втиснутся! (Кстати, качественную пищу для упомянутой диеты типа мясного и рыбного филе выписывали через правительственные распределители, потому что достать такое в продаже было невозможно.)

Сказано — сделано. Катапульту выкинули. А ведь она была нужна не только для посадки! Поскольку полеты были крайне опасным мероприятием, особенно в первые 20 секунд после старта, конструкторы предусмотрели экстренное катапультирование космонавта по команде с Земли, если вдруг на взлете что-то пойдет не так. Изъятие катапульты лишало «пассажиров» всяких шансов на спасение в случае взлетной аварии и уменьшало их шансы на спасение при посадке. Еще больше понижало шансы космонавтов на выживание отсутствие скафандров. Даже в легких курточках они помещались в одноместной капсуле буквально сидя друг на друге. А в случае разгерметизации ничто бы их не спасло…

Феоктистов понимал, что его стрёмная затея попахивает смертельной авантюрой и даже предложил свою кандидатуру на роль смертника. Королев согласился. Космонавтов упихали в одноместную кабинку, как сардин в банку. Тройка сидела в железном ядре в такой тесноте, что, по сути, в шарике было только чуть-чуть воздуха, а все остальное — мясо. Они ничего не могли включить, кроме радиосвязи, но такой задачи и не стояло: космонавты в этих полетах все равно играли роль живых манекенов.

Впоследствии советская пресса врала, будто в полете была «выполнена широкая программа медико-биологических исследований». Это писалось потому, что третьим в капсуле летал врач Егоров. Разумеется, никакой «широкой программы» выполнено не было, потому что в капсуле трудно было даже рукой пошевелить, а врача туда посадили только потому, что он был самым худым и маленьким в отряде. Что же касаемо «научной работы», якобы проведенной в полете этой троицей, то красочнее всего ее описал биограф Королева в книге о генеральном конструкторе: «Многое дали наблюдения из кабины корабля за Землей, космосом и небесными светилами». Даже читать смешно…

По счастью, для троицы этот авантюрный полет закончился удачно. Мир был в очередной раз шокирован успехами русских.

Но после этой лжи советской цензуре пришлось наложить запрет не только на снимки и любые изображения «Восходов», но даже и на их словесные описания, хотя прежние «Востоки» демонстрировались на разных международных выставках. Почему? Потому что «трехместный» «Восход» ничуть не отличался от одноместного «Востока». Кроме разве что радиооборудования — для «трехместного» шара его пришлось закупать за границей — советская промышленность ничего столь миниатюрного не производила.

Американцы же скрипнули зубами и продолжили испытания своего реально двухместного аппарата, заявив, что на 1965 год планируют его запуск с выходом человека в открытый космос… О-па! Человек в открытом космосе? Это оригинально! Советский Союз такую фишку упустить не мог. Вместо трех «голых» космонавтов он затолкал в «Восход» двух в скафандрах. Один из них должен был выйти в космос. И он сделал это, привязавшись веревкой к кораблю для страховки. А назад еле залез. И оба космонавта на обратном пути чуть не погибли, потому что отказала автоматика. Советская космическая прыть начала выдыхаться…

…К тому времени американские специалисты уже стали понимать, что имеют дело с блефом. Директор космического Центра имени Кеннеди Курт Дебус назвал советские рекорды «технологической софистикой». Этого еще не понимали круги широкой общественности, поэтому «Тайм» раскритиковал Дебуса. Но после того как американцы высадились на Луне, а СССР увяз в череде катастроф больших ракет Н-1, это стало ясно всем.

Русский блеф с «трехместным» кораблем был последним «опережением» СССР Америки. Дальше пошло сплошное отставание. Америка первой произвела маневрирование и стыковку в космосе. Если с запуском первого человека СССР опередил Штаты всего на пару месяцев, то стыковку американцы провели на три с половиной года раньше СССР. Наконец, они высадились на Луну, чего СССР сделать так и не удалось.

У прагматичных американцев все полеты были уложены в рамку долгосрочной программы — они готовились штурмовать Луну и с помощью орбитальных полетов «Джемини» апробировали те или иные элементы будущей лунной экспедиции — маневры, стыковки… А полеты Королева не были рассчитаны ни на что, кроме пропаганды. Они не лежали в русле никакой общей смысловой программы, и каждый из них был случайной выдумкой для втирания очков. Это была рафинированная туфта. Королев хотел разрабатывать орбитальные станции, в которых был хоть какой-то научный смысл, а от него требовали плясать на арене…

Удивительно не то, что СССР потерпел поражение в высокотехнологической гонке. Удивительно, что технологически отсталой стране так долго удавалось водить весь мир за нос. Удивительно, что мир какое-то время верил, будто страна, которая не могла себя элементарно прокормить и в которой ввели талоны на хлеб, идет «впереди планеты всей» в области высоких технологий. Но прав оказался Авраам Линкольн, заявивший, что не зря говорят, будто «можно долго обманывать часть народа или недолго обманывать весь народ, но долго обманывать весь народ — невозможно».

Помните, я рассказывал, как многочисленные секретные советские НИИ занимались тем, что перерисовывали западные военные разработки, старательно и с опозданием внедряя их в советской армии. А ведь похожая история происходила и с ракетами! Разведка доставала нам почти все секретные чертежи западных ракетных новинок. И у нас честно пытались их передрать. Но, увы! Вот как об этом пишет Владимиров:

«Друзья-ракетчики рассказывали мне, что в экспериментальном порядке в СССР были «повторены» все известные к тому времени американские ракетные двигатели. Если бы хоть один из них можно было довести до работоспособного состояния, то его применили бы без малейших колебаний: во-первых, это можно было бы держать в секрете много лет подряд, а во-вторых, Советский Союз тогда еще не был связан международными патентными обязательствами. Но ни один американский двигатель так и не удалось скопировать. Дело тут не в конструкции — Королев и Глушко располагали подробными чертежами всех ракетных двигателей США, — а в материалах и технологии. Двигатели, построенные по американским чертежам в Советском Союзе, «прогорали» на испытаниях».

Америку удавалось какое-то время обгонять только благодаря девятилетней форе и гению конструкторов, умудрявшихся вместо нормального «здания» водружать друг на друга десяток «лубяных избушек». Вот типичная иллюстрация к сказанному.

Американская ракета «Титан-2» весила 150 тонн и выводила на орбиту груз в 3,5 тонны. Тяга двигателей первой ступени равнялась 195 тоннам. Советская ракета весила 300 тонн и выводила на орбиту около 5 тонн полезной нагрузки. Тяга двигателей составляла 500 тонн.

Чувствуете разницу в качестве материалов и технологий? Наш груз весил всего на 40 % больше, а выводящая ракета при этом была почти в два раза больше! Какая разница в КПД! У нас 300-тонная ракета тонн выводила в космос 5 тонн, а у них 150-тонная — 3,5.

Почему?

Потому что наша ракета с трудом волокла саму себя. Отчего же она была такой толстой и несуразной, такой расходной?.. А помните, я ранее писал о «связке»? Советская ракета представляла собой связку слабых двигателей. Количеством брали. Нет грузовика — запряжем сто ишаков! Не было нужных материалов, чтобы обеспечить один большой двигатель, и его заменяли гроздью мелких. Не от хорошей жизни, а от бедности Королев сделал вязанку из двадцати камер сгорания. Это повышало стартовый вес ракеты за счет лишнего металла, создавало другие проблемы, но иного пути у советского конструктора просто не было.

Говорят, и без того нездоровую экономику СССР подорвала гонка вооружений, производившая избыточные тысячи ядерных и водородных бомб. Это верно: если больного коня нагрузить сверх меры, он раньше откинет копыта.

Но еще есть мнение, что космическая гонка также привела к скорейшему истощению СССР: «Запуск спутника внезапно возложил на отсталую страну — Советский Союз — тяжелое бремя космической державы. Непосильное бремя…»

И это мнение тоже абсолютно верно.

Метафорически выражаясь, Гагарин способствовал распаду СССР ничуть не меньше, чем Курчатов…

Глава 4

Когда Февраль, как господни, наденет белое пальто…

Звонкий мальчишеский голос исполнял задорную песню советских времен. Видеоряд интернет-ролика был нарезкой обычной черно-белой или блекло-цветной советской хроники — типа той, что крутили в пропагандистских «киножурналах» перед началом сеанса для промывания мозгов: новостройка и бравые крановщики, улыбающиеся новоселы; брызги разливающейся стали; комбайн на пшеничном поле; непременная взлетающая ракета; лично Леонид Ильич Брежнев на очередном съезде с римскими цифрами; школьники, моделирующие самолетик… Меня от этого тошнит, я этого дерьма наелся. У меня в памяти советские магазины, где сначала нужно было отстоять к прилавку, чтобы взвесить товар, потом отстоять в кассу и «пробить», затем идти получать свое «мясо» — нечто бесформенное, белое от жира и костей, завернутое в грубую серую бумагу с вкраплениями опилок. Я помню эти скрипучие и плохо закрывающиеся железные двери, к ручкам которых часто привязывали тряпку. Помню черную склизкую грязь на дешевом бежевом кафеле магазина. Помню облупленные фасады, мрачную неприветливую толпу на улицах с поджатыми губами. Политинформации и победные реляции. Две с половиной программы в телевизоре, на одной из которых лысеющий ученый нудно писал какие-то формулы, стукая мелом по доске. Помню пятилетки, которые «с честью» выполнялись только потому, что планы задним числом корректировались. А главное — я знаю об отрыве советской реальности от победных советских хроник.

А нынешние юные революционеры принимают советскую хронику за чистую монету. И страдают об ушедшей великой державе, которой никогда не было. Причем, что интересно, они мифологически-восторженно воспринимают не только ушедший в небытие Совок, но и современную Россию. Например, они любят кричать о «вымирании населения в результате либеральных реформ».

Население «вымирает» в полном соответствии с урбанистическими тенденциями современного мира. Россия, как ни странно, ведет себя в этом смысле как развитая держава. Это общецивилизационный тренд, не зависящий от политического строя. Сокращение рождаемости началось именно тогда, когда начался демографический переход. То есть вместе с индустриализацией страны. То есть — еще при царизме.

Чтобы долго не останавливаться на демографии, приведу всего две картинки и перейду к вещам более серьезным.

Первую картинку обычно приводят на красно-коричневых сайтах, даже название ей придумали — «русский крест».

Годы на графике показывают примерно с 1975-го, а горизонтальный масштаб сжимают. Смысл: так страшнее, и всем при взгляде на график сразу становится ясно — до перестройки все было прекрасно, народ размножался беспрепятственно, а потом смертность взлетела, рождаемость упала, кривые пересеклись крестом, вот вам плоды либеральных реформ…

Теперь посмотрим на тот же график в другом масштабе и диапазоне времени. Не правда ли, картина резко изменилась?

Мы видим, что резкое падение рождаемости началось с шестидесятых — с тех самых, с которых я начал эту книгу, — когда началась ретардация[15] населения и сокращение продолжительности жизни. То есть тогда, когда начали рваться заложенные в октябре 1917-го мины.

Как я уже говорил, ситуация в современной России порой до боли напоминает ситуацию в Веймарской Германии. Выросло новое поколение, не нюхавшее пороху советских поражений. Больное былой славой. Отравленное мифами о великой империи цвета крови.

А еще сегодняшняя ситуация до боли напоминает ту, которая сложилась в России в начале XX века, когда люди жили в условиях резкого экономического роста, но психологическая аберрация («кажимость») была такова, что им казалось: так дальше жить невозможно! Нужна революция! Нужно смести старую, надоевшую власть и установить новый порядок! Тогда заживем!

Смели. Установили. И зажили!

В разрухе и нищете. В крови и болезнях. В постоянной беготне за продуктами.

До революции жили лучше — это признавали даже высшие партийные чины СССР. До революции жили свободнее. Потому что после революции крестьян снова закрепостили, а перед войной закрепостили и рабочих с интеллигенцией. Ни один боярин в СССР не мог быть уверенным в своем благополучном завтра. При Иосифе было как при Иване IV — даже герой войны, проливавший кровь за отечество и многократно награжденный, мог быть назавтра брошен в пыточные подвалы и растерзан.

Революция пожирает своих детей. Но рождаются новые дети, которые плохо учатся и не усваивают уроков истории. Они живут в мире сказок. Весьма опасный мир!

В стране все последнее десятилетие длился сплошной экономический подъем. Но этот подъем опережается ростом недовольства населения! Парадокс… К хорошему люди привыкают быстро. И на его фоне изнеженному гражданину даже неприятные мелочи кажутся уже непереносимыми. Мы снова рискуем угодить в ту же ловушку. Наступить на те же грабли. Сесть на те же русские качели.

Как бурно развивалась и тянулась в сторону Европы допетровская Русь! Она быстро сокращала отставание. Число лично свободных людей росло. При дворе, как я уже говорил, были планы освобождения крепостных. При этом допетровские крепостные были отчасти свободны, то есть имели определенные права: они могли заключать сделки, за оскорбление чести крестьянина взимался штраф размером в один рубль. После Петра с его «регулярным государством» рабство русских стало тотальным. Русские качели сделали мах назад — ускоренная индустриализация и милитаризация, убившая страну, закабаление всех, закручивание гаек, удушение свобод, царство кнута и дыбы…

Как быстро шагала в капитализм царская Россия, раскрепостившая в первую очередь интеллигенцию! Последняя страну и погубила своим недовольством и криками: мы живем в кошмаре, дальше это терпеть нельзя, сатрапы, тюрьма народов, душители свободы, даешь революцию!.. Пришел революционный Сталин, и рабство русских стало полным. Качели сделали мах назад. Крестьяне вновь стали крепостными, а вольных вообще не осталось — вся страна была окружена колючей проволокой.

Обречена ли Россия на свои вечные колебания? Мне этого не хочется. Я от природы оптимист. Но и суровый реалист. Я вижу и потому предупреждаю, что в современном мире уже больше нет места для таких раскачек. И времени нет. И человеческих ресурсов, которые можно сжигать в топке очередной индустриализации — посмотрите хотя бы на приведенные выше демографические кривые. Мир уплотняется и сжимается, события ускоряются. Это мы видим хотя бы по возросшей частотности «русских колебаний». Это уже не махи, а дребезг.

Поэтому наша главная задача сегодня — зачеркнуть Октябрь и восстановить Февраль. Продолжить прерванную линию на обуржуазивание общества. На его индивидуализацию. На секуляризацию. Это и есть рецепт.

Но для лечения нужно понимать диагноз.

На что каждый раз опиралась русская власть, беря в руки свой гаечный ключ? На огромную, тяжелую, инерционную народную массу. На ригидного[16] зверя, привыкшего к клетке и кнуту и пугающегося свободы. Он не может жить на воле. Он не привык сам добывать себе пищу. Он привык к ярму.

Едва из столиц начинает дуть западный ветерок свободы, как в далекой дремучей глуши настораживается что-то большое и темное: «Развратом запахло! Куды смотрит Государство? Пора бы и порядок навести!» Форма порядка не важна. Главное, чтоб крепко было! На то и власть — у нее не забалуешь. А то ежели каждый в свою сторону будет тянуть и в свою дуду дудеть, что ж это будет? Порядок нужон!..

Но Запад стал Западом, потому что у каждого была своя дуда. Дрожжами цивилизационного роста в Европе стала свобода. И именно потому цивилизация вылезла из европейской кастрюли и заполнила тестом прогресса весь мир.

Что же нужно сделать в России, чтобы огромная и тяжелая, вековечная и электоральная тьма не гасила свободных огоньков мегаполисов? Чтобы дыхание холода не тянуло из глубин пространства и психики?

Перегородки? Сепараторы? Границы? В современном мире они условны. Если тяжелому и неповоротливому организму по имени Россия суждено в результате политического дребезга распасться на множество более юрких и живых «россий», значит, так и случится. Но выглядеть это может по-разному! В виде конфедерации разных государств, не имеющих реальных границ между россиями, как их нет в Европе. В виде слияния нескольких россий или одной по-настоящему федеративной России с Европой в подобие экономического союза. Гадать не стану. Обращусь лучше к русскому менталитету. Который мешает нам стать цивилизованными гражданами. Власть, работающая в демократическом поле, вынуждена ориентироваться на электоральную тьму. Потому что последняя голосует. И тоскует в своем Усть-Урюпинске о крепкой руке.

Мой тезис прост: чем меньше вы чувствуете себя русским и больше человеком, чем меньше вы ассоциируете себя с каким-либо макроблоком (стадом, народом, группой населения) и чем больше ощущаете свою индивидуальность, то есть свободу от мифических макрогрупповых обязанностей, тем вы цивилизованнее. Выдавить из себя по капле русского (татарина, гомосексуалиста, мусульманина, христианина, коммуниста, феминиста и проч.) и стать гражданином вселенной со своими частными характеристиками — вот задача эпохи. Вот знамя Февраля.

Как это сделать? Просто ждать? Сколько столетий? Да нисколько! Менталитет нации можно изменить за годы — только дайте. Вот, скажем, известная русско-советская склонность уповать во всем на Государство, которое всем должно.

«Государство должно это делать, а иначе зачем оно нужно?» — часто слышу я по самым разным поводам. Это может говориться и о медицине (государство должно всех лечить), и о производстве (оно должно строить заводы), и о сельском хозяйстве (оно должно всех кормить)… Как покончить с подобным религиозным инфантилизмом, с этой верой в чудо Государства? Ведь в этой вере — весь русский человек!..

Мы сейчас живем не в России. Мы живем в Московии. В той самой. До сих пор. Почти никто уже не помнит, что у нас была альтернатива. Что были другие русские — свободные. И могла быть другая русская история — европейская. На рельсы которой мы еще можем вернуться. Или умереть.

Впрочем, возможно, это одно и то же — умереть русским и воскреснуть европейцем.

Примечания

1

Тойнби Арнольд Джозеф (1899–1975) — английский историк и культуролог.

2

Мем (англ. meme) — единица передачи культурной информации, распространяемая от одного человека к другому посредством имитации, научения и др.

3

Если верить «Сказанию о Мамаевом побоище», сочиненному, правда, не по горячим следам, а в XV веке, у Мамая такие планы были — сесть на московский стол: «Я не хочу так же сделать, как Батый. Но когда войду в Русь и убью их князя, то какие грады прекрасные подойдут нам, там сядем и будем Русью владеть…» Впрочем, ему не обязательно было самому садиться на московский трон, можно было посадить любого своего ставленника — Михайлу Тверского, например, или Олега Рязанского. Или кого-то из Великого княжества Литовского. — Примеч. авт.

4

Сурож — порт в Крыму (Судак), через который шла торговля с Византией, итальянскими городами и Турцией.

5

Перевод с древнерусского здесь и далее М. Салминой.

6

С у лица — метательное копье.

7

Комсод — комитет содействия (коллективному страхованию жизни, госкредиту и сберегательному делу и проч.).

8

21 октября 1940 года был опубликован Указ Президиума Верховного Совета СССР «О запрещении самовольного перехода инженерно-технических работников, мастеров, служащих и квалифицированных рабочих на другое место работы». Этот указ действовал до самой смерти тирана. Кроме того, в том же году сталинским указом «О государственных трудовых резервах СССР» был узаконен принудительный детский труд. Дети бедняков, которые не могли платить за обучение в 9 и 10 классах, мобилизовывались в трудовую армию через систему специальных «ремесленных училищ» и школ ФЗО, где ребенок сразу попадал к станку. А побег из такого «учебного заведения» грозил ему тюрьмой. Прямо как при Петре I! — Примеч. авт.

9

Пояснение для юношества: «социально близкими» коммунисты называли уголовников и маргиналов. — Примеч. авт.

10

Если быть точным, нужно сказать, что сегодня в сопоставимых ценах Россия экспортирует зерна на сумму в десять раз большую, чем СССР. Союз ведь тоже вывозил высококачественную пшеницу, кормя ею своих многочисленных друзей. В 1982 году, например, на пике своего могущества, в расцвет застоя, так сказать, Советский Союз продал зерна на 345 миллионов долларов, а в докризисном 2007 году Россия продала зерна на 3,7 миллиарда долларов. На порядок… — Примеч. авт.

11

СВА — советская военная администрация в Германии.

12

ВАК — Высшая аттестационная комиссия по присуждению ученых степеней и званий.

13

«Ящиками» в СССР называли секретные институты, у которых вместо адреса был известен только номер почтового ящика.

14

«Датскими» в СССР назывались мероприятия, приуроченные к какой-либо красной дате календаря. Поясняю для тех, кто не застал красную империю. — Примеч. авт..

15

Ретардация (от лат. retardalio — опоздание, задержка) — замедление темпов развития органа; здесь — задержка развития детей и подростков относительно аналогичных показателей у предшествующих поколений. Понятие, обратное акселерации.

16

Ригидный — негибкий, упорный, неподатливый и т. п.

Content

Александр Никонов
За фасадом империи
Краткий курс отечественной мифологии

Вступление на скользкий путь, или Введение в отечественную мифологию

Часть I Убить дракона

Глава 1 Проклятье Русской равнины

Глава 2 Настоящий татарин

Глава 3 Второй шанс

Глава 4 В жмых

Глава 5 Дутый всадник

Часть II Даль светлая

Глава 1 Хруст французской булки

Глава 2 Какая такая революция?

Глава 3 Класс паразитов

Глава 4 Мы рождены, чтоб Кафку сделать былыо

Глава 5 Советская мафия

Глава 6 Высшая форма русской власти

Глава 7 А еще в шляпе!

Часть III Советский цирк

Глава 1 У Родины-мамы текли прокладки

Глава 2 Демонтаж фундамента

Глава 3 Опыты над людьми

Глава 4 Когда Февраль, как господни, наденет белое пальто…

Примечания